В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Щепаньский ЯнЭлементарные понятия социологии
Книга "Элементарные понятия социологии" подготовлена на основе цикла лекций, прочитанных студентам-социологам. Автор считает, что его книга вводит в язык и понятийный аппарат социологии. В книге рассматривается широкий круг социологических проблем.

Поисковая система

Поисковая система библиотеки может давать сбои если в строке поиска указать часто употребляемое слово.
Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторДыхне А.М.
НазваниеОн между нами жил...
Год издания1996
РазделКниги
Рейтинг0.27 из 10.00
Zip архивскачать (1 284 Кб)
  Поиск по произведению

Воспоминания о Сахарове Б.Л.Альтшулер

Ноу-хау

Я буду говорить прямо, потому что жизнь коротка.

Андрей Синявский "Голос из хора"

Глава 1

О себе в связи с Сахаровым и ФИАНом

Волей судьбы я оказался так или иначе связанным и с секретным атомным городом, и с ФИАНом, и с правозащитным движением. Мои школьные годы прошли в Арзамасе-16 - советском Лос-Аламосе, возведенном на месте знаменитой Саровской пустыни. О назначении города мы, дети, конечно, не знали; в ответ на докучливые вопросы "Что там все время бухает в лесу?" взрослые почему-то всегда начинали смеяться и отвечали стандартно: "Пеньки взрывают". В лесах располагались "площадки", где производились экспериментальные взрывы - естественно, не ядерные. Помню популярное тогда четверостишие:

Эх, Протяжка ты, Протяжка,

Мой родимый уголок.

И зачем на это место

Черт корягу приволок?

Протяжка - небольшая деревня километрах в десяти от города, крайняя точка "объекта", там был железнодорожный КПП. Протяжка, Саров, Дивеево, речка Сатиз - употребление за пределами объекта любых слов, способных идентифицировать его географическое положение, было абсолютным табу. Мы чувствовали себя партизанами, причастными великой тайне. И вдруг, 25 ноября 1990 г. "Комсомольская правда" все рассказала всему свету; жаль, что Андpей Дмитpиевич не дожил до этого истоpического момента. (19 июля 1994 г. я присутствовал на парламентских слушаниях по проблемам закрытых территориальных образований (ЗАТО). Всем, включая журналистов, раздавали информационный бюллетень, в котором, в частности, сообщалось, что таких ЗАТО на территории РФ функционирует 35, в том числе в системе Минатома - 10! И местоположение и численность населения раскрыли. Скучно жить без тайны.) Сахаpов pаботал на объекте с 1950 г., а мой отец Л.В.Альтшулеp - с 1947 г. Работала там и моя мама Маpия Паpфеньевна Спеpанская (см. об этом периоде в сносках [1,3,4], а также некоторые статьи этого сборника). Мой брат Александр, который на 6 лет младше, учился в одном классе с Таней Сахаровой - старшей дочерью Андрея Дмитриевича и Клавдии Алексеевны Вихиревой. Одно время наша семья и Сахаровы жили рядом - коттеджи через дорогу. Но это было уже после того, как в 1956 г. я уехал с объекта. В тот период я с Андреем Дмитриевичем не пересекался.

Познакомился я с Сахаровым в 1968 г., когда он соглаcился быть оппонентом моей кандидатской диссертации по общей теории относительности. Защита состоялась в январе 1969 г. в ФИАНе. В тот день было две защиты: моя и А.Е.Шабада. Мы с Толей Шабадом учились вместе еще на физфаке МГУ. Значительно позже, в 1989г., он стал доверенным лицом Сахарова на выборах в народные депутаты СССР (его чрезвычайно живой и интересный рассказ об этом периоде см. в книге [2], с.111). Позже он - народный депутат РСФСР, затем - депутат Государственной думы. Тогда, в 1969 г., Толя работал в ФИАНе. Я же работал в другом месте, хотя с ФИАНом был связан всю жизнь. Руководителем моего дипломного проекта в 1962 г. был профессор В.Я.Файнберг, много лет я посещал вторничные "таммовские" семинары. (После смерти Игоря Евгеньевича руководителем семинара стал Е.Л.Фейнберг.) Поступил я на работу в Отдел теоретической физики ФИАНа лишь в июле 1987 г. - это была инициатива Андрея Дмитриевича после его возвращения из Горького.

Интерес к общественным проблемам я унаследовал от отца, так же как интерес к физике. Постепенный и мучительный переход на значительно более критические, "антисоветские" позиции произошел уже в Москве, в университете под влиянием моих друзей Павла Василевского и позже Льва Левитина (автора самиздатской брошюры: Ю.Гесин "О диктатуре пролетариата", Ленинград, 1970 г.). В 1968 г. мы с Павлом Василевским написали так называемую "Ленинградскую программу" [5], а через два года статью о советском военно-промышленном комплексе как главном факторе, определяющем жизнь страны [6]. Вывод, сделанный на основании анализа открытой советской статистики: доля военных затрат в национальном доходе СССР составляет 40-50% - цифра для мирного времени невиданная в истории. Странно читать сегодня в газетах примерно то же самое [7]. (Подробнее об этом см. [8].) Экземпляр этой статьи я принес на ул.Чкалова, а через несколько дней в ФИАНе Андрей Дмитриевич сказал мне, что прочитал ее, и добавил: "Я рад за тебя". Это была, конечно, высшая похвала. Было это в конце 1971 или в начале 1972 г.

Думаю, что Андрей Дмитриевич и без нас все это понимал. ("Вот он наш военно-промышленный комплекс..." - Сахаров в "Воспоминаниях" [1] (гл.15, с.281), о совещании в Правительстве в 1959 г. с участием Д.Ф.Устинова и председателя всесильной Военно-промышленной комиссии при Совете МинистровСССР Л.В.Смирнова.) Невозможно понять общественную деятельность Сахарова, если не осознавать существование этого угрожающего жизни на Земле сверхзасекреченного, но чудовищного "носорога в лодке" (см. рис.). (Картинку эту я продемонстрировал на I Сахаровской конференции по физике (Москва, ФИАН, май 1991 г.); иллюстрирует она универсальный научный метод Сахарова [9] - метод имплозии, в данном случае в применении не к бомбе, а к решению совсем иного рода проблемы - выезда из СССР Лизы Алексеевой, см. раздел 35.) Опасное непонимание либеральными кpугами Запада этого глобального фактоpа - одна из главных проблем, которую пытался решить Сахаров. Но словами, увы, никого ни в чем убедить нельзя. Убеждает только жертва. (Подробнее об этом ниже, в pазделе 4-3.)

Рис. Дубах

Обе наши с Павлом Василевским статьи "измышлялись и распространялись" в условиях строжайшей конспирации и, конечно, подписаны вымышленными именами и даже городом (Ленинград). Что делать! У каждого из нас была семья, а жертвовать близкими (и дальними) ради каких-то своих любимых идей - это мы уже проходили в 1917-м и позже. А Достоевский писал, что все счастье мира не стоит слез ребенка. Дилемма эта в принципе неразрешима; в попытках разрешить ее в общем виде тоже есть что-то нечеловеческое. Тем не менее жизнь эту неразрешимую проблему ставила постоянно - перед Сахаровым острее, чем перед кем-либо другим. Именно потому, что сам он пользовался особым иммунитетом. Декабрь 1974 г. - угрозы Ефрему Янкелевичу и его с Таней Семеновой годовалому сыну Матвею: "Имей в виду, если твой тесть не прекратит свою так называемую деятельность, ты и твой сын будете валяться где-нибудь на помойке!" [1] (гл. 19, с.576). Это были не шутки. 9 августа 1975 года Мотя неожиданно заболел (судороги, коматозное состояние), его чудом удалось спасти. Андрей Дмитриевич подробно описывает этот эпизод в "Воспоминаниях", заключая следующими словами: "Одной из особенностей дела Моти является юридическая недоказуемость преступления, если оно имело место (в чем мы тоже не можем быть уверены). С такой ситуацией мы еще не раз будем встречаться - это одно из преимуществ "государственной организации" (конечно, до поры до времени, до „Нюрнбергского процесса")" [1] (с.593).

Помню, я тогда, узнав, что Мотя попал в больницу, приехал к Сахаровым. Дома были только Елена Георгиевна и Андрей Дмитриевич. Я пытался отстаивать тезис (вслух ничего не говорил - только на бумаге), что надо открыто заявить, что это дело рук КГБ - это, может быть, создаст некий иммунитет от повторения подобных опытов. Андрей Дмитриевич возражал, что нельзя такое заявлять, не имея к тому достаточно веских данных. Конечно, он был прав. Но ведь как было страшно! В разговоре поминалась и секретная лаборатория убийств, позже, говорят, упраздненная Андроповым; но кто что знает. Заложничество близких - главная трудность, стоявшая перед Сахаровым на протяжении многих лет его общественной деятельности. Вот он и бился, стараясь найти выход из безвыходных ситуаций.

В 1972 г. я подписал организованные Сахаровым коллективные обращения против смертной казни и за амнистию политзаключенных. Однако при публикации моей подписи там не оказалось - Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна объяснили, что вычеркнули меня, так как те же обращения подписал мой отец и они решили, что на одну семью довольно, дело все-таки рискованное. Я тогда немного обиделся, что со мной обошлись как с маленьким.

В июне 1975 г. я написал письмо американским космонавтам- участникам совместного полета "Аполло-Союз". В письме я просил их ходатайствовать перед Правительством СССР, чтобы оно разрешило жене академика Сахарова поехать для лечения глаз в Италию, в чем ей отказывали уже полгода. (Необходимость такой поездки, невозможность лечения в СССР - это тоже было искусственно создано, cм. [1], гл. 19.) Идея была простая и, по-моему, весьма конструктивная: самый факт обращения к космонавтам создавал вероятность, пусть даже совсем малую, того, что они обратятся с ходатайством к Правительству СССР прямо из космоса. А поскольку такой уровень гласности для КГБ заведомо неприемлем, то возникала надежда на уступку. Письмо было передано иностранным корреспондентам за месяц до полета и вскоре прозвучало по радио. Вместе с тем я далек от мысли, что именно это сыграло роль в получении Еленой Георгиевной разрешения на поездку. Было очень много ходатайств, а Вилли Брандт и король Бельгии Бодуэн лично просили Брежнева.

Помню, как в декабре удалось услышать по радио выступление Елены Георгиевны на церемонии вручения премии в Осло (не путать с Нобелевской лекцией А.Д.Сахарова, которую она зачитала на следующий день), и как это было сильно: "...сейчас, когда мы собрались в этом зале, чтобы отметить радостное событие, академик Сахаров стоит перед зданием суда в Вильнюсе - суда, где судят правозащитника Сергея Ковалева" (это очень примерный пересказ по памяти). Встретив через несколько дней Андрея Дмитриевича на семинаре в ФИАНе (он уже вернулся из Вильнюса), я поделился с ним своим впечатлением от речи Елены Геоpгиевны. "Ведь она ее сама придумала!"- сказал он с восхищением.

В конце письма космонавтам я просил также американских участников совместного полета заступиться за автора письма, если с ним что-то случится. Эта деталь весьма характерна. Это было мое первое открытое заявление и хорошо помню, как было неуютно. Чувство такое же, как когда входишь в холодную воду, да и глубина неизвестна. Но потом быстро привыкаешь, входишь во вкус. Не говоря о множестве подписанных коллективных обращений "В защиту", после ареста Орлова, Гинзбурга, Щаранского я сочинил несколько индивидуальных писем-статей ("О международной защите прав человека", "Еврокоммунизм и права человека"), которые неоднократно транслировались "голосами". Фамилия в эфире звучала, а жизнь шла своим ходом, как будто и не обо мне речь. Так же было и с "Обращением в ООН" в феврале 1980 г. (см. гл. 31). Впрочем, одна реальная неприятность все-таки случилась: почти везде ("День поэзии", "Юность") перестали печатать стихи моей жены - поэта Ларисы Миллер. "Каждый раз рядом с вашим именем возникает разговор о вашем муже („диссидент", „связан с Сахаровым"...). Это так широко разошлось и я думаю, страшно мешает вам публиковаться" - так сказала Ларисе Маргарита Алигер в начале 80-х. Впрочем, "есть один странный орган, в котором меня печатают: „Сельская молодежь", дай ей бог здоровья". Это слова из письма Ларисы друзьям в Израиль осенью 1982 г. Напомню, что главным редактором "Сельской молодежи" был в те годы Олег Попцов.

Лафа кончилась весной 1982 г. 17 марта в Фуркасовском пер., дом 1, в Главной приемной КГБ СССР моей жене предъявили толстую папку. Сказали, что это тянет на хороший срок: "ваш муж 10 лет не увидит своих детей". Худшего удалось избежать благодаря кампании защиты, инициированной моими старыми, еще со времен учебы на физфаке МГУ, друзьями, которые к тому времени уже 10лет жили в Израиле и США: Димой Рогинским, Павлом Василевским, Львом Левитиным, Шимоном Сукевером. "Контактов с академиком" я не прекратил, но замолчать мне пришлось. Снова настало время анонимных сочинений. Но об этом ниже.

Глава 2 "Делай так"

2-1. Письмо Сахарова

В марте 1982 г. Сахаров написал обращение к советским ученым (см. в Приложении III к этой книге). Оно было вывезено Еленой Георгиевной из Горького, в некотором числе экземпляров распространялось в Москве, передавали его и западные радиостанции. Недавно, через 8 лет, я снова прочитал этот документ в сохранившемся у Алеши Смирнова[1] (по-видимому, единственном в СССР, не считая архивов КГБ) машинописном экземпляре самиздатского сборника "В"[2]. Не исключаю, что даже и сегодня это письмо вызовет непонимание у некоторых коллег Сахарова. Тем более важна его публикация и обсуждение.

В этом письме Андрей Дмитриевич обращается к советским коллегам с призывом как-то откликнуться на те репрессии, которые обрушились на правозащитников в конце 70-х - начале 80-х гг. Он приводит аргументацию, что это имело бы глобальное значение для судеб страны, а также говорит о конкретных трагических судьбах. Особое значение имеет его обращение к академику П.Л.Капице в связи с делом Анатолия Марченко. "С уважением и надеждой" - этими словами заканчивает Сахаров свое письмо.

Надежда в данном случае, к сожалению, не оправдалась. Петр Леонидович ничего не сделал, чтобы спасти Анатолия Марченко,- ни в ответ на это обращение Сахарова, ни в ответ на личное письмо жены Марченко Ларисы Богораз, которое я передал ему через Евгения Михайловича Лифшица. Можно ли было помочь? Откуда у Сахарова эта уверенность: "...гражданская активность и независимость даже нескольких крупных ученых страны могли бы иметь очень глубокое благотворное влияние на всю обстановку"; "...такова мера индивидуальной, личной ответственности каждого из вас"? Помню, что я пытался показывать это письмо некоторым коллегам А.Д. Встpетило это полное непонимание: "Наивные pазговоpы. Ситуация совеpшенно безнадежная, он требует бессмысленной жертвы".

Сахаров пишет: "Вы не можете считать, что все эти дела вас не касаются...", "Не должны вы ссылаться и на интересы работы...", "Сейчас не сталинское время, практически сейчас никому из вас ничего не грозит". "Какое право он имеет втягивать других людей, говорить за других?" - примерно такая была реакция. Действительно, как этот ригористический тон согласуется с принципом "никто никому ничего не должен[3]"? Сахаров старался соблюдать этот принцип; упоминавшиеся выше коллективные обращения 1972 г. были, насколько мне известно, первым и последним опытом, когда он организовывал сбор подписей. Таких случаев, когда Сахаров "втягивал" других людей, было немного и только от полной безвыходности, от невозможности действовать самому. Надо знать Сахарова: если он что-то ясно понимал и принимал решение, то сразу приступал к реализации, беря на себя всю ответственность. Вспомним "Люсенька, надо", когда он, несмотря на протесты Елены Георгиевны и Софьи Васильевны Каллистратовой[4], решил открыто обвинить КГБ в организации взрывов в московском метро в 1977 г. (см. об этом в [1,11]). Но два раза, в 1985 и 1986 гг., Андрей Дмитриевич действительно "втягивал" - проявил невероятную настойчивость в попытках уговорить, заставить коллег сделать то, что они делать не хотели: отвезти в Москву некие письма. Причина, очевидно, была в противоестественности, безнадежности положения, в котором он находился. Но об этом ниже, в главе 5.

Так что же такое знал и понимал Сахаров, когда в 1982 г. утверждал, что выступление нескольких крупных советских ученых может не только помочь конкретным людям, но в целом изменить ситуацию в стране? Я постараюсь показать, что это не наивные разговоры, а квалифицированное мнение эксперта, практическая рекомендация: "ДЕЛАЙ ТАК". На чем же основано ноу-хау Сахарова, которое он в приведенном выше письме пытался передать советским ученым?

2-2. "Чудеса" случались и раньше

Случались задолго до перестройки, в самые что ни на есть "застойные" годы. "Существование Сахарова и Солженицына - это нарушение закона сохранения энергии", - говорили московские физики в начале 70х. "Сахаров - это говорящая лошадь. Но не могут же все лошади говорить", - примерно так говорил моему отцу Яков Борисович Зельдович. Когда-то в середине семидесятых он специально попросил отца о встрече, чтобы предупредить о той опасности, которая угрожает мне, если я вслед за Сахаровым стану что-то подписывать ит.п. Советовал, чтобы отец как-то повлиял на меня. Он говорил об особом иммунитете А.Д., который не распространяется на его окружение. Разумеется, я благодарен Якову Борисовичу за такую инициативу. Вместе с тем этот эпизод наглядно демонстрирует умонастроения той эпохи. "Не понимаю, почему Борю не посадили", - сказал Виталий Лазаревич Гинзбург моему отцу в 1983 или 1984-м. Они знакомы еще с довоенных времен. Объяснение, конечно, существует. Были алгоритмы - правозащитники их знали - достижения победы при конфронтации с невероятной государственной машиной, с самой мощной в мире тайной полицией. О механизме действия этих алгоритмов можно строить гипотезы, но для нас главное - конечный результат. Для иллюстрации приведу три частных, но весьма ярких примера, принадлежащих моему личному опыту.

1.1973 г. Два моих друга, физики, Дима Рогинский и Борис Айнбиндер с 1971 года безуспешно добиваются выезда в Израиль. Они среди тех, кто на переднем крае этой борьбы, - со всеми вытекающими последствиями и для них, и для их семей. Как помочь? Я решил проявить инициативу и обратиться к профессору Джону Арчибальду Уилеру, с которым познакомился (в сущности был только один pазговоp) на междунаpодной гpавитационной конфеpенции в Тбилиси в августе 1968 года в связи с тем, что он проявил некоторый интерес к моей работе о принципе Маха в общей теории относительности. И вот через пять лет я пишу ему письмо с просьбой ходатайствовать перед Правительством СССР о выезде моих друзей, и оно с оказией (о почте не могло быть и речи) забрасывается через границу. Записка в бутылке, брошенная в океан, - так это тогда ощущалось, так это в сущности и было. Письмо было отправлено в начале июля, а в августе мои друзья неожиданно получают в ОВИРе разрешение на выезд и 20 сентября 1973 г. в одном самолете покидают СССР. (Снова мы смогли встретиться лишь через 17 лет, когда я с семьей провел месячный отпуск в Израиле.) Dear Professor Wheeler, Thank You very much. The "Black Box" answered "Yes" and this was like a Marvel. Is not it a manifestation of Mach's conjecture about intimate connections between the remote parts of the World. Thank You once again[5].

Это письмо с благодарностью профессору Уилеру я отправил по почте и оно достигло адресата, так как язык, понятный физикам, по-видимому, находится за порогом слышимости тех, кто перлюстрирует почту. А через десять лет в моей квартире в Москве раздался телефонный звонок - на другом конце профессор Уилер из Техаса. Еще через час позвонил профессор Джоэль Лейбовиц из Ратгерса. Это было через несколько дней после обыска, и было предельно важно не только морально, но и как реальная защита, создающая иммунитет, - ведь все разговоры записываются, связи и знакомства анализируются. В мае 1987 г. я встретился с Уилером на семинаре по квантовой гравитации, и мы вместе со Стенли Дезером провели вечер у Сахаровых.

2. 15 сентября 1976 года сотрудниками КГБ был арестован и отправлен в психиатрическую больницу Петр Старчик. Его "вина" - домашние концерты, исполнение "нежелательных" песен в собственной квартире. Произошло это в соседнем с нашим домом 127-м отделении милиции, и случилось так, что свидетелями (и участниками) этой адской сцены оказались я, моя жена, мой брат, жена и дети Петра[6]. Через две недели началось принудительное "лечение" - и это был конец; в больницу его забрали на годы - так это бывало в подобных случаях, тем более что это был его второй арест. В эти же дни были еще аресты и помещения в психбольницы в разных городах СССР. Мой отец спросил тогда Андрея Дмитриевича: "Что все это значит?" - "Проба сил", - кратко ответил Сахаров. Что он конкретно имел в виду, я не знаю, но то, что КГБ оказался не всесильным, в этом мы, к счастью, смогли скоро убедиться. Было передано иностранным корреспондентам в Москве несколько заявлений в защиту Старчика, в том числе обращение к тогдашнему президенту Франции Валери Жискар д'Эстену. Снова бутылка, брошенная в море. И вдруг - это было в конце октября - мохнатая лапа неожиданно ослабила хватку: главный психиатр Москвы Котов, который совсем недавно грубо кричал на пытавшуюся жаловаться ему жену Старчика, сам лично приехал к Петру в больницу и принес извинения. 15 ноября, через два месяца после ареста, Петр Старчик вернулся домой. Спустя пять лет Лиза Алексеева показала мне в журнале "Новое время" вопрос французского корреспондента Вадиму Загладину (пресс-конференция в связи с советско-французской теленеделей): "Правда ли, что у вас сажают в психбольницы за исполнение песен в собственном доме?" Без сомнения, это был отголосок того пинка, который КГБ получил в 1976 году. Разговор с Лизой происходил на "сахаровской" кухне на ул. Чкалова. Сахаров уже давно находился в Горьком.

3. Май 1980 г. Нашу знакомую Татьяну Лебедеву почти каждый день вызывают на Лубянку; допросы длятся по 8-10 часов, следователь Капаев кричит, вращает глазами, кровь приливает к лицу. (Когда Капаев допрашивал меня - это было один раз и допрос длился не более полутора часов - он был абсолютно вежлив, корректен и спокоен. Все они - профессиональные артисты и в течение нескольких секунд могут переходить из одного состояния в другое.) Вечером, возвращаясь домой, Таня плакала, нервы были на пределе. Она отказывалась от дачи показаний, а ИМ, для ИХ сценария, очень хотелось ее сломать. А утром надо было идти снова, так как в случае неявки сразу же подключалась милиция. И так неделя, другая. Не могла Таня Лебедева сделать то, что от нее хотели, но и они впились как клещи и отступаться не собирались. Гибельная ситуация. Я ей говорю: "Попробуй пожаловаться Брежневу". И мы сочинили телеграмму, примерно такую: "Уважаемый Леонид Ильич, я являюсь членом Русской Православной Церкви и потому не могу принимать участие в этом деле... Я слабая женщина, живу одна с дочерью, а сильные здоровые мужчины из КГБ СССР на меня кричат, издеваются... Прошу Вас, защитите меня". Телеграмму она отправила днем по адресу "Москва. Кремль...". И тем же вечером с телеграфа ей принесли бесподобное "уведомление о вручении": "Уважаемая Татьяна Юрьевна, Ваша телеграмма вручена Леониду Ильичу Брежневу". Кто знает, может быть, это уведомление сочинил тот же следователь Капаев. Но чудо состоит в том, что после этого они исчезли: Таню полностью оставили в покое и больше никуда не вызывали. В данном случае обошлось даже без заграницы, хотя копии телеграммы для передачи иностранным корреспондентам были, конечно, подготовлены. Итак, есть белый лист бумаги, на котором изображаются какие-то знаки, слова: письмо, заклинание. И совершенно невероятный от этого эффект. И все это было задолго до перестройки.

Я привел эти примеры с единственной целью - продемонстрировать, что чудеса бывали, что государство не всесильно. Или, может быть, плохо определено само слово "государство". Возможность иногда достигать положительного результата, без сомнения, отражала определенную неоднозначность власти на самом верху. Как-то в конце семидесятых, встретившись с Андреем Дмитриевичем на семинаре, я стал спрашивать его, "кто есть кто" там, в Политбюро, кто там "за нас". Сахаров ответил: "Мы не должны об этом думать. Мы должны настаивать на своем, следовать своим принципам". Следовать своим принципам - стараться спасать конкретных людей, добиваться соблюдения элементарных прав человека, - а глобальные, политические результаты последуют сами. Так я его тогда понял, так потом и случилось. Поэтому Сахаров и старался докричаться из горьковской ямы до своих советских коллег, придавая огромное значение каждому индивидуальному выступлению.

"Нарушение закона сохранения энергии", Сахаров - "говорящая лошадь", обращения к загранице - это "сотрясение воздуха". Здесь уместно процитировать Елену Георгиевну из статьи, написанной в марте 1990 г. в ответ на публикацию В.Л.Гинзбурга в "Знамени" №2 за тот же год: А "сотрясение воздуха[7]" всегда помогало. Пока меня не заперли в Горьком, было опубликовано все, что Сахаров там написал (а что не опубликовано, то было спасено), в том числе и статья "Опасность термоядерной войны", без которой еще неизвестно, были бы сделаны те шаги по разоружению, которые мы имеем сегодня. И невестка наша уехала, и даже успела родить маленькую американскую гражданку. И героические усилия теоротдела ФИАН и его руководителя академика Гинзбурга оставить Сахарова сотрудником отдела увенчались успехом, потому что были поддержаны решением Национальной академии США прекратить сотрудничество с АН СССР и твердой позицией в этом вопросе ее президента д-ра Филиппа Хандлера. "Сотрясение воздуха": протесты тысяч иностранных ученых, "День Сахарова", голодовка в Вашингтоне напротив Советского посольства, единогласная резолюция Конгресса США, тост Миттерана в Москве, беспокойство государственных деятелей Запада, активные действия наших близких "там" и друзей "здесь", тревога, которую они сумели внушить западной прессе, - заставило правительство принять разумное решение (возвращение А.Д. в Москву.- Б.А.). А новое правительство или старое - дело второе. Напомню: и при старом руководстве бывали победы, когда наша диссидентская "малая гласность" и Сахаров докрикивались до "города и мира", - освобождены Григоренко, Буковский, Кудирка, Гинзбург, "самолетчики" и еще многие. И докричалась она до того, что идеология защиты прав человека стала всемирной [13].

Мысль, которую я пытаюсь отстаивать в этой статье: можно было помочь Сахарову. Сознание этого постоянно мучило тогда, тяжело это вспоминать и сегодня, особенно когда сравниваешь фотографии Андрея Дмитриевича до и после голодовок. Ниже, именно с этой точки зрения я постараюсь кратко проанализировать некоторые события периода горьковской ссылки Сахарова. Хочу думать, что это не только малопродуктивное сведение счетов с прошлым, но представляет и общий интерес.

Глава 3 Ссылка: 1980-1982 гг.

Тема "физика, ученые, коллеги в период горьковской ссылки академика Сахарова" очень широкая. Об этом - в книгах Андрея Дмитриевича и Елены Георгиевны [1,14,15]. Я написал об этом в [16] и отчасти в [2,17], высвечу здесь лишь некоторые эпизоды (главы 3-5). Для того, чтобы читателю было легче ориентироваться, приведу список некоторых событий периода ссылки: 22 января 1980 -депортация в Горький.

11 апреля 1980 - первая командировка к А.Д.Сахарову коллег из ФИАНа (список поездок см. в Приложении IV).

13 марта 1981 - первая горьковская кража рукописи "Воспоминаний".

21 мая 1981 - 60-летие А. Д. Сахарова.

22 ноября-8 декабря 1981 - голодовка А.Д.Сахарова и Е.Г.Боннэр с требованием разрешить выезд за рубеж Лизе Алексеевой.

11 октября 1982 -вторая горьковская кража рукописи "Воспоминаний".

Февраль 1983 - статья "Опасность термоядерной войны. Ответ Сиднею Дреллу".

25 апреля 1983 - инфаркт у Е.Г.Боннэр.

Июнь 1983 - публикация за рубежом статьи "Опасность термоядерной войны".

Июль 1983 и позже - кампания травли А.Д.Сахарова и Е.Г.Боннэр.

2мая1984-возбуждение уголовного дела против Е.Г.Бон-нэр, начало голодовки А.Д.Сахарова 1984 г.

9 - 10 августа 1984 - суд над Е.Г.Боннэр.

8 сентября 1984 - А.Д.Сахаров выходит из больницы.

16 апреля 1985 - 23 октября 1985 - последняя голодовка А.Д.Сахарова.

25 ноября 1985 - 4 июня 1986 - поездка Е.Г.Боннэр на лечение в США; 3 января 1986 - операция на открытом сердце.

Февраль 1986 - письмо А.Д.Сахарова М.С.Горбачеву о необходимости освобождения узников совести.

Сентябрь 1986 - публикация этого письма за рубежом.

23 декабря 1986 - возвращение в Москву.

3-1. О пользе барионной асимметрии

Сразу после депортации 22 января 1980 г. началась бешеная травля в газетах. Одна из главных тем: Сахаров давно потерял способность заниматься наукой: "взбесившийся интеллигент", "деградировал как ученый". "Предатель он потому и называется предателем, что продается..." ("Известия", 23 января). "История падения Сахарова - пример идеологической диверсии и манипуляции тщеславием себялюбца"; "...брюзжащий академик" ("Литературная газета", 30 января). "Гигантская мощь термоядерного оружия общеизвестна, она глубоко поразила Сахарова, создав у него определенный синдром (навязчивую идею)... Он как-то не мог провести грань между своим участием в изобретении и желанием единоличного обладания ядерной бомбой"; "Его „гуманизм" не просто фальшив. Он патологически бесчеловечен" ("Комсомольская правда", 15 февраля). Все выглядело так, что депортация - это лишь первый шаг, что за этим вполне может последовать убийство. Высылка Сахарова была чисто гангстерской, не подкрепленной никакими законными процедурами акцией; она была шоком для всех и никто не знал, что последует за этим. Ведь мы здесь всегда ждем поворота к тотальному террору ("поворота к новому периоду массовых репрессий", - как пишет Сахаров в приведенном в Пpиложении III "Письме советским ученым"). Но вот через несколько дней вернулась из Горького Елена Георгиевна и тот, в сущности, невероятный факт, что ее выпустили, внушил надежду: КГБ все еще не всесильно, с его безобразиями можно бороться. Она сделала заявление прессе (то, что ей не мешали общаться с иностранными корреспондентами тоже означало, что глобальная система координат, очевидно, не поменялась): "Я защищаю своего мужа... Я приглашаю коллег-ученых: приезжайте к Сахарову. Я предлагаю вам стол и кров. Приезжайте и работайте" [18].

Независимо, с первого дня высылки такая же идея отстаивалась коллегами Сахарова из Отдела теоретической физики ФИАНа. Но об этом подробно в других статьях этого сборника, я же постараюсь писать о своем личном опыте. Было много протестов в связи с депортацией Сахарова, но все это, к сожалению, властями, как правило, игнорируется ("Васька слушает да ест"). Один хороший знакомый и очень умный человек, Леонид Исаакович Василевский (1904-1984), посоветовал: "Надо писать в ООН". Через несколько дней на семинаре в ФИАНе Евгений Львович Фейнберг сказал мне, какое колоссальное давление оказывается на ФИАН с требованием уволить Сахарова, о том, как они стараются противостоять этому давлению. Он сказал также, что старая, 1967 года работа Сахарова, в которой барионная асимметрия Вселенной объясняется на основе чрезвычайно смелой идеи о нестабильности протона, неожиданно, после многих лет скептического отношения теоретиков, стала общепризнанной; что несколько месяцев назад на международной конференции лауреат Нобелевской премии по физике Стивен Вейнберг говорил о пионерском вкладе Сахарова. Вот такое удачное совпадение: в Москве пишут о деградации, а в это же время- широкое международное признание научных заслуг. И тогда возникла "сумасшедшая" идея: надо написать в ООН о том, что академик Сахаров объяснил барионную асимметрию Вселенной. Пусть они там не поймут этих слов, пусть не поймут их представители высшего советского руководства - те, от кого зависит судьба и жизнь Сахарова. Но само это словосочетание "барионная асимметрия Вселенной" имеет какое-то надмирное, почти религиозное звучание, а это именно то, что нужно для обитателей высших сфер. То, что такое обращение будет там услышано (разумеется, при условии, что текст будет передан иностранным корреспондентам в Москве и прозвучит по "голосам"), сомнений не вызывало. Весь многолетний опыт правозащитного движения неоднократно подтверждал существование такого непрямого канала связи. Пусть будущие историки разбираются в лабиринтах этих "коридоров власти". Для нас это был эмпирический факт. Итак, я пошел к Льву Зиновьевичу Копелеву и после трех часов взаимных истязаний было сочинено краткое "Обращение в ООН". (Текст этого обращения пока найти не удалось.) К нему присоединились Георгий Николаевич Владимов, Софья Васильевна Каллистратова, Григорий Соломонович Померанц и Мария Гавриловна Петренко-Подъяпольская. И оно было "запущено в космос". Что было дальше? Знаю только, что в конце февраля "Голос Америки" три дня передавал наше "Обращение". Назывались также все фамилии, но никаких последствий, неприятностей тогда не было.

Три дня "вражеское" радио говорило о барионной асимметрии, Сахарове и Вселенной, и эта информация уж точно шла через голову аппарата. Я думаю, это было неплохое подспорье усилиям академика Гинзбурга, объяснявшего про барионную асимметрию в Отделе науки ЦК. "Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется". Но факт таков, что после того, как в начале марта 1980 г. Национальная академия наук США объявила бойкот советской Академии, специальным решением Правительства (говорили, что его подписал секретарь ЦК КПСС М.В.Зимянин[8]) академик Сахаров был формально оставлен работать в ФИАНе и теоретикам разрешили командировки в Горький. И резко сменилась пропагандистская пластинка. Стали писать другую неправду: в Горьком у Сахарова "все условия" для плодотворной научной работы, ему там очень хорошо. Этот мартовский поворот, по-видимому, был спасительным. Слишком уж целенаправленно, к трагическому исходу развивались события в первые полтора месяца ссылки. А потом, по-видимому, стала действовать установка "изолировать, но сохранить".

Резюмируя этот пункт о победе ФИАНа, замечу, что интересно было бы когда-нибудь понять механизмы власти в СССР. Мартовское правительственное решение - признать Сахарова ученым - стало обязательным для КГБ на многие годы вперед, на все годы ссылки. Ведь теоретиков, посещавших Сахарова, ни разу за все время не обыскали - значит, не имели на то полномочий. Хотя, конечно, сроками поездок манипулировали и давили, предупреждали, беседовали. Далеко не со всеми и, в основном, в последние годы, когда прекратились челночные поездки Елены Георгиевны.

В 1984-1986 гг. визиты сотpудников Отдела теоpетической физики ФИАНа были единственной возможностью для Сахарова связаться с внешним миром. В результате сложилась уникальная, головокружительная ситуация, когда жизненно важные (и лично для Сахарова и глобально) шаги - их успех или неуспех - зависели от решений людей, вообще-то совершенно случайно оказавшихся на переднем крае этого невидимого, но реального и очень сурового фронта. Впрочем, поправлю себя, НЕ СЛУЧАЙНО. Это все-таки было совсем нетривиально в то вpемя - добиваться и оставить у себя работать академика САХАРОВА.

3-2. Тихая дипломатия

Несмотря на описанный выше успех, существование Сахарова в Горьком все же напоминало фильм ужасов. Это и искусственно созданная ситуация заложничества, когда жизнь человека (невесты сына Елены Георгиевны), за которого Андрей Дмитриевич взял на себя личную ответственность, оказалась под угрозой, это особый режим изоляции и индивидуального глушения, это кража 13 марта 1981 г. дневников и рукописи книги "Воспоминаний" - и не было копий. Конечно, можно восхищаться Андреем Дмитриевичем, который восстановил книгу, но ведь это нечто сверхчеловеческое - заново написать, сочинить сотни страниц, где каждая фраза требует душевной отдачи. Дублировать вдохновение. А потом ведь снова украли, и он снова восстановил. Адское испытание. И ни один из советских коллег Сахарова, никто из советского научного истеблишмента никак не реагировал. Я до сих пор этого не понимаю. (По делу Лизы Алексеевой Сахаров лично обращался к академикам А.П.Александрову, Е.П.Велихову, В.Л.Гинзбургу, Я.Б.Зельдовичу, Б.Б.Кадомцеву, П.Л.Капице, Ю.Б.Харитону[9].)

"Что касается моих коллег в СССР, то они, имея опыт жизни в нашей стране, прекрасно понимают мое положение, и их молчание фактически является соучастием, к сожалению, в данном случае ни один из них не отказался от этой роли, даже те из них, кого я считаю лично порядочными людьми" (А.Д.Сахаров, из письма Сиднею Дреллу, 30 января 1981 г., см.в [19]. Полезно перечитать в этой связи письмо А.Д.Сахарова А.П.Александрову, 20 октября 1980 г., см. [19] и "Огонек", №11, март 1990 г.). И все это Андрей Дмитриевич писал еще до кражи рукописи, до других страшных событий - еще в "розовые" времена. "Розовыми" эти времена можно назвать по многим причинам. Хотя бы потому, что к 60-летию Андрея Дмитриевича удалось подготовить и вывезти за рубеж сборник [19] (об истории его создания см. статью А.Бабенышева в российском издании 1991 г.). Или еще пример: группа энтузиастов - Александр Альтшулер, Лена Рубинчик, Кира Теверовская, Хелла Фришер[10], Светлана Шумилишская - решила подарить А.Д. к дню рождения лучший по тем временам проигрыватель "Арктур". Организовали широкий сбор денег и подарили. Помню, как мы с братом и с художником Игорем Медником загружали огромную коробку в купе под недовольными взглядами всегда сопровождавших Елену Георгиевну "пассажиров". А когда "розовые" времена почернели, у "Арктура" исчез трехкилограммовый диск. Позже друзья ухитрились изготовить копию, причем вытачивали диск на сверхсекретном московском предприятии "Дельфин", и мастера знали, что делают это для Сахарова. В апреле 1987 г., навсегда покидая Горький, Сахаровы нашли пропавший диск под кучей хлама в кладовке - туда его затащили "крысы". "14 сентября 1981 г. в Москве откроется Х Европейская конференция по физике плазмы и управляемому термоядерному синтезу. Возможна ли такая конференция без участия основоположника всего направления - академика Сахарова? Беззаконное задержание Сахарова придает этому вопросу исключительную остроту. Кроме того, должно быть известно, что председатель Советского оргкомитета конференции академик Е.П.Велихов неоднократно за последний год игнорировал просьбы Сахарова о помощи".

Это мой текст из статьи о научных работах Сахарова в сборнике [19]. Конференция прошла успешно. Большая группа зарубежных участников подписала коллективное обращение в защиту Сахарова и его передали... академику Велихову. И ни одного экземпляра не было передано журналистам в Москве. Все это было очень неэффективно. Впрочем, все равно спасибо: полное отсутствие каких-либо действий могло привести к непредсказуемым последствиям. Легко представить себе, как на самом верху кто-то кому-то предъявляет: "Ближайшие коллеги не вспоминают о Сахарове, хватит с ним церемониться". Но и к улучшению положения "тихая дипломатия" не могла привести. На том уровне, где могло быть принято решение об облегчении участи Сахарова, рассматриваются лишь достаточно сильные сигналы. Октябрь 1981 года. В Москве в Доме ученых проходит Международный семинар по квантовой гравитации. Выступают известные советские и зарубежные ученые. Находясь через Елену Георгиевну в постоянном контакте с Андреем Дмитриевичем, знаю, что все это - для него. Он должен быть здесь, а он сидит в изоляции в Горьком и даже с коллегами из ФИАНа не общается с июня 1980 г. (А.Д. просил воздержаться от командировок, пока не решится вопрос с Лизой Алексеевой, поскольку самый факт этих визитов активно использовался против Сахарова на международной арене[11].) И вот "международная арена" отчасти приехала в Москву. И, конечно, для участников семинара имя Сахарова не пустой звук, в том числе и в профессиональном плане. Первый день семинара - интереснейшие доклады, о Сахарове- никто ни слова. На второй день- то же самое. Осознав, что происходит нечто невообразимое, я осмелился подойти в фойе (момент выбран так, что рядом никого нет) к ассистенту Стивена Хокинга доктору Нику Варнеру. Представляюсь и высказываю примерно такую мысль: "Академика Сахарова чрезвычайно интересует то, что происходит на этой конференции. Но его насильно держат в Горьком. Было бы очень важно, если бы участники конференции выразили озабоченность такой ситуацией". Надо отдать должное Нику Варнеру и профессору Хокингу - такое письмо от зарубежных физиков было оперативно организовано и передано председателю семинара академику М.А.Маркову. Я говорил тогда Нику, что надо дать копию и журналистам, но у меня такое чувство, что западные ученые с этим кланом стараются не общаться. К сожалению, я тогда не смог еще раз встретиться с Ником Варнером и не получил окончательный текст письма. (Я бы передал его Елене Георгиевне, а она - в прессу.) Происходило все это в чрезвычайно напряженной атмосфере, и любой контакт с иностранцами на тему Сахарова был очень опасен. Кроме того, я по наивности думал, что иностранные ученые сами все сделают в смысле гласности, им-то от этого ничего не будет.

3-3. Мои "приключения"

Интересно, что через полгода, в конце мая 1982 г., моей жене на "беседе" в Главной приемной КГБ (это был уже второй ее вызов- первый был в марте) среди прочего было сказано: "Вы не знаете, чем занимается ваш муж. Вы думаете, он наукой занимается, а он занимается антисоветской деятельностью. Он вас обманывает, а нам хорошо известно, что цель, с которой он посещал международную конференцию, была не научной. Он подговаривал иностранных ученых писать всякие письма..." Откуда они узнали? На этот счет у меня есть гипотеза.

Когда в марте на меня, на мою семью обрушились наконец очень большие неприятности, я, пытаясь спастись, предпринял некоторые нетривиальные шаги по типу "бутылки с запиской". (В основном, конечно, действовали мои друзья; я об этом уже упоминал в гл. 1.) В частности, я написал письмо английскому физику-гравитационисту Д.Рейну, выбрав его просто потому, что в своем обзоpе по принципу Маха он ссылается на мою работу 1966 г. - ту самую, из-за которой я в 1968 году познакомился с Уилером. В этом письме я все описал открытым текстом - и про мартовские наши "приключения", и про конференцию, - Елена Георгиевна его сумела отпpавить. Далее остается допустить, что "по дороге" содержание письма стало как-то известно КГБ. Если такое (ничем, конечно, не подтвержденное) событие и имело место, то думаю, что в моем случае это было даже полезно. Пусть знают, что западные ученые все знают. Вот если бы профессор Рейн, пpофессоp Дональд Линден-Белл из Кембpиджа, другие коллеги никак не откликнулись - тогда конец. Госбезопасность немедленно сделала бы свои выводы. Но друзья и коллеги реагировали и весьма активно. "Ты не получил телеграмму от сенатора Эдварда Кеннеди?" - спросил по телефону Павел Василевский. "Нет, - говорю, - не получил. Но ОНИ получили, что гораздо важнее". До меня доходили лишь слабые отголоски той кампании - почта была заблокирована. Но до НИХ доходило все. Так что всем спасибо, кто тогда меня поддержал. "Ваш муж прячется за спину КГБ. Он раззвонил по всему миру, что мы его уволили с работы. А мы его не увольняли", - сказал моей жене сотрудник в Главной приемной 19 мая. В данном случае, однако, товарищ говорил неправду. Мне сказали на работе, что я был уволен по звонку из Первого отдела, да и совпадений таких не бывает: они приходят в конце февраля на работу в детский сад к маме Ларисы, через неделю вызывают ее саму, потом меня, и в те же дни меня увольняют- в самый разгар учебного года.

Обратите внимание на все эти неформальные контакты с родственниками - это же орвелловское Министерство Любви. Мама жены, которую они, конечно, страшно напугали, спросила их: "Почему вы не обратитесь к отцу Бориса?" Ответ: "Вы знаете, это не имеет смысла. У него какой-то загробный юмор". Отец до сих пор с большим удовлетворением вспоминает эту характеристику. В данном случае лубянские "инженеры человеческих душ" не ошиблись - он бы действительно их послал. Но юмор юмором, а дела были очень серьезные, и разговоры они вели жесткие- с тpуднопредсказуемыми последствиями. В сущности, КГБ всегда был во многом неформальной организацией, от которой можно ожидать чего угодно. (Примеров множество, сейчас вспомнилось убийство в 1976 г. Константина Богатырева (см. [1], с. 622); я был у Сахаровых в Новогиреево в тот момент, когда раздался телефонный звонок с этим страшным известием.) Отсюда "инерция страха", которую гебисты сами умело поддерживали и питали. С другой стороны - и в этом один из чудесных парадоксов той эпохи, - они были очевидно скованы в своих действиях. Кто и как их контролировал и сдерживал, не знаю - вся эта "кухня" до их пор за семью печатями. Где проходила граница произвола, никто не знал - приходилось полагаться на шестое чувство (оно же - русское авось), а также на эмпирические факты.

Поражает неоднозначность, какая-то странная неопределенность в поведении столь солидной организации, как КГБ. Уже во время первой беседы с Ларисой в Главной приемной 17 марта, когда пожилой сотрудник начинал возбуждаться и возвышать голос, молодой его придерживал: "Тише, тише". Может, разыгрывали, а может, правда сошлись в одной точке два департамента с противоположными интересами: "кто их к черту разберет" (Маяковский). Тем не менее беседа была достаточно агрессивной. Ларисе предъявили толстую папку моих "антисоветских" заявлений и сказали: "Мы можем завтра же передать это в суд и ваш муж десять лет не увидит своих детей...Но есть другой вариант - вы должны немедленно уехать из страны, понимаете, немедленно". "А третьего пути нет?" - наивно спросила Лариса. В ответ сотрудник расхохотался, демонстрируя абсурдность вопроса. Долго они рассказывали ей о моих грехах. "Он пожимает руку иностранцу, известному своей откровенно враждебной СССР позицией. Показать вам фото?" и т.д. и т.п. Не так уж часто встречался я с иностранцами и отождествить этот эпизод мне было нетрудно. Январь 1982 г., темно, мороз, Ярославский вокзал. Елена Георгиевна уезжает в Горький, после, как обычно, предельно насыщенных нескольких дней, проведенных в Москве. Стоим на платформе то ли под фонарем, то ли в свете окон вагона. Был Шиханович и высокий крупный господин - немецкий корреспондент. Обсуждаем то да сё, в частности, начинающийся на следующий день визит Л.И.Брежнева в Германию и, конечно, в этом контексте, его здоровье (это был уже тот исторический период, когда он перемещался - его перемещали - по свету в сопровождении двух машин реанимации). Корреспондент сказал, что только что по посольствам была распространена неофициальная информация о смерти Л.И. Брежнева. Я в ответ спросил : "Will it cancel his visit?" ("Приведет ли это к отмене его визита?"). Очень все смеялись, а вскоре, не дождавшись отхода поезда, немец ушел, на прощанье пожав всем руки. Остановись, мгновенье, запечатленное фотокамерой КГБ СССР.

Мы были не первыми, кого ставили перед выбором: "или на Запад, или на Восток". Но для меня первый вариант был заведомо исключен: 9 лет (1947-1956) я жил в Арзамасе-16, в 1982 году еще сверхсекретном, и мою выездную визу Минсредмаш никогда бы не утвердил. Когда в середине марта Елена Георгиевна приехала в Горький и все рассказала А.Д., он реагировал однозначно: "Его никогда не выпустят". Кто-кто, а Сахаров хорошо знал и понимал все эти расстановки сил и правила игры государственных монстров. В каком состоянии Лариса вышла после беседы, лучше не вспоминать. А поскольку один из двух предложенных вариан-тов- эмиграция - был несерьезен, выходит, оставался только другой. Ясно было, что КГБ проводит линию по все большей изоляции Сахарова и Боннэр. (Но почему так медленно? Что им мешало решить проблему быстро и "окончательно"? Не знаю.) Таня Осипова, Ваня Ковалев, Алеша Смирнов, как и многие другие, были арестованы, остальные ходили в "кандидатах". Надо было что-то предпринимать немедленно. Но что? Во-первых, я позвонил с переговорного пункта на Пушкинской площади в Бостон Павлу Василевскому и, выбирая только нам понятные "гигиенические" слова ("Ларису позвали туда, знаешь, около "Детского мира"), рассказал о случившемся. И друзья- их имена я назвал в главе1- начали действовать. Работать им пришлось несколько лет. В 1992 г., когда я впервые приехал в США, Павел показал мне сохранившиеся у него копии некоторых документов: обращение "Комитета озабоченных ученых" (Марк Кац, Джоэль Лейбовиц, Пауль Плотц) к 600 американским коллегам с призывом писать советским верхам "в защиту"; информация о массовом отклике на этот призыв; письмо сенатора Чарльза Грасслея председателю КГБ Виктору Чебрикову с недвусмысленным намеком, что именно его штат Айова производит зерно и соевые, поставляемые в СССР и т.д. Я ничего этого не знал, но защитный заколдованный круг ощущал ежедневно - вплоть до 1986 г. (см. 55). Во-вторых, я пошел в районный ОВИР и сказал, что меня направили к ним из Главной приемной КГБ на предмет скорейшего выезда из СССР. Сотрудник МВД спросил: "В какую страну?" Я ответил, что не знаю, и посоветовал ему спросить у комитетчиков. Я вообще не был готов к конкретному разговору. Второй вопрос: "В поездку или насовсем?" (от этого зависит число выдаваемых анкет) тоже застал меня врасплох. Глупо помявшись, я принял решение: "Давайте для поездки". Милиционер больше ничего не спрашивал, молча списал с паспорта мою фамилию и выдал две анкеты "на временный выезд". У меня до сих пор где-то валяются эти пустые бланки. В конце марта меня вызывают в Главную приемную КГБ, и первые их слова: "Вы что, очень хотите уехать?" Я говорю: "По-моему, вы этого от меня хотите, это ваша проблема". "О возможности эмиграции забудьте... Вы должны обещать, что впредь не будете заниматься противоправной деятельностью, подписывать антисоветские документы". Беседа длилась часа полтора. Обещать им ничего никогда нельзя - это форма самоубийства, к тому же унизительная.

Отстаивать принципы, спорить с ними - тоже глупо и опасно, тем более что дома заложники. Нельзя было и отмалчиваться, так как это неопределенно затягивало беседу и также могло побудить их к дальнейшим неясным "мерам пресечения". Я сказал: "Я вас услышал". Хмыкнув, сотрудник снова, в который раз потребовал "обещать"; а я в ответ, как попугай, повторил ту же "физическую" формулировку. На том и разошлись. Де-факто я, конечно, подписывать перестал (единственное исключение - участие в сентябре 1983 г. в коллективном письме в защиту Софьи Васильевны Каллистратовой, над которой нависла тогда угроза ареста). А сочинять продолжал. В мае Ларису снова вызвали в КГБ к тем же людям. Требовали, чтобы я устроился на работу, а также: "Ваш муж должен прекратить заниматься антисоветской деятельностью" и - ребром ладони по столу - "Он должен прекратить все контакты с академиком и его семьей". Интересно, что фамилию "Сахаров" они не произносили никогда. Либо "академик", либо просто намеками: "Вы понимаете, о ком речь". Очень странно это выглядело и, признаюсь, создавало ощущение какой-то неуязвимости, защищенности. (Теперь стало известно, что в своем профессиональном кругу для А.Д.Сахарова они использовали кличку "Аскольд", для Е.Г.Боннэр - "Лиса", а меня вроде бы величали "Хамелеон".) Лариса поинтересовалась, что значили разговоры об отъезде два месяца назад. "Это был прием, маневр, мы вас проверяли", - ответил тот самый куратор, который так смачно хохотал в марте. Мне с этим человеком пришлось повидаться потом еще три раза. 10 декабря 1982 г. - он тогда сказал, что Лариса неправильно его поняла насчет запрета на "контакты с академиком и его семьей" (см. ниже, гл. 3-4). В январе 1985 г., когда они вернули (после моей жалобы в Московскую прокуратуру - "прокурору по надзору за деятельностью органов государственной безопасности") изъятые за 14 месяцев до этого на обыске 66 магнитофонных кассет, в том числе песни Петра Старчика. ("Даже и небо решеткою ржавою красный паук затянул", - слушали мы "Владимирскую прогулочную" Виктора Некипелова[12], привезенную в неповрежденном виде из Главной приемной КГБ. Чудеса.) И третий раз - в мае 1985 г., когда Андрей Дмитриевич уже месяц держал голодовку и никто об этом не знал (см. гл. 41 и 52).

2 июня 1982 г. меня вызвали в милицию (оперативники приехали на дачу, чем сильно напугали и Ларису, и хозяйку), где предъявили обвинение в тунеядстве и потребовали трудоустроиться. В сентябре я устроился дворником в соседнем микрорайоне, где и работал до июля 1987 г., когда Андрей Дмитриевич взял меня к себе в группу в Отделе теоретической физики ФИАНа. В начале июня Елена Георгиевна привезла из Горького заявление Сахарова "В защиту Бориса Альтшулера" и передала его иностранным корреспондентам, так же как и копию моей жалобы Л.И.Брежневу, в которой я писал, что требование КГБ прекратить заочные контакты с академиком Сахаровым для меня неприемлемо, что я помогаю ему по науке, помогаю его жене, когда она приезжает в Москву, ничего противоправного не делаю и прошу "оградить меня и мою семью от угроз и „приемов" Комитета государственной безопасности". Привезла она мне также и письмо от Андрея Дмитриевича. Вот оно:

Дорогой Боря!

Не успел я написать тебе, что я думаю и советую по поводу твоей ситуации, как она рисовалась 2 месяца назад, как все повернулось вверх дном! Есть от чего закружиться голове. Тем более, что все это происходит в дупле зуба динозавра, как ты правильно пишешь. А это тот случай, когда советовать что-либо невозможно и не нужно, а можно только пожелать ясной головы и моряцкого счастья (т.е. авось волна будет не слишком уж высокой). Ясная голова у тебя, вроде, есть... В общем же - трудные времена... Мы с Люсей думаем о вас, как и о многих других: "За тех, кто в море". А что касается науки, то сейчас (как впрочем и всегда) - необычайно интересные времена. "Блажен, кто посетил сей мир..." Соединение супергравитации и GUT[13], составные модели кварков, лептонов и глюонов, бум в космологии... Относительно космологических идей экспоненциальной начальной фазы. (С усовершенствованием Линде или без оного.) Я пока отношусь к ним настороженно (может, старость?). Мне непонятно, как, начиная с гигантской космологической постоянной, получить в современном вакууме ноль. И главное - мне не хочется отказываться от многолистной модели. Ну, ладно, подождем. Будущее покажет, кто прав, покажет всем нам и многое другое. К счастью, будущее непредсказуемо, а также (в силу квантовых эффектов) - и не определено.

10/V-1982 г. С наилучшими пожеланиями, А.C.

Я много писал Сахарову в Горький. Почти каждый раз, когда ехала Елена Георгиевна, передавал с ней "отчет" о московских и прочих событиях, а ездила она за четыре с лишним года 60-70 раз. После прочтения эти записки сжигались, о чем мне недавно с сожалением сказала Елена Георгиевна. Но выхода не было, т.к. документы А.Д. имели тенденцию перекочевывать в КГБ (вместе с сумками), а писал я все, что хотел, открытым текстом, и они не хотели ставить меня под удар. "Голубиной" почтой пользовался не только я. Много писал Андрею Дмитриевичу друг семьи Сахаровых математик Леонид Литинский, и у него есть немало ответных писем.

В конце приведенного выше письма Андрей Дмитриевич пишет: "К счастью, будущее непредсказуемо, а также (в силу квантовых эффектов) - и не определено". Он много раз повторяет эту идею - и в различных выступлениях, и в "Воспоминаниях". По-моему это очень глубокая мысль, суть которой, мне кажется, можно также выразить словами: "Жизнь - это перманентная ситуация „Шредингеровского кота"". Только исход "опыта" (и в личной судьбе, и шире) зависит в данном случае не от поведения "глупого" электрона, а от "принятия решения" "наблюдателем"- от его свободы воли. (В применении к современной истории в связи с общественной деятельностью Сахарова, я довольно подробно развил эту философию в [2], с.231, и в [9], и здесь не буду повторяться.) Почему, как пишет А.Д., "к счастью", что будущее непредсказуемо? Потому что в мире фатализма жить не только неинтересно, там просто нет жизни с ее основным свойством: свободой выбора и ответственностью за этот выбор.

3-4. Немного сюрреализма

Аресты, обыски, допросы - основное, что происходило с правозащитниками в то время. Целенаправленно создавали мертвую зону и вокруг Елены Георгиевны. Сама она пока еще могла ездить, но обыск в поезде 7 декабря 1982 г. был, очевидно, прелюдией к возбуждению через полтора года против нее уголовного дела. Здесь наглядно видно, как все это трудно и небыстро шло у КГБ, а значит, имело смысл бороться. Именно об этом приведенное в Пpиложении III Письмо Сахарова советским ученым. Андpей Дмитpиевич все это понимал, но коллеги молчали. Это молчание, в сущности, и было той петлей, которая довела потом до мучительных голодовок. Меня, Марию Гавриловну, Леню Литинского, некоторых других друзей Сахаровых не арестовали, но открыто выступать мы не могли. Против Марии Гавриловны, по-видимому, было уже возбуждено уголовное дело, только ему пока не давали ход. Насколько все мы были "под колпаком" и как все в этом мире взаимосвязано, показывает следующий, в сущности, сюрреалистический эпизод - впрочем, не более странный, чем вся наша жизнь.

9 декабря (1982 г.) позвонила Мария Гавриловна и попросила повидаться. Встретились в метро. Она показала проект "информации" (конечно, теперь уже анонимной) о положении Сахарова- о том, что он лишен врачебной помощи, что Академия бездействует, что в этих условиях любой сердечный приступ может оказаться смертельным. В общем, беспокоились мы, старались сделать хоть какую-то волну. Мария Гавриловна просила меня посмотреть текст на предмет редактуры. Мы стояли в метро, держали листочки в руках. Она, правда, сказала, что за ней "хвост", но я ИХ не вижу. Обсудили и разошлись. Это было днем. Вечером участковый милиционер приносит мне повестку - просьба на следующий день в три часа прийти в опорный пункт милиции. Прихожу. Там меня ждет тот самый товарищ из Главной приемной, который весной 1982 года с нами всеми беседовал. "Борис Львович, у нас есть данные, что вы начали забывать то условие, которое мы вам поставили полгода назад, - не заниматься антисоветской деятельностью". Я изобразил недоумение, хотя ясно было, что гора пришла к Магомету (опорный пункт рядом с моим домом) из-за вчерашней встречи в метро с Марией Гавриловной. По поводу моей июньской жалобы Брежневу сотрудник сказал: "Ваша жена нас неправильно поняла. Помогайте жене, вы понимаете кого, носите сумки, общайтесь с ним самим по науке. Но разное бывает общение и не надо вместе делать „бомбочек"". Он подчеркнул, что это метафора, и повторил предупреждение "не заниматься", "не подписывать", "не вынуждайте нас" и т.п. Это, конечно, была профилактика - ведь они же не знали, что я не собирался ту бумажку подписывать. Через несколько лет, когда я рассказал эту историю Андрею Дмитриевичу, он сказал: "Забота о человеке". Вот что значила для меня тогда помощь зарубежных коллег. Не хотели органы меня трогать, не нужен им был международный скандал. Но и бездействовать в случае моего "плохого поведения" они, по-видимому, тоже не могли. Служба есть служба. И боевую задачу - чтобы все было тихо - надо было выполнять. Одним словом, у всех свои трудности. Получилось так, что как раз в те полтора часа, что я провел в милиции, позвонил из Израиля Дима Рогинский. Не боясь повториться, скажу снова, что невозможно переоценить значение этого внимания и этих звонков.

3-5. "Лизина" голодовка

Перенесемся годом раньше. С 22 ноября по 8 декабря 1981 года Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна проводили голодовку, в результате которой КГБ понесло принципиально важное поражение в вопросе с выездом в США Лизы Алексеевой. Здесь нет возможности описывать те события подробно[14], хотя каждый из тех трагических дней до сих пор перед глазами. Отмечу лишь два момента:

1. Удалось наладить прямой контакт между Л.Алексеевой и президентом АН СССР А.П.Александровым. Помню, идем мы с Лизой на Центральный почтамт отправлять Анатолию Петровичу очередную телеграмму, а за нами в 10 метрах следуют трое мужчин. И стоят в сторонке, пока телеграфистка принимает весь этот совершенно "антисоветский" (по ИХ меркам) текст. А на следующий день утром Евгений Михайлович Лифшиц, спасибо ему, сообщает мне, что телеграмма действительно легла на стол Александрова. От кого он узнавал, я не знаю, но спасибо и тому человеку из секретариата Президиума АН, через которого происходила утечка информации; в тех условиях на это решиться было непросто. В течение нескольких дней эволюция Анатолия Петровича была от переданного через секретаршу 4 декабря "Пусть сама едет в Горький и расхлебывает, что заварила"- до личного разговора по телефону 8 декабря, когда он сообщил Лизе, что вопрос решается на высшем уровне. Как Лиза плакала, получив первый ответ! Это было на тринадцатый день голодовки, положение представлялось безнадежным. В Горький Лизу не пускали, и академик Александров это хорошо знал. Но вечером того же дня она последовала его совету и "поехала в Горький". До вокзала ее провожал Юра Шиханович. Там к ним подошли агенты. Юре хорошо пригрозили (в 1983 году он все-таки был арестован, формально - за "Хронику", а в сущности - за помощь Сахаровым), а Лизу посадили в машину и увезли на Щелковское шоссе километров за тридцать, где высадили, а сами встали в стороне. Оттуда она своим ходом (на попутке, а потом на метро), но с "хвостом" все тех же спортивных мужчин (в метро пригрозили: "На рельсы сбросим") добралась домой и, конечно, сообщила о случившемся корреспондентам. На следующий день все радиостанции говорили об этом не очень умном совете "ехать в Горький", данном президентом Академии наук СССР. Не знаю, не буду гадать, что это были за игры и на каком уровне, но знаю, что речь шла о жизни или смерти академика Сахарова, Елены Георгиевны, Лизы да, кто знает, может быть, и о судьбе всей страны.

Не исключено, что каждая победа Сахарова что-то, хотя бы немного, сдвигала на самой вершине пирамиды власти в СССР, сдвигала в сторону будущих преобразований. Но страшно вспомнить, как его не понимали в те дни голодовки 1981 года, как осуждали Елену Георгиевну и Лизу, как опасно было это непонимание и осуждение. Насколько по-человечески естественной и необходимой была эта голодовка, многие осознали позже. А тогда было очень трудно.

2.Мы с Ю.А.Гольфандом 1декабря сочинили письмо, к которому присоединился ряд видных ученых-отказников (цитируется по бюллетеню "В", см. сноску на с. 50):

К ученым мира

Голодовка академика Андрея Дмитриевича Сахарова и его жены Елены Георгиевны Боннэр продолжается уже 10 дней и принимает совершенно трагический характер.

Андрей Сахаров - основоположник одного из самых важных дел нашего времени - осуществления управляемого термоядерного синтеза. "Сахаров поднял нас на решение величественной атомной проблемы ХХ века - получения неисчерпаемой энергии путем сжигания океанской воды" - из книги И.Н.Головина "И.В.Курчатов" (Москва, Атомиздат, 1967, 1972 гг.). Уже более двадцати лет все исследования в этой области ведутся открыто и в тесном международном сотрудничестве. Совместимо ли такое сотрудничество с преследованием Сахарова и его семьи?

Мы призываем ученых поддержать Сахарова в самом широком масштабе и, в частности, повлиять на правительства и парламенты своих стран с целью оказать реальную поддержку Сахарову в нынешней трагической ситуации. Академик Сахаров должен быть возвращен в Москву. Практика заложничества в отношении его близких должна быть прекращена. Мы призываем к быстрым и решительным действиям, потому что через несколько дней может быть поздно.

1 декабря 1981 г.

Физики: Я.Альперт, Б.Альтшулер, Ю.Гольфанд, Математики: И.Браиловская, А.Лернер, Н.Мейман, г.Фрейман, Биолог В.Сойфер

Замечу, что я хоть и участвую в этом "письме ученых-отказников" (так его определяет А.Д. в [1], гл. 30, с.826), но таковым никогда не был, так как никогда не подавал на выезд.

Когда я утром нес на Чкалова отпечатанный на машинке текст этого письма - чтобы отдать Лизе для прессы, - то у подъезда встретил Наума Натановича Меймана. Тот сказал, что необходимо, чтобы письмо попало непосредственно к сенатору Мойнихену, а также в САКЛЭ[15]. Я поднялся в 68ю квартиру. Там были Лиза и Наталья Викторовна Гессе - ближайший друг Сахаровых, специально приехавшая на эти дни из Ленинграда. А минут через 15 - звонок в дверь, пришли два дипломата из американского посольства, регулярно навещавшие Лизу. Вот уж "на ловца и зверь бежит". И состоялся откровенный и непростой разговор. Американцы говорили о том, как никто не понимает, почему великий человек, академик Сахаров рискует жизнью ради никому не известной молодой женщины. Мы с Лизой объясняли примерно то, что позже Гарри Липкин написал в своей статье об этой голодовке [20], - что Сахаров знает, что делает, что самый факт, что Кремль не уступает в таком, казалось бы, пустячном деле, означает, что все это имеет большое значение и Сахаров поступил мудро, максимально сузив свои требования. Это были очень доброжелательные молодые люди, письмо они, конечно, взяли, добавив, что сразу же поедут в посольство и передадут текст в Госдепартамент и Мойнихену. Обсуждали мы с ними и резолюцию Конгресса США, принятую в самом начале голодовки, с просьбой к Правительству СССР проявить гуманность в отношении Сахарова - такая вежливая манная каша, от которой никому ни тепло, ни холодно.

Еще через несколько дней те же дипломаты показали Лизе проект второй резолюции Конгресса. Составленный в весьма твердых выражениях, он гласил, что в случае смерти Сахарова США прерывают все контакты с СССР, в том числе прекращают поставки зерна. В своей статье в этом сборнике А.Б.Мигдал пишет, что все решил визит А.П.Александрова лично к Брежневу, минуя Андропова. Возможно, так оно и было, но полагаю, что без угрозы принятия Конгрессом США второй, жесткой резолюции Брежнев, при всем желании, ничего не смог бы сделать с Андроповым. (Либо - другая комбинация с тем же выводом - Андропов не смог бы уступить, не скомпрометировав этим себя перед другими членами Политбюро.) Добиться от Анатолия Петровича визита к Брежневу было тоже непросто, и здесь, помимо усилий некоторых советских ученых, необходимо сказать о невероятной настойчивости, проявленной французскими учеными Мишелем и Пекаром, специально приехавшими в Москву от Французской академии.

Итак, имплозия, кумуляция - обладающий невероятной проникающей способностью кумулятивный эффект, сочетание усилий, направленных с разных сторон в одну точку. Два раза за время ссылки Сахарова это было применено и оба раза дало успех: в марте 1980 г. победа ФИАНа и вот дело Лизы (см. рисунок на с.47). К сожалению, это случилось только два раза.

3-6. Медицинские проблемы

Всякая победа в какой-то мере пиррова. Той степени поддержки, того внимания к положению Сахарова, которое было в дни "Лизиной" голодовки, больше ни разу не удалось достичь - ни в СССР, ни за рубежом. Большим несчастьем была болезнь и смерть в декабре 1981 г. президента Национальной академии наук(NAS) США доктора Филиппа Хандлера, который всегда активно выступал в поддержку Сахарова, за что неоднократно подвергался нападкам в советской прессе. С приходом нового президента, Франка Пресса, позиция NAS стала меняться в сторону "наведения мостов". Сыграли, по-видимому, также роль некая психологическая усталость, удовлетворение от победы, ну и самый факт - раз ему уступили на высшем уровне, значит, он очень влиятельный и ничего особенно плохого с ним все равно не может случиться. Головокружение от успехов вещь, как известно, глупая и опасная, а новые неприятности начались сразу после голодовки. После длительного сердечного приступа 24 декабря (1981) Андрея Дмитриевича неожиданно выписывают из больницы. "Как мне заявили, выписка была согласована с профессором Вограликом, он не возражал...", "Моя выписка была, конечно, еще одним действием „управляемой медицины" (не последним в нашей жизни). Вероятно, КГБ не хотел нести за меня реальной ответственности...", "26 декабря у меня произошел еще один, еще более тяжелый приступ, от которого я долго (более месяца) не мог оправиться" [1] (гл. 30, с.829).

Отсутствие в течение многих лет нормального медицинского наблюдения было перманентной проблемой пребывания Сахарова в Горьком. И тут опять Академия и академики проявили равнодушие и конформизм.

24 января Андрей Дмитриевич направил письмо президенту АН СССР, где сообщал, что уже в течение двух лет он лишен медицинской помощи со стороны АН. Он ходатайствовал о помещении его в санаторий Академии наук.

22 января - вторая годовщина высылки. Нельзя было не отметить эту дату.

Президенту АН СССР академику А.П.Александрову.

Уважаемый Анатолий Петрович, мы, друзья академика Андрея Дмитриевича САХАРОВА, считаем необходимым сообщить Вам, что 24 декабря САХАРОВ был экстренно выписан из больницы, возвращен в охраняемую квартиру и с тех пор лишен какого-либо медицинского наблюдения и врачебной помощи. Администрация больницы им. Семашко города Горького отказала САХАРОВУ в просьбе выдать на руки выписку из истории болезни.

Насколько нам известно, Академия наук ничего не предпринимает, чтобы получить объективную информацию о положении Сахарова, и не делает никаких попыток войти с ним в прямой контакт. В течение двух лет Академия игнорировала "проблему САХАРОВА" и даже его просьбы о помощи оставались без ответа. В конце концов АНДРЕЙ ДМИТРИЕВИЧ был вынужден пойти на крайний, трагический шаг - голодовку. С ним вместе голодала его жена Е.Г.БОННЭР, инвалид Отечественной войны II группы. 17 дней голодовки не могли не отразиться на их здоровье. Положение, в котором они сейчас находятся, неприемлемо.

22 января - вторая годовщина ссылки САХАРОВА в Горький. Действительного члена АН СССР взяли на улице и принудительно увезли из Москвы, допускают в отношении него акты насилия, крадут рукописи, держат в изоляции, в том числе лишают возможности участвовать в собраниях Академии. И АН с этим молчаливо соглашается. В письме (к сожалению, оставшемся без ответа), которое САХАРОВ направил Вам 20 октября 1980 г., он пишет: "Ни одно из официальных учреждений, призванных осуществлять закон, не взяло на себя ответственности за акт моей депортации... Это недопустимо - как прецедент и как рецидив".

Будучи человеком старшего поколения, Вы хорошо знаете, какую цену заплатила страна за применение подобной практики беззакония. Мы призываем Вас и в Вашем лице Президиум АН СССР пересмотреть позицию Академии в деле академика САХАРОВА.

Это письмо мы считаем открытым.

18 января 1982 г.

С уважением Софья Каллистратова, Мария Петренко-Подъяпольская, Борис Альтшулер, Георгий Владимов, Юрий Шиханович. (Копия письма направлена: 1.Вице-президенту АН СССР академику Е.П.Велихову. 2.Вице-президенту АН СССР академику Ю.А.Овчинникову. 3. Главному ученому секретарю Президиума АН СССР академику Г.К.Скрябину. 4.В газету "Известия".)

Это было последнее подписанное мной письмо в защиту Сахарова. Как я уже говорил, после "весеннего наступления КГБ" открыто выступать стало невозможно.

Как я теперь узнал, ФИАН тогда направил запрос на медицинскую тему. И получил потрясающий ответ из Отдела здравоохранения г. Горького, датированный 6 июня 1982 г. (текст см. в Приложении IV, с. 889): "В связи с распространившимися домыслами о том, что Сахаров А.Д. лишен медицинской помощи... Проводил сознательное медицинское голоданиеє В бестактной форме отказался от ее (участкового врача.- Б.А.) услуг". Не мог Андрей Дмитриевич пользоваться тем, что ему там предлагали. Во-первых, не доверял (и правильно делал), во-вторых, каждая такая услуга, даже частного порядка, немедленно использовалась против него на глобальном уровне. "Ведь его смотрит эта Майя",- президент АН СССР о визите к Сахарову горьковской знакомой врача-терапевта Майи Красавиной (см. [1], гл. 29, с.757). Потому ее, наверно, и пустили, чтобы Анатолию Петровичу было что отвечать на навязчивые вопросы иностранцев.

Проблема со здоровьем Сахарова вновь была поставлена перед Академией Еленой Геоpгиевной в мае 1983 г. (см. pаздел 4-2).

3-7. "Многолистные модели Вселенной"

Статью с таким названием А.Д. направил в ЖЭТФ весной 1982года. Краткое описание содержания этой и других горьковских работ Сахарова - в отчетах, которые он присылал в ФИАН (см. Приложение IV). Представление статей в редакции и последующее взаимодействие с редакциями шло через коллег из Отдела теоретической физики, общение с которыми возобновилось в апреле и которые с готовностью выполняли всю необходимую работу. У Андрея Дмитриевича, как правило, бывало довольно много исправлений уже после отправки рукописи, потом корректура ит.п. Статью "Многолистные модели Вселенной" Андрей Дмитриевич посвятил памяти доктора Филиппа Хандлера, но при публикации в ЖЭТФ посвящение было снято.

3-8.Вторая горьковская кража рукописи "Воспоминаний"

Кража сумки произошла 11 октября 1982 г. из машины с применением наркоза мгновенного действия. Подробно об этом в [1,14]. В частности, Андрей Дмитриевич пишет: "В конце октября ко мне должны были приехать мои коллеги-физики из ФИАНа. Однако в этот раз поездка не состоялась. Как я слышал (не из первых уст), кто-то якобы дал распоряжение, что сейчас поездки не своевременны. Похоже, что КГБ продал сам себя. Ведь никакого публичного моего заявления о краже сумки еще не было. Следующая поездка физиков состоялась лишь в середине января (17.01.1983.- Б.А.), через четыре месяца после предыдущей (23.09.1982. - Б.А.) и накануне трехлетнего "Юбилея" моего пребывания в Горьком. Верней всего, опять не случайное совпадение" [1] (гл. 29, с.771). Я хорошо помню, как пришел на семинар в ФИАН во вторник, 12 октября - на следующий день после кражи сумки, о чем в Москве, конечно, никто не знал, - и мне рассказали с недоумением, что запланированная и заранее согласованная с Андреем Дмитриевичем телеграммами поездка неожиданно в понедельник отменилась: начальство не подписало командировок. Не нужны были госбезопасности свидетели преступления. Вскоре приехала Елена Георгиевна, рассказала о краже сумки и передала в прессу письмо Сахарова председателю КГБ В.В.Федорчуку. 4ноября А.Д.Сахарова вызвали в Областную прокуратуру в связи с его "клеветническим заявлением". Академия никак не реагировала на эти страшные события.

Глава 4 Ссылка: 1983 год

4-1. Открою секрет

А.Д.Сахаров: "В январе 1983 года в Москве получил распространение документ в мою защиту, озаглавленный „Письмо иностранным коллегам". Документ этот анонимный; авторы указали, что они не подписывают его, опасаясь за свои семьи и положение на работе. При передаче документа по зарубежному радио было заявлено, что по слухам, распространяющимся в Москве, автором документа является сам Сахаров (!). Насколько мне известно, никто из иностранных корреспондентов в Москве не передавал такого сообщения о моем анонимном авторстве письма в собственную защиту. Я уверен, что сообщение инспирировано КГБ. Вероятно, истинные авторы документа были известны КГБ и была уверенность, что они не раскроют своего авторства" [1] (гл. 29, с.771).

Этим документом я отметил третью годовщину ссылки Андрея Дмитриевича. Приведу его полностью, так как он имеет прямое отношение к основной теме этой статьи, то есть к "ноу-хау" (цитирую по копии, сохранившейся у Елены Георгиевны): К 3-летию ссылки Сахарова (письмо иностранным коллегам)

22 января 1980 г. академик Сахаров был задержан на улице Москвы и специальным самолетом вывезен в г. Горький. Прошло три года беззаконной депортации, актов насилия и давления. КГБ сделало заложником общественной деятельности Сахарова молодую женщину, невесту его сына. Ни руководители Академии наук СССР, ни другие советские ученые, которых Сахаров просил помочь в этом чрезвычайно болезненном для него вопросе, не откликнулись на его обращения. Он сам разрубил этот узел, поставив на карту свою жизнь. Однако его победа в 17-дневной голодовке многих успокоила: "Сахарову не дали умереть, он оказался сильнее КГБ и значит ничего плохого с ним сделать не могут". Такое мнение - опасное заблуждение.

Действительно. Спасительное решение уступить Сахарову в его минимальном требовании было принято на самом высоком уровне, по-видимому на заседании Политбюро. Амплитуда выступлений в защиту Сахарова тогда, к счастью, превысила порог проникновения в этот вознесенный над миром и изолированный от мира мозговой центр Советской власти - место, где "принимают решения". Но такое не может продолжаться долго и бюрократическая трясина быстро пришла в равновесие. Уже через 15 дней после снятия голодовки, 24 декабря 1981 года Сахаров, несмотря на только что перенесенный сердечный приступ, был экстренно выписан из больницы и снова водворен в охраняемую и постоянно обыскиваемую квартиру на улице Гагарина. С этого времени он фактически лишен адекватной медицинской помощи, хотя очень в ней нуждается. Еще в январе 1982 года друзья Сахарова написали об этом Президенту АН Александрову, но никакого ответа не последовало. Летом 1982 года Сахаров перенес тяжелое заболевание - тромбофлебит. Его лечила только жена. Основная специфика беззаконного положения Сахарова в Горьком в том, что за его жизнь никто юридически не отвечает.

Прошлой осенью - новые акции КГБ. 11 октября - кража сумки с 900 страницами рукописи с применением к Сахарову наркоза мгновенного действия. Сахаров обратился к председателю КГБ с требованием вернуть похищенное и к Президенту АН с просьбой поддержать это требование. Академик Александров снова никак не реагировал, а 7 декабря КГБ, уже теперь официально, провел обыск Елены Боннэр и конфисковал у нее еще 300 страниц рукописи Сахарова - то, что он частично восстановил после кражи 11 октября. Каждая акция КГБ является одновременно ПРОБОЙ СИЛ перед другими, более решительными действиями, а в неопределенной и динамической ситуации, сложившейся после смены руководства в СССР, нельзя исключить самого трагического развития событий.

Несколько слов о позиции Академии наук СССР и о научных контактах Сахарова. В последние месяцы в личных беседах с приезжающими в СССР иностранными учеными Президент АН Александров, вице-президент Велихов, ученый секретарь Академии Скрябин весьма активно "докладывают" зарубежным коллегам, что "проблемы Сахарова" не существует, что Сахарову в Горьком очень хорошо. Академик Скрябин заявил даже, что у Сахарова в Горьком имеется личная секретарша (??!). Цель КГБ - профилактика возможных протестов, и руководству АНСССР отведена важная роль в этой игре. Одно из главных приводимых доказательств "благополучия" Сахарова- командировки к нему коллег-теоретиков из Москвы, из Физического института АН. На начальном этапе, т.е. весной 1980 года эти командировки были победой над КГБ, которое было вынуждено смириться с этой реальностью и приспосабливаться к ней. (Эта победа совпала по времени с бойкотом, объявленным Национальной академией наук США.) Однако эти командировки никак не влияют на все другие аспекты положения Сахарова в Горьком. Теоретики приезжают примерно раз в месяц, на несколько часов. А с октября, в особенно драматический для Сахарова период командировки на три с лишним месяца прекратились (почему?).

Как помочь Сахарову? - Протестовать, обращаясь преимущественно к высшим руководителям СССР и принимая меры, чтобы эти протесты обладали достаточной проникающей способностью, а не оседали в архивах КГБ. Гигантская советская бюрократическая машина почти не слышит слов и лучше воспринимает более первичный язык жестов. К счастью, это понимали в Национальной академии наук США, благодаря решительным действиям которой весной 1980 г. КГБ было вынуждено резко сменить тактику от "Изменник Сахаров давно выродился как ученый" к "Академик Сахаров имеет в Горьком все возможности для научной работы". (Не исключено, что тогда это спасло Сахарову жизнь.) И все три года КГБ вынужден доказывать (кому? - Правительству? другим звеньям аппарата? - но, очевидно, вынужден), что объявленный бойкот неэффективен. Иностранным ученым, прибывающим в СССР по тем или иным официальным приглашениям, следует иметь в виду, что сам факт их приезда, их имена используются (без их ведома) против Сахарова для демонстрации того, что "Сахаров забыт", что западные ученые якобы смирились с его депортацией. Озабоченность положением Сахарова, выраженная устно в личных беседах с советскими официальными лицами, является недостаточной профилактикой такого использования. Открытое обращение (в Правительство, в Академию...), отправленное адресату заказным письмом по московской почте и переданное прессе, по-видимому, закрывает возможность секретной полиции маневрировать именами зарубежных гостей. (Публикация в прессе возможна и после возвращения из Москвы на родину, хотя это не столь эффективно.) Если же такое обращение будет передано иностранным корреспондентам в Москве (а тем самым, предположительно, станет известно тем в советском аппарате, кто контролирует деятельность КГБ) и одновременно вручено руководителям Академии, другим видным советским ученым, то можно даже надеяться на определенный положительный результат. (Такой метод следует испытать также для помощи Орлову, Щаранскому и другим правозащитникам.) Руководство Академии - не только Президент Александров, но также вице-президенты академики Велихов, Котельников, Логунов, Овчинников. Каждый из них имеет прямой доступ в Правительство СССР и мог бы через голову КГБ говорить о положении Сахарова. Весьма влиятельные фигуры академики Басов и Марчук. Н.Г.Басов - лауреат Нобелевской премии по физике, директор Физического Института АН, в ноябре 1982 г. избран членом Президиума Верховного Совета СССР (одновременно с Ю.В.Андроповым). Г.И.Марчук- заместитель Председателя Совета Министров СССР, председатель Государственного Комитета СССР по науке и технике. В январе 1983 года Марчук вел важные для СССР переговоры во Франции и 12 января был принят Президентом Миттераном. (Побеспокоил ли Миттеран Марчука вопросом о положении Сахарова и других репрессированных ученых?) Подобно всей советской системе, каждый из этих людей в основном реагирует не на слова, а лишь на чувствительные для них действия. В связи с этим последним замечанием необходимо, в частности, указать на международное сотрудничество СССР в исследованиях по мирному использованию термоядерной энергии. Академик Сахаров (совместно с покойным академиком Таммом) - пионер всего этого направления, и то, что с ним сейчас делают, вряд ли совместимо с таким сотрудничеством. В письмах и обращениях в защиту Сахарова следует снова и снова повторять о его научных заслугах, в том числе в области фундаментальных исследований. Так, если "Правда" под рубрикой "Тайны материи" публикует (23 января 1983 года) сообщение об экспериментах по регистрации распада протона, то имеет смысл довести до сведения высшего советского аппарата о пророческом вкладе Сахарова в этой области.

Допустимо ли, чтобы такой человек задыхался в Горьком? Высылка и задержание Сахарова аналогичны захвату американских дипломатов-заложников в Иране, и он может быть свободен так же, как были освобождены американские дипломаты. Сахаров должен вернуться к нормальной жизни, посещать научные семинары, осуществлять научные контакты по своему выбору, пользоваться услугами академических врачей, участвовать в заседаниях Академии наук СССР, членом которой он является с 1953 года. Сахарову должно быть разрешено вернуться домой в Москву или, по крайней мере, в его загородный дом под Москвой.

Москва, Январь 1983 год.

Сегодняшняя ситуация в СССР такова, что мы не можем назвать наши имена. Мы живем в таких условиях, что наши подписи, ничего не добавляя к содержанию настоящего письма, неизбежно поставят под удар работу и семью каждого из нас.

Перечитал я через восемь лет этот свой текст и снова расстроился. Сколько возможностей оказалось неиспользованными!

Суть письма, в сущности, в призыве делать то, что делали Мишель и Пекар во время "Лизиной" голодовки, когда они устроили пресс-конференцию (о встрече с руководством Академии) тут же в Москве. Но, по-моему, никто не последовал их примеру. Тем более, что тех иностранных ученых, которые были внутренне готовы к таким активным действиям, власти предусмотрительно на многие годы лишили въездной визы (Джоэль Лейбовиц из Ратгерса, Кристоффер Йоттеруд из университета Осло и другие). Ну а "вежливых", наоборот, принимали со всем гостеприимством.

Полагая, что западные ученые не читают того, что публикуется за рубежом по-русски, я перевел это письмо на английский. В этом мне помогла, а также отпечатала его на английском мать Павла Василевского Майя Яновна Берзина, которая не раз в самые тяжелые времена с готовностью выручала в этих рискованных делах. Слава Богу, что была такая, прямо скажем, уникальная возможность - при полном в этих вопросах единогласии также и абсолютная надежность. То же самое можно сказать, конечно, и про Марию Гавриловну[16], Софью Васильевну Каллистратову, Евгению Эммануиловну Печуро[17], не говоря уже о Елене Георгиевне (я назвал только тех, с кем хорошо знаком). Но правозащитники были все просвечены, да и машинки уплыли при неоднократных обысках, и не знаю, как бы я выходил из положения, если бы не Майя Яновна.

Дальнейшая судьба английского варианта - из детектива, к сожалению, с неудачной концовкой. Ключевая фигура здесь - известный американский физик-теоретик Эдвард Виттен, специалист по квантовой теории поля и теории струн. В конце января 1983 (или, может быть, в начале февраля?) он приехал в Москву, посетил на ул. Чкалова Елену Георгиевну (на что далеко не каждый иностранный гость решался) и сделал доклад на квартире у Якова Львовича Альперта на семинаре ученых-отказников. Я пришел на семинар специально, чтобы передать Виттену "Письмо". Практика была такая: после доклада иностранного гостя приглашали в маленькую комнату и туда по очереди заходили те, кто хотел с ним пообщаться в приватном порядке. Общение, конечно, происходило не вслух. Зашел и я, отдал Эдварду письмо, изложив кратко на бумаге суть дела и добавив, что есть шанс, что при выезде из СССР в аэропорту у него письмо отберут и что надежнее, если он сумеет отправить его как-то через посольство. К сожалению, он не прислушался к этому совету. На следующий день он уехал, а еще через несколько часов в Москву прилетел другой физик (не помню его имени; я с ним не встречался), который рассказал отказникам, что встретил Эдварда Виттена в аэропорту в Париже совершенно потрясенного. В Шереметьево у него отобрали все подчистую- все бумаги. После того, как английский вариант "Письма" так нелепо засветился, я уже не счел себя вправе повторять эти опасные попытки, тем более, что русский текст Елена Георгиевна закинула за рубеж. Но так мне было жаль, что письмо не попало непосредственно в FAS и NAS[18].

О том, что это письмо на Западе приписывали самому Сахарову, я узнал только теперь, прочитав книгу Андрея Дмитриевича. Почему я его не подписал? Еще раз об этом, чтобы поставить все точки над "i". Каждое возникновение госбезопасности в поле зрения нашей семьи было страшным ударом по нервам и здоровью моей жены. Подписать письмо означало снова нанести такой удар - своей рукой, росчерком своей, так сказать, авторучки. Я уже говорил об этих неразрешимых дилеммах в главе 1. Конечно, мы с женой всегда были полные единомышленники и никогда никаких упреков у нее даже в мыслях не было. Но что она могла с собой сделать, нельзя заставить себя не волноваться. И не такие боялись, а она к тому же поэт. Позвольте привести одно из стихотворений Ларисы Миллер того периода:Благие вести у меня,

Есть у меня благие вести:

Еще мы целы и на месте

К концу сбесившегося дня.

На тверди, где судьба лиха

И не щадит ни уз, ни крова,

Еще искать способны слово

Всего лишь слово для стиха.

Это написано после высылки Андрея Дмитриевича. "Колыбель висит над бездной..." - это 1976 год, после ареста Петра Старчика. "В Содоме живу и не прячу лица" - это 1985-й и т.д. и т.п. "Вот такая наша жизнь" - как поется в одной туристской песенке.

Знал ли КГБ о моем авторстве "письма иностpанным коллегам"? После обыска 17 ноября 1983 г. (в связи с арестом Юры Шихановича по Москве прошла тогда серия обысков), когда у меня забрали оставшиеся копии, знал точно. В конце мая 1985 г. на беседе на Лубянке сотрудник показал мне этот документ и с некоторой угрозой сказал: "Мы хорошо знаем, что вы автор этого антисоветского письма". Я сделал вид, что не понимаю, о чем речь.

4-2. "А могло бы быть иначе, быть может"

25 апреля (1983 г.) у Елены Георгиевны был сильный сердечный приступ, как потом выяснилось, инфаркт. (Летом 1984 года в своем судебном деле она прочитала официальное заключение академической больницы: "Крупноочаговый инфаркт передней, боковой и задней стенки". Шесть байпассов, поставленных ей в США в январе 1986 г., подтверждают этот диагноз.) Было это в Горьком. Отлежавшись две недели, она 11 мая приезжает в Москву, привозит "Воспоминания" и текст статьи Сахарова "Опасность термоядерной войны" - ответ Сиднею Дреллу.

Врачи московской академической больницы активно настаивали на ее госпитализации. Но это означало бы полную изоляцию Сахарова от внешнего мира. Елена Георгиевна соглашалась лечь в больницу в Москве, но с одним единственным условием - чтобы вместе с ней был госпитализирован и Андрей Дмитриевич, который тоже нуждался в лечении. Ведь четвертый год ни одного врачебного осмотра. В больницу - только вдвоем, другого варианта не существовало. Лечь в больницу одной было бы предательством.

26 мая дома на ул. Чкалова состоялся консилиум. Заведующая отделением доктор Бормотова сказала Елене Георгиевне: "Я вынуждена написать в истории болезни, что вы отказываетесь от госпитализации".- "Дайте я сама напишу". Елена Георгиевна взяла историю болезни и вписала туда: "Настаиваю на госпитализации, но только вместе с мужем академиком Сахаровым в больницу АН СССР в Москве[19]".

Ученый секретарь Академии академик Скрябин сказал тогда: "Мы не позволим ей шантажировать нас своим инфарктом" (см. об этом в [1,11,14]). Тем не менее в результате устроенного Еленой Георгиевной "шантажа" к Сахарову в Горький 2июня приехали врачи из Академии во главе с профессором Пылаевым. Их заключение - необходима госпитализация. Но все это ничем не кончилось. 19 июня Елена Георгиевна вернулась в Горький. 20 июня в журнале "Ньюсуик" появилось интервью с президентом АНСССР Александровым, в котором он, в частности, говорил какой красивый и большой город Горький. "Академики, которые живут там, не хотят никуда переезжать". Здесь же он сказал про Сахарова: "К сожалению, я думаю, что в последний период его жизни его поведение более всего обусловлено серьезным психическим сдвигом". В один из этих дней Андpей Линде сделал на семинаpе доклад, под впечатлением котоpого я написал (и отпpавил по почте) в Гоpький довольно длинное письмо. У меня сохpанилась копия этого письма, и я пpиведу его полностью, поскольку, мне кажется, оно пpедставляет общий интеpес. (Пpиношу извинения за возможную неполноту и неточность в описании событий, поскольку это письмо - пеpесказ пеpесказа.)

25 июня 1983 г.

Дорогой Андрей Дмитриевич!

Не могу удержаться, чтобы не написать Вам еще одно письмо (третье за последние две недели). В данном случае причина - доклад Андрея Линде о конференции в США, откуда он недавно вернулся. "Конференция по проблемам фундаментальной физики; Шелтер-Айленд2" ("Остров Приюта 2"). Предыдущая такая конференция "Шелтер-Айленд1" была созвана по инициативе Оппенгеймера в 1947 году с мыслью вернуть физиков к фундаментальным проблемам, после упора на практические задачи во время войны. На ней было 23 делегата, многие из которых сейчас почти легендарны (в т. ч. Фейнман, Дайсон, Швингер...). В частности, на Шелтер-Айленд1впервые был доложен лембовский сдвиг. Из этих 23 сейчас живы 15, и 14 из них прибыли на конференцию (Швингер не поехал, т.к., по его словам, современная физика вся плохая). Всего было около 100участников, в т. ч. Фейнман, Гелл-Манн, Вейнберг, Ли, Хокинг, Хуфт, Дайсон... (10 нобелевских лауреатов). Из СССР были приглашены Грибов, Линде, Поляков, Фаддеев. Но Людвиг сам не пожелал, а из трех остальных поехал только Андрей. Повода для конференции специального не было - просто желание снова собраться в то же время, на том же острове (этот остров примерно в 150 км от Нью-Йорка, в 1 км от материка), в той же гостинице, что и в 1947 г., и обсудить все дела. Сильных новых результатов доложено не было. Были, в основном, обзорные доклады (всего 15 докладов по 1 часу). Фейнман - по конфайнменту, Ли - нелокальная теория на основе дискретного времени, Вейнберг - по теориям Калуцы - Клейна. Две главные темы, занимавшие больше половины времени и еще больше общего интереса: суперсимметрия и теории Калуцы - Кл. (и их объединения: 11мерная супергравитация...). Главное достижение (результат последнего года) супертеорий (но не супергравитации): удалось построить модели без расходимостей во всех порядках, т.е. не нуждающиеся в перенормировках. (На вопрос Киржница о конечных перенормировках Андрей ответил, что, кажется, в этих моделях нет и конечных.) Впервые это было сделано для SU(4) - супер-Янг-Миллса; затем для SU(2) - и многих других моделей. К сожалению, они пока нереалистичны. Как сказал там один из авторов: "Я могу продавать такие теории в каждой подворотне, но их никто не купит". Но на самом деле энтузиазм велик. Гелл-Манн на своем докладе показал рисунок: женщина заметает пыль под ковер, что символизирует перенормировки бесконечностей. Теперь все надеются, что с этим 30-летним самообманом будет покончено. Вейнберг сделал доклад о динамически получаемом 5-мерном Калуце-Кл. (по так называемой "высокомерной физике"), в котором почему-то оказывается вычислимой постоянная тонкой структуры. Но 1/137 он еще не получил. Хокинг - попытка объяснить L=0 за счет экранирования "гравитационной пеной". Он сказал: "Я буду счастлив, если кто-то предложит что-нибудь получше". Guth в основном говорил о модели инфляционной Вселенной, предложенной Линде, а Линде- свой новый вариант "хаотическая инфляционная вселенная". На первой сессии председательствовал Дайсон и был обзорный доклад Гелл-Манна (невысокий, курчавый, загорелый, шутит и сам смеется своим шуткам, очень энергичный). Кроме физики, Гелл-Манн занимается словотворчеством вроде quark-squark, higgs-shiggs (это для суперпартнеров). И весь этот суперязык он назвал slanguage. Андрей их всех фотографировал, надеется, что получилось. Но в эту среду снимки еще не были готовы. Фейнман - сутулый, поникший, какой-то придавленный (три года назад он заболел раком). Но когда он поднялся на трибуну, глаза загорелись, распрямился, жесты артистические, как Паганини (хорошо все-таки рассказывает Андрей, ведь это я его повторяю). Фейнман один из немногих людей, которые могли отбивать одной рукой 12 тактов, а другой - 13. Он был квалифицированным судьей джазистов. Сама конференция была только для маститых, но в последний день был workshop (мастерская), было приглашено много "физической" молодежи. И вот в этот день с утра на залитую солнцем гладь океана у острова начали приводняться гидропланы с физиками. Андрей говорит, что все это было очень красиво. А вечером гости улетели. Прямо с этой конференции Андрей (и еще 7-8 американцев, в т. ч. Адлер, Гросс) полетели на конференцию в Ереван, где Адлер докладывал о конфайнменте кварков, а Гросс о монополе в теории Кал.-Кл. Привет Елене Георгиевне. Ваш Боря.

2 июля я получил по почте письмо от Андрея Дмитриевича:

Дорогой Боря!

Посылаю копию моего письма Никольскому[20]. Надеюсь, что все же удастся сдвинуть с места это дело, которое тянется уже год[21]. Что касается компактификации[22], то эта надежда стала теперь безумно модной. Я получил несколько оттисков на эту тему из разных источников, в том числе статью С.Вейнберга (это препринт Техасского университета, поэтому не даю ссылки, достать ее в библиотеке вряд ли можно, потом надеюсь прислать). Что касается меня, то у меня возникла мысль, что, возможно, радиус компактификации устанавливается на некотором постоянном значении с учетом квантовых эффектов, подобно радиусу атома водорода. Как решается проблема L-члена, я, конечно, не знаю (суперсимметрия?). 19 числа приехала Елена Георгиевна. Сейчас живем и лечимся вместе. Это светлый момент на общем довольно-таки грустном фоне нашей ситуации. А могло бы быть иначе, быть может... О здоровье Ел. Георгиевны не пишу, изменений по сравнению с тем, что было в Москве, особых нет, к сожалению.

25 июня 83 г.

Будь здоров, твой А.С. Елена Георгиевна присоединяется.

Андрей Дмитриевич никогда не жаловался, почти никогда не говорил в сослагательном наклонении "если бы да кабы". А тут в личном письме фраза, вынесенная в заголовок этого пункта. Ведь то, что делала Елена Георгиевна, - это тоже ноу-хау. И не исключено, что ее усилия добиться госпитализации Сахарова в Москве могли бы увенчаться успехом, если бы были поддержаны, если бы было организовано "кумулятивное сжатие" в эту точку. Мне тогда пришлось довольно много разговаривать на эти темы. К сожалению, должен сказать, что некоторые коллеги в этом деле снова проявили непонимание: осуждали Елену Георгиевну за то, что она аггравирует ситуацию, пользуясь своей болезнью. А позже осуждали за то, что Сахаров голодает за нее. Письмо Сахарова я получил 2 июля 1983 г., а на следующий день "Известия" публикуют заявление академиков А.А.Дородницына, А.М.Прохорова, Г.К.Скрябина и А.Н.Тихонова (см.в [1,14]). И началось. А после публикации в июле в "Смене" чудовищных, откровенно клеветнических глав из книги Н.Н.Яковлева включился какой-то безотказный, так называемый геббельсовский, механизм пропаганды. Даже от, казалось бы, умных и порядочных людей приходилось слышать в адрес Елены Георгиевны такое... Не говоря уже о "широкой народной массе". (Думаю, что эти взятые в кавычки слова на самом деле имеют мало смысла. Любой народ состоит из личностей, индивидуальностей. Но тогда это была "масса".)

В своей книге "Постскриптум" [14] Елена Георгиевна вспоминает, что поток гневных писем доходил до 130 в день. Было немало угроз, особенно в ее адрес. "А нам угрожают на рынке, и когда выходишь на балкон, на улице скандалы - было все. Кажется, только не били. И как апофеоз - погром, который мне устроили в поезде 4 сентября, когда я ехала из Горького". Я каждый раз встречался с Еленой Георгиевной, когда она приезжала в Москву, слышал от нее много рассказов обо всех этих событиях и свидетельствую: никогда она не говоpила об этих людях с раздражением, а тем более со злостью - всегда только с сожалением, с ясным пониманием того, кому и зачем надо разжигать все эти страсти, доводить людей до такого состояния. В этом они с Андреем Дмитриевичем очень похожи.

4-3. Сахаров, FAS и ракеты

До сих пор мы говорили о том, как помочь Сахарову. Но давайте посмотрим с другой стороны - как он помогал всем нам. Итак, о ноу-хау Сахарова в стратегических вопросах, о ракетах - в шахтах и на колесах, каждая из которых может уничтожить Париж, Лондон или Москву. Теперь некоторые из них в соответствии с достигнутыми международными соглашениями уничтожаются. О таком чуде нельзя было и помыслить в 1983 году. Чудо это неотделимо от начала перестройки в СССР. Что подвигло советский "застойный" политический механизм на такое противоестественное для него поведение? Я говорю именно об СССР, так как на Западе, в США при их открытости готовность СССР на реальные переговоры автоматически приводит к падению авторитета консервативных кругов и наступлению "миролюбивых сил". (В частности, так случилось в отношении так называемой программы "звездных войн", когда Правительство СССР по предложению Сахарова отказалось в 1987 г. от принципа "пакета", увязывающего эту программу с другими соглашениями. Очень быстро после этой уступки со стороны СССР Конгресс США стал урезать ассигнования на СОИ.) Но обратное неверно, в закрытом обществе другие законы и готовность противоположной стороны на уступки лишь наращивает аппетиты.

Огромная опасность была в том, что даже в условиях, когда СССР в конце 70х нарушил стратегическое равновесие, приняв на вооружение сотни мобильных ракет с ядерными боеголовками средней дальности СС20,- даже в этих условиях западные очень влиятельные научные, либеральные круги видели главное зло в собственном милитаризме. Тем самым они объективно выступали в роли союзника советского военно-промышленного комплекса, союзника всего самого "застойного", что есть в СССР, и в роли противника будущей перестройки. К ним обращено письмо Сахарова "Опасность термоядерной войны" - ответ профессору Сиднею Дреллу, см. в [1,21]. Написанное в феврале 1983 г., оно было опубликовано только в июне - с третьей попытки. Два раза письмо бесследно пропадало где-то между Москвой и США. Почему? Тоже, между прочим, вопрос для будущих историков. Третий раз Елена Георгиевна вывезла его из Гоpького, как я уже говорил, в мае, через две недели после перенесенного инфаpкта.

В ответе Сиднею Дpеллу Андpей Дмитpиевич пpямо пpизывает к реализации "двойного решения" НАТО (ответ на советские СС20) и выделению Конгpессом США средств на строительство новых шахтных ракет МХ. Разумеется, когда читаешь письмо целиком, то видишь насколько это аргументировано и направлено к будущему сокращению вооружений, к предотвращению термоядерной катастрофы. ("Запад на этих переговорах (о ядерном разоружении.-Б.А.) должен иметь что отдавать! Насколько трудно вести переговоры, имея „слабину", показывает опять история с „евроракетами"..."; "В заключение я еще раз подчеркиваю, насколько важно всеобщее понимание абсолютной недопустимости ядерной войны - коллективного самоубийства человечества[23]...") Но советскому человеку полный текст "Письма" не давали, а сами по себе эти призывы Сахарова к установке ракет с ядеpными боеголовками, нацеленных на советские города, многими искренне воспринимались как кощунственные. Да кто здесь до гласности и перестройки знал, что такое наши, условно скажем, генералы (на самом деле, конечно, бери выше). А Сахаров знал и не имел тут никаких иллюзий, и говорил то, что считал необходимым, не щадя "патриотических" и тому подобных чувств. Так же он поступил в 1989 г., когда заявил о необходимости расследования сообщений о сознательном уничтожении "своих" в Афганистане. И травля на Первом Съезде в июне 1989 г. и некоторые публикации (например, статья В.Бушина в "Военно-историческом журнале", №11, 12 за 1989 г., получившая в 1990 г. первую премию Министерства обороны) очень похожи на травлю 1983 г. с той разницей, что тогда основной удар пришелся на Елену Георгиевну. Было ли услышано мнение Сахарова за рубежом? В условиях нарастающей оппозиции политике Рейгана выступление Сахарова, по-видимому, имело огромное значение. В сущности, он поддержал Рональда Рейгана в его борьбе с "империей зла", что в конце концов привело Рейгана и Горбачева к столу переговоров, а Рейгана еще и в Москву на Красную площадь. Такова диалектика, которую Андрей Дмитриевич хорошо понимал и многое предвидел. Удалось ли Сахарову убедить своих непосредственных адресатов, в том числе коллег из Федерации американских ученых, FAS? Мне кажется, что нет, не удалось. Во всяком случае, директор FAS профессор Джереми Стоун (который немало сделал, чтобы помочь Сахарову) писал в мае 1984 г.: "Мартовская, 1983, речь президента Рейгана, в которой он объявил о программе „звездных войн", была такой анафемой для целей Федерации и ее позиции в поддержку соглашения по ПРО, что мы не могли более соблюдать длившийся уже три года бойкот контактов с советским посольством (бойкот в защиту Сахарова.- Б.А.). Мы также ответили на открытое письмо советских ученых в поддержку договора по ПРО и предложили осенью посетить Москву для проведения переговоров и дискуссий с АН СССР по ключевым аспектам гонки вооружений" [22]. Вот она - проблема "наивности", ее старался решать Сахаров. С кем они собрались разговаривать? С той самой Академией, которая сама завязана с военно-промышленными министерствами, участвует в экологическом безумии и т.д. и т.п., не говоря уже о ее позиции в деле Сахарова. В этой же статье Джереми Стоун с раздражением пишет о Елене Георгиевне, которая "не доверяет советским врачам", из-за чего Сахаров должен голодать "в ее интересах". Он пишет, что неожиданное появление проблемы поездки Елены Боннэр за рубеж на лечение явилось досадной помехой в организации переговоров FAS с АН СССР[24].

Но не Сахаров и не Боннэр придумали всю эту ситуацию. К 1983 году свою задачу - чтобы все было тихо - КГБ, в основном, выполнил. И только Елена Георгиевна, а через нее и Андрей Дмитриевич оставались как кость в горле. Публикация на Западе письма Дреллу была колоссальным проколом в их работе, и травля 1983 г., а затем возбуждение уголовного дела против Е.Г.Боннэр были следствием того, что Сахаров открыто высказал свое мнение по стратегическим вопросам. Однако дискуссия Сахарова с американскими коллегами носила академический характер только для них - ссылка им не грозила и близких Сиднея Дрелла и Джереми Стоуна никто не третировал. В тех условиях, в которых находился Сахаров, желание FAS возобновить контакты с АН СССР, а также призывы нового президента Национальной академии наук США Франка Пресса к "наведению мостов" звучали как приговор. Про это "наведение мостов" тогда довольно часто приходилось читать в наших газетах, очень одобрительно это комментировалось. Хорошо помню возникавшее при этом чувство полной безысходности.

Ноу-хау Сахарова здесь простое: не надо политических игр, когда творится варварство; направьте всю энергию на решение гуманитарных проблем, а решение стратегических последует. Снова диалектика, которая ему была очевидна. Клевета про его жену публикуется миллионными тиражами, ее жизнь под угрозой. Сделать все для спасения близкого человека - это естественное человеческое движение души и есть путь к решению стратегических проблем человечества. Андрей Дмитриевич полностью сосредотачивается на решении этой проблемы. И не обвинять надо было Елену Георгиевну (чем занимались множество людей, ближних и дальних), а помочь Сахарову. К сожалению, получилось так, что Сахаров должен был сам искать выход. Прочитайте внимательно в его "Воспоминаниях" [1] (гл. 31, с.843), как он осенью 1983 года сопоставляет, критически анализирует возможную эффективность вариантов добиваться совместной госпитализации в Москве, либо поездки Елены Георгиевны за рубеж. И отдает предпочтение второму, как более кардинальному. Вполне инженерный "сахаровский" подход. А позже он настаивает на том, чтобы Елена Георгиевна укрылась в американском посольстве в Москве (письмо американскому послу Артуру Хартману, см. в [14], Приложение № VI), понимая, что только так можно обеспечить и ее безопасность, и связь с "масс медиа", а тем самым - с миром, и избежать ситуации "черной дыры". В значительной мере потом случилось то, чего он опасался.

Как-то после возвращения Андрея Дмитриевича в Москву я сказал ему, что, по-моему, его голодовки имели и глобальное значение. Он ответил, что понимает это. Не только ради спасения своей жены и своего окна в мир принимал он эти "орвелловские"[25] мучения, но и ради всех нас. День за днем, месяц за месяцем он отказывался принимать пищу, сопротивлялся, когда его привязывали к кровати, сжимал зубы, когда его насильно кормили. Что это? Болезненное упрямство? Ведь он даже не знал, что о его голодовках кто-то знает. Более того, в 1985 году он был уверен, что никто не знает. Я полагаю, что он не был слепым упрямцем, а его "странные" действия в больнице, по-видимому, можно вкратце определить одним словом: он РАБОТАЛ. Андрей Дмитриевич знал, что не имеет права отступить, да он и сам не умел этого делать. Его в принципе нельзя было положить на лопатки. Он стал неразрешимой проблемой для КГБ и других "темных" сил, жертвой своей доказывая больше, чем словами, - убеждая тех, кому аргументы статьи "Опасность термоядерной войны" показались недостаточными. Сахаров не любил громких слов типа "мученик". Но как-то уже в Москве он сказал Михаилу Левину[26]: "Ты знаешь, в больнице я понял, что испытывали рабы Древнего Рима, когда их распинали".

Глава 5

Ссылка: "черная дыра" 1984-1986 гг.

5-1. "Космологические переходы с изменением сигнатуры метрики"

Эту, по-видимому, самую важную свою работу горьковского периода Сахаров написал в 1983 г. и в начале 1984 г. передал посетившим его коллегам из Отдела теоретической физики ФИАНа. Основная идея статьи - возможность квантового туннелирования между римановыми пространствами с разным числом осей времени. (В этой работе немало принципиально новых идей, которые еще ждут своего развития. На популярном уровне я постарался написать об этом в [17,г].) На рукописи статьи, так же как на хранящихся в Отделе теоретической физики авторских экземплярах, рукой Сахарова написано: "Посвящается Люсе". Но посвящение это при публикации было снято. После ряда правок статья в апреле была представлена в ЖЭТФ и опубликована в августе, когда Андрей Дмитриевич уже четвертый месяц находился в больнице без какой-либо связи с внешним миром. Но случилось так, что из-за этой статьи один раз в июле у меня был с ним косвенный контакт. Говоря языком квантовой механики, это был "туннельный эффект" и это было очень страшно. Чтобы понять почему, надо представить себе общую ситуацию того момента.

2 мая 1984 г. Елену Георгиевну не выпускают из Горького и Андрей Дмитриевич начинает голодовку. Мы, друзья Сахаровых, знаем только, что она почему-то не прилетела в Москву, как намечала.

6 мая в Горький приехала Ира Кристи[27], и за те несколько секунд, что она провела у балкона квартиры Сахаровых, Елена Георгиевна ей кое-что успела сказать. Иру утащили от балкона в милицию, а потом отправили в Москву, где она дала пресс-конференцию иностранным журналистам. Так стало известно о возбуждении уголовного дела против Е.Г.Боннэр и о голодовке Сахарова. После этого Иру несколько месяцев держали под домашним арестом (почти домашним: на работу в сопровождении милиционера, на прогулку с ребенком - тоже втроем). В таком же положении был Леонид Литинский - его все лето не выпускали из Троицка под Москвой, где он живет и работает. Но его "охраняла" не милиция, а люди в штатском. За Марией Гавриловной постоянно следовала, не скрываясь, "толпа" мужиков (бывало более десяти). Вероятно, и за мной была слежка, но не так явно; я их не видел. То, что происходило с друзьями Сахаровых в Москве, было как бы отголоском той абсолютной блокады, которую установили вокруг Андрея Дмитриевича и Елены Георгиевны в Горьком.

Героический поступок Иры Кристи - это последний всплеск живой достоверной информации из Горького. Таким образом, 6 мая 1984 г. - день образования "черной дыры". Целая армия "сотрудников" выполняла одну задачу: не допустить утечки информации от Сахарова и Боннэр во внешнее пространство; в те месяцы, что Сахаров находился в больнице, не допускались также их контакты между собой. Все это подробно описано в [14].

7 мая Сахарова забрали в больницу. 11 мая укол, вызвавший микроинсульт, затем принудительное кормление, пытка удушьем.

"25-27 мая применялся наиболее мучительный и унизительный, варварский способ. Меня опять валили на спину на кровать, без подушки, привязывали руки и ноги. На нос надевали тугой зажим, так что дышать я мог только через рот... Иногда рот открывался принудительно, рычагом, вставленным между деснами... Особая тяжесть этого способа кормления заключалась в том, что я все время находился в состоянии удушья, нехватки воздуха... В июне я обратил внимание на сильное дрожание рук. Невропатолог сказал мне, что это - болезнь Паркинсона... В беседе со мной главный врач О.А.Обухов[28] сказал: „Умереть мы вам не дадим. Я опять назначу женскую бригаду для кормления с зажимом, у нас есть кое-что еще. Но вы станете беспомощным инвалидом..." Обухов дал понять, что такой исход вполне устраивает КГБ, который даже ни в чем нельзя будет обвинить (болезнь Паркинсона привить нельзя)".

Это выдержки из письма [23] Сахарова президенту АНСССР А.П.Александрову. Я не буду здесь переписывать этот трагический документ. Он полностью приведен в статье В.Л.Гинзбурга. Судьба этого письма тоже трагична. Написанное в октябре 1984 г., оно не получало огласки в течение полутора лет, хотя дважды было тайно вывезено из Горького в Москву (см. гл. 52). Его читали, о его существовании знали лишь несколько человек. Я впервые прочитал это письмо Александрову в декабре 1985 года. Но тогда, в 1984 году, мы ничего этого не знали. В мае различные люди привозили из Горького "информацию", в самых черных выражениях представляющую роль Елены Георгиевны. Все это, очевидно, было инспирировано КГБ. Достаточно достоверно было лишь то, что Сахаров в больнице.

В конце мая вдруг все западные радиостанции передают о звонке Елены Боннэр знакомой в Италию. Разговор был прерван, но якобы Елена Георгиевна успела произнести слова: "Диссидента с нами больше нет". (Приехав в Москву через полтора года, она сказала, что никому, конечно, не звонила и звонить не могла. Может быть, КГБ воспользовался куском фразы из своего необъятного архива магнитозаписей подслушанных разговоров.)

В первых числах июня включаю радио и слышу, как диктор Би-би-си ясным незаглушаемым голосом говорит: "По сообщениям западных корреспондентов из Москвы, вчера в горьковской областной больнице скончался лауреат Нобелевской премии мира академик Андрей Дмитриевич Сахаров". Радиосообщение о смерти академика Сахарова я услышал далеко от Москвы, в Вологодской области, куда мы с семьей ездили на неделю. Никому я об услышанном не сказал и целые сутки жил под гнетом этой информации, до того момента как поймал интервью Тани Семеновой. Она говорила, что это сообщение скорее всего "утка", пробный шар, пущенный КГБ. Но сам факт его появления означает, что состояние Сахарова действительно критическое. Я ей поверил и она оказалась права.

Июнь 1984 года. В Москве собирается Международный биохимический конгресс, который заканчивается грандиозным банкетом в Кремле. Никаких протестов в связи с положением Сахарова. Правда, председатель и организатор конгресса академик Ю.А.Овчинников предпринял специальные шаги для успокоения некоторых зарубежных коллег: он демонстрирует на экране "Историю болезни" Андрея Дмитриевича, из которой следует, что его состояние здоровья совсем неплохое.

В конце июня в Москву с государственным визитом прибывает Президент Франции Ф.Миттеран и на официальном приеме поднимает тост за Сахарова. А 10 июля мир содрогнулся от страшного сообщения. Радиостанции передавали: "Из врачебных кругов в Москве стало известно, что к Сахарову применяют психотропные средства и гипноз. Что к нему в обстановке особой секретности, специальным самолетом привозили из Москвы специалиста по гипнозу ведущего сотрудника московского Института усовершенствования врачей профессора Рожнова[29]. Цель визитов - попытка воздействия с тем, чтобы Сахаров прекратил голодовку". Эта инфоpмация - наша с М.Г.Петренко-Подъяпольской "работа" и, к великому сожалению, она не была "уткой". Утром в понедельник 2 июля я зашел к жившему неподалеку от нас математику-отказнику Александру Иоффе. Увидев меня в дверях, он, не здороваясь, молча взял меня за руку и провел в комнату, где на клочке бумаги написал то, что ему под величайшим секретом сообщили знакомые врачи (Рожнов, спецрейсы, гипноз) и от чего действительно стало жутко. Я поехал к Марии Гавриловне и она "добавила" косвенную информацию о применении к Андрею Дмитриевичу психотропных средств. Я все-таки съездил в Институт усовершенствования врачей на площади Восстания, дабы убедиться, что Рожнов действительно существует, а также узнать его имя и звание. Потом мы с Марией Гавриловной сочинили анонимную информацию, Майя Яновна Берзина отпечатала 4 экз. на машинке, и несмотря на все "хвосты" и "колпаки", удалось забросить эти странички на Запад. И сработало. Вначале сенсацию сообщила английская христианская правозащитная организация, а на следующий день в Бостоне Таня Семенова заявила прессе, что имеет подтверждение этой информации из независимого источника. В общем, листовки, отпечатанные Майей Яновной, разошлись "веером". Помню, как поймал передачу на арабском языке, из которой понял только одно слово "Рожнов". Потом знакомые врачи подтвердили, что Рожнова действительно возили в мае, но с гипнозом ничего не вышло. Что касается лекарств, то пока единственным подтверждением является состояние самого А.Д.Существенно, что вся эта медицинская сфера пока закpыта для гласности. Врачи Горьковской областной больницы имени Семашко никаких сведений не дают. Так, во время проведения в Горьком первых "Сахаровских чтений" (27-28 января 1990 г., см. [3]) они отказались дать интервью эстонскому телевидению, объяснив, что это невозможно без разрешения КГБ.

И вот в июле в таких условиях, которые я постарался описать, я держу в руках, читаю авторскую корректуру статьи "Космологические переходы с изменением сигнатуры метрики" с правкой, которую сделал сам Андрей Дмитриевич. Дело в том, что я много лет подрабатывал в ЖЭТФ научным корректором, и в июне мне дали, в частности, и верстку статьи Сахарова, представленной в редакцию еще до трагических майских событий. У меня возникли некоторые замечания, я их внес в авторские листы и показал все Евгению Михайловичу Лифшицу, который отправил корректуру по горьковскому домашнему адресу - на проспект Гагарина. Письмо из ЖЭТФ компетентные товарищи, очевидно, передали Сахарову в больницу. И вскоре корректура вернулась, и снова ее дали мне. Андрей Дмитриевич внес те исправления, которые посчитал необходимыми. Все разумно. Но какой почерк! Тремор с огромной амплитудой. Видно было, с каким трудом писалась каждая буква, каждый знак. И это было страшно. Елена Георгиевна потом рассказывала, что после выхода А.Д. из больницы 8 сентября тремор сохранялся еще около месяца. Она рассказывала, что никогда не видела его в таком состоянии: он не подходил к письменному столу, не интересовался свежими препринтами, не мог работать. А потом, по-видимому, произошло очищение организма от больничной химии, и физики, приехавшие 12 ноября, нашли его в хорошей форме.

5-2. Между голодовками

В период между голодовками коллеги приезжали в Горький дважды: в ноябре 1984 г. и в феврале 1985 г. Других контактов с внешним миром у Сахаровых не было.

Е.С.Фрадкин и Б.М.Болотовский сделали все, что просил Сахаров (см. статью Б.М.Болотовского): один конверт передали В.Л.Гинзбургу, а сумку, на дне которой под газетой была запрятана другая копия письма Александрову и письма детям в Штаты, прямо с Ярославского вокзала отвезли на квартиру к Борису Георгиевичу Биргеру. К нему часто приходили иностранцы, дипломаты - смотрели картины, и Сахаровы предполагали, что здесь не будет проблем с передачей письма за рубеж.

О судьбе первого конверта см. в статье В.Л.Гинзбурга: Виталий Лазаревич сразу же передал письмо президенту Академии наук, у себя оставив копию. Именно с этого экземпляра через 6 лет письмо Александрову впервые было опубликовано в СССР в журнале "Знамя" №2, 1990 г.

Письма, вывезенные из Горького на дне сумки, к детям в США не попали, а так и провалялись полгода на дне сумки в кладовке у Биргеров. Злосчастная сумка принадлежала Гале Евтушенко. Собираясь в июне 1985 г. на дачу, Галя попросила Биргеров сумку вернуть и, выбрасывая из нее старые газеты, вдруг обнаружила среди них листочки с почерком Андрея Дмитриевича. Совершенно потрясенная, Галя их собрала и сразу же отнесла Лене Копелевой, а та - Мейманам. Вскоре о письмах Сахарова сообщили "голоса", но особого резонанса они не вызвали, поскольку речь в них- о событиях годичной давности, и, главное, появилась эта информация после майских "успокоительных" фальшивых фототелеграмм (см. гл. 5-3). Итак, канал, который Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна считали самым верным, не сработал. Но в Горьком об этом ничего не знали. (В отличие от астрофизической черной дыры здесь информация не распространялась в обе стороны.) Представляю, как они вслушивались в приемник на улице, на морозе - дома глушилка - в надежде услышать наконец о письме Александрову. Попади тогда, осенью 1984 года, это письмо за рубеж, оно, конечно, стало бы сенсацией номер один - может быть, спасительной. Сахаров знал, что делал, когда пытался переправить письмо. Но прошел ноябрь, декабрь, наступил Новый год. Приемник говорил о другом: все было глухо. Как у Высоцкого в песне про волка: "Обложили меня, обложили". И все это время полная изоляция; "Alone Together" - так называется английский перевод книги Елены Георгиевны [14].

Прошел январь 1985 года. 25 февраля в Горький съездили А.Д.Линде и Д.С.Чернавский. Они привезли в Москву еще два пакета - один для В.Л.Гинзбурга с еще одним письмом А.П.Александрову, которое Виталий Лазаревич сразу передал пpезиденту АН, а второй снова для передачи Б.Г.Биргеру, - но эту просьбу Сахарова коллеги решили не выполнять. (См. статьи В.Л.Гинзбурга, Е.Л.Фейнберга, Д.С.Чернавского.) О привезенных из Горького пакетах в то время, естественно, никто больше не знал. Д.С.Чернавский вспоминает, что когда они с А.Д.Линде отказались везти в Москву ненаучную корреспонденцию, Андрей Дмитриевич, после очень тяжелых уговоров, в конце концов схитрил, положив все в большой конверт с запиской для В.Л.Гинзбурга, бывшего тогда начальником Отдела. Дмитрий Сергеевич до сих пор немного обижен за это на А.Д.

В pазделе 2-1 я упоминал о принципе Сахарова "Никто никому ничего не должен" и о случаях, когда он этот принцип нарушил. Как такое "поведение", "втягивание" других людей против их желания укладывается в образ Сахарова - образ терпимости и гуманности? В попытке понять его попробуем поставить себя на его место.

Во-первых, надо понимать, что психологически для Андрея Дмитриевича КГБ, охрана, слежка - все это было нечто находящееся вне поля его интересов, хотя и навязчивое. Одним словом, комары. Он был сосредоточен на другом и архимедовское "не трогай моих чертежей", мне кажется, наиболее точно передает его внутреннее состояние. А сосредоточен он был на вещах действительно важных. И вот он ясно понимает, чтo надо делать, знает "ноу-хау", а какая-то посторонняя сила (десятки мускулистых мальчиков) не дает связаться с внешним миром. Конечно, это очень раздражает. Примерно так же, как когда хочешь быстро записать что-то хорошее, что пришло в голову, и неожиданно не пишет авторучка. А если нельзя быстро взять другую - и месяц, и второй, и бессрочно? Похоронен заживо. И вдруг, о чудо, дверь склепа открывается и милиционер пропускает в него коллег из Отдела теоретической физики ФИАНа. И Сахаров уговаривает, настаивает, умоляет. (В основном, в письменной форме, так как каждое произнесенное вслух слово фиксируется.) Можно ли за это бросить в него камень?

И тем не менее я благодарен Д.С.Чернавскому за те несколько слов, что он сказал мне после возвращения из той поездки. В ноябре 1984 г. Б.М.Болотовский подробно рассказал многим друзьям Сахарова, и мне в том числе, то, что им говорил Андрей Дмитриевич - об ужасах его пребывания в больнице в мае-августе. Но о привезенных письмах, естественно, не упоминалось. Тут соблюдалась строжайшая конспирация. Самое главное, что все письма были переданы в соответствии с просьбой Сахарова. К сожалению, устная информация, полученная от Болотовского, никак не могла быть использована для передачи в прессу, которая живет по своим законам. Ей нужны сенсация или документ. Последнего не было, а что за сенсация в анонимном описании событий, пусть даже и страшных, но происшедших несколько месяцев назад. Открыто я выступить не мог как по указанным выше личным причинам, так и потому, что сразу возник бы вопрос: откуда у меня эти сведения? Так что совершенно непонятно было, что с этой информацией делать. К тому же я знал от Бориса Михайловича, что продуктовую сумку они вернули Боре Биргеру, и догадывался, что она приехала не совсем пустая (уточнять ничего я не мог, так как это было бы нарушением элементарных правил конспирации и порядочности). И вот я тоже крутил приемник в надежде услышать наконец то, о чем рассказывал Болотовский. Но тщетно.

Наступило 25 февраля. На следующий день после возвращения физиков из Горького я подошел к Д.С.Чернавскому и спросил: "Как там?" - "Андрей Дмитриевич намерен снова голодать и собирается выйти из Академии, если Елене Георгиевне до 10мая не дадут разрешения на поездку за рубеж для лечения... Все это безумие, ужас какой-то", - почти с отчаяньем говорил Дмитрий Сергеевич. Да, это действительно был ужас. Но ужас был и в том, что об этом ужасе никто не знал. Наш разговор был один на один в коридоре ФИАНа и это была единственная конкретная информация из Горького за долгий срок. Что было делать? Я сам был под ударом, я не мог подводить физиков, но не мог и похоронить в себе то, что узнал от Дмитрия Сергеевича. Кроме того, из разговора с Чернавским я понял, что Сахаров открыто, вслух и очень настойчиво говорил о своих планах. А раз А.Д. не скрывает это от КГБ, значит он очень заинтересован, чтобы мир о его намерениях узнал. (Поэтому он и просил В.Л.Гинзбуpга пеpедать пакет Биpгеpу, о чем я тогда не знал.) Я пошел к человеку, с которым мы в течение ряда лет вместе принимали решения по этим чрезвычайно ответственным вопросам - к Маше, Марии Гавриловне Петренко-Подъяпольской. Мы сочинили короткий текст: "Из кругов правозащитников в Москве стало известно...", и не сразу, а недели через три (чтобы никто не подумал на фиановцев) Маша забросила его в прессу. Было это тоже не просто. Но попало оно вовремя - к "Сахаровским слушаниям" в Копенгагене, на открытии которых Симон Визенталь сказал, что поступившее из Москвы сообщение о намерении академика Сахарова выйти из Академии и снова объявить голодовку означает, что он не сломлен, что он продолжает борьбу.

И все-таки это было не более, чем анонимная фитюлька, способная привлечь внимание только тех, кто специально заинтересован положением Сахарова. Новое качество могло, вообще говоря, возникнуть, если бы удалось привлечь внимание миллионов, тем самым заставить действовать политиков, парламенты, если бы снова активно подключилось мировое научное сообщество. И такой эффект был вполне достижим в результате публикации в мировой прессе документов Сахарова. Я не исключаю также, что если бы Сахаров услышал по радио, что письма дошли и вызвали адекватную реакцию, то он сам изменил бы свои планы и не было бы этой изматывающей, подрывающей здоровье голодовки с 16 апреля по 23 октября 1985 г. (с двухнедельным перерывом в июле).

Первое сообщение по "вражескому" радио, основанное на полученной в ФИАНе информации, прозвучало в понедельник вечером (кажется, 11 марта). А на следующий день, когда я, как обычно во вторник, к трем часам пришел на семинар, то столкнулся с тем, что эта передача произвела тяжелое впечатление на некоторых ведущих сотрудников Отдела. Через два месяца, в конце мая в Главной приемной КГБ (формально я был вызван для возвращения одной из взятых пpи обыске в 1983 г. пишущих машинок; замечу, что большая часть унесенных тогда вещей до сих пор не возвращена[30]) мне объяснили, что я поступаю неэтично, нечестно в отношении коллег-теоретиков, что я их очень подвел: "Вы ходите в ФИАН, общаетесь с теми, кому разрешено посещать, вы понимаете кого, они вам доверяют, рассказывают. А вы потом бегаете по всей Москве, болтаете языком, а в результате возникают международные осложнения". Так все и было сказано, прямым текстом, я запомнил это почти дословно. Беседа сопровождалась стандартным набором устрашающих намеков. Вот тогда мне и предъявили мое анонимное "Письмо иностранным коллегам" 1983 года (см. 4-1), а также потребовали, чтобы я прекратил публикации за рубежом научных статей, не прошедших установленную процедуру рассекречивания. (Речь шла о двух статьях, напечатанных в январе 1985 г . в "International Journal of Theoretical Physics". Полученная мной в 1984 году телеграмма от главного редактора журнала Дэвида Финкельстейна тоже была важным актом поддержки.) Требования о публикациях я, естественно, игнорировал.

Все-таки я не понял тогда, не понимаю и теперь - что же такого страшного для Теоротдела было в утечке информации о планах Сахарова. Тема "Вмешательство КГБ в дела Отдела теоретической физики ФИАНа в связи с поездками к Сахарову" еще не раскрыта. Я мало что знаю об этом, но то, чему я стал свидетелем весной 1986 г. (см. ниже 5-5), подтвердило еще раз, что эта тема существует.

Повторю банальность: жизнь иногда интересней детектива (но и страшнее). Несколько слов, произнесенных физиком после посещения Сахарова, затем несколько строк на машинке, сочиненных дворником (мной) и пенсионером (Марией Гавриловной), - и сдвигаются "материковые плиты": международные осложнения, КГБ озабочен. Но почему-то нравоучительная беседа- это единственное, что он предпринимает, чтобы одернуть баловников. В моем случае вообще проблема решалась элементарно - надо было просто дать указание Отделу режима ФИАНа лишить меня пропуска на семинары. Однако все годы я посещал их без проблем. И Н.Н.Мейман[31] мог ходить на семинар. И, повторю, физиков, ездивших к Сахарову, ни разу не обыскали. Вот где, наверно, истоки перестройки. Невозможно не вспомнить здесь теперь уже хорошо известное шуточное стихотворение А.Д.Сахарова, сочиненное во время ссылки, пpо Щербинки на лике каменном державы[32]. Жаль, что эту очевидность, которую, конечно, понимал Сахаров, плохо осознавали его советские коллеги, в результате чего многое оказалось упущенным и получилось так, что Сахаров вел борьбу практически один.

5-3. Отсутствие информации - тоже информация

Никаких существенных международных осложнений от мартовского (1985) сообщения о намерении Сахарова снова голодать и выйти из Академии не получилось. Сотрудник госбезопасности, пристыдивший меня за это в конце мая, к сожалению, оказался неправ. Не произвела особого впечатления и записка самого Андрея Дмитриевича, чудом пересланная в апреле из больницы одному знакомому[33] в Москве и переданная через пару недель по "голосам". Все перекрыла серия фальсифицированных, весьма оптимистических фототелеграмм, полученных в середине мая Ирой Кристи и подписанных "Андрей, Люся". Значит, они вместе, значит, Сахаров дома и прекратил начатую в апреле голодовку. Эта высоко профессиональная подделка полностью дезинформировала всех (и я в подлинность этих телеграмм поверил и до сих пор себя за это ругаю). Истинная причина моего вызова в конце мая в КГБ была мне тогда, увы, неизвестна. А причина была в том, что Сахаров уже полтора месяца проводил голодовку и подвергался принудительному кормлению, что органам удалось обмануть всех, и друзей, и весь мир, и никто не знал, что происходит в Горьком. И вызвали меня для беседы, очевидно, профилактически - оказать давление (мол, "мы знаем все") с тем, чтобы не очень дергался в попытке получить какую-либо информацию. 21 мая 1985 года Андрею Дмитриевичу исполнилось 64 года. Ко дню рождения друзья из Москвы послали ему кое-какие подарки. Получив эти посылки, Елена Георгиевна отправила их назад в Москву в надежде хоть так дать понять, что Сахарова дома нет. Тогда же она отправила назад в ФИАН посылку с необходимыми ей лекарствами, которую по просьбе Андрея Дмитриевича собрал для нее Евгений Львович Фейнберг. О смысле возвращения подарков Мария Гавриловна догадалась, и мы с ней сочинили очередную "информацию" про то, что Сахарова оказывается нет дома, значит, он продолжает голодовку. Но все это был жалкий лепет. Никто не обратил внимания.

До ноября никто ничего не знал об Андрее Дмитриевиче и Елене Георгиевне. Летом ООН официально объявила Сахарова пропавшим без вести; был объявлен розыск - символический, конечно. Советские власти ответили на это полученной в Бостоне поддельной открыткой, якобы от Елены Георгиевны, а также фильмом (продан на Запад Виктором Луи), снятым скрытой камерой в тот период, когда Сахаров в июле на две недели прервал голодовку. И весь мир мог видеть его с женой около их дома на проспекте Гагарина. В августе Елене Георгиевне удалось дать знать детям, что все очень плохо. Ход был гениальный. Она не поздравила с днем рождения свою маму Руфь Григорьевну Боннэр, которая тогда жила в Бостоне. Отсутствие традиционной телеграммы значило больше, чем иная информация, и было правильно понято. 29 августа сын Елены Георгиевны Алексей Семенов объявил голодовку на площади Сахарова перед зданием Советского посольства в Вашингтоне. Голодовка продолжалась четырнадцать дней и была прекращена после того, как обе палаты Конгресса США единогласно приняли резолюцию в защиту Сахарова.

Судя по тому, что пишет Андрей Дмитриевич в [15], М.С.Горбачев вскоре после апрельского Пленума (1985 г.), где он был избран Генеральным секретарем, дал указание разобраться с делом Сахарова. Но за годы перестройки мы хорошо изучили, как выполняются распоряжения главы государства, а также насколько всерьез они отдаются. В этих условиях резолюция Конгресса США была совершенно необходимым стимулом. В сущности, всякий реальный политик, который хочет чего-то достичь, заинтересован в том, чтобы его к этому "вынуждали".

В октябре 1992 г. "Российские вести", №65 (111), опубликовали стенограмму заседания - "Совершенно секретно. Экз. единственный" - Политбюро ЦК КПСС 29 августа 1985 г., на котором Горбачев поставил на обсуждение адресованное ему письмо "небезызвестного Сахарова" с просьбой "дать разрешение на поездку за границу его жены Боннер для лечения..." (так в стенограмме: Боннер вместо Боннэр). На слова Чебрикова: "Поведение Сахарова складывается под влиянием Боннер", Горбачев реагирует: "Вот что такое сионизм". Любопытны высказывания Рыжкова о том, что Сахаров от жены "убегает в больницу для того, чтобы почувствовать себя свободнее", и Алиева: "Сейчас Боннер находится под контролем. Злобы у нее за последние годы прибавилось". Но всех превзошел Зимянин: "А от Боннер никакой порядочности ожидать нельзя. Это - зверюга в юбке, ставленница империализма". Мнения членов Политбюро разделились. При обсуждении поминались предстоящие встречи Горбачева с Миттераном и Рейганом. Резюме Горбачева: "Может быть, поступим так: подтвердим факт получения письма, скажем, что на него было обращено внимание и даны соответствующие поручения. Надо дать понять, что мы, мол, можем пойти навстречу просьбе о выезде Боннер, но все будет зависеть от того, как будет вести себя сам Сахаров, а также от того, что будет делать за рубежом Боннер. Пока целесообразно ограничиться этим". Так что вґовремя, очень вґовремя Алеша Семенов объявил свою голодовку. Все, кто осуждали Сахарова за его голодовки в защиту близких ему людей, демонстрировали не только нравственную глухоту - они не понимали простой вещи: каждое действие Сахарова, его победы или поражения имели глобальный характер, от них зависело будущее страны, ход мировой истории. Мой отец, посетивший А.Д. вскоре после его возвращения из Горького, в разговоре о Горбачеве, о большой политике, заметил: "Вы находитесь на верхнем этаже власти". На что Сахаров немедленно отреагировал: "Я не на верхнем этаже. Я рядом с верхним этажом, по ту сторону окна". И его неожиданное "падение" вечером 14 декабря 1989 года - это, по-видимому, одна из трагических загадок истории, которая вряд ли когда-нибудь будет разгадана.

5-4. Победа

Ноябрь 1985 года. Неясные сообщения по радио о том, что жена академика Сахарова получила разрешение на поездку в США. После многих месяцев неизвестности, сдобренной всевозможными "утками", верится с трудом. Телеграфирую в Горький с просьбой подтвердить оптимистическое сообщения фототелеграммой. (Этому виду информации я еще по наивности доверяю.) И 10 ноября получаю в ответ следующую фототелеграмму (в данном случае подлинную):

Дорогой Боря! Сейчас, как мы считаем, уже нет оснований беспокоиться, состоится ли поездка. Елена Георгиевна 24 октября получила разрешение, добилась продления срока выезда до конца ноября, чтобы побыть со мной. Я еще немного переживаю непонятливость москвичей, а Елена Георгиевна уже совсем в настоящем и будущем, как и я, в основном. Здоровье у нас примерно в том же состоянии, как последнее время, со скидкой на возраст и особенности последнего полугода. В це-лом- мы счастливы и возбуждены немного. Спасибо за книги! Я начинаю читать статьи и книги. Большой привет Ларисе от нас обоих. Твой А.Д.С.Привет и целуем всех друзей. Елена Георгиевна.

Рано утром 26 ноября встречаю Елену Георгиевну на Ярославском вокзале. Встречал ее также и знакомый Сахаровых Эмиль Шинберг. Мой первый вопрос: "Зачем вы посылали в мае Ире Кристи эти оптимистические фототелеграммы!" - "Какие телеграммы???" - "Но как же это можно подделать?" - "Они все могут". Не все, наверное, но очень многое. Невозможно представить себе, каким силам противостоял Андрей Дмитриевич в этой беспрецедентной борьбе в горьковской больнице. Его победа воспринималась как чудо, о чем я ему и написал.

"Ты, конечно, понимаешь какое чувство удовлетворения, сделанного дела, испытываю я от „чуда", и ты сам разделяешь эту радость. Сейчас живу сообщениями оттуда. Недавно говорил!!! И волнуюсь" (из новогодней открытки, отправленной из Горького 20 декабря 1985 г.). Елене Георгиевне предстояла операция на сердце и Андрей Дмитриевич, естественно, очень волновался. К счастью, у него теперь была возможность иногда говорить с ней и детьми в США. Однако тематика этих телефонных разговоров не должна была выходить за рамки бытовых или медицинских вопросов. В противном случае связь сразу прерывалась. В этот период я много писал Сахарову в Горький обычной почтой; пачка почтовых "уведомлений о вручении" за 1986 год особенно толстая. Главная причина в том, что уведомления стали возвращаться с подписью Андрея Дмитриевича, а когда знаешь, что письма доходят до адресата, то писать легче. От него я получил два больших письма в январе и в марте. В основном, они о науке, но есть и "гражданские" абзацы: Дорогой Боря! Уже давно мне пора написать тебе письмо в ответ на твои многочисленные и очень интересные и разумно-оптимистические (оптимистический подход толкает на более правильные действия, вообще на действия - а под лежачий камень вода не течет). Один мой литовский знакомый говорил - хорошо жить с надеждой, а ты попробуй жить без надежды. Но сам он, я думаю, все же имел какие-то надежды (он очень сильный и самодисциплинированный человек, в "особых" условиях, вставая за три часа до подъема, сумел изучить в совершенстве 6языков. Время на это у него было). А сейчас вообще его судьба изменилась к лучшему... Что рукописи не горят - это действительно один из хороших парадоксов века...

Последнее - о пакете с его документами в ответ на мою ремарку, что "рукописи не горят". Андрей Дмитриевич уже знал кое-что от Евгения Львовича, приехавшего к нему (вместе с Е.С.Фрадкиным) 16 декабря 1985 г: Я узнал некоторые подробности о том, что происходило в Москве во время голодовки, и понял (но не принял) причину исчезновения одного их моих документов[34] (см. [15], с.15).

Несколько слов о том, как письма оказались в Бостоне. Проведя неделю в Москве, Елена Георгиевна в начале декабря улетела в США. Улетела практически "налегке" - в смысле писем, документов, так как они с Андреем Дмитриевичем имели основания ожидать любой провокации, обыска, с целью сорвать ее поездку. Это могло случиться и по дороге из Горького в Москву, и в Шереметьево. Печальный опыт такого рода у них был немалый. И вот утром в день отлета она написала мне на бумажке: "Мы с Андреем Дмитриевичем не понимаем, куда девались документы, переданные с физиками. Если сможешь, выясни". Я спросил Е.Л.Фейнберга и через несколько дней он мне все отдал. Это был туго набитый конверт обычного формата, получив котоpый, я сразу же поехал к Марии Гавриловне и по дороге в метро стал это читать. В конвеpте были копии двух писем А.П.Александрову[35], было "Обращение" А.Д. в связи с планами новой голодовки и выхода из Академии, кардиограммы Елены Георгиевны, письма детям, предисловие А.Д. к книге "Воспоминания". Два раза за годы ссылки Сахарова я испытал подобное чувство - когда мозг не выдерживает. Первый раз, когда в начале июня 1984 года услышал по радио о смерти Андрея Дмитриевича. И вот теперь в метро: почти год лежали без движения документы, каждая строка которых - это крик, который должен был быть услышан. "Не понимаю", - сказала Мария Гавриловна. "Не понимаю. Не понимаю", - повторяла несколькими днями позже Софья Васильевна Каллистратова. "Я тоже не понимаю",- ответил я. Обе они догадывались, откуда у меня эти документы, хотя я, соблюдая данное слово, ничего не говорил. Они тоже ничего не произносили, не желая никого подводить. Но разум отказывался понять случившееся. Ведь никто не требовал личной жертвы, пресс-конференции вроде той, что в мае 1984 г. дала Ира Кристи. Но разве нельзя было "тихо", пусть для безопасности не сразу после возвpащения Линде и Чеpнавского из Горького, выполнить просьбу А.Д., или иначе: найти способ пустить копии письма Александрову и других документов в самиздат?

Отправку пакета за рубеж в конечном счете осуществили Наум Натанович и Инна Мейманы. Трудность была в том, что я не мог обратиться непосредственно к ним, так как Евгений Львович просил, чтобы никакого, даже малейшего намека не было, что документы получены через ФИАН. Но, слава Богу, есть надежные люди - спасибо Лене Копелевой и Гале Евтушенко, - и проблема передачи писем Мейманам была решена. В феврале 1986 г. они были напечатаны в США. К сожалению, это было уже "после драки". Но и не совсем "после", потому что ситуация "черной дыры" продолжалась (с небольшими послаблениями) и те полгода, что Сахаров жил один, и после того, как 4 июня Елена Георгиевна вернулась в Горький - вплоть до декабря 1986 года.

Ну а в декабре 1985-го все было еще очень напряженно. 29 декабря у меня на полгода отключили телефон. Ранее, 12 декабря, перестал работать телефон у М.Г.Петренко-Подъяпольской. Как мне разъяснил заместитель начальника Московской городской телефонной сети, телефон отключен за нарушение пункта "Правил пользования", запрещающего "использование телефонной связи в целях, противоречащих государственным интересам и общественному порядку". До этого я даже не знал, что есть такой пункт. Правила и пункты здесь, конечно, ни при чем. Это было чье-то чисто волевое решение - и в отношении меня, и в отношении Марии Гавриловны. Я пожаловался тогда М.С.Горбачеву, но это не ускорило включения телефона, который снова заработал ровно через полгода, 1 июля 1986 г. Зачем все это было нужно, можно только гадать.

5-5. Письмо М.С.Горбачеву

После голодовки 1985 года физики посетили Сахарова четыре раза (см. список поездок в Приложении IV). Последний визит - 21 мая 1986 г., в день 65-летия Андрея Дмитриевича. Тогда к нему приехали В.Я.Файнберг и А.А.Цейтлин, оба специалисты высокого класса по квантовой теории поля и теории струн. Владимир Яковлевич (см. его статью) вывез из Горького копию письма Сахарова Горбачеву (см. в [15,21] и в приложении к репринтному изданию "Сахаровского сборника" [19]). В начале июня я передал это письмо Елене Георгиевне (которая два дня пpовела в Москве на пути из США в Гоpький), а она отправила его за рубеж. Все это делалось "тихо", с соблюдением условий строжайшей конспирации.

А.Д.Сахаров: "В феврале я написал один из самых важных своих документов - письмо на имя М.С.Горбачева с призывом об освобождении узников совести. Толчком явилось интервью Горбачева французской коммунистической газете „Юманите", опубликованное 8февраля... Горбачев заявил, что в СССР нет политических заключенных и нет преследований за убеждения... Первым среди названных мною был Толя Марченко. 19 февраля я отправил письмо адресату. 3 сентября по моей просьбе оно было опубликовано за рубежом... Я предполагаю, что, возможно, начавшееся в первые месяцы 1987 года освобождение узников совести в какой-то мере было инициировано этим письмом... Мне хотелось бы так думать" (см. [15], с.17).

"3 сентября по моей просьбе оно было опубликовано за рубежом",- когда Андрей Дмитриевич писал эти строки (в 1989г.), он еще не мог говорить, как это удалось осуществить. С попытками Сахарова переправить копию письма из Горького связаны драматические события, свидетелем либо участником которых я в какой-то мере оказался. 2 апреля в командировку к Сахарову поехали сотрудники Теоротдела Михаил Андреевич Васильев и Рената Эрнестовна Каллош. Это было первое посещение физиков после того, как 20 февpаля Сахаpов отпpавил Горбачеву письмо, и напомню, что жил он один и в абсолютной изоляции. Никаких контактов ни с кем не допускалось. Только "Здравствуйте" с милиционером у двери. Рената Каллош - жена Андрея Линде, Сахаров давно был знаком со всей этой семьей, тогда как Мишу Васильева знал только по двум предыдущим визитам в Горький. Поэтому с просьбой вывезти копию письма Горбачеву он обращался только к Ренате; в этих неординарных делах личный момент является определяющим. Детали того, что происходило в тот день в Горьком, я узнал сравнительно недавно от Миши Васильева. Вкратце суть дела в том, что Андрей Дмитриевич настаивал, а Рената отказывалась взять письмо. Он настаивал так, что почти довел ее до нервного срыва. Явное нарушение принципа "Никто никому ничего не должен". Я уже немного порассуждал на тему "заживо похоронен" в связи с поездкой физиков 25 февраля 1985 г. (см. 5-2). Добавлю только, что Андрей Дмитриевич, вообще-то говоря, понимал особую защищенность фиановцев. Знал он также, насколько необходимо, глобально важно, отправить письмо, и что за этим судьба, жизнь людей, томящихся в лагерях. Проблема с коллегами была чисто психологическая. Ведь и КГБ только на психику и давил. Но тогда это давление было чрезвычайно сильное, и зная, что происходило в ФИАНе до и после поездки 2 апреля, я должен сказать, что могу понять отказ Ренаты Каллош взять письмо. Для человека неподготовленного, никогда ранее не имевшего дела с этим "Министерством любви", от которого, вообще говоря, ждешь чего угодно, все это было очень тяжелым испытанием. Теперь о том, чему был свидетелем я сам. Накануне поездки я попросил Ренату захватить для Сахарова ксероксы нескольких статей о спонтанном нарушении СР-симметрии в модели трех хиггсовских полей. Я сделал их в ответ на просьбу Андрея Дмитриевича в его мартовском письме. Рената статьи, конечно, взяла, хотя при этом, несколько смущаясь, уточнила: действительно ли в этих листочках только физика, и объяснила, что ее специально предупреждали на эту тему.

Через несколько дней после поездки я зашел в Отдел в комнату, где работала Рената, и спросил свое стандартное: "Как Там?". Реакция была неожиданная: "Боря, я не буду с вами об этом разговаривать". Она была совершенно бледная и тут же вышла в коридор. Я ничего не понял. Но что делать? Мое положение тоже было особое: и дворницкая работа, и неприятности с КГБ, и отключенный телефон - ничего этого я не скрывал. Так что я тоже был человек в чем-то "опасный". Но сразу скажу со всей определенностью: никогда раньше я ничего такого не ощущал в отношениях с сотрудниками Отдела.

Через неделю на семинаре Рената ко мне специально подошла и извинилась за то, что произошло неделю назад. Она объяснила, что сотрудники КГБ вели долгие беседы до и после поездки, специально предупреждали про меня: чтобы ничего ненаучного от Альтшулера к Сахарову и обратно никто не возил. Она объяснила, что не могла со мной разговаривать, потому что именно в тот момент по коридору теоротдела ходил тот самый чин КГБ, который с ней беседовал. И специально предупреждал, чтобы об этих беседах никто не говорил мне. Я очень ей благодарен за то, что она нарушила столь авторитетные указания. Меня органы обходили, и думаю, что по одной единственной причине - знали, что при каждом их прикосновении мои друзья за рубежом поднимали шум на весь свет, и "весь свет" откликался. Это и спасало. Спасибо.

Как я уже говорил, письмо Горбачеву в мае вывез из Горького профессор В.Я.Файнберг. Возвращаясь к основной теме этой статьи, сформулированной в ее заголовке, зададимся вопросами:

Почему Сахаров придавал такое значение публикации письма за рубежом и так волновался, когда в апреле не удалось уговорить его увезти? Почему КГБ предпринял особые меры, чтобы не допустить "туннелирования" из Горького копии письма М.С.Горбачеву? В сущности, это не два, а один и тот же вопрос. Все это очень странно, почти иррационально. Ведь Сахаров отправил оригинал письма по почте еще в феврале и М.С.Горбачев его тогда же получил, об этом он сказал Андрею Дмитриевичу во время телефонного разговора 16 декабря 1986 г. (см. [15], с.29). Казалось бы, чего еще желать. Письмо достигло адресата, находящегося на самой вершине пирамиды власти (разумеется, это произошло только потому, что это было письмо Сахарова). И Сахаров предполагал, что это произойдет, но как никто другой он понимал также, насколько этого недостаточно. Только предание письма гласности способно было превратить его в политическую реальность, такую, с которой будет вынужден считаться и сам М.С.Горбачев, - реальность, способную повлиять на "принятие решений" наверху. Вся конструкция Сахарову была очевидна, но было в ней слабое звено - отправка копии письма из Горького. Вот он и волновался. КГБ тоже понимал, что пока письмо не опубликовано, никакого ущерба ему от этого письма не будет; и тоже волновался.

У Карла Маркса в знаменитом "Капитале" есть верная мысль, что отношения СОБСТВЕННОСТИ, капитал - это нечто определяющее в жизни общества. Для КГБ и всего стоящего за ним аппарата призыв к освобождению узников совести - это посягательство на некое право владения с далеко идущими последствиями, что потом и подтвердилось. В письме Горбачеву Сахаров говорит о трагической судьбе (перечислю все имена) Анатолия Марченко, Татьяны Осиповой, Ивана Ковалева, Юрия Орлова, Виктора Некипелова, Анатолия Щаранского, Татьяны Великановой, Алексея Смирнова-Костерина, Юрия Шихановича, Сергея Ходоровича, Мустафы Джемилева, Марта Никлуса, Мераба Коставы: "Я особо - даже при отсутствии общего принципиального решения - прошу Вас способствовать освобождению всех названных мною узников совести... Узников совести в обществе, стремящемся к справедливости, не должно быть вообще!.. Так освободите их, снимите этот больной вопрос (это тем проще, что их так мало в государственных масштабах, и в то же время решение этого вопроса имело бы существенное гуманистическое, нравственное, политическое и, я осмелюсь сказать, историческое значение)!.. А в семьи узников пришло бы счастье после многих лет незаслуженных страданий..." ( [15], с.239). Да, страдания - это тоже вид собственности, капитал тоталитарной системы. И очень КГБ не хотел, чтобы письмо Сахарова попало за рубеж. Я уже говорил (см. гл. 3-1) о суровом фронте, на переднем крае которого оказались некоторые коллеги Сахарова из Отдела теоретической физики ФИАНа.

5-6. Последние месяцы ссылки

В 1986 году Сахаров написал и опубликовал в "Письмах в ЖЭТФ" статью "Испарение черных мини-дыр и физика высоких энергий". Об этой статье и о занятиях наукой в 1986 году см. в [15] и в Отчете, направленном в ФИАН 10 ноября (приведен в Приложении IV).

После возвращения 4 июня Елены Георгиевны в Горький мышеловка снова захлопнулась (выражение Сахарова, см. [15], с.20), но Андрей Дмитриевич почему-то никак не хотел с этим смириться. Поэтому он в сентябре отказался от интервью "Литературной газете" и просил, чтобы в Горький приехали Б.Л.Альтшулер и Ю.А.Гольфанд. Не потому, что он именно в нас с Юрой Гольфандом нуждался для научного общения. Просто он хотел взорвать статус-кво, сломать границы официально дозволенного. Хотел свободы и не хотел жить "с петлей на шее" (см. об этом в Приложении IV: фототелеграмма от 6 ноября 1986 г.).

В последней открытке, полученной мной из Горького, Елена Георгиевна пишет: "А как мы живем, это описанию не поддается, так как это и не жизнь на самом-то деле, но Андрей считает, что жизнь, раз мы вдвоем, и может он прав?.."

Открытка датирована 17 ноября, за три недели до гибели в Чистопольской тюрьме Анатолия Марченко и за месяц до освобождения.

Заключение

В этой статье я не пишу о ноу-хау Сахарова в науке - это особая тема, требующая специального исследования[36]. Но его способ мышления и в науке, и при решении общественных проблем был примерно один и тот же. Сахаров был не только ученым, но и инженером-конструктором. Причем интересно, что его объектом были, как правило, вещи грандиозные по своим масштабам: будь то конструкция водородной бомбы, или этапов эволюции Вселенной, или будущего человечества. Удивительным образом он чувствовал "болевые точки" проблемы, то "малое", что влияет на "большое".

Возвращаясь к общественным проблемам, замечу, что он, по-видимому, исходил из того (достаточно очевидного) факта, что История делается людьми, что на вершине власти - тоже, вообще говоря, люди. А значит, многое определяется просто психологией, движением души, нестандартной эмоцией, которая не укладывается в привычные идеологические стереотипы. И оказалось, что "болевая точка" решения тяжелейших проблем человечества- это возвращение к нравственным первоосновам, борьба за права человека, озабоченность судьбами, трагедиями конкретных людей. Тут я должен повторить то, что неоднократно говорил и писал сам Сахаров - о влиянии в этом смысле на него его жены. Зная Елену Георгиевну много лет, могу подтвердить, что помочь людям, оказавшимся в трудном положении, для нее абсолютно естественно и сверхценно.

Очень точно суть движения за права человека в СССР определил правозащитник, друг Сахарова, биолог Сергей Адамович Ковалев. В одном из своих интервью он сказал, что в основе этого движения не политические устремления, а нравственная несовместимость.

На вечере 14 декабря 1990 г., посвященном годовщине смерти Андрея Дмитриевича, говоря о нем, говоря об Анатолии Марченко, об умершей 5 декабря 1989 года Софье Васильевне Каллистратовой, он сказал, что уходят, постепенно уходят те люди - их было немного, - которые в общем-то повернули страну. Ноу-хау: какие слова и действия (ненасильственные - таков принцип всего правозащитного движения) могут быть настолько эффективны, что в результате вселенский калейдоскоп поворачивается и изумленной публике предстает совершенно новая картина реальности: Сахаров возвращается из Горького, гласность, многопартийность, рушится Берлинская стена...

Что касается общественной деятельности Андрея Дмитриевича, то мне кажется, что его конкретные действия могут быть "выведены", говоря, конечно, схематически, из двух простых принципов:

  1. Абсолютно нравственной оправданности каждого действия. Оправданности именно с самой простой, не искаженной никакими "идеями" точки зрения.
  2. Необходимости победы, хотя бы в малом. Достижение положительного результата путем сосредоточения максимального усилия на минимальной площади, в пределе - в точке, использование, насколько это удается, кумулятивного эффекта.

С точки зрения этих принципов понятны его невероятно целенаправленные усилия добиться выезда из СССР Лизы Алексеевой (1981 г.) или поездки его жены на лечение за рубеж (1984-1985 гг.). В огромной сильно централизованной системе, живущей по своим весьма консервативным законам, нестандартное поведение практически исключено. И то, что Сахаров добился нестандартного поступка высшего руководства - уступки, "чуда" - не могло не сопровождаться какими-то структурными изменениями. Ситуация напоминает явление в кристаллах "батавские слезки" - достаточно отломить микроскопический кончик, и нарушается вся структура большого кристалла. В этой статье я постарался описать и осмыслить кое-какие события прошлых лет; часть эпизодов подходит под рубрику "теперь об этом можно рассказать". Но главная задача была - не мемуарного плана. Я пытался показать Метод, показать, насколько, в сущности, конструктивны были гуманистические, "наивные", призывы и действия Сахарова. Не знаю, насколько мне это удалось. Многое осталось за рамками статьи - документы, письма, весь бурный и судьбоносный послегорьковский период. Смерть Сахарова- это страшная потеря.

А.Д.Сахаров: "Я почти ни во что не верю - кроме какого-то общего ощущения внутреннего смысла хода событий. И хода событий не только в жизни человечества, но и вообще во Вселенском мире. В судьбу как рок я не верю. Я считаю, что будущее непредсказуемо и не определено, оно творится всеми нами - шаг за шагом в нашем бесконечно сложном взаимодействии...

" Вопрос: "Если я верно понял, то вы полагаете, что все не в „руце божьей", но „руце человечьей"?"

А.Д.Сахаров: "Тут взаимодействие той и другой сил, но свобода выбора остается за человеком. Поэтому и велика роль личности, которую судьба поставила у каких-то ключевых точек истории..."[37]

Добавлю к этому, что, наверно, справедливо и обратное: те интервалы физического времени, когда жила, действовала Личность, становятся ключевыми моментами Истории.

Литература

  1. Андрей Сахаров. Воспоминания. Нью-Йорк, изд-во им. Чехова, 1990.
  2. Андрей Дмитриевич. Воспоминания о Сахарове. М., Терра, Книжное обозрение, 1990.
  3. В.А.Цукерман, З.М.Азарх. Люди и взрывы.- Звезда, 1990, №9-11.
  4. Л.В.Альтшулер. Как мы делали бомбу. Интервью О.П.Морозу.- Литературная газета, 6июня 1990.
  5. С.Зорин, Н.Алексеев. Время не ждет. Ленинград, 1969. Архив самиздата, Мюнхен.
  6. А.Гольцов, С.Озеров. Распределение национального дохода СССР (на примере 1969 года). Ленинград, 1971. Архив самиздата, Мюнхен.
  7. Н. Кейзеров. Чьи деньги в горящем банке?- Известия, 1990, 20 ноября, с.3.
  8. Б. Л. Альтшулер. Явление, небывалое в мировой истории. Советский ВПК: взгляд неспециалиста. М., 1995, неопубл.
  9. Б. Л. Альтшулер. Научный метод А.Д.Сахарова. Вопросы истории естествознания и техники. М., Наука, 1993, №3.
  10. Конституционные идеи Андрея Сахарова. М., Новелла, 1990 г.
  11. Елена Боннэр. Четыре даты.- Литературная газета, 12декабря 1990. (См. в наст. сборнике.)
  12. Лариса Миллер. Стихи и проза. М., Терра, 1992.
  13. Е.Г.Боннэр. Кому нужны мифы.- Огонек, №11, март 1990.
  14. Елена Боннэр. Постскриптум. Книга о горьковской ссылке. Paris, Ed. de la Presse Libre, 1988. М., изд-во СП "Интербук", 1990.
  15. Андрей Сахаров. Горький, Москва далее везде. Нью-Йоpк, изд-во им. Чехова, 1990.
  16. Б. Л.Альтшулер. По ту сторону окна.- Альманах "Апрель", 1991, Вып. 3.
  17. Б. Л.Альтшулер: а) "Наука и жизнь", 1990, №3, с.14; б)"Энергия", 1990, №4, с.10; в) "Книжное обозрение", №28-29, июль 1990; г) "Пpиpода", 1990, №8; д) Досье Литеpатуpной газеты, специальный выпуск, посвященный памяти А.Д.Сахаpова, янваpь 1990 г., с.22.
  18. Е.Г.Боннэр. Открытое письмо в защиту Андрея Сахарова, 1980 (см. [1]: Приложения. с.895).
  19. "Сахаpовский сбоpник", посвященный 60-летию А.Д.Саха-pова. Нью-Йоpк, Хpоника, 1981. Составители: А.Бабены-шев, Р.Лерт и Е.Печуро. (Репpинтное издание этого сбоpника вышло в 1991 г. в Москве в изд-ве "Книга".)
  20. H. J. Lipkin in "The Gardian" December 25, 1983 (Reprinted from "Washington Post"). См. также статью г. Липкина в этой книге.
  21. А. Д.Сахаpов. Тpевога и надежда. М., Интеp-Веpсо, 1990.
  22. Jeremy J. Stone. "Los Angeles Times". May 27-29, 1984. (Выдержки из этой статьи см. в настоящем сборнике).
  23. СахаровА.Д. Письмо Президенту АН СССР академику А.П.Александрову, членам Президиума АН СССР, октябрь 1984 г. Опубликовано в [14, 15, 21]. (См. также в статье В.Л.Гинзбурга, с. 216-225 наст. сборника.)
  24. Б. Л.Альтшулер. О научных трудах А.Д.Сахарова.- УФН, 1991, т. 161, №5, с. 3-24.

Примечания

  1. А.О.Смирнов-Костерин, правозащитник, друг Сахаровых, пять лет (1982-1987) провел в лагерях.
  2. Информационный самиздатский бюллетень "В". Издавался несколькими правозащитниками в СССР в 1980-1983 гг. Все они были за это репрессированы. Материалы бюллетеня передавались в правозащитные организации за рубеж.
  3. "...Так он работал. Исповедуя два принципа - „Любое задуманное дело должно быть сделано" и „Никто никому ничего не должен"" (Е.Г.Боннэр-Сахаpова. Из воспоминаний.В книге [10], с.82).
  4. С.В.Каллистратова (1907-1989), адвокат, правозащитник (см. о ней - [1], гл.27, с.722-724).
  5. "Уважаемый профессор Уилер. Благодарю Вас. „Черный ящик" ответил „Да" и это было как Чудо. Не есть ли это демонстрация справедливости гипотезы Маха о тесной взаимозависимости далеких областей Вселенной. Еще раз спасибо".
  6. Подробнее об этом эпизоде см. в книге [12], с. 208.
  7. См. примечание в статье Е.Л.Фейнберга, с.695.
  8. Этим же решением был восстановлен на работе в ФИАНе Ю.А.Гольфанд. Прямой результат озабоченности зарубежных коллег. Солидарность физиков - это все-таки сила. Через два года я сам это ощутил в полной мере. М.В.Зимянин присутствовал на Сессии общего собрания АН СССР, 4-6 марта 1980 г.; а теперь, в эпоху рассекречивания партийных документов, это имя неожиданно всплыло вновь в совершенно фантастическом контексте (см.53).
  9. Как теперь стало известно, академики П.Л.Капица и Ю.Б.Харитон обратились в тот период в приватном порядке к председателю КГБ Ю.В.Андропову с просьбой облегчить положение Сахарова, но, получив категорический отказ, дальнейших действий не предпринимали.
  10. Хелла (Елена Густавовна) Фришер (1906-1984), чешская коммунистка с многолетним стажем сталинских лагерей; ее воспоминания опубликованы в сборнике "Доднесь тяготеет", сост. С. С. Виленский, "Советский писатель", М., 1989.
  11. См. статью В.Л.Гинзбурга и Приложение IV, с. 884-888.
  12. Виктор Александрович Некипелов (1928-1989), поэт, правозащитник. См. о нем в [1], гл.26, с.720; его книги стихов: изд-во "La Presse Libre", Париж, 1991; изд-во "Мемориал", Бостон, 1992 г. См. также публикацию в журнале "Согласие", №4, 1993 г.
  13. Так наз. "Теория Великого объединения" сильных, слабых и электромагнитных взаимодействий (Great Unification Theory). (Прим. ред.)
  14. Об этом в "Воспоминаниях" А.Д. [1], в "Постскриптуме" Елены Геор-гиевны [14]; о предыстории вопроса я написал в [16], об этой голодовке см. также в статьях Л. Б. Литинского, А.Б.Мигдала, Е.Л.Фейнберга.
  15. Французский центр ядерных исследований. (Прим. ред.)
  16. М. г. Петренко-Подъяпольская, правозащитник, друг Сахаровых, вдова члена Инициативной группы по защите прав человека в СССР Григория Сергеевича Подъяпольского, скончавшегося в 1976 г. Сахаров о нем: в [1], гл.21, с.621.
  17. Е.Э.Печуpо, истоpик, пpавозащитник, составитель (совместно с А.П.Бабенышевым и Р.Б.Леpт) "Сахаpовского сбоpника" [19].
  18. FAS - Федерация американских ученых, NAS - Национальная академия наук США.
  19. Академики в своей больнице могут пользоваться привилегией быть госпитализированными с женой.
  20. Профессор Сергей Иванович Никольский, заместитель директора ФИАНа, в феврале 1980 года отказавшийся оформить увольнение Сахарова. В оpганизации бойкота этой формальной процедуры принимал участие также заместитель начальника Теоротдела Гелий Фролович Жарков.
  21. Речь идет о публикации моей статьи, представленной Андреем Дмитриевичем в "Доклады Академии наук". В конце концов она была опубликована в 1984 г. благодаря помощи Виталия Лазаревича Гинзбурга, оформившего на нее акт экспертизы, несмотря на то, что я в то время в ФИАНе не работал. А работал я тогда совсем в другом месте - дворником; продолжалось это пять лет, с 1982 г. по 1987 г. Впрочем, я с большой теплотой вспоминаю и саму работу, и весь тот трудовой коллектив.
  22. Компактификация - замыкание в окружности, сферы или иные компактные пространства микроскопических размеров "лишних" измерений "высокомерного" пространства-времени. В конце 70-х - 80-е годы в теоретической физике возник ряд новых направлений, которые Сахаров считал истинно революционными: "теория великого объединения"; еще более общая теория струн - единая теория всех взаимодействий, включая гравитацию; возродилась и чрезвычайно плодотворно используется старая идея о существовании дополнительных измерений пространства-времени.
  23. В отличие от Сахарова, один из самых значительных "генералов" советского ядерного комплекса В.З.Нечай в интервью газете "День" (№12, 1991 г.), доказывая возможность ограниченной ядерной войны, утверждал: "Если это обойдется сотней взрывов... ничего особо страшного не произойдет..."
  24. См. статью Дж.Стоуна, часть 2. Далеко не все американские ученые играли в политические игры с СССР. "Комитет озабоченных ученых", Комитет "SOS"-"Ученые за Сахарова, Орлова, Щаранского" (см. статьи Джоэля Лейбовица и Морриса Припстейна) - делали все, чтобы помочь конкретным людям, и это была настоящая "борьба за мир" против возможной ядерной катастрофы.
  25. "То, что происходило со мной в Горьковской областной больнице летом 1984 г., разительно напоминает сюжет знаменитой антиутопии Орвелла, по удивительному совпадению названной им „1984"" (из письма А.П.Александрову [23]). В 1985 г. голодовка продолжалась полгода.
  26. М.Л.Левин, физик, однокурсник А.Д.Сахарова по физическому факультету МГУ, четыре раза навестивший его в Горьком. (См. его статью в этом сборнике.)
  27. Ирина Кристи, математик, участник правозащитного движения.
  28. Олег Александрович Обухов, главный врач Горьковской областной больницы им. Семашко, председатель областного Детского фонда, в 1989 г. удостоен почетного звания "Народный врач СССР". В годовщину смерти Сахарова, 14 декабря 1990 г., он, выступая по телевизору, рассказывал, как они помогали Сахарову проводить лечебное голодание. В 1995 г. в связи с 50-летием Победы Законодательное собрание Нижнего Новгорода присвоило О.А.Обухову звание почетного гражданина города, что вызвало резкие протесты общественности и Музея А.Д.Сахарова в Нижнем Новгороде.
  29. Владимир Евгеньевич Рожнов - заведующий кафедрой психотерапии Центрального института усовершенствования врачей.
  30. Летом 1994 года я направил письмо тогдашнему председателю ФСК С.Степашину с просьбой вернуть изъятые вещи. С тех пор никакого ответа я не получил.
  31. Наум Натанович Мейман - математик, правозащитник, много лет находился в "отказе"; в 1988 г. эмигрировал, сейчас живет в Израиле.
  32. "На лике каменном Державы, / Вперед идущей без заминки / Крутой дорогой гордой славы, / Есть незаметные Щербинки".
  33. М. Д. Франк-Каменецкому; у А. Д. изъяли все записные книжки, но адрес Франк-Каменецких он помнил, поскольку жили они на Щукинском проезде в одном подъезде. Письмо, потихоньку выброшенное из окна больницы, Максим получил и сразу отнес М. Л. Левину, а тот передал Н. Н. Мейману.
  34. См. статью Е. Л. Фейнберга, с.696.
  35. Письма: от 15 октября 1984 г. [23] и от 12 января 1985 г. О втором письме см. в статье В.Л.Гинзбурга, с. 225-226.
  36. См. в [9,24].
  37. Из интервью в сентябре 1988 г. - Молодежь Эстонии, 1988, 11октября (см. "Звезда", 1991, № 5).
СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования