БИБЛИОТЕКА УЧЕБНОЙ И НАУЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920
Поиск




Рекомендуем прочитать
Соловьев В.
Философские начала цельного знания
Владимир Сергеевич СОЛОВЬЕВ (1853 - 1900) - выдающийся русский религиозный философ, поэт, публицист и критик. Свое философское мировоззрение Соловьев изложил в трактате "Философские начала цельного знания", который может считаться по нынешним определениям наилучшим образцом философской классики, как учение о сущем, бытии и идее.

Полезный совет

Если Вам трудно читать текст, вы можете увеличить размер шрифта: Вид - размер шрифта...

загрузка...
Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 
А/ Б/ В/ Г/ Д/ Е/ Ж/ З/ И/ Й/ К/ Л/ М/ Н/ О/ П/ Р/ С/ Т/ У/ Ф/ Х/ Ц/ Ч/ Ш/ Щ/ Э/ Ю/ Я/

АвторВерн Ж.
НазваниеИстория великих путешествий: В трех книгах. Книга первая: Открытие земли
Год издания1993
РазделКниги
Рейтинг1.28 из 10.00
Zip архивскачать (6 104 Кб)
Обсудить книгу на форумеhttp://www.sbiblio.com/forum/
  Поиск по произведению

Глава вторая
Первое кругосветное плавание

Фернан Магеллан. Его участие в португальских военных экспедициях. Переезд в Испанию. План кругосветного путешествия. Приготовления к экспедиции. Антонио Пигафетта. Ла-Плата. Патагонцы. Подавле­ние мятежа. Зимовка в бухте Сан-Хулиан. Магелланов пролив. Тихий океан. Разбойничьи острова. Филиппинские острова. Смерть Магел­лана. Борнео. Молуккские острова. Судьба корабля «Тринидад». Плавание «Виктории». Мыс Доброй Надежды. Острова Зеленого мыса. Завершение кругосветного плавания.

Колумб, открыв Багамские и Антильские острова, был убежден, что доплыл до восточных берегов Азии. Открыв затем восточный берег Центральной Америки, он внушил себе, что находится в десяти днях пути от Ганга. Но в начале XVI века восторжествовало другое мнение. Считалось, что земли, откры­тые Колумбом и его последователями в западной части Атлан­тики, представляют собой обширные острова, лежащие между Европой и Азией, причем расстояние от этих островов до Азии казалось совершенно ничтожным по сравнению с уже пройденной частью Атлантического океана.

Испанские мореплаватели полагали, что от Верагуа (Панамы) до Молуккских островов путь очень короткий: стоит лишь найти пролив, ведущий из Атлантического океана в «Южное море» (Тихий океан), чтобы добраться до «Островов пряностей» — до этих чудесных островов, обладание которыми обогатит Испанию!

Долгое время испанские, португальские и английские море­ходы искали этот желанный пролив, следуя в разных направле­ниях вдоль западных берегов американского континента. Корти-риал и Кабот искали путь в Индию, Китай и Сипанго (Японию) в северо-западной части Атлантики, у берегов Лабрадора и Нью­фаундленда. Кортес и другие испанские конкистадоры исследо­вали с этой целью Панамский перешеек, берега Центральной Америки и Калифорнийский залив. Америго Веспуччи собирался достичь юго-восточной Азии, обогнув «Землю Святого Креста» (южноамериканский материк).

Этот подвиг суждено было совершить отважному португаль­скому мореплавателю Фернану де Магальяншу, состоявшему на службе в Испании под именем Магеллана. Под этим именем он и завоевал себе всемирную славу. Магеллан не только нашел искомый проход в «Южное море», но и совершил — если и не он сам, то его уцелевшие спутники — первое в истории круго­светное путешествие.

Фернан Магеллан родился около 1480 года. Место его рождения точно не установлено. Долгое время считалось, что он происходил из городка Саброжа, в захолустной, отдаленной от моря провинции Тразож-Монтиш, что значит по-португальски «за горами». Но это предположение опровергнуто последующими изысканиями. Возможно, что Магеллан родился в портовом городе Опорто. Из-за чести считаться родиной великого морепла­вателя спорят и другие португальские города. О его семье ничего не известно, за исключением того, что это была захудалая дво­рянская семья.

Магеллан провел свою юность, подобно многим молодым hidalgos de cota de armos * при дворе короля в качестве пажа. Об этом периоде его жизни не сохранилось никаких известий. Но несомненно, как и все молодые придворные короля Манузла, он владел воинским искусством и был знаком с мореходным делом.

Так как в ту эпоху Португалия была охвачена горячкой открытий и завоеваний новых земель, то и Магеллан поступил в ранней молодости на морскую службу; в 1505 году в качестве простого солдата он отправился в Индию с экспедицией Фран-сишку д'Алмейды. По дороге в Индию он участвовал в разграб­лении африканских городов Килвы-Кивиндже и Момбасы. В 1506 году Магеллан получил тяжелое ранение в морском бою у Каннанура и после выздоровления был послан под начальством капитана Перейры строить крепость Софалу на африканском бе­регу. Потом он отличился в знаменитом сражении под Диу, где д'Алмейда 2—3 февраля 1509 года разбил соединенный флот арабов и венецианцев.

Далее, в том же 1509 году, вместе с Диогу Лопишем да Се-кейрой, посланным королем Мануэлом на поиски «Островов пря­ностей», Магеллан посещает Малакку — главный центр между­народной торговли пряностями на Востоке. Флотилия Секейры избежала гибели в гавани Малакки и благополучно прибыла в Каннанур только благодаря мужеству и находчивости трех участников экспедиции: капитана Гарсиа де Суса и двух молодых офицеров —Фернана де Магальянша (Магеллана) и Франсишку Серрана. После этого Магеллан храбро сражался под знаменем Аффонсу д'Албукерки у, стен Гоа и в Малакке и в 1511 году отправился с экспедицией Антониу д'Абреу к Молуккским островам.

  • * Дворяне четвертого разряда, привилегии которых ограничивались пра­вом носить оружие.

Фернан Магеллан.

Флотилия д'Абреу дошла до островов Банда, запаслась мус­катными орехами и повернула обратно в Малакку. Но один ко­рабль, под командой Франсишку Серрана, ближайшего друга Магеллана, отделился от флотилии и поплыл дальше, к Молук­кским островом. Серран обосновался на острове Тернате, вошел в доверие к местному султану и прожил здесь много лет, пока не погиб, отравленный этим же султаном, как предполагают, по на­ущению португальцев. Из писем Серрана Магеллан почерпнул много сведений об «Островах пряностей». Возможно, что в годы пребывания в Индии у него и зародилась великая идея, которую позднее ему удалось осуществить.

В конце 1513 года Магеллан вернулся на родину. В то время король Мануэл готовил карательную экспедицию против одного марокканского султана, отказавшегося платить дань португаль­цам. Магеллан снова поступил на военную службу. Но участие в марокканском походе принесло ему одни только огорчения: при осаде Азамора он лишился своего главного достояния — боевого коня, потом был ранен в ногу и на всю жизнь охромел и, наконец, стал жертвой интриг и попал в немилость к начальству.

В 1515 или 1516 году мы снова застаем Магеллана в Лисса­боне. Не получив никаких наград за свои военные подвиги, он за­нялся разработкой дерзкого плана экспедиции к «островам пря­ностей», но не обычным путем, мимо Африки и Индии, а через Атлантический океан, вдоль «Земли Святого Креста», где он на­деялся найти проход в «Южное море». Добившись доступа в ар­хивы, Магеллан ознакомился с географическими картами и пришел к выводу, что юго-западный путь к Молуккским островам должен быть значительно короче восточного.

С большим трудом он выхлопотал аудиенцию у короля Ма­нуэле. Король рассеянно выслушал его доклад и наотрез отка­зался дать средства на снаряжение экспедиции под тем благовид­ным предлогом, что все предшествующие попытки найти путь на восток через Атлантический океан были безуспешными.

Тогда Магеллан, огорченный этой новой неудачей, решил по­кинуть Португалию и переселиться в Испанию, полагая, что испанский король отнесется к его предложению с большим внима­нием, так как Молуккские острова, согласно Тордесильясскому договору, оказывались в сфере испанского влияния.

Упомянутый кастильско-португальский договор, подписанный в 1494 году в Тордесильясе и затем утвержденный папой Але­ксандром VI , устанавливал разграничительную линию между испанскими и португальскими владениями — настоящими и буду­щими — по Атлантическому океану в 370 лигах к западу от остро­вов Зеленого мыса и Азорских островов.

20 октября 1517 года Магеллан прибыл в Севилью и вскоре перешел в кастильское подданство.

В Севилье в то время была целая колония португальских эми­грантов. Магеллан познакомился прежде всего со старым португальским моряком Диогу Барбоза, который также провел не­сколько лет на военной службе в Индии и, обиженный королем, переселился в Испанию, где получил должность коменданта се-вильской крепости Алькасар. Дочь Диогу Барбоза, Беатриж, стала женой Магеллана, а ее брат Дуарти — участником его кругосвет­ной экспедиции.

Диогу Барбоза, пустив в ход все свои связи, начал энергич­ные хлопоты в пользу проекта Магеллана.

Нашлись и другие заинтересованные лица. Почти одновременно с Магелланом Португалию покинул его старый лиссабонский знакомый Руй Фалейру, хорошо осведомленный в навигации и космографии. Магеллан и Фалейру заключили товарищеский договор, обязавшись совместно организовать экспедицию и отпра­виться к Молуккским островам «новым путем», который, однако, не уточнялся и составлял тайну инициаторов предприятия.

Диогу Барбоза сумел заинтересовать проектом Магеллана одного из трех руководителей Индийской торговой палаты Хуана де Аренду, который обещал употребить все свое влияние, чтобы добиться удачи. Собрав через португальских купцов благоприят­ные сведения о Магеллане и Фалейру, он написал рекомендатель­ное письмо канцлеру Старой Кастилии, кардиналу Хименес де Си-снеросу, а тот, в свою очередь, добился для них приема у моло­дого короля Карлоса, который в июне 1519 года под именем Карла V был избран императором Священной Римской империи и постепенно сосредоточил в своих руках огромную власть. Ре­шающую роль в деле Магеллана могла сыграть только поддержка уже известного нам влиятельного вельможи, архиепископа Хуана де Фонсеки, председателя Индийского совета.

Хуан де Аранда сумел с таким искусством изложить ему все выгоды, какие получит Испания, когда будет открыт кратчайший путь к «островам пряностей», и какие убытки понесет от этого Португалия, что Фонсека не только внимательно отнесся к про­екту Магеллана, но и дал ему возможность высказать свои сообра­жения на королевском совете.

22 мая 1518 года испанский король подписал договор с Ма­гелланом и Фалейру. Обоим организаторам экспедиции жалова­лись титулы наместников и правителей всех «земель и островов», которые будут ими открыты, с правом передачи своих титулов и привилегий законным наследникам. Организаторам экспедиции предоставлялось право отчислять в свою пользу одну двадцатую часть всех прибылей

Но Магеллану пришлось преодолеть еще немало трудностей, прежде чем он снарядил экспедицию и пустился в море. Осуще­ствлению его замысла всячески препятствовал португальский по­сол при испанском дворе Алвару да Кошта. Он старался через* своих клевретов внушить Магеллану, что его проект неосуществим, что его ждут неисчислимые страдания, что испанское правитель­ство не доверяет ему как иностранцу и королевские чиновники, назначенные в экспедицию, будут чинить препятствия и следить за каждым его шагом, что король Мануэл просит его вернуться в Португалию и готов предоставить ему выгодную должность и т. д. Уговоры не подействовали, и португальский посол подослал к Магеллану наемных убийц. А когда покушение не удалось, Альвару да Кошта и его подручные делали все возможное, чтобы сорвать подготовку экспедиции. Магеллан получал плохое снаряжение, негодные товары, испорченные продукты, на каждом шагу сталкивался с непредвиденными затруднениями. Кроме то­го, он встретил сильную оппозицию со стороны чиновников Индийской торговой палаты, возмущавшихся тем, что испанский король доверил начальство над такой важной экспедицией порту­гальцу. Но король уже подтвердил свое согласие официальным договором, который имел со дня его подписания непреложную силу.

Тем не менее была сделана еще одна попытка помешать пла­ванию Магеллана. 22 октября 1518 года был организован мятеж, оплаченный португальскими деньгами. Возмущение собравшейся в гавани толпы было вызвано явной провокацией: адмиральский флаг Магеллана на мачте флагманского судна, пришвартованного к причалу, одним из агентов Альвару да Кошты был объявлен португальским флагом, что и подстрекнуло толпу зевак к возму­щению. Однако и эта попытка не удалась, и три новых указа, подписанных королем 30 марта, 6 и 30 апреля 1519 года, опреде­лили состав экипажа и офицеров; наконец, последний приказ, данный в Барселоне 26 июня 1519 года, утвердил Магеллана главным и единственным начальником экспедиции.

Мы не можем сказать определенно, почему произошла такая резкая перемена в судьбе Руй Фалейру. До сих пор мы видели его рядом с Магелланом в качестве самого ревностного приверженца и организатора предстоящего плавания. И вдруг одним росчерком пера он был лишен не только всех своих недавно приобретенных титулов и званий, но и права участвовать в экспедиции. Мы не знаем, способствовал ли этому сам Магеллан, или Фалейру ка­ким-то образом скомпрометировал себя в глазах высших испан­ских чиновников. Известно только, что он так тяжело переживал нанесенную ему обиду, что повредился в рассудке, а потом, опра­вившись от болезни, решил вернуться в Португалию к своей семье, но там был посажен в тюрьму и получил свободу только благодаря заступничеству Карла V .

Наконец сборы были закончены. Присягнув в верности ка­стильской короне и заставив, в свою очередь, присягнуть офицеров и матросов, Магеллан 20 сентября 1519 года вышел в дале­кое плавание из гавани Санлукар-де Баррамеда.

Но прежде чем начать повествование об этой достопамятной экспедиции, следует сказать несколько слов о человеке, которому мы обязаны подробными сведениями о Магеллане. Автора сохра­нившихся до нашего времени записок эвали Антонио Пига-ф е т т а. Это был итальянец из Виченцы, принятый в состав экспедиции в качестве «сверхштатного» уже после того, как она была полностью укомплектована. Родился он около 1490 года и принадлежал к знатному патрицианскому роду. С 1518 года Пига-фетта состоял в свите папского нунция (посла) Франческо Кьерикати, посланного папой Львом X в Барселону к королю Карлосу. Узнав о подготовляемой Магелланом экспедиции, Пига-фетта явился к нему с рекомендательными письмами и получил разрешение участвовать в плавании. Пигафетта оказался для экспедиции настоящей находкой: он проявил себя как умный и добросовестный наблюдатель, как храбрый и верный товарищ.

На всем протяжении кругосветного плавания Пигафетта исправно вел дневник, послуживший затем первоисточником для всех историков, писавших о великих географических открытиях. Правда, не все факты освещены Пигафеттой одинаково подробно. Имеются в его записках досадные пробелы. Тяжело раненный в сражении на острове Себу, он не присутствовал на пиршестве, окончившемся гибелью двадцати моряков флотилии, и рассказал об этом событии с чужих слов. В записках пропущены и некоторые другие важные факты. Но в общем, если не считать отдельных преувеличений во вкусе того времени, отчет Пигафетты правдив и точен. Большая часть его описаний была проверена впоследствии путешественниками и учеными, которые отправлялись в круго­светное плавание по следам экспедиции Магеллана.

Вернувшись в Испанию 6 сентября 1522 года на единствен­ном уцелевшем корабле «Виктория», Антонио Ломбарде (так на­зывали Пигафетту Магеллан и его спутники) сначала отправился во исполнение обета босым на богомолье в храм св. Марии По­беды, а затем явился к Карлу V , находившемуся тогда в Валья-долиде, и торжественно вручил ему свой дневник путешествия. К сожалению, дальнейшая судьба этой драгоценной рукописи неизвестна.

Позже, когда Пигафетта прибыл в Италию, по просьбе папы Климента VII и великого магистра Мальтийского ордена ,07 Фи­липпа Вилье де Лиль Адана, он изложил историю кругосветной экспедиции вторично, но на этот раз в конспективной форме. Копии его конспективного отчета были посланы затем многим знатным лицам, и в том числе Луизе Савойской, матери француз­ского короля Франциска I . Последняя поручила некоему Жаку Антуану Фабру перевести сочинение Пигафетты на французский язык. Благодаря этому копии отчета дошли до нас не только на итальянском, но и на французском языке. Две рукописи XVI века хранятся в Париже, в Национальной библиотеке. Итальянский текст находится в библиотеке Амвросия в Милане.

Пигафетта умер около 1534 года в Виченце, в доме на Лунной улице, на котором еще в начале XIX века красовался девиз: «Нет розы без шипов».

Не ограничившись сочинением Пигафетты, мы воспользова­лись и другими сохранившимися источниками, которые дали воз­можность проверить и дополнить его описания. Среди этих источ­ников большую ценность представляет письмо Максимилиа­на Трансильванского (секретаря Карла V ) епископу Зальц-бургскому от 23 октября 1522 года, а также донесение Анто-ниу де Бриту, командира португальской эскадры, захватившей в плен на Молуккских островах экипаж одного из кораблей Ма­геллана.

Флотилия Магеллана состояла из пяти кораблей: «Тринидад» («Троица») водоизмещением в 110 тонн, на котором развевался флаг адмирала; «Сан-Антонио» водоизмещением в 120 тонн, под начальством инспектора флота Хуана де Картахены; «Кон-сепсион» («Зачатие») водоизмещением в 90 тонн, под началь­ством Гаспара де Кесады; «Виктория» («Победа») водоизмеще­нием в 85 тонн, под начальством казначея флота Луиса де Мендосы, и «Сант-Яго» водоизмещением в 75 тонн, под начальст­вом «кормчего его высочества» Жуана Серрана (этот последний был братом Франсишку Серрана, друга Магеллана, о котором уже говорилось выше).

Четверо из пяти капитанов и почти все кормчие были порту­гальцами: Магеллан, Дуарти Барбоза и Иштебан Гомиш—на «Тринидаде»; Луиш Аффонсу де Гоеш и Вашку Галлегу — на «Виктории»; Жуан Лопиш Карвалью и Жуан ди Акуриу — на «Консепсион»; Жуан Серран и Жуан де Мефрапиль — на «Сант-Яго» и другие. Всего в составе экспедиции из 265 человек было 37 португальцев, 30 итальянцев, 19 французов, несколько фламандцев, немцев, сицилийцев, англичан, негров и представи­телей других национальностей, вплоть до малайца Энрике, раба Магеллана, привезенного им в Европу из Индии. Преобладали, разумеется, испанцы.

Один из упомянутых офицеров, Иштебан Гомиш, был послан впоследствии Карлом V на поиски Северо-западного морского пути и прошел в 1524 году вдоль берегов Северной Америки от Флориды до Род-Айленда, а может быть, и до мыса Код. Но в истории первого кругосветного плавания он оставил по себе дурную славу: в трудный час Иштебан Гомиш самовольно отделился от флотилии и 6 мая 1521 года вернулся в Севилью. Желая оправдать свое дезертирство, он обвинил Магеллана в тяжелых преступлениях; эти обвинения были посмертно сняты с Магел­лана только после возвращения уцелевших участников экспе­диции.

По тем временам предприятие было организовано превос­ходно. При подготовке экспедиции были учтены и использованы все средства, которые были тогда в распоряжении мореплавателей. Перед отплытием Магеллан отдал последние распоряжения капи­танам и кормчим и сообщил световые сигналы «с той целью, чтобы корабли не отделялись друг от друга во время бурь и в ноч­ную пору».

Утром в понедельник 10 августа 1519 года флот снялся с якоря в Севилье и спустился по Гвадалквивиру до Санлукар-де Баррамеда, где и были закончены последние сборы. 20 сен­тября корабли вышли в открытое море и взяли курс на юго-запад. Спустя шесть дней они были уже у Канарских островов и, пристав к острову Тенерифе, запаслись водой и дровами. Но едва только флот отплыл от этих островов, как между Магелланом и Хуаном де Картахеной начались разногласия, приведшие затем к самым пагубным последствиям.

Хуаи де Картахена, считая себя равным по власти Магеллану, решительно запротестовал, когда корабли от Канарских островов повернули на юг. Он заявил во всеуслышание, что капитан-гене­рал нарушает королевские инструкции. Картахена настаивал, чтобы Магеллан сообщил ему маршрут, которого он намерен при­держиваться. На это ему было сказано, что капитан-генерал вовсе не обязан отчитываться в своих действиях перед подчиненными.

«В понедельник 3 октября, в полночь, — пишет Пигафет-та, — мы плыли на всех парусах на юг и вступили в открытый океан, пройдя между Зеленым мысом и примыкающими к нему островами, расположенными на 14°30' широты. Таким образом мы шли много дней вдоль берегов Гвинеи или Эфиопии, где нахо­дится гора под названием Сьерра Леоне, расположенная на 8° ши­роты, испытывая и противные ветры, и штили, и дожди без ветра, пока не достигли экватора, причем в течение шестидесяти дней беспрерывно шел дождь».

И здесь, уже за экватором, произошло следующее печальное событие. Узнав о том, что Картахена возбуждает среди офицеров недовольство, Магеллан устроил совещание на флагманском ко­рабле. Завязался горячий спор. Картахена держался с недопусти­мым высокомерием и грубостью. Решив подавить мятеж в самом зародыше, Магеллан приказал арестовать его и заковать в ко­лодки. Такому способу наказания подвергались только провинив­шиеся матросы. Капитаны запротестовали против унизительного наказания высшего офицера и добились от Магеллана согласия подвергнуть Картахену обыкновенному аресту. Вместо него капи­таном «Сан-Антонио» был назначен Гаспар де Кесада.

Магеллан на своей каравелле. Со старинной гравюры.

Дожди лили не переставая. Безветрие сменилось вихрями и шквалами. Судам пришлось залечь в дрейф. Во время этих бурь мореплаватели видели огни св. Эльма, которые были сочтены за доброе предзнаменование. Это явление, которое было непонятным для людей XVI века, есть не что иное, как атмосферное электри­чество, скапливающееся в форме звезды или кисти на вер­хушках мачт.

От экватора Магеллан повернул к «Земле Святого Креста» (Бразилия), и 13 декабря 1519 года флот бросил якорь в велико­лепной гавани Санта-Люсия, известной теперь под именем Рио-де-Жанейро. Впрочем, Магеллан был не первым европейцем, посе­тившим эту бухту, как долго полагали историки. С 1507 по 1510 год в букте Санта-Люсия жил один из спутников Магеллана, Жуан Лопиш Карвалью. На корабле «Консепсион» плыл вместе с ним в качестве юнги его десятилетний сын, рожденный женщи­ной бразильского племени тамажу. Бывали в этой бухте и другие португальские моряки.

Здесь за стекляшки, ленты, ножницы, бубенчики, рыболовные крючки и прочую дребедень испанская экспедиция приобре­ла большое количество первосортных продуктов. По свидетель­ству Пигафетты, на борт были погружены ананасы, сахарный тростник, бананы, куры и мясо «анта» (по-видимому, это тапир).

Сведения, сообщаемые Пигафеттой о нравах бразильских индейцев, настолько интересны, что мы передадим их дословно. «Здешний народ, — пишет он, — не христиане и ничему не по­клоняются. Они живут сообразно с велениями природы и дости­гают возраста 125—140 лет». Какая необычная фраза в устах итальянца XVI века — века, исполненного суеверий! Эти слова могут только подтвердить, что идея божества отнюдь не является врожденной, как уверяют теологи (богословы), а возникает в ходе самой истории.

Но вернемся к запискам Пигафетты.

«Как мужчины, так и женщины, — сообщает он дальше, — ходят нагие. Они живут в продолговатых домах, называемых «бойи», и спят в хлопчатобумажных сетках «амаке» [гамаки], при­вязываемых внутри этих домов концами к толстым брусьям. Под этими сетками на полу разложен очаг. В каждом из «бойи» поме­щается по сотне мужчин и женщин с детьми, отчего стоит боль­шой шум. У них есть лодки «каноэ» выдолбленные из одного громадного дерева при помощи каменных топоров. Так как у мест­ных жителей нет железа, то они пользуются камнем так же, как ta > i пользуемся железом. В подобного рода лодке помещается от 30 до 40 человек. .. Мужчины и женщины такого-же сложения, ка& и мы. Они едят мясо своих врагов, не потому, чтобы оно было вкусное, а таков уж установившийся обычай. Туземцы разри­совывают тело и лицо удивительным способом при помощи огня на всевозможные лады; то же делают и женщины. .. Одеты они в платья из перьев попугая, у пояса же они носят круг из самых больших перьев, — вид прямо-таки уморительный. Почти у всех, за исключением женщин и детей, в нижней губе проткнуты три отверстия, из которых свисают круглые камушки длиною около пальца. Цвет кожи у них не черный, а желтоватый. . . Своего повелителя они называют касиком».

Мы уже имели случай упомянуть, что плащи из перьев попу­гаев были в употреблении на берегу Тихого океана у перуанцев; интересно отметить, что перья попугаев служили своеобразной одеждой и бразильцам, несмотря на то, что, по сравению с пе­руанцами, они были настоящими дикарями. Что касается обычая продевать камушки через отверстия в нижней губе, то этому не приходится удивляться. Такой способ носить украшения, кстати, весьма распространенный и среди туземцев тихоокеанских остро­вов, по сути дела мало чем отличается от обычая цивилизованных женщин прокалывать уши и вдевать в них серьги.

Бразильские индейцы были добры и доверчивы. Во время мессы, дважды отслуженной на берегу, они, как и европейцы, стояли на коленях и поднимали сложенные руки, повторяя все движения богомольцев. Любопытство и переимчивость этих дика­рей произвели на Пигафетту такое сильное впечатление, что он не преминул заметить в своих записках: «Их можно легко обратить в веру Иисуса Христа».

26 декабря, после тринадцатидневной стоянки, флотилия снялась с якоря и продолжала свой путь к югу вдоль берегов Южной Америки. 10 января 1520 года под 34°40' южной широты экспедиция достигла устья большой реки, опресняющей на боль­шом пространстве морские воды Это была Ла-Плата. Местность на северном берегу реки получила название Монтевиди. Позже здесь выросла столица нынешнего Уругвая — Монтевидео.

При виде испанских кораблей здешние жители пришли в та­кой ужас, что обратились в бегство, захватив все свои пожитки. Местным индейцам, как видно, уже приходилось иметь дело с бе­лыми людьми!

В 1515 году в стычке с туземцами погиб на берегах Ла-Платы испанский мореплаватель Хуан де Солис. Напавшие на него индейцы были вооружены страшным оружием: два камня, соеди­ненные между собой тонким ремнем, мечутся с далекого расстоя­ния, и ремень, обвиваясь вокруг тела жертвы, будь то человек или животное, лишает его возможности двигаться. Подобный мета­тельный снаряд, называемый лассо, и сейчас еще в ходу у аргентинских пастухов — гаучо.

Путь кораблей

Maгеллана в Индонезии.

Дельту Ла-Платы испанцы приняли за пролив, ведущий в «Южное море». Когда тщательные поиски пролива в этом месте не увенчались успехом, Магеллан повел свои корабли еще дальше к югу. По пути моряки заходили во все бухты, надеясь найти этот пролив, и охотились на пингвинов, несмотря на то, что мясо этих пернатых жестко и малопитательно.

Наконец, достигнув 49 с 39 / южной широты, флотилия 31 марта 1520 года вошла в удобную бухту, названную гаванью Сан-Хулиан (св. Юлиан). Здесь Магеллан решил остаться на зимовку.

Однажды, после двухмесячного пребывания на этом безлюд­ном, суровом берегу, испанцы увидели человека, показавшегося им настоящим гигантом. Когда на него обратили внимание, он стал петь и пустился в пляс, посыпая себе голову землей. Это был па-тагонец. Магеллан знаком пригласил его на корабль, и туземец без боязни сел в посланную за ним лодку. Все, что он видел на корабле, приводило его в крайнее изумление. Но больше всего он был поражен, когда его подвели к большому металлическому зеркалу. «Когда он увидел в зеркале свое лицо, — пишет Пига-фетта, — он был страшно испуган и шарахнулся назад, опрокинув при этом на землю четырех наших».

Магеллан дал туземцу несколько погремушек, зеркальце, гре­бешок и отпустил на берег. Хороший прием, оказанный ему бе­лыми людьми, ободрил его соплеменников, не замедливших явиться к месту стоянки. На корабль прибыло еще восемнадцать гостей — тринадцать женщин и пять мужчин. Рослые, широколи­цые, краснокожие, с желтой каймой вокруг глаз и с волосами, выбеленными известью, они были закутаны в шкуры гуанако (раз­новидность ламы) и обуты в широкие меховые сапоги, что и дало испанцам повод назвать их «патагонцами» (большеногими). Роста они были, однако, не столь уж гигантского, как это показалось нашему простодушному рассказчику, так как в действительности рост патагонцев достигает в среднем 1,72—1,92 метра, что, во вся­ком случае, превышает средний рост европейцев. Вооружение патагонцев состояло из короткого массивного лука и тростни­ковых, стрел, снабженных острыми наконечниками из кремня. Желая доставить в Европу несколько туземцев, капитан-гене­рал пошел на лукавство, которое мы назвали бы сейчас гнусным и отвратительным. Но нельзя забывать, что в XVI веке, когда на негров и индейцев смотрели как на животных, такой недостой­ный образ действий никем не осуждался, Магеллан вручил пата-гонцам так много всяких подарков, что они уже не в силах были захватить заманчивые железные кольца, соединенные толстой цепью. Тогда им посоветовали надеть эти кольца на ноги, что они и сделали без малейшего недоверия. Матросы заперли на кан­далах замки, и патагонцы очутились в плену. Невозможно опи­сать охватившую их ярость, когда они поняли, что стали жертвой обмана, достойного скорее дикарей, чем цивилизованных евро­пейцев! Затем испанцы попытались захватить еще двух туземных женщин, но во время погони один из матросов был ранен отрав­ленной стрелой, вызвавшей почти мгновенную смерть. Этот пе­чальный случай заставил испанцев отказаться от своего намерения.

Патагонцы — прекрасные охотники. Больше всего они ценят мясо и шкуры гуанако. После удачной охоты они наедаются до от­вала, потому что охота далеко не всегда бывает успешной и не­редко им приходится голодать. Прожорливость патагонцев при­вела Пигафетту в изумление: «Каждый из захваченных нами великанов съедал по корзине сухарей и залпом выпивал полведра воды».

Предвидя продолжительность зимовки и не надеясь пополнить съестные припасы в этой суровой стране, Магеллан приказал эко­номить провизию и установить для людей строгий рацион. Необ­ходимо было дотянуть до весны, не подвергая экипаж большим лишениям, чтобы потом добраться до более плодородных мест. Но эта мера усилила недовольство матросов, и несколько офицеров, стоявших на стороне Хуана де Картахены, решили вызвать воз­мущение.

«Зима,—говорили подстрекатели, — будет суровой и продол­жительной; эта пустынная земля тянется к югу до самого полюса, и нет никакой надежды отыскать пролив, ведущий в Южное море; люди не вынесут предстоящих лишений, и эта бесполезная затея обрекает на гибель всех участников экспедиции; пора уже отказаться от безнадежных поисков пролива и, пока не поздно, вернуться в Испанию. Если же Магеллан будет упорствовать, надо заставить его силой подчиниться требованию большинства!»

Магеллан, твердо решив или умереть, или довести пред­приятие до благополучного конца, собрал на берегу всех офицеров и матросов и обратился к ним с речью.

«Я не могу вернуться и не вернусь! — заявил он. — Сам ко­роль определил маршрут нашей экспедиции, и ни под каким пред­логом я не соглашусь его изменить. Я поведу корабли дальше на юг, пока не достигну конца этой земли или не встречу какого-ни­будь пролива. Что же касается продовольствия, то людям не на что жаловаться: если рацион их не удовлетворяет, они могут вос­полнить недостающее охотой или рыбной ловлей. Ни в хлебе, ни в вине у нас не будет недостатка, если только мы не допустим излишеств. Лучше испытать самые тяжкие лишения, чем с по­зором вернуться в Испанию. С этим согласятся все, в ком жив еще доблестный дух кастильцев!»

Магеллан надеялся, что его непоколебимое решение, выражен­ное в столь категорической форме, заставит недовольных замол­чать и вернет ему расположение всего экипажа. Но он жестоко ошибся. Некоторые капитаны, и прежде всего арестованный Хуан де Картахена, были заинтересованы в том, чтобы поднять на ко­раблях мятеж.

Бунтовщики начали с того, что пробудили в испанцах их застарелую ненависть к португальцам. «Так как капитан-гене­рал — выходец из Португалии, то он не может быть искреннее предан кастильскому знамени, — говорили зачинщики мятежа. — Тайный умысел Магеллана — вернуться в Португалию, загладив свою вину перед королем Мануэлем. А потому этот португалец и поставил себе целью погубить всю испанскую флотилию! Вместо того, чтобы вести корабли к Молуккским островам, он хочет увлечь флотилию в страны вечного льда, в царство снега и холода, чтобы там отделаться от своих спутников-испанцев, а потом захватить корабли и вернуться с ними к себе на родину».

Сторонники Картахены усиленно распространяли среди матро­сов тревожные слухи, подготовляя тем самым почву для мятежа.

1 апреля 1520 года, в первый день пасхи, Магеллан при­гласил к себе на обед всех офицеров флотилии. На флагманский корабль явились двоюродный брат Магеллана Альваро де Ме-скита, Антонио де Кока и еще два — три офицера. Гаспар де Ке-сада, капитан «Консепсиона», и Луис де Мендоса, капитан «Виктории», демонстративно пренебрегли приглашением. Обед прошел в тягостном молчании.

В ту же ночь Гаспар де Кесада, самовольно освободив заклю­ченного на его корабле Хуана де Картахену, явился с тридцатью вооруженными людьми на корабль «Сан-Антонио» и потребовал выдачи капитана Альваро де Мескита. Когда штурман «Сан-Антонио» Хуан де Эллорьяга попытался выступить на его за­щиту, Кесадо воскликнул: «Разве мы откажемся от исполнения нашего долга по милости этого сумасшедшего?» — и нанес штур­ману четыре удара в руку обнаженным кинжалом.

Альваро де Мескита был арестован, и бунтовщики, овладев кораблем «Сан-Антонио», разделились на две группы и отправи­лись на «Консепсион» и «Викторию». Вскоре Картахена, Кесада и Мендоса овладели почти без всякого сопротивления тремя ко­раблями — «Сан-Антонио», «Консепсион» и «Викторией».

Несмотря на явный перевес в силах, бунтовщики не осмели­лись открыто напасть на Магеллана, в распоряжении которого оставались еще два корабля — «Тринидад» и «Сант-Яго», и послали ему условия перемирия. Магеллан ответил, что он пригла­шает к себе трех капитанов для переговоров на флагманский ко­рабль. Но мятежники, опасаясь подвоха, наотрез отказались от этой встречи. Тогда Магеллан решил проявить одновременно и силу и хитрость. Он приказал захватить шлюпку, привезшую ему ответ, и, выбрав из своего экипажа шесть самых благонадежных и решительных человек, отправил их под начальством Гонсало Го-меса де Эспиносы на корабль «Виктория». В то время как Мен-доса читал с насмешливой улыбкой письмо Магеллана, Эспиноса вонзил бунтовщику кинжал в горло, а стоявший рядом матрос ударил его кортиком по голове. Пока все это происходило в капи­танской каюте, к «Виктории» подошла еще одна шлюпка с пят­надцатью вооруженными матросами во главе с Дуарти Барбозой, которому уже без большого труда удалось овладеть «Викторией» и подвесги ее к флагманскому кораблю.

Кругосветное путешествие Магеллана.

Таким образом, замыслам противника был нанесен первый удар. Пораженные энергией и решительностью Магеллана, Хуан де Картахена и его товарищи решили тайно отплыть в Испанию. Но корабли Магеллана, выстроившиеся у входа в гавань, отре­зали им путь к отступлению. Попытка прорваться под покровом ночи оказалась безуспешной, и вскоре Хуан де Картахена и Гас-пар де Кесада были доставлены в кандалах на флагманский корабль.

Ведение суда Магеллан поручил альгуасилу (главному судье) эскадры Гонсало Гомесу де Эспиносе. Судья приговорил к смерти более сорока человек. Тело убитого Мендосы было перевезено на берег и четвертовано. Затем был обезглавлен и четвертован Гас-пар де Кесада. В роли палача, ради спасения собственной жизни, согласился выступить приверженец и слуга Кесады, Луис де Мо-лино. Высокое положение Хуана де Картахены, которого сам король назначил инспектором флота, избавило его от казни. Ма­геллан распорядился высадить его на берег вместе с мятежным капелланом Педро Санчесом де ла Рейна. Изгнанники отправи­лись в глубь страны, и больше их никогда не видели. ,08 Сорок матросов, приговоренных к казни, были прощены, так как Ма­геллан нуждался в экипаже. Решительными мерами ему удалось ликвидировать мятеж, который едва не привел к краху всю экспедицию.

В бухте Сан-Хулиан оказалось мало пресной воды. Матросов угнетала эта унылая, безжизненная местность. Поэтому в сере­дине мая, несмотря на дурную погоду, Магеллан послал к югу на разведку корабль «Сант-Яго» во главе с капитаном Серраном. Через несколько дней испанцы открыли под 50° южной широты реку Санта-Крус. 22 мая поднялась сильная буря, и корабль раз­било о прибрежные скалы. Весь экипаж уцелел, за исключением одного матроса. Потерпевшие крушение с величайшим трудом до­брались до бухты Сан-Хулиан, после чего Серран был назначен капитаном на «Консепсион».

После этой неудачной попытки Магеллан решил ждать улуч­шения погоды. Только 24 августа флотилия покинула бухту Сан-Хулиан. Достигнув реки Санта-Крус, корабли простояли здесь около двух месяцев. Испанцы отдохнули, запаслись дровами и пополнили, насколько это было возможно, съестные припасы. С наступлением весны Магеллан повел корабли еще дальше к югу. Следуя вдоль береговой полосы, он тщательно исследовал все излучины в поисках вожделенного пролива.

21 октября на 52° южной широты за выступом берега пока­зался глубокий залив, который, как потом выяснилось, вел в про­лив, соединяющий Атлантический океан с «Южным морем». Этому мысу и заливу было присвоено название «Одиннадцать тысяч дев» (Кабо-Вирхенес).

Остановившись у входа в бухту, Магеллан отправил вперед два корабля — «Сан-Антонио» и «Консепсион» — выяснить, нет ли в глубине этой бухты пролива. Корабли вернулись только на четвертый день, так и не увидев конца глубокой бухты. Тогда Магеллан решил, что это и есть искомый пролив в «Южное море», и отдал приказ всей флотилии плыть на запад. Корабли осто­рожно продвигались вперед, прокладывая путь среди лабиринта извилистых протоков. Вдоль унылых берегов громоздились снеж­ные горы. Берега казались совсем пустынными, но в ночной тем­ноте на южном берегу пролива неожиданно засветились огни костров, что и дало Магеллану повод назвать эту страну Огнен­ной землей. Не желая задерживаться, он запретил капитанам приставать к берегу и завязывать отношения с туземцами.

Пигафетта и Мартин Трансильванский дают очень сбивчивые и неясные сведения о гидрографии и топографическом положении пролива. У нас еще будег случай вернуться к нему при описании экспедиции Бугенвиля. * А потому продолжим наш рассказ.

В середине ноября дезертировал Иштебан Гомиш, захватив корабль «Сан-Антонио». Вот как описывает это событие Антонио Пигафетта: «Вступив в этот пролив, мы нашли два выхода из него — один на юго-восток, другой на юго-запад. Капитан-генерал отправил корабль «Сан-Антонио» вместе с кораблем «Консепсион» удосто­вериться, имеется ли выход на юго-восток в Тихое море. Корабль «Сан-Антонио» отказался ждать «Консепсион», намереваясь бе­жать и вернуться в Испанию, каковое намерение он и осуществил. Кормчим этого корабля был Эстеван Гомес [Иштебан Гомиш], который ненавидел капитана пуще всего оттого, что, когда эска­дра была уже снаряжена, император повелел дать ему несколько каравелл для совершения открытий, но его величество так и не предоставил их ему вследствие появления капитан-генерала. По этой-то причине он и замыслил заговор с некоторыми испанцами, и на следующий день они захватили капитана своего корабля, дво­юродного брата капитан-генерала Альваро де Мескита, ранили его и заключили в оковы и в таком виде отвезли в Испанию». После двадцатидву,хдневного плавания по проливу, то расши­рявшемуся до четырех и более миль, то сужавшемуся до одной мили, корабли Магеллана преодолели весь пролив, названный впоследствии Магеллановым, и, наконец, увидели перед собой. другое море — огромный, безбрежный океан.

  • * См. второй том «История великих путешествий» Жюля Верна..

Магелланов пролив (карта Пигафетты). На подлинной карте север находится внизу.

Можно себе представить, какая радость охватила мореплава­телей, когда после стольких трудов и усилий они, наконец, до­стигли желанной цели! Отныне новый морской путь на восток был проложен, и надежды Магеллана сбылись. Однако эпопея на этом не закончилась. Самые большие трудности и трагические события были еще впереди.

Ничего не может быть изумительнее этого плавания по необъ­ятному океану, который Магеллан назвал Тихим, так как в продол­жение четырех месяцев ни разу не. встретил бури. Плавание по Тихому океану сопровождалось неимоверными лишениями. Пига-фетта так описывает злоключения своих товарищей: «Мы пита­лись сухарями, но то уже были не сухари, а сухарная пыль, сме­шанная с червями, которые сожрали самые лучшие сухари. Она сильно воняла крысиной мочой. Мы пили желтую воду, которая гнила уже много дней. Мы ели также воловью кожу, покрываю­щую грот-рей, |09 чтобы ванты ио не перетирались; от действия солнца, дождей и ветра она сделалась неимоверно твердой. Мы замачивали ее в морской воде в продолжение четырех—пяти дней, после чего клали на несколько минут на горячие уголья и съедали ее. Мы часто питались древесными опилками. Крысы продава­лись по полдуката за штуку, но и за такую цену их невозможно было достать».

Началась повальная цинга. Девятнадцать человек умерло, около тридцати надолго выбыли из строя, измученные страш­ной болезнью. Все считали себя обреченными на смерть. За три месяца и двадцать дней корабли прошли четыре тысячи лиг, но кругом расстилалась все та же беспредельная водная пустыня.. . За это время лишь однажды мореплаватели натолкнулись на ска­листые, бесплодные островки, получившие название Несчастных островов, '" так как там не нашлось ничего, что могло бы под­держать силы голодных людей.

Только 6 марта 1521 года на горизонте показалась группа островов, которые оказались обитаемыми. Скоро к кораблям Ма­геллана стали подплывать многочисленные лодки с туземцами. «Капитан-генерал намеревался было сделать стоянку около боль­шого острова, дабы запастись свежей водой, но он не мог выпол­нить своего намерения, потому что жители этого острова забира­лись на корабли и крали там все, что было под руками, мы же не могли защититься от них. Наши решили было уже спустить паруса и высадиться на берег, но туземцы весьма ловко похитили у нас небольшую лодку, прикрепленную к корме флагманского судна».

Возмущенный таким неуважением к чужой собственности, Магеллан высадился на берег с сорока вооруженными матросами, которые по его приказанию сожгли несколько десятков хижин и множество лодок и убили семерых островитян. После этой рас­правы испанцы запаслись всем необходимым.

У туземцев, по словам Пигафетты, не было ни предводителя, ни религии. «Ходят они нагие, некоторые носят бороду и черные волосы, спускающиеся до пояса... Цвет их кожи смуглый, хотя родятся они белыми. Зубы их окрашены в красный и черный цвета, они считают это признаком самой большой красоты... Они мажут тело и волосы кокосовым и кунжутным маслом... Они бедны, но весьма ловки и особенно вороваты, вследствие чего эти острова названы были Ладронес» (Воровскими или Разбой­ничьими). 112

Продолжая продвигаться к западу от Разбойничьих островов, Магеллан прошел еще свыше тысячи миль и высадился 16 марта на цветущем острове, известном теперь под названием Сиаргао (Филиппины). Здесь он решил дать отдых измученному экипажу и приказал раскинуть на берегу две палатки для больных. Вско­ре явились туземцы, неся с собой бананы, пальмовое вино, коко­совые орехи и рыбу. Испанцы предложили им взамен зеркальца, гребешки, погремушки и прочие мелочи.

Путешественники узнали, что самым ценным продуктом мест­ной флоры является кокосовая пальма. Из ее плодов туземцы приготовляют хлеб, вино, масло, уксус. Волокна идут на изготов­ление одежды и циновок, древесина служит превосходным стро­ительным материалом.

Когда туземцы немного освоились и перестали бояться, Магел­лан пригласил несколько человек к себе на корабль и разложил перед ними образцы интересовавших его предметов: гвоздику, корицу, перец, имбирь, мускатный орех, золото. Туземцы дали понять знаками, что все это есть у них на островах.

Узнав, что остров Сиаргао входит в большой архипелаг, Ма­геллан присвоил ему название «Сан-Ласаро» (св. Лазаря), изме­ненное впоследствии на Филиппинские острова, в честь Филиппа Австрийского, сына Карла V .

В Филиппинский архипелаг входит свыше 7 000 больших и ма­лых островов, расположенных между 5°32'—19°38' северной ши­роты и 114°56'—123°43' восточной долготы от Парижского мери­диана. Важнейшие из этих островов: Лусон, Миндоро, Лейте, Себу, Самар, Панай, Негрос, Бохоль, Палаван, Минданао.

Гостеприимство туземцев, золото и пряности, оказавшиеся на соседнем острове Сулуан, — все это заставило Магеллана от­влечься на некоторое время от своей первоначальной цели — достижения Молуккских островов — и заняться исследованием вновь открытого архипелага. Переходя с острова на остров, 28 марта Магеллан встретил на острове Камигин (к северу от Минданао) туземцев, язык которых сумел понять Энрике из Малакки, его раб. Своим знанием малайского языка он оказал экспедиции неоценимую услугу. Теперь Магеллан окончательно убедился, как близок он был к цели своего путешествия — к Ост­ровам пряностей, которых он достиг, идя из. Европы на Восток юго-западным путем, через Атлантический океан!

Туземцы Разбойничьих островов. Со старинной гравюры.

Местный властитель явился на корабль с небольшой свитой. Он преподнес испанцам фарфоровые блюда с рисом, рыбу и фрук­ты, а Магеллан подарил ему камзол из красного сукна и шапку, а прибывшим с раджей туземцам роздал ножи, зеркала и бусы. Потом островитянам показали пушки и мушкеты. Залп из пушек привел гостей в такое смятение, что некоторые из них попрыгали за борт. «Затем капитан-генерал, — говорит Пигафетта, — велел одному из наших надеть полное вооружение, а трем другим, воору­женным мечами и кинжалами, наносить ему удары по всему телу. Властитель был донельзя поражен этим зрелищем. При этом капи­тан-генерал сказал ему через посредство раба, что один вооружен­ный таким образом человек может сражаться против ста его же людей. Властитель ответил, что он в этом убедился воочию. Капи­тан-генерал заявил, что на каждом из его кораблей находится по двести человек, вооруженных таким же образом».

Изумленный раджа вскоре простился с Магелланом, разре­шив ему послать с ним на берег двух людей посмотреть, как живут островитяне. Послан был Пигафетта в сопровождении одного из матросов. Раджа оказал чужеземцам всевозможные почести и со­общил, что на его острове встречаются золотые самородки вели­чиною с орех и даже с яйцо. Золото попадается в смеси с землей, которую просеивают сквозь решета, чтобы отделить драгоценный металл. Все яства подавали Пигафетте на золотых блюдах. Из зо­лота были сделаны не только блюда и чаши, но даже некоторые предметы домашней утвари. Восхитил Пигафетту и богатый наряд раджи.

«Сообразно существующим здесь обычаям, он был одет на­ряднее всех других и действительно казался самым красивым среди всех окружавших его людей. Волосы его были черного-чер­ного цвета и спускались до плеч. Его голова была покрыта шел­ковой тканью, а в ушах висели большие золотые серьги. От поя­са до колен он был покрыт хлопчатобумажным покровом, расши­тым шелком. На боку висел кинжал с довольно длинной золотой рукояткой, в ножнах из инкрустированного дерева. На каж­дом зубе у него были три золотые крапинки, и казалось, будто зубы его связаны золотом. Он был надушен росным ладаном. Цвет кожи у него был желтый, и он был весь покрыт татуиров­кой».

В первый день праздника пасхи весь экипаж был высажен на берег, чтобы отслужить обедню. Из парусов и деревьев было со­оружено нечто в роде маленькой церкви. На берег снова прибыл раджа с большой свитой и молча смотрел на богослужение, а по­том, видимо устав от бездействия, начал подражать всем движе­ниям испанцев. Магеллан приказал водрузить на холме большой крест, после чего корабли подняли паруса и направились к острову Себу, где, по словам туземцев, была хорошая торговля и можно было получить в изобилии съестные припасы. Раджа сам вызвался сопровождать Магеллана на остров Себу в качестве лоцмана и переводчика.

Когда 7 апреля маленькая флотилия прибыла на Себу, Ма­геллан тотчас же послал одного из своих офицеров вместе с переводчиком к местному властителю.

Посланный Магеллана на вопрос раджи, что они за люди, ответил: «Мы состоим на службе у величайшего короля на земле, и этот король велел нам плыть к Молуккским островам, чтобы завязать торговые отношения».

Раджа дружелюбно принял испанского офицера, но сказал ему, что если они имеют намерение торговать на его острове, то должны предварительно уплатить пошлину. Таков уж местный обычай. Не далее, как четыре дня тому назад, пошлину уплатила джонка, прибывшая сюда из Сиама с грузом золота и рабов, что может подтвердить оставшийся здесь по торговым делам маври­танский купец.

Офицер возразил на это, что его повелитель слишком великий монарх, чтобы подчиняться подобным требованиям, и добавил, что испанцы явились сюда с мирными намерениями, но если с ними желают вести войну, тогда они будут разговаривать иначе.

Присутствовавший при разговоре мавританский купец преду­предил властителя Себу: «Смотри в оба, государь! Эти люди — те же самые, что завоевали Каликут, Малакку и всю большую Индию. Если с ними будут обращаться хорошо, они будут так же хорошо обращаться, а если с ними будут обращаться дурно, они будут обращаться еще хуже, подобно тому, как они поступили в Малакке».

Офицер поспешил заверить, что испанский король еще силь­нее и могущественнее португальского короля и, конечно, не даст себя в обиду.

Эти доводы подействовали на раджу, и он не только отказался от своих требований, но предоставил испанцам исключительное право беспошлинной торговли на острове и изъявил желание на­нести визит Магеллану.

После эгого свидания и обычного обмена подарками туземцы в изобилии стали снабжать испанцев съестными припасами, и между обеими сторонами установились дружеские отношения. Племянник раджи неоднократно являлся со своей свитой на ко­рабль к Магеллану, который не преминул повторить демонстра­цию мощи испанского оружия и поведать туземцам «историю наших праогцев Адама и Евы», историю Иисуса Христа и «мно­гое другое касательно веры». Просветив таким образом острови­тян, Магеллан предложил им перейти в христианскую веру, не забыв, разумеется, добавить, что «с обращенными будут обхо­диться лучше, чем с остальными».

14 апреля раджа острова Себу и его свита, раджа острова Камигин, мавританский купец, пятьсот мужчин и столько же жен­щин приняли крещение. А затем обращение туземцев в христиан­ство пошло еще быстрее. Причиной этого, как рассказывает Пига-фетта, послужил следующий случай. Магеллан, узнав, что брат раджи тяжело болен, обещал его исцелить, если он согласится принять христианскую веру и если туземцы сами сожгут своих идолов. Он прибавил, что «дает свою голову на отсечение, если это не произойдет именно так, как он говорит. .. В торжественной процессии, — пишет Пигафетта, — мы направились от площади к дому больного. Мы его нашли там в таком состоянии, что ни го­ворить, ни двигаться он не мог. Мы окрестили его, двух его жен и десять девушек. После этого капитан спросил, как он чувствует себя. Тот сразу же заговорил и сказал, что с божьей благодатью он вполне оправился. Это было чудо самое явное, случившееся в наши дни. Капитан, услышав его речь, вознес горячую благо­дарность богу. Он дал больному миндального молока, которое было у нас заготовлено по его распоряжению. Потом он послал ему матрац, две простыни, одеяло из желтой материи и подушку. Пока тст выздоравливал, капитан присылал ему миндальное мо­локо, розовую воду, розовое масло и сладкие варенья. Не прошло и пяти дней, как больной начал ходить. Капитан велел сжечь в присутствии властителя и всего населения идола, которого не­сколько старух спрятали в доме больного. Он велел также раз­рушить множество алтарей на берегу, на которых съедалось жер­твенное мясо. При этом народ кричал: «Кастилия! Кастилия!» — и сам принимал участие в разрушении этих алтарей».

Рядом с островом Себу находится островок Мактан, жители которого, не желая признавать верховенства раджи Себу, отка­зались платить ему дань. Узнав об этом, Магеллан решил помочь новому вассалу Испании, а заодно внушить туземцам страх и ува­жение к испанскому оружию и военному искусству.

Несмотря на то, что спутники Магеллана не советовали ему ввязываться в междоусобные распри местных властителей, он решил отправиться на Мактан с карательной экспедицией, в со­провождении раджи и туземной знати.

В ночь на 27 апреля у острова Мактан остановилась флоти­лия. В трех шлюпках находились во главе с Магелланом шестьде­сят вооруженных испанцев в нагрудниках и касках. Туземные воины с раджей и его приближенными разместились в тридцати челноках-«балангах».

Скалы и мелководье мешали испанским шлюпкам пристать к берегу. Дождавшись рассвета, Магеллан с отрядом из сорока девяти человек переправился на островок вброд. Как только испанцы отошли от берега, из засады выскочило свыше полутора тысяч туземцев, атаковавших неприятеля с трех сторон — с флан­гов и с фронта. Мушкетеры и арбалетчики открыли стрельбу, не причиняя, однако, особого вреда туземцам, так как пули и стрелы пробивали только их щиты. Туземные воины, перебегая с места на место, забрасывали противника градом камней, стрел, дроти­ков и копий. Чтобы устрашить и рассеять вражеское войско, Ма­геллан приказал поджечь несколько хижин, но это привело тузем­цев в еще большую ярость. Подавляя испанцев численностью, они старались наносить им удары по ногам и рукам, не защищен­ным броней.

Битву решил несчастный случай. Раненный в ногу отравлен­ной стрелой, Магеллан приказал медленно отступать. Отступле­ние превратилось в беспорядочное бегство. За исключением шести или восьми человек, оставшихся возле Магеллана, все остальные бросились к лодкам. Магеллан и его защитники яростно сража­лись, постепенно отходя к морю. Они были уже по колено в воде, когда несколько островитян одновременно набросились на Магеллана. Раненный в руку, он уже не в силах был владеть мечом. Сраженный несколькими ударами, он упал в воду, лицом вниз, после чего туземцы без труда его прикончили.

Так погиб 27 апреля 1521 года великий мореплаватель Ма­геллан.

«В числе других добродетелей, — говорит Пигафетта, — он отличался такой стойкостью в величайших превратностях, какой никто никогда не обладал. Он переносил голод лучше, чем все другие; безошибочнее, чем кто бы то ни было в мире, умел он разбираться в навигационных картах. И то, что это так и есть на самом деле, очевидно для всех, ибо никто другой не владел таким даром и такой вдумчивостью при исследовании того, как должно совершать кругосветное плавание, каковое он почти и со­вершил».

Надгробный панегирик Пигафетты, может быть, и несколько восторжен, но в основе своей справедлив. Нужно было обладать исключительной твердостью и непоколебимой энергией, чтобы, не­взирая на боязнь и сопротивление спутников, проникнуть в неве­домые страны, которые суеверие той эпохи наполняло фантастическими ужасами. Чтобы дойти до оконечности южноамерикан­ского континента и открыть желанный пролив, по справедливо­сти названный его именем, Магеллану нужно было обладать са­мыми обширными сведениями в области морских наук. Нужно было непрерывно напрягать все внимание, чтобы без точных инструментов и среди незнакомых морей избежать многочислен­ных опасностей. Если даже и погиб один из кораблей в силу несчастного стечения обстоятельств, то Магеллан в этом не был повинен.

Скажем же вместе с нашим восторженным рассказчиком: «Слава Магеллана переживет его смерть».

После трагической гибели капитан-генерала начальником экс­педиции и капитаном «Тринидада» был избран Дуарти Барбоза, капитаном «Консепсион»—Жуан Серран и капитаном «Викто­рии» — Луиш Аффонсу де Гоеш.

Малаец Энрике, превосходно справлявшийся до сих пор со своими обязанностями переводчика, был легко ранен в битве на острове Мактан. Потеряв своего господина, он старался держаться в стороне и не оказывал никаких услуг испанцам, лежа целыми днями на своей циновке. После нескольких резких замечаний Барбозы, заявившего ему, что смерть Магеллана вовсе не освобо­ждает его от рабства, Энрике вдруг исчез. Явившись к власти­телю острова Себу, он сообщил ему, что испанцы собираются от­плыть к Молуккским островам, и посоветовал завлечь их в западню и погубить, чтобы потом завладеть кораблями и то­варами.

1 мая властитель Себу пригласил испанцев на пиршество, обещая передать капитанам дорогие подарки для испанского ко­роля. Дуарти Барбоза, Жуан Серран и еще двадцать шесть чело­век отправились в гости к радже и в самый разгар пиршества подверглись внезапному нападению. Все испанцы, кроме Серрана, были перебиты. Услышав крики, оставшиеся на судах моряки приблизились к берегу и открыли огонь из пушек. Напрасно из­раненный Серран, которого туземцы вывели на берег, умолял за­платить за него выкуп. Португалец Жуан Лопиш Карвалью, тотчас же взявший на себя командование, не захотел рисковать и поспешно удалился от острова, чтобы туземцы не напали на ко­рабли. Несчастный Серран был оставлен на произвол судьбы и, без сомнения, разделил участь своих злополучных товарищей.

Карвалью между тем направил корабли к соседнему острову Бохоль. Здесь испанцы убедились, что уцелевших ста тринадцати человек недостаточно, чтобы управлять тремя кораблями. По­этому было решено сжечь самое ветхое судно «Консепсион», пере­грузив предварительно все имущество на «Тринидад» и «Вик­торию».

Смерть Магеллана .

Затем испанцы взяли курс на юго-запад. Новая остановка была сделана у Бутуана, составляющего часть острова Минданао. Это было прекрасное место с многочисленными гаванями и река­ми, богатыми рыбой. К северо-западу от Минданао лежит Лусон, самый крупный остров Филиппинского архипелага. Здесь испан­цы провели несколько дней, а потом пристали к острову Пала­вану, где запаслись всевозможной провизией: свиньями, курами, козами, бананами, кокосовыми орехами, сахарным тростником и рисом.

По выражению Пигафетты, на Палаване они нашли «настоя­щую обетованную землю». На этом острове больше всего их уди­вили петушиные бои. «Ставят определенную сумму на того или иного петуха, и выигрыш получает владелец победившего петуха». Бои петухов до сих пор являются излюбленным развлечением жителей Филиппинского архипелага.

В конце июня испанцы достигли острова Борнео и были при­няты правителем княжества Бруней в столице с таким же назва­нием (Бруней и поныне является крупнейшим портовым горо­дом). В то время Борнео был главным центром малайской цивилизации, а его столица Бруней, насчитывавшая 25 000 домов, была богатым торговым городом, тесно связанным с Индией, Явой и Китаем.

Губернатор прислал за офицерами двух слонов, покрытых шелковыми попонами, и двенадцать носильщиков, которые дол­жны были доставить во дворец раджи подарки от чужеземцев. Все улицы от губернаторского дома до дворца властителя бы­ли полны вооруженными людьми Гости въехали в дворцовый двор на слонах. Поднявшись по мраморной лестнице, испанцы попали в богато убранный зал, заполненный придворными. Сле­дующий зал, поменьше, оказался обитым золотыми тканями. Там стояло триста телохранителей с обнаженными кинжалами. «В конце малого зала было большое окно, расшитый занавес был отдернут для того, чтобы мы имели возможность лице­зреть властителя, который восседал за столом с одним из своих юных сыновей, жуя бетель. Сзади него стояли одни только женщины».

Затем последовала церемония представления послов радже. «Один из старейшин предупредил нас, — рассказывает Пига-фетта, — что нам нельзя прямо заговорить с властителем и что если нам что-либо нужно, мы должны сказать об этом ему (ста­рейшине), а он, в свою очередь, передаст это особе более высо­кого положения. Последний сообщит это брату правителя, нахо­дящемуся в малом зале, а этот последний передаст это при помощи разговорной трубы через отверстие в стене одному из лиц, находящихся в зале вместе с властителем. Он же научил нас, как сделать три поклона властителю при помощи рук, сложен­ных над головой, подняв раньше одну ногу, а затем и другую, и целуя руки, протянутые к нему властителем. Так мы и сделали, ибо такова туг форма царского поклона».

Раджа разрешил испанцам вести торговлю в своей столице и обменялся с ними подарками. Послы были доставлены обратно на корабли с такой же пышностью: на слонах и в сопровождении носильщиков с подарками, полученными от раджи и от губерна­тора.

Остров Борнео поразил путешественников своими природ­ными богатствами. Местные жители сбывают арак, или рисовую водку, камфору, имбирь, апельсины, лимоны, сахарный тростник, дыни и т. п., получая взамен от приезжих купцов медь, ртуть, ки­новарь, стекло, шерстяные и хлопчатобумажные ткани, а также зрительные стекла (рчки). Большое впечатление произвели на Пигафетту изделия из фарфора. «Их фарфор — это нечто вроде очень белой земли, которая должна пролежать пятьдесят лет под землей, прежде чем ее употребляют, иначе она не будет ^акой тонкой. Отец закапывает ее в землю ради своего сына».

Пигафетта передает также рассказы об удивительных богат­ствах местных властителей. Раджа города Бруней «владеет двумя жемчужинами величиною с куриное яйцо». Итальянец описывает и животный мир Борнео. Там водятся слоны, буйволы, свиньи, козы и всякая домашняя птица. Монета там чеканится из бронзы; в монетах просверливаются отверстия для нанизывания. Большая часть города построена на сваях и так далеко вдается в море, что во время прилива торговцы снедью проезжают по улицам в лодках.

Вскоре испанцы узнали, что две части города — мусульман­ская и «языческая»—находятся в непрерывной вражде, от ко­торой сильно страдает население, так как раджа-мусульманин и раджа-язычник друг друга ненавидят и всегда воюют между собой.

Испанцы уже около месяца стояли в гавани, когда 29 июля оба корабля вдруг оказались окруженными двумя сотнями пирог с вооруженными людьми. Опасаясь изменнического нападения, Жуан Карвалью приказал выбрать якоря и ударить по пирогам из всех пушек. Было потоплено несколько пирог и перебито не­мало людей. Мусульманский раджа после этого случая прислал чужеземцам свои извинения, уверяя, что пироги шли в поход про­тив язычников и не собирались нападать на испанские корабли. Однако отношения настолько обострились, что Карвалью, не по­считавшись с тем, что в городе осталось несколько офицеров и ма­тросов, поспешил вывести корабли в открытое море. Трусость и вероломство Карвалью вызвали среди экипажа такое возмущение, что вскоре он был смещен «за неисполнение королевских ука­зов», а вместо него был избран опытный и честный моряк Гон-сало Гомес де Эспиноса.

Покинув Борнео, испанцы занялись поисками пустынного ос­трова, удобного для починки кораблей, которые начали давать течь. За этой работой путешественники провели не менее сорока двух дней. Здесь Пигафетта был поражен необыкновенными де­ревьями, «листья которых, опадая, оживают и даже двигаются. Они похожи на листья шелковицы, но не такой длины. По обеим сторонам короткого и заостренного черешка у них две ножки. Крови у них нет, но стоит лишь дотронуться до них, как они ус­кользают. Один из них я хранил девять дней в коробке. Когда же я ее открывал, то лист двигался вокруг коробки. Я полагаю, что эти листья живут одним только воздухом». Это интересное насе­комое теперь хорошо изучено и носит название «муха-лисгок». Темно-серый цвет и своеобразная форма насекомого делают его похожим на засохший лист.

27 сентября 1521 года корабли возобновили плавание. Но теперь испанская экспедиция, при жизни Магеллана ставившая перед собой исследовательские и торговые цели, принялась за морские разбои. Испанцы не раз захватывали джонки, с которых требовали в пользу экипажа большой выкуп

Путешественники прошли архипелаг Сулу, притон малайских пиратов, затем во второй раз посетили остров Минданао, где им удалось разузнать местоположение Молуккских островов. Напра­вившись вслед за тем к юго-востоку, в среду 6 ноября они от­крыли, наконец, этот архипелаг и еще через два дня вошли в га­вань на острове Тидоре. Цель путешествия была достигнута. «Мы возблагодарили бога и в знак радости дали залп из нашей артиллерии, — рассказывает Пигафегта. — Наша радость не дол­жна казаться необыкновенной — ведь мы провели 27 месяцев без двух дней в поисках этих Молуккских островов».

На следующий день к испанским судам подъехал на пироге местный раджа. «Он сидел под шелковым зонтом, закрывавшим его со всех сторон. Впереди него находился один из его сыновей с царским скипетром, двое с золотыми сосудами для омовения рук властителя и двое других с двумя ларцами с бетелем». Затем властитель поднялся на корабль, где ему были оказаны всевоз­можные почести. Чтобы завоевать его расположение, испанцы на­кинули ему на плечи бархатный камзол, а сами уселись на полу у его ног.

«Этот властитель — мавр, — пишет Пигафетта, — и ему около 45 лет от роду. Он хорошо сложен, и у него царственный вид. Во время посещения на нем была рубаха из чрезвычайно тонкой белой материи с рукавами, по краям расшитыми золотом, и покров от пояса до ступней. Вокруг головы у него был повязан шелко­вый шарф, а на голове гирлянда цветов. Его имя раджа Султан Мансор».

На следующий день во время продолжительного свидания с ис­панцами Мансор заявил им о своем согласии перейти с подвласт­ными ему островами Тидоре и Тернате под покровительство испанского короля.

Здесь кстати будет сообщить, по-прежнему следуя за Пига-фетгой, некоторые любопытные подробности о Молуккском архи­пелаге.

В этот архипелаг входят острова: Хальмахера, Моротай, Ба-чан, Тернате, Тидоре, Джайлоло и много других, включая также группы Амбоина и Банда.

Некогда архипелаг потрясали частые вулканические извер­жения. Здесь сосредоточено большое число вулканов, теперь угас­ших или успокоившихся на долгие годы. Воздух на Молуккских островах до того жгуч, что если бы не частые дожди, освежающие атмосферу, то не было бы никакой возможности дышать.

Местная флора в изобилии представлена ценнейшими породами тропических деревьев. Первое место среди них занимает саговая пальма, из сердцевины которой получают питательный крахмал — саго. Саго, наряду с клубнями иньяма, " 3 дает хлеб всему населе­нию островов. Из свежесрубленной саговой пальмы извлекают сердцевину и растирают ее на решете. Затем образовавшуюся крахмальную массу режут на кусочки и превращают в небольшие хлебцы, высушиваемые в тени. После сагового дерева самое важ­ное — шелковица (тутовое дерево), затем гвоздичник, мускатник, перечник, коричное, камфорное и другие деревья, дающие пря­ности, ароматические эфирные масла и тропические плоды. Там встречаются и ценнейшие леса черного, железного и тикового де­ревьев, известных своей прочностью и употреблявшихся в древ­ности для самых роскошных построек. Число домашних животных на Молуккском архипелаге было в то время очень ограниченно. Из диких животных особенно примечательны бабирусса — гро­мадный кабан с загнутыми клыками; оппосум — род двуутробки, чуть побольше нашей белки; фалангер, из семейства сумчатых (живет в темных густых лесах, питается листьями и плодами); голопят, из семейства грызунов, очень грациозное и безобидное животное с рыжеватой шерстью, ростом не больше крысы, но с виду похожее на обезьянку. Из птиц интересны попугаи-какаду и райские птицы, которых почему-то считали безногими и расска­зывали о них много всяких басен, зимородки и казуары—боль­шие болотные птицы почти такой же величины, как и страусы.

На Молуккских островах испанцы начали скупать пряности, набивая трюмы своих кораблей мускатным орехом, гвоздикой, корицей, имбирем. Однажды они встретили португальского купца, по имени Педру Аффонсу де Лороза, который прожил в этих местах более десяти лет- Он сообщил путешественникам, что пор­тугальский король Мануэл, желая помешать экспедиции Магел­лана, послал несколько судов к мысу Доброй Надежды, к устью Ла-Платы, а потом и на Молуккские острова, где португальцы давно уже ведут торговлю втайне от Испании. Однако португаль­ская экспедиция не сумела вовремя прибыть на Молуккские острова и помешать высадке испанцев. Лороза рассказал также о печальной судьбе друга Магеллана Франсишку Серрана, кото­рый за восемь месяцев до прибытия испанцев был отравлен вла­стителем Тидоре. " 4 Предупредив испанцев о грозящей им на Молуккских островах опасности, Лороза посоветовал им поско­рее уехать, пока не прибыли португальские корабли. Он согла­сился перейти на испанскую службу и был принят на «Три­нидад» в качестве кормчего.

Между тем испанцы с большой выгодой для себя сбывали товары, выгруженные на берег для обмена на пряности. Почти все товары были захвачены с четырех джонок, разграбленных у Бор­нео. Для торговли с испанцами прибыли суда с соседних остро­вов — Джайлоло и Бачан. Раджа Мансор, предоставивший испанцам значительный груз гвоздики, пригласил их к себе на большой пир, который, по обычаям страны, устраивался всякий раз, когда на судах или джонках заканчивалась погрузка гвоз­дики нового урожая. Но испанцы, напуганные событиями на Фи­липпинских островах, послали радже свои приветствия и изви­нения.

Закончив погрузку, они подняли паруса и вышли в море. Но едва корабли успели отойти от берега, как на «Тринидаде» откры­лась сильная течь. Пришлось вернуться к Тидоре. Раджа прислал искусных ныряльщиков, которые старательно обследовали киле­вую часть «Тринидада», но так и не смогли найти пробоину. Так как вода с каждым часом прибывала, испанцы вынуждены были разгрузить по частям весь корабль, чтобы потом заняться ремонтом.

Матросы с «Виктории» не захотели дожидаться своих това­рищей с «Тринидада», тем более что ему все равно не дойти было до Испании. Поэтому решили, что после ремонта «Тринидад» пойдет к Панамскому перешейку, выгрузит там драгоценный Груз, а затем матросы перенесут его через перешеек к берегу Атланти­ческого океана, куда за ним прибудет другой корабль. Но этому несчастному судну вместе с его экипажем не суждено было воз­вратиться в Испанию. «Тринидад», во главе с альгуасилом Гон-сало Гомесом де Эспиносой и штурманом Жуаном Карвалью, только 6 апреля 1522 года покинул остров Тидоре. Корабль был в таком плачевном состоянии, что после шестимесячных блужда­ний по Тихому океану, во время которых погибла от голода и бо­лезней большая часть экипажа, вынужден был вернуться к Мо­луккским островам и пристать к острову Тернате.

Здесь весь оставшийся в живых экипаж (семнадцать человек) был немедленно захвачен в плен португальцами. На протесты Эспиносы они ответили угрозой повесить его на рее, и несчаст­ный альгуасил, переправленный сперва в Кочин, был оттуда пере­везен в Лиссабон, где в продолжение семи месяцев томился в тюрьме. Только в 1527 году Эспиноса вернулся в Испанию вместе с двумя матросами и священником. Таким образом, из всего экипажа «Тринидада» только этим четверым удалось уце­леть и вырваться из неволи.

«Виктория» же с богатым грузом покинула Тидоре 21 де­кабря 1521 года, под начальством Хуана Севастьяна де Элькано (Эль К а но), который отправился с экспедицией Магеллана в качестве штурмана на корабле «Консепсион». Эки­паж «Виктории» состоял только из пятидесяти трех европейцев и тринадцати туземных матросов-невольников.

Пройдя острова Кайоо, Бачан, Оби, «Виктория», держась юго-западного направления, остановилась у одного из островов архипелага Сула. Следующие стоянки были сделаны у островов Буру, Банда и Тимор.

На Тиморе испанцы пробыли две недели, возобновили запасы провизии и добавили к своему грузу перец, воск и сандал. В одном из прибрежных селений Тимора испанские моряки вероломно захватили в плен местного начальника вместе с его сыном и по­требовали за них выкуп съестными припасами. «У нас оставалось очень мало предметов для обмена, да и голод заставлял нас быть решительными», — говорит по этому поводу Пигафетта. К ост­рову Тимору, который был в то время крупным торговым цент­ром, за сандаловым деревом и перцем приходили джонки с острова Лусон (Филиппины), с Малакки и Явы.

11 февраля 1522 года испанцы покинули остров Тимор и на­правились к открытому морю, минуя многочисленные архипелаги. Любознательный Пигафетта сообщает и достоверные и легендар­ные сведения о близлежащих странах. На острове Ява, говорит он, распространен обычай самосожжения вдовы после смерти мужа. Подобный же обычай, как известно, долгое время суще­ствовал и в Индии. На других островах живут люди, «мужчины и женщины, ростом не больше локтя, но уши у них такой вели­чины, как они сами: одно ухо заменяет им ложе, другим они покрываются во время сна». Волосы у них острижены, ходят они совсем голые, и голос у них пронзительный. К северу есть острова, где водятся большие птицы «такой величины, что способны перетащить буйвола или слона на дерево». Нам уже при­ходилось упоминать о гигантской птице эпиорнис, кости и огромные яйца которой были найдены в 1850 году на Мадага­скаре. * Это показывает, с какой осторожностью нужно при­числять к области чистой фантазии множество легенд, которые, несмотря на баснословные преувеличения, иногда имеют под собой реальную почву. Легенда о гигантской птице известна с IX века у персов и арабов. Птица Рок — один из фантастиче­ских персонажей арабских сказок. Не удивительно, что Пига-фетта встретил у малайцев подобное же предание.

Недалеко от Сиама, рассказывает он дальше, находится страна Камбодиа (Камбоджа), где растет ревень. Добывается он до­вольно странным способом. «Группа в 20 или 25 человек отправ­ляется вместе в джунгли. С наступлением ночи они взбираются на деревья как для того, чтобы уловить запах ревеня, так и из страха перед львами, слонами и другими дикими животными. Ветер доносит до них запах ревеня из тех мест, где он растет. Рано на рассвете они отправляются туда, откуда доносится к ним запах, и приступают к отысканию ревеня. Это — сгнившая древе­сина одного дерева, которое до того, как сгнивает, не испускает никакого запаха. Лучшая часть дерева — корень, хотя и сама дре­весина дает ревень, который тут называется калама». 115

Ну конечно же, не у Пигафетты должны мы черпать сведения по ботанике! Мы рискуем впасть в большие заблуждения, если примем всерьез всякие россказни местных жителей, у которых он собирал сведения об островах Индонезии.

Ломбардский путешественник передает нам как непреложную истину не менее фантастические подробности о Китае и впада­ет в страшные ошибки, которых счастливо избежал его современ­ник Дуарти Барбоза. П6 Благодаря книге этого последнего мы знаем, что уже в то время на востоке существовала торговля опиумом.

Выйдя на простор Индийского океана, Элькано взял курс на запад-юго-запад, к мысу Доброй Надежды, стараясь при этом избежать встречи с португальскими кораблями. Он плыл по от­крытому морю до 42° южной широты, после чего круто повернул на запад. У самого мыса Доброй Надежды «Виктория» девять недель стояла со спущенными парусами из-за северо-западных ветров и сильных бурь. Нужно было обладать большой настой­чивостью, мужеством и страстным желанием довести свое пред­приятие до благополучного конца, чтобы выдержать такое испы­тание. На корабле в нескольких местах открылась течь, плохо просоленное мясо испортилось, и, кроме риса и воды, не осталось никаких продуктов. Измученные матросы хотели высадиться у португальского владения Мозамбик. Элькано с большим тру­дом отговорил их от этого безумного шага.

  • * См. главу о Марко Поло.

Сражение пигмеев с журавлями. Из «Космографии» Себастиана Мюнстера.

Наконец 6 мая «Виктории» удалось обогнуть мыс Доброй Надежды, или мыс Бурный, как он был первоначально назван. Теперь уже можно было надеяться на благополучный исход путе­шествия. Но мореплавателям предстояло еще претерпеть немало бедствий. За два месяца плавания по Атлантическому океану двадцать человек погибли от голода и цинги. Если бы 9 июля кораблю не удалось пристать к острову Сантьягу в архипелаге Зеленого мыса, такая же судьба постигла бы и всех остальных участников экспедиции.

Так как острова Зеленого мыса принадлежали португаль­цам, " 7 то испанские моряки решили действовать осторожно. Умолчав об открытии нового пути к Молуккским островам, они сообщили португальцам, будто возвращаются из Америки Когда продукты были уже погружены, один из матросов нечаянно про­говорился, что «Виктория» — единственный корабль из всей эскадры Магеллана, который возвращается в Европу. Порту­гальцы тотчас же завладели шлюпкой, захватили сошедших на берег испанских матросов и стали готовиться к нападению на «Вик­торию». Элькано, однако, пристально следил с корабля за всем, что происходило на берегу. Заподозрив недоброе, он тотчас же поднял на «Виктории» паруса, оставив на острове тринадцать матросов.

Максимилиан Трансильванский объясняет иначе этот печаль­ный эпизод на острове Сантьягу. Экипаж был уже до такой сте­пени измучен, что Элькано решил не только запастись на ост­ровах Зеленого мыса продуктами, но и купить несколько неволь­ников, которые помогли бы управлять кораблем. Денег у испанцев не было, и сни стали расплачиваться пряностями, что и открыло глаза португальцам. Как бы то ни было, экипаж «Виктории» сократился еще на тринадцать человек; люди, задержанные пор­тугальцами, вернулись в Испанию значительно позже.

Рассказывая о стоянке у островов Зеленого мыса, Пигафетта приводит в своем дневнике следующий поразивший его факт: «Мы поручили нашим людям, отправившимся на лодке к берегу, расспросить, какой это был день, и они узнали, что у португаль­цев был четверг, что нас весьма удивило, так как у нас была среда. и мы никак не могли понять, отчего могла произойти такая ошибка. Я чувствовал себя хорошо все время и делал отметки каждый день без перерывов. Как выяснилось впоследствии, тут не было никакой ошибки, ибо мы шли все время по направлению к западу и вернулись к тому же пункту, куда двигалось и солнце, и таким образом выиграли двадцать четыре часа, в чем никаких сомнений быть не может». 1|8

6 сентября 1522 года «Виктория» вошла в гавань Санлукар-де-Баррамеда. Прошло целых три года с тех пор, как из это­го же самого порта вышли пять кораблей Магеллана, и только одно судно из всей флотилии вернулось обратно в Испанию. Из двухсот шестидесяти пяти человек, которые 20 сентября 1519 года вышли в море, только семнадцать человек возврати­лись на «Виктории». Все они были больны и едва держались на ногах.

Через два дня Элькано бросил якорь в Севилье. Так было завершено первое кругосветное плавание.

Весть о прибытии единственного уцелевшего корабля Магел­лана быстро распространилась по всей Испании. Король Карл V пригласил к себе в Вальядолид двух участников экспедиции, чтобы угнать от них подробности этого необычайного плавания. Ко двору отправились Элькано и Антонио Пигафетта. «Покинув Се­вилью, — пишет последний, — я направился в Вальядолид, где преподнес его священному величеству дону Карлу не золото и не серебро, а предметы, гораздо более ценимые столь могуществен­ным государем. Между прочими предметами я дал ему книгу, соб­ственноручно мною написанную и содержащую описание всего того, что происходило изо дня в день на всем протяжении нашего плавания».

Элькано получил от Карла V пенсию в пятьсот дукатов и герб, изображающий земной шар, со следующей надписью на ла­тинском языке: « Primus circumdedisti me » («Ты первый объехал вокруг меня»).

Богатый груз, привезенный «Викторией», побудил Карла V снарядить к Молуккским островам новую экспедицию (1525 г.). Однако начальником был назначен не Элькано, а Гарсиа де Лоайса. Эта экспедиция окончилась печально: Лоайса умер в пу­ти, после того как корабли миновали Магелланов пролив и вышли в Тихий океан. Начальство над флотилией перешло к главному кормчему Элькано, но и он умер спустя шесть дней.

Что касается «Виктории», то она долго сохранялась как ре­ликвия в севильскои гавани, пока окончательно не разрушилась от ветхости.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы

Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования







Web Researching Center © Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2013