В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Фихте И.Г.Основа общего наукоучения
В работе "Основа общего наукоучения" Фихте, один из виднейших представителей немецкой трансцендентально-критической философии, составивший эпоху последовательным проведением трансцендентального субъективного идеализма, представил идеалистическое развитие критической философии Канта.

Полезный совет

Если Вы заметили ошибку в тексте книги или статьи, пожалуйста, сообщите нам: [email protected].

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторДыхне А.М.
НазваниеОн между нами жил...
Год издания1996
РазделКниги
Рейтинг0.27 из 10.00
Zip архивскачать (1 284 Кб)
  Поиск по произведению

Как мы начинали

Воспоминания записаны близкими Матвея Самсоновича Рабиновича в 1982 г, в последние месяцы его жизни, когда он был тяжело болен, не мог двигаться, не мог писать. М.С.Рабинович рассказывал о своей жизни в науке, о людях, с которыми общался, которых хорошо знал. Перед теми, кто слушал его рассказы, оживала история физики - за несколько десятков лет. Это рассказ умудренного жизнью, активного и талантливого человека о достижениях, драмах, противоречиях, иногда - ошибках. Этот отpывок воспоминаний записан О.Коломийцевой.

Я пришел в ФИАН в начале 1945 г. Война еще не кончилась, но чувствовалось приближение победы. Физика стала бурно развиваться: особое значение приобретала атомная проблема. К тому времени ФИАН еще был очень небольшим институтом, всего около двухсот научных сотрудников. Но в основном это были очень серьезные ученые: из двухсот - пятьдесят или шестьдесят докторов наук. Помню, тогда по ФИАНу гуляла фраза, брошенная однажды в сердцах помощником директора по хозяйственной части: "Мне один истопник дороже, чем три доктора наук!" Как видите, и тогда вопрос об этом соотношении стоял остро...

Для ученых было характерно единство. Регулярно проводился общий семинар - на нем обсуждались проблемы от космических лучей до люминесценции. И физика была небольшая, уютная, и журналов было немного. Все следили за журналами, да и легко было следить. У теоретиков журналы раздавали всем участникам семинара, и они рассказывали о тех проблемах, которые их интересовали. Был характерен широкий подход, и научным сотрудникам, теоретикам в особенности, требовалось знать физику широко, а не только одно направление.

Это было основой подготовки в отделе, которым руководил И.Е.Тамм. Теоретический отдел - уникальное явление в ФИАНе. Широко известна созданная в нем научная школа. Но его традиции, высочайший моральный уровень людей, там работающих, отношение к науке, к своим товарищам, внимание к молодежи... Все это сохранилось, удивительно каким образом, до сих пор.

Я стал аспирантом теоротдела. Нас было пятеро: Андрей Сахаров, Жабага Такибаев, Шура Таксар, Петя Кунин и я. Моим научным руководителем был Е.Л.Фейнберг, у Андрея - И.Е.Тамм. Андрей во время аспирантуры очень дружил с Петей Куниным. Петя обладал рядом исключительных способностей, знал несколько языков, литературу и искусство, был блестящим оратором. Нет пророка в своем отечестве... Отец Андрея, Дмитрий Иванович Сахаров, считал, что Петя гораздо способнее Андрея. Когда ему говорили: ваш сын обладает уникальными способностями, он обычно отвечал: "Ну что вы... Вот Петя Кунин - это да, это настоящий талант".

Работа в аспирантуре шла успешно, особенно у Андрея. Он шел, как говорится, с опережением графика. Прошло полтора года, как он был в аспирантуре, и как раз перед летом он хотел защититься. Но не были сданы все экзамены. Ну, он сдал их по языку, по специальности, оставался экзамен по философии. Готовились они вместе с Куниным. И пошли сдавать. Насколько я помню, Петя получил тройку, а Андрей- двойку! Засыпались они вот на чем. Их спросили: читали ли они Чернышевского, что-то об эстетическом в природе. Петя, как принято, конечно, сказал, что да, читал, а Андрей - со своей фантастической честностью- что не читал, а только посмотрел в "Философском словаре". Вот ему и влепили двойку, и это на год задержало его защиту. Закончить аспирантуру раньше срока не удалось.

Вспоминаю Андрея тех лет. Он производил исключительное впечатление умением решать физические задачи, быстротой, с которой выдвигал предложения. Он очень любил ставить различные парадоксы и решать их, придумывал замысловатые задачи и давал на них нетривиальные ответы. По-видимому, тогда он еще не обладал большим объемом знаний по литературе, истории, политике. Конечно, он много знал, но эти знания не производили большого впечатления, а вот знания по физике - производили... Даже такой человек, как Померанчук, не любивший делать комплименты, в моем присутствии сказал: "В нашей стране есть только два физика - Ландау и Сахаров". Уже после защиты Андреем диссертации на собрании в теоротделе И.Е.Тамм, разбирая хорошие результаты многих сотрудников, говорил: "Работа Андрея Дмитриевича - совсем особого рода, о ней я буду говорить в другом месте".

Могу добавить, что в те годы Андрей практически не ходил в кино, в театр, не посещал концертов. Всю свою энергию он отдавал физике и решению различных задач. Много позже он вырос в крупного политического деятеля, но в молодые годы он от этого был далек. Во всяком случае, это не проглядывалось. Крупный ученый - это было очевидно, но знаний в области политики, экономики (а экономика - мое хобби) тогда я у него не замечал.

В годы аспирантуры и особенно позже, уже после отъезда Пети Кунина в Ригу, в конце сороковых годов, мы очень сдружились с Андреем, он стал больше делиться со мной своими мыслями и заботами. Тогда открылось издательство "Иностранная литература" (впоследствии "Мир"), стали выпускаться научные сборники, иностранную литературу начали переводить на русский язык. Мы, аспиранты и молодые ученые, на этом немного подрабатывали. Принимал в этом участие и Андрей, а я там был главный заводила. Много таких сборников было выпущено, возможно, более сотни. Они сыграли большую роль в распространении знаний по физике, многие ученые к ней потянулись. Людей, которые имели чисто физическое образование, явно не хватало.

Теоретический отдел в ФИАНе начал заниматься атомной проблемой. Я к этим работам не был привлечен, видел все со стороны. Андрей же был втянут в эту орбиту. О своей работе он уже не рассказывал мне ни слова, но много говорил о жизни. Рассказывал о тех предложениях, которые ему делали, - перейти работать в другое место, на высокий пост. О встрече с Г.Н.Бабакиным на приеме в Кремле, о тех тостах, что там произносились в честь Бабакина. Когда он делился со мной, то иногда говорил: "Знаешь, ты единственный человек, которому я могу еще хоть пару слов сказать". Андрей был в те годы, по сути дела, очень одинок. Думаю, настоящей близости между нами так и не возникло, хотя Андрей относился ко мне хорошо, а я к не-му- можно сказать, с восхищением.

Однажды он рассказывал мне: "Получается такая ситуация. Меня часто приглашают в Кремль, на заседание. Оно длится обычно часов до четырех утра, потом все участники идут к своим легковым машинам, а у меня машины нет, и никто не знает, что машины нет, я этого никому не говорю. И нужно от Кремля добираться до Октябрьского поля - а это километров двенадцать, а то и пятнадцать". И он, если не схватит такси, пешком шагает домой.

Еще запомнился наш разговор. Андрей говорит: "Знаешь, мне предлагают перейти на новый, большой пост. Стоит соглашаться или нет?" Я начал разводить общетеоретические разглагольствования: "Тебе надо заниматься наукой, нужны ли тебе большие посты?" А он в ответ: "Есть разные люди, которые делают предложения. И есть такие, которым нельзя отказать, если они что-то предлагают". Он не назвал фамилий, но примерно я догадывался. "Я сейчас вхожу в очень большие сферы, - добавил он, - и не знаю, как дальше будет складываться моя судьба".

Как-то я ему говорю: "Знаешь, Андрей, у меня такое чувство, что мы нескоро с тобой увидимся. Дай я тебя сфотографирую на память. Сколько раз ты сидел под этим абажуром - садись сюда, а я буду тебя снимать!" Дело происходило у меня дома, в старом доме на Спиридоньевке. Комната в квартире, где жило девять семей, была большая, высота потолка - 3,5метра, а в центре комнаты - огромный шелковый абажур. Я очень увлекался фотографированием... Сам все делал - снимал, проявлял, печатал. Андрей сел, я взял фотоаппарат, зажег лампы, приготовился, но в тот момент, когда я нажал кнопку, он "скорчил рожу" - как маленький! Я говорю стpого: "Андрей, сиди нормально, не кривляйся!" А он продолжает дурачиться - то высовывает язык, то выпячивает губу, то что-то такое делает глазами. Я и ругал его, и просил, но продолжал фотографировать. Когда он несколько успокоился, я сделал и "нормальные" снимки.

Я проявил и напечатал снимки и носил их в кармане в институт, в специальном черном светозащитном конверте. Надеялся, что увижу Андрея и отдам их ему. Но Андрей исчез надолго. Прошло, наверное, года два. Я знал, что он переехал в новое место и напряженно работает. Знал, что там же - И.Е.Тамм. И вот я встречаю Тамма в ФИАНе. Я подошел к нему, поздоровался. "Игорь Евгеньевич, вы увидите Андрея Дмитриевича?" - "Да, обязательно". - "Вы можете передать ему пачку фотографий?"- "Почему же, конечно, могу!" Я вручил ему конверт. Тут Игорь Евгеньевич говорит мне: "А можно посмотреть?" - и взгляд такой любопытный-прелюбопытный! Тамм иногда становился таким - ребячливым, ну просто ребенком, с отчаянным любопытством он меня спросил! Я говорю: "Конечно". Он вынул фотографии, посмотрел, ухмыльнулся, покачал головой, но ничего не сказал.

Андрея я увидел примерно через год после этого эпизода. Я уже начал заниматься проблемами управляемого термоядерного синтеза и довольно часто бывал в институте Курчатова. И вдруг там столкнулся с Андреем. Он обрадовался. "Знаешь, - говорит,- я сегодня вечером уезжаю, хочется с тобой повидаться и поговорить. Давай, я сейчас сделаю кое-какие дела, а потом пойдем ко мне домой". Я тоже был рад его видеть: "Ладно, жду". Но тут подкатил на машине Будкер, подошел к нам. "Андрей Дмитриевич, - говорит, - у меня кое-что есть для вас, надо поговорить". "А сколько нужно времени?"- спрашивает Андрей. "По крайней мере час". - "Знаете, часа я не имею, я сегодня уезжаю, и вот с Мусей условились поговорить". Будкер: "Меньше, чем за час не уложимся". Андрей: "Тогда отложим на следующий раз". Но Будкеру, видимо, не хотелось откладывать разговор, он спрашивает: "А сколько времени вы можете мне уделить?" Андрей отвечает: "Пятнадцать минут". Будкер досадливо вздохнул: "Ну ладно". И они удалились. К их работам я тогда не был допущен, и о чем они говорили, догадался лишь через несколько лет. Они вышли через пятнадцать минут. Андрей говорит Будкеру: "Все ясно, не надо тратить ни часа, ни пятнадцати минут, я все понял, что вы хотите сказать, что хотите делать". Тогда Андрей Михайлович Будкер рассказал Сахарову о своей идее пробкотрона.

Потом мы пошли домой к Андрею. В проходной он вместо пропуска предъявил паспорт. Паспорт был буквально измочаленный, грязный, надорванный. Я спрашиваю: "Андрей, почему ты предъявляешь паспорт, а не пропуск?" "А мне из особого доверия разрешается проходить по паспорту!" Я засмеялся: "Брось, такое уважаемое лицо могли бы без всякого документа пропускать, а уж если предъявлять, так лучше пропуск, чем такой измочаленный паспорт". Андрей улыбнулся: "Да, надо его поменять, совсем износился". Мы пришли к нему домой, теперь он жил на Щукинской улице, в хорошей квартире...

Я вспомнил, как навещал его несколько лет назад в первой, полученной Сахаровым от ФИАНа, комнате. Это была комната в старом доме, за ГУМом, небольшая по размеру. Сам дом вызывал ассоциации с диккенсовскими временами: железные лестницы, ведущие прямо с улицы на второй этаж, длинные темные коридоры, туалет, который запирали не только изнутри, но и снаружи. Однажды я пришел: Танечка - дочка - больна. Я спрашиваю Клаву, жену Андрея: "А где Андрей?" "Пошел покупать стул. Мы пригласили к Тане врача, а его не на что посадить". В комнате не было ни табуреток, ни стульев- сидеть можно было только на кроватях. И Андрей отправился покупать стул для врача.

Потом они жили в квартире на Октябрьском поле, всегда очень скромно, я несколько раз посещал их там. Опишу одно из таких посещений. Когда я приехал, Клавы не было, один Андрей дома. Нам захотелось поесть, стали жарить картошку. Я спрашиваю: "Андрей, где Клава?"- "Знаешь, я получил премию, большие деньги. У нас теперь целый бидон денег (почему-то деньги они тогда хранили в бидоне - быт был совсем не налажен). Я дал Клаве большую сумму, чтобы она, в конце концов, купила себе шубу, а то ходит в совершенно негодном пальто". Ну, мы пожарили картошку, поели, наконец, появилась Клава. Шубу купила- по-видимому, из самых недорогих. Мы с Андреем были недовольны. Андрей ей говорит: "Клава, у тебя были большие деньги, ты могла купить прекрасную шубу!" Она в ответ: "Я не хочу, такая шуба меня вполне устраивает!"

Да, Андрей Сахаров тех лет совсем не похож на того Сахарова, которого теперь мы все знаем. Наверное, общее осталось только - исключительная честность и прямота, эти его качества сразу обращали на себя внимание. Он был замечательным физиком. Но другие его черты... На некоторых людей он не производил притягательного впечатления. Его жена Клава, очень хорошая и добрая женщина, много рассказывала мне об Андрее, посмеивалась над его застенчивостью. Говорила, что в юности он никак не решался объясниться ей в любви и сделал это только в письменном виде.

Между Андреем и Клавой была действительно большая любовь. Но не все понимали это, в том числе и мать Андрея. Мы, окружавшие Андрея, уважали и любили его, это чувство переносили мы и на Клаву. Она умерла молодой...

И вот я у них на Щукинской, нас встречает Клава. Поговорили о событиях, которые прошли, о детях, о жизни. Клава жаловалась на охрану, которая не дает им покоя и вмешивается в личную жизнь. С Андреем говорили о науке. Я спрашиваю (теперь понимаю, вопрос был довольно глупый): "Скажи, Андрей, а наукой ты занимаешься?" Я имел в виду фундаментальную науку. Андрей отнесся к вопросу серьезно. "Знаешь, практически нет. Когда на тебя ложится такая колоссальная ответственность, когда отвечаешь за много разных вещей, то думаешь только о задаче, которую необходимо решить. Времени ни для чего другого не остается". Ответ был прямой, но не совсем правильный. Потому что в те годы Андрей Дмитриевич все же выкраивал иногда время для решения задач, парадоксов, он по-прежнему жить не мог без физики! Но понятие "заниматься физикой" для разных людей имеет разное значение. Для него это значило - решать крупные проблемы. А на это времени действительно не хватало.

У нас зашел разговор о фотографиях, которые я передал ему через Игоря Евгеньевича. Андрей говорит: "Знаешь, ты меня здорово подкузьмил". - "Чем же я тебя подкузьмил?" - "Ты разрешил Тамму посмотреть фотографии, а он потом стал надо мной смеяться... Говорил: знаете, Андрей Дмитриевич, когда вы на этих фотографиях кривлялись, старались изобразить сумасшедшего, психа, вы подчеркнули некоторые особенности своего лица, и теперь, даже когда вы не кривляетесь, я вижу в вашем лице что-то не совсем нормальное!"

Мы посмеялись. Разговаривали долго, мне было очень тепло, очень хорошо, никогда мы не были так близки. Я очень засиделся. Понимал, что Андрею надо уезжать, понимал, что надо уходить, но... не уходил. Я видел, что и Андрею уже надоел, и Клаве надоел - люди собираются в путь. Но никак не мог уйти от Андрея! Мне опять казалось, что мы видимся в последний раз. И я не уходил, хотя понимал, что это ужасно бестактно. Никогда со мной такого не было...

Наконец, я распрощался. Мне очень хотелось еще заходить к Андрею, хотелось, чтобы он меня пригласил, но он ни слова не сказал мне при прощанье, не предложил еще бывать у него, заходить. Тогда я обиделся... Потом обида, конечно, прошла.

Но больше я никогда у Сахарова не бывал.
СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования