В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Уинч П.Идея социальной науки и ее отношение к философии
Впервые опубликованная в 1958 году книга английского философа Питера Уинча (Peter Winch, 1926) «Идея социальной науки» оказала значительное воздействие на последующие исследования в области общественных наук в западных странах, стала классическим пособием для нескольких поколений специалистов. Она явилась первой работой такого рода, в которой был осуществлен синтез лингвистического подхода англо-американской аналитической философии и подхода «континентальных» философов, занимающихся проблемами истолкования социальных явлений (немецкой «понимающей социологии» прежде всего).

Полезный совет

На странице "Библиография" Вы можете сформировать библиографический список. Очень удобная вещь!

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторУитроу Дж.
НазваниеEстественная философия времени
Год издания2003
РазделКниги
Рейтинг0.16 из 10.00
Zip архивскачать (525 Кб)
  Поиск по произведению

П. Индивидуальное время

1. Идея времени

Несмотря на свою тесную связь с универсальным мировым порядком, идея времени имеет источником своего происхождения ум человека. Это ясно понимал Аристотель. Если только душа, или интеллект, способна считать, то «может возникнуть сомнение, будет ли в отсутствие души существовать время или нет?» 1 Он думал, что без души не было бы .никакого времени, но было бы только движение, атрибутом которого является время, если только возможно представить движение, существующее без души как своей движущей силы 2 . Аристотель <не стал развивать этой мысли, так как Он считал, что, когда мы исследуем природу и роль времени, мы ведем себя как существа, обладающие душой, для которой время представляет тот аспект движения, который делает движение измеримым. Более того, по его мнению, наш ум обязательно должен .подчиняться мировому порядку, который поэтому управляет как нашим восприятием времени, так и процессом вычисления или измерения его. Для Аристотеля все движение в конце концов соотносится с равномерным круговым движением Первого неба, или сферы неподвижных звезд, осуществляющимся в присущее ему время.

  • 1 Аристотель, Физика, кн. IV , 14, стр. 103.
  • 2 В отличие от Демокрита, который считал, что атомы движутся сами по себе, Аристотель, по-видимому, придерживался более анимистической точки зрения, но фактически его идеи были в высшей степени умозрительны. Его понятие «психе» (обычно переводимое как «душа», но не совпадающее с пифагорейским, христианским или картезианским понятием) означало естественную целепо-лагающую функцию живого тела. Отношение живого организма к его «психе» напоминало отношение флейты к игре на флейте (см. J. H. Randall, jun., Aristotle, New York , 1960, p. 61 и след.).

В поздней античности анализ Аристотеля был подвергнут тщательной критике Плотином и прежде всего св. Августином, который указал, что если мы рассматриваем движение как измеряемое в терминах времени, а время — в терминах движения, то мы опасно близко подходим к кругу в определении. «Но так ли я измеряю его, боже мой, и что в нем я измеряю, сам не знаю» '. Согласно Августину, время и движение надо отличать друг от друга даже тщательнее, чем это делал Аристотель. В частности, время не должно соотноситься с движением небесных тел; ибо, если небеса прекратят двигаться, но гончарный круг продолжит крутиться, будет все же возможно измерять его вращение. Хотя нельзя утверждать, что каждый оборот составляет день, можно твердо надеяться, что он некоторым образом отображает прохождение времени. Аналогично, когда по требованию Иисуса Навина Солнце остановилось, время тем не менее продолжалось, ибо «даже в том случае, если тела иногда движутся то скорее, то медленнее, а иногда остаются в покое, — и тогда время служит нам для измерения продолжительности не только движения их, но и покоя... Итак, движение тел не есть время» 2 .

Не удовлетворившись поэтому, как Аристотель, тесной связью времени с движением, св. Августин обратился к душе, а не к физическому порядку как к конечному источнику и стандарту времени 3 .

  1. Августин, Исповедь, кн. XI , гл. 26.
  2. Там же, гл. 23—24.
  3. Идея, что время существует per se (абсолютное время), по-видимому, не рассматривалась античными мыслителями, кроме следующих исключений:
  • (1) Согласно Стратону Лампсакскому, ученику Аристотеля, «день, ночь и год не являются ни временем, ни частью времени, но соответственно светом и тьмою и обращением Солнца и Луны; на самом деле время представляет величину ( quantity ), в которой они существуют» ( S implicit ! s, In Aristotelis Physicorum Libros Commentaria, ed. H. Diels, Berlin, 1882, 790, 13—15);
  • (2) Как сообщает автор XII века Ибн Абу Сайд (см. S. P i-nes, «Proc. Amer. Acad . for Jewish Research», 24, 1955, III и след.), Гален считал, что «движение не производит для нас время; оно производит для нас только дни, месяцы и годы. С другой стороны, время существует per se , а не представляет собой случайное следствие движения».

«Итак в тебе, душа моя, — восклицал Августин,— измеряю я времена» '. В своем решении проблемы он дал один из наиболее проницательных анализов в истории предмета. Вместо обращения к движению с его пространственными ассоциациями он рассматривал чисто временные явления — скорее слуховые, чем зрительные, — подобно чтению стихов и звучанию голоса. «Протяжением краткого слога мы измеряем протяжение слога долгого... так же определяем меру ( spatium ) какого-нибудь стихотворения мерою стихов, меру стихов — мерою стоп, меру стоп — мерою слогов и протяжение долгих слогов — протяжением слогов коротких. Но при этом мы имеем в виду не пространство страниц, на которых все это помещается (ибо это значило бы измерять место, а не время), а прохождение чрез живой голос произносимых слов». Тем не менее мы все же не получаем фундаментальной единицы или шкалы времени, «ибо и на короткий стих можно употребить более времени, когда станем произносить его медленнее, нежели на стих длинный, когда произносим его скорее» 2 . Однако это рассмотрение подсказало ему, что «время есть действительно какое-то протяжение. Но в чем заключается это протяжение и где оно находится, не постигаю, если только оно не есть неотъемлемое представление ума нашего» 3 . Затем Августин рассмотрел проблему измерения времени при помощи голоса, произносящего отдельный звук, и столкнулся с характерной головоломкой, касающейся противоречащих с первого взгляда друг другу понятий последовательности и длительности. Ясно, что мы не можем измерять занимаемое звуком время ни до произнесения звука, ни после, ибо тогда звук отсутствует. Можем ли мы тогда измерять это время в тот период, когда звук звучит? Августин указывает, что это будет невозможно, поскольку считается, что настоящее воистину моментально и не обладает длительностью. Поэтому любой промежуток времени, каким бы коротким он ни был, обязательно каким-то образом связан или с прошлым, или с будущим. Таким образом, св. Августин пришел к выводу, что мы можем измерять время только в том случае, если ум способен сохранять в себе отпечатки вещей в той последовательности, в какой они появлялись, даже после того, как они исчезнут. «В тебе, душа моя, измеряю я времена; и когда измеряю их, то измеряю не самые предметы, которые проходили и прошли уже безвозвратно, а те впечатления, которые они произвели на тебя: когда сами предметы прошли и не стало их, впечатления остались в тебе, и их-то я изме* ряю, как присущие мне образы, измеряя времена. Если же не так, если и это неверно; то или времена имеют самобытное существование, или я не времена измеряю» '. Хотя св. Августин не смог объяснить, как ум может служить точным хронометром внешнего порядка физических событий, его надо считать великим пионером изучения внутреннего времени.

  • 1 Августин, цит. соч., кн, XI , гл. 27.
  • 2 Там же, гл. 26. 8 Там же.

Вслед за опубликованием «Начал» Ньютона фило-софы-эмпирики Локк, Беркли и Юм рассматривали происхождение понятия времени и признавали, что оно представляло собой последовательность идей в уме, но они также не смогли объяснить, как эта последовательность соотносится с физическим временем. Беркли жаловался, что «каждый раз, когда я пытался составить простую идею времени с отвлечением от последовательности идей в моем духе, которое протекает единообразно и сопри-частно всему сущему, я терялся и путался в безысходных затруднениях». Он полагал, что «продолжительность некоторого конечного духа должна быть определяема по количеству идей или действий, которые следуют друг за другом в этом духе» 2 . Однако Беркли не обратил внимания на проблемы однородности и универсальности времени, и в «Первом диалоге между Гиласом и Филонусом» Филонус предполагает, что идеи могут следовать друг за другом в два раза быстрее в одном уме, чем в другом'. Независимо от того, прав или неправ Завирский, выражающий недовольство тем, что «Беркли, по-видимому, отверг не только абсолютное время Ньютона, но также время в обычном смысле» 2 , нет сомнения, что ни Беркли, ни Юм не смогли дать какого-либо объяснения различию, которое мы делаем между временным порядком наших идей и временным" порядком внешних объектов, который мы претендуем познать с помощью идей.

  • 1 Августин, цит. соч., кн. XI , гл. 27.
  • 2 Д ж. Беркли, Трактат о началах человеческого знания, пер. Е. Ф. Дебольской, СПб., 1905, стр. 132—133. Беркли обязан этой мыслью Локку, но ее можно проследить еще у Гоббса. Возражение против нее с точки зрения здравого смысла было ясно сформулировано современником и критиком Юма Томасом Рейдом ( Thomas Reid , Essays on the Intellectual Powers of Man , Edinburgh , 1785, p . 329; в сокращенном издании A. D. Woozley, London, 1941, p. 210): «Я более склонен думать, что истинно совсем обратное. Когда человек страдает от боли или ожидания, он едва ли может думать о чем-нибудь другом, кроме своего страдания; и чем больше его ум занят этим исключительным предметом, тем более длинным кажется время. С другой стороны, когда он развлекается веселой музыкой, живой беседой и свежей остротой, имеет место, по-видимому, очень быстрая последовательность идей, но время кажется очень коротким».

Особое внимание на этот важнейший момент обратил Кант. Он полагал, что время является формой «интуиции», соответствующей нашему внутреннему чувству, так что мы только представляем себе, будто состояния нашего ума при самонаблюдении находятся во времени, но на самом деле они не лежат во времени. Хотя Кант считал, что все знание начинается с опыта, он не рассматривал понятие времени (или пространства) как выведенное из опыта. «Время не есть эмпирическое понятие, отвлекаемое от какого-либо опыта. В самом деле, существование или последовательность даже не входили бы в состав восприятия, если бы в основе не лежало a priori представление времени. Только при этом условии можно представить себе, что события существуют в одно и то же время (вместе) или в различное время (последовательно)» 3 . Хотя Кант был горячим последователем Ньютона, он отрицал, что время представляет какую-либо абсолютную реальность. По мнению Канта, понятие времени «заключено не в объектах, но только в субъекте, который воображает объекты». Другими словами, время (как и пространство), по существу, имеет отношение к деятельности ума, а не к вещам в себ% Но несмотря на то что время представляет только промежуточное условие явления внешних объектов (которые мы представляем также существующими в пространстве), оно является также непосредственным условием того нашего внутреннего чувства, благодаря которому мы представляем себя существующими только во времени.

  • 1 Д ж. Беркли, Три разговора между Гиласом и Филонусом, Соцэкгиз, 1937, стр. 32.
  • 2 Z. Zawirski, L'Evolution de la Notion du Temps, Cracow , 1936, p. 71.
  • 3 И, Кант, Критика чистого разума, Петроград, 1915, стр. 48.

2. Психологический источник идеи времени

К концу XIX столетия кантовская идея времени 'как необходимого условия нашего восприятия физического мира подверглась сильной критике со стороны психологов. Гюйо в своей блестящей работе «Происхождение идеи времени» («La genese de l'idee de temps »), опубликованной в 1890 году, через два года после его смерти, обратился от формальной проблемы, поставленной Кантом, к рассмотрению действительного развития понятия времени. Гюйо считал время не априорным условием, но следствием нашего восприятия мира, результатом долгой эволюции. Гюйо утверждал, что оно в сущности было продуктом человеческого воображения, воли и памяти. В противоположность английским ассоциациони-стам и эволюционистской школе, возглавляемой Гербертом Спенсером, которые рассматривали идею времени как источник идеи пространства, Гюйо утверждал, что даже если мы можем использовать одно для измерения другого, тем не менее время и пространство являются очень разными идеями со своими собственными характерными чертами. Более того, идея пространства первоначально развилась до идеи времени. В эпоху первобытного умственного развития из последовательности идей не возникает автоматически идея их последовательности, тогда как движения во всех направлениях ответственны за естественное возникновение идеи пространства как способа представления одновременных ощущений, приходящих от различных частей организма. Идея событий в их временном порядке возникла после идеи объектов в их пространственном порядке, так как последняя относится к восприятиям или самим впечатлениям, тогда как первая зависит от репродуктивного воображения, или представления. Последний источник идеи времени лежит в нашем восприятии сходства и различия. Оба необходимы, поскольку слишком большое несходство следующих друг за другом образов, возникающих в сознании, почти так же неэффективно, как слишком маленькое несходство, так как каждый новый образ будет занимать всю область нашего сознания, за исключением всего того, что пришло раньше. Следовательно, определенная степень непрерывности и регулярности в однородном потоке ощущений является необходимым'условием для возникновения идеи времени. Поэтому, утверждал Гюйо, время не может быть чисто априорным понятием.

<Я не думаю, что этот аргумент, несмотря на-'его убедительность, полностью опровергает идею Канта, в соответствии с которой время представляет собой «форму нашего внутреннего чувства, то есть интуиции нас самих и нашего внутреннего состояния», хотя мы не можем согласиться с Кантом, что время не представляет собой ничего, кроме этого. Ибо Гюйо допускал, что человеческий ум обладает способностью, по-видимому, не присущей животным, создавать идею времени из нашего опознания или осознания некоторых черт, характеризующих данные опыта. Даже если Кант не вскрыл источник этой способности, поскольку он рассматривал нашу идею вре-. мени как неизменный умственный каркас, не имеющий никакой эволюционной истории, он по крайней мере понял сложную специфичность человеческого ума.

Мы обязаны Гюйо некоторыми проницательными предположениями относительно пути, по которому развивалась эта способность ума. Гюйо отверг наивное предположение Герберта Спенсера, что идея времени была выведена из примитивного осознания временной последовательности. Напротив, Гюйо утверждал, что на примитивной ступени умственного развития не имелось никакой ясной концепции ни одновременности, ни последовательности. Гюйо полагал, что идея времени возникла тогда, когда человек стал сознавать свои реакции на удовольствия и боль и связал с этими реакциями последовательность мускульных ощущений. «Когда дитя голодно, оно плачет и протягивает руки к своей кормилице: вот зародыш идеи будущего. Всякая потребность предполагает возможность ее удовлетворения; совокупность таких возможностей мы обозначаем термином «бу* дущее». Время закрыло бы доступ к себе существу, которое ничего не желало бы, ни. к чему не стремилось бы... Будущее есть не то, что идет к нам, но то, к чему мы идем» '. Психологический источник понятия времени находится поэтому в сознательном понимании различия между желанием и удовлетворением. Чувство цели и связанное с ним усилие представляют последний источник идей причины и действия; но люди в конце концов выработали понятия однородной временной последовательности и определенного каузального процесса только благодаря ряду научных абстракций.

По мнению Гюйо, понятие времени всегда было, внутренне связано с понятием пространства. Будущее фактически было тем, что лежит впереди и к чему стремились, в то время как прошлое лежит позади и более не рассматривается. «В общем, последовательность является абстракцией двигательного усилия, совершаемого в пространстве, которое, становясь осознанным, представляет намерение» 2 . Идея цели была связана с некоторым направлением в пространстве и, таким образом, с движением. В результате, время можно считать абстракцией движения, которая сама связана с последовательностью . ощущений мускульного усилия и сопротивления, проявляющейся вдоль линии от первоначальной точки пространства к другой точке, которой движение желает достичь.

Таким образом, Гюйо утверждает, что в то время как пространственные концепции произошли, по-видимому, тогда, когда человек стал полностью сознавать свои движения и размышлять о них, временные понятия надо свести к ощущениям усилия и утомления, связанным с этими движениями. Однако, как впоследствии подчеркнул Жане 3 , человеку пришлось приобрести способность различать между соответствующими ощущениями зачи-нания, продолжения и окончания действия. В последние годы стало очевидным, что умственные способности человека представляют потенциальные способности, которые он может реализовать на практике, только научившись их использовать. Ибо, в то время как животные наследуют различные особые схемы сенсорного осознания ( awareness ), известные под названием «освободителей» (« releasers »), поскольку они действуют как автоматические зачинатели специфических типов действия, человек наследует только один «освободитель», который передается ребенку с материнской улыбкой. Поэтому человек должен научиться создавать все свои другие схемы осознания ( awareness ) из своего собственного опыта '. Следовательно, наши идеи пространства и времени, которые, согласно Канту, действуют так, как если бы они были освободителями, надо в действительности считать умственными ( mental ) конструктами, приобретаемыми в процессе научения.

  • 1 М. Гюйо, Происхождение идеи времени, СПб., 1899, стр. 35.
  • 2 М. Гюйо, цит. соч., стр. 39.
  • 3 Pierre Janet, L'Evolution de la Memoire et de la Notion du Temps, Paris, 1928, eh. III ,

3. Социологическое развитие идеи времени

Гипотеза Гюйо, гласящая, что первоначальный источник человеческой идеи времени лежал в накоплении ощущений, которое образовывало внутреннюю перспективу, направленную в будущее, подкрепляется современным мнением антропологов, что огромное развитие лобных долей мозга Homo sapiens может быть тесно связано с его растущей способностью приспособления к будущим событиям, ибо, хотя неандерталец мог обнаружить некоторый элементарный интерес к будущему, так как неандертальцы, по-видимому, хоронили умерших, возникновение современного человека было связано с резко возросшей тенденцией смотреть вперед 2 . Принципиальное доказательство заключается в быстром развитии орудий, которые в отличие от примитивных топоров ( handaxes ) неандертальцев были использованы для создания широкого ассортимента других орудий (зазубренных гарпунов, крючков для рыбной ловли, иголок с ушком и т. д.) для использования в будущем.

  • 1 Это согласуется с общим характером поздней стадии эволюционного прогресса, ибо в то время как даже высшие беспозвоночные (насекомые) полагаются главным образом на унаследованные схемы, существует растущая тенденция, когда мы идем по эволюционной шкале до высших позвоночных, зависеть от схем, приобретенных из индивидуального опыта, то есть скорее от онтогенетического, чем от филогенетического, «научения». Действительно, непревзойденная мощь и гибкость человеческого мозга обусловлена тем фактом, что он наподобие электрической сети со всеми переключателями вначале открыт. К тому же можно наблюдать, что растущая с эволюционным прогрессом потребность объединить индивидуальный опыт в умственную ( mental ) структуру отражается в общей тенденции продления детства и всей продолжительности жизни.
  • 2 В целом этот взгляд подтверждается современными исследованиями. Ибо хотя Р. М. Иеркс полагает в результате своих хорошо известных экспериментов во Флориде по поведению обезьян, что «данные о заглядывавши назад значительно внушительнее данных; о заглядывани» вперед» (. R . М. Ye г k e s, Chimpanzees , Yale , 1943, p . 150), дети улавливают идею будущего скорее, чем идею прошло-по ( W . Stern , Psychology of , Early Chidhood , Transt. A. Barwell, N,ew York, 1S3P, p. 112).

Жизненно важным шагом в развитии человеческого понимания времени было открытие того, что эту устремленную вперед перспективу можно рассматривать ретроспективно: в течение нашей жизни в нашем уме обра" зуется некоторый осадок того, что первоначально присутствовало в наших мыслях и чувствах. Постепенное развитие связной памяти, так же как связной мысли, вероятно, было тесно связано с переходом от эвокатив-ной «речи», направленной в будущее, к дескриптивной «речи», направленной в прошлое. Это зависело от узнавания человеком долго существующих вещей, которым можно было дать имена, что должно было представлять в высшей степени трудный шаг.

Гипотеза, согласно которой доисторическое развитие идеи времени было тесно связано с развитием языка, подкрепляется тем фактом, что хотя время первоначально рассматривалось в терминах пространственного воображения, производного от зрения 1 , оно в действительности гораздо более тесно связано со слухом, играющим принципиальную роль в развитии речи. Фундаментальным как для времени, так и для речи, особенно для первобытной речи, является ритм. Ритм представляет собой повторение, функция которого заключается в закреплении того, что должно быть выявлено. Более того, в нем проявляется естественная тенденция к кинестетической стимуляции самосохранения. Все это можно объяснить тем, что нервная система сама находится в состоянии ожидания и поэтому готова к соответствующему разряду в нужный момент. Высоко развитое чувство ритма дает племени возможность функционировать с четкостью слаженного механизма как на войне, так и на охоте.

  • 1 Японцы даже утилитаризировали. чувство обоняния, чтобы с е,го помощью определять время) Часы двухсотлетней давности, периодически испускающие запах ладана, были недавно обнаружены историческим факультетом Токийского университета. Маленькие кусочки ладана, вделанные в их верхнюю часть, сжигались один за другим, и каждый испускал различный аромат и давал возможность для нюхающего определить соответствующее время (см. «The Illustrated London News», 233, № 6213, 5th July 1958 , p. 17).

У первобытного человека интуиция времени обусловливалась скорее его чувством ритма, чем идеей непрерывной последовательности. Имелось не отчетливое чувство самого времени, а только некоторые временные ассоциации, которые разделяли время на интервалы, подобные тактовым чертам в музыке. Оказывается, что даже с возникновением цивилизации первостепенная важность придается скорее одновременности, чем последовательности. Определенные религиозные и жертвенные акты совершались при особых обстоятельствах, часто связанных с определенными фазами Луны или с солнцестояниями, и только при этих обстоятельствах. Даже в средневековой Европе первые шаги в развитии механических часов, по-видимому, были вызваны скорее потребностью монастырей в точном определении часа, когда должны были происходить различные религиозные службы, чем каким-то желанием регистрировать ход времени.

Действительно, долгое время аспектами времени, которые имели основное значение для человеческого ума, были не длительность, направленность и необратимость, а повторяемость и одновременность. Они были характерными особенностями так называемого «мифического времени». В первобытной мысли мы находим бесчисленные примеры веры в то, что объект или действие «реальны» только постольку, поскольку они имитируют или повторяют идеальный прототип. Следовательно, мы сталкиваемся с парадоксальной ситуацией, что при своем первом сознательном осмыслении времени человек инстинктивно пытался превзойти или устранить время'. В частности, каждая ритуальная жертва считалась повторением первоначальной божественной жертвы и совпадала с ней. Как было показано Мирчей Элиаде на многочисленных примерах', жизнь древнего человека характеризовалась повторениями архетипных актов и непрерывной репетицией 'одних и тех же изначальных мифов, так что он стремился жить в непрерывном настоящем 2 .

  • 1 В недавней статье «Происхождение религии» (« The Hibbert Journal », 57, 1959, 349—355) С. Дж. Ф. Брандон утверждает, что такое стремление первоначально было следствием умственного и эмоционального напряжения в результате открытия человеком того,

Этот взгляд был подкреплен недавними попытками истолковать культурные особенности древних цивили-

что каждое живое творение рождается и умирает, и это открытие интуитивно привело его к попытке «перехитрить» безжалостный поток времени при помощи, например, «ритуального увековечивания прошлого». Проф. Брандон считает, что религия первоначально противодействовала человеческому осознанию временного процесса, «ужас которого фокусировался в смерти, но облегчался обещанием новой жизни, выраженным в явлении рождения». Для поддержки этого взгляда он привлекает следующие археологические данные: в то время как человек верхнего палеолита хоронил умерших и снабжал их оружием, орудиями, орнаментами и даже пищей (которая, кстати, часто должна была служить поддержкой для живых), а также стилизованными примитивными фигурками, символизирующими материнство и таким образом обещание новой жизни, не имеется данных, что он обладал понятием божества (или обнаруживал какой-либо интерес к небесным явленияем).

  • 1 M. E l i a d е , The Myth of the Eternal Return (trans. W. K. Trask), London , 1955, p. 86.
  • 2 Этот вывод подтверждается поведением сохранившихся первобытных рас, например австралийских аборигенов. Хотя дети аборигенов обнаруживают в целом такие же умственные способности, как и белые дети, им чрезвычайно трудно сказать о времени по часам. «Они будут точно отмечать положение стрелки и циферблата часов по памяти, но соотнесение часов со временем дня, по-видимому, связано с умственным пробелом, который некоторые из них ухитряются перескочить. Причина заключается в том, что в их жизни, в отличие от нашей, не господствует время. Весь их лагерь будет исчезать ночью и появляться в течение недели; и ученики в школе стремятся приходить и уходить одним и тем же путем» (С. Railing, A Vanishing Race, «The Listener», 62, 16th July 1959 , p. 87).

Конечно, все первобытные люди имеют некоторую идею времени и некоторый метод его счета, обычно основывающийся на астрономических наблюдениях. Например, австралийские аборигены будут фиксировать время для предполагаемого действия, помещая камень, скажем, в развилину дерева так, чтобы Солнце осветило его в нужный час. Тем не менее примечательно, что Руссо, который превозносил «благородного дикаря», питал отвращение к времени и часам. Когда он терял свои карманные часы, он благодарил небо за то, что он больше не будет знать, сколько времени (см. Е . С a s-sirer, Rousseau, Kant, Goethe, Princeton, 1945, p. 56).

Заций. Например, объясняя характерные явления древ-неегипетской цивилизации — обожествление фараона, его захоронение в пирамиде, захоронение кошек и собак, мумификация умерших, — Генри Франкфорт отверг взгляд Шпенглера, что египетская цивилизация была воплощением сознательного отношения к будущему, и вместо этого пришел к значительно более, как я считаю, правдоподобному выводу, что египтяне имели очень слабое историческое чувство или чувство прошлого и будущего. «Ибо они представляли мир существенно статичным и неизменным. Он вышел полностью Готовым из рук творца. Исторические события были, следовательно, не чем иным, как поверхностными нарушениями установленного порядка или повторяющимися событиями никогда не изменяющегося значения. Прошлое и будущее — отнюдь не имеющие самостоятельного интереса — полностью подразумевались в настоящем; и... обожествление животных и королей, пирамиды, мумификация, а также несколько других на вид не связанных друг с другом черт египетской цивилизации — ее моральные максимы, формы ее поэзии и прозы — все могут быть поняты как результат основного убеждения, что только неизменяющееся имеет истинное значение» 1 .

Наличие высокоразвитых календарей, родословных и анналов древних цивилизаций не противоречит этому взгляду.

Как отметил выдающийся французский ассириолог, «мы должны признать тот факт, что древние жители Месопотамии не рассматривали историю в том же свете, как ее рассматривают, по крайней мере иногда ( intermittently ), наши современники. Они интересовались главным образом самими собой, и практически все время оставались довольными существующим» 2 . Даже для греков вся история сводилась в общем к современной им истории. Более того, время, регистрируемое их солнечными, песочными, водяными и т. п. часами, «более походило на нерегулярное течение реки, чем на строго проградуированный измерительный стержень»'. И если мы наталкиваемся на примеры абстрактных спекуляций относительно огромных промежутков ( alons ) времени, особенно у древних индусов и майя 2 , мы находим, что, несмотря на то что время являлось предметом сложнейших вычислений, оно рассматривалось только как вечное повторение космического ритма.

  • 1 Н . Frankfort , The Birth of Civilization in the Near East , London , 1951, p. 20.
  • 2 G. Contenau, Everyday Life in Babilon and Assyria , London , 1954, p. 213.

В целом в первобытных обществах и в наиболее древних цивилизациях изменение считалось не непрерывным процессом, происходящим во времени, а прерывистым и скачкообразным. Принципиальные изменения в природе рассматривались происходящими внезапно, но неизбежно в круговороте с определенным ритмом. Аналогично этому протекание жизни человека представлялось в виде ряда различных периодов, прерывающихся неожиданными кризисами и переменами. Они внушили les rit'es de passage (обряды прохождения) — ритуальные церемонии, которые, как впервые отметил ван Геннеп', в разных культурах отличаются только деталями, но в сущности являются универсальными.

  • 1 Е . К - Leach, Primitive Time-Reckoning, в : A History of Technology, ed. С . Singer et al., Vol. l, Oxford, 1954, p. 126.
  • 2 Из всех древних людей жрецы майя разработали наиболее тщательный и точный астрономический календарь и благодаря этому получили громадное влияние среди масс. Действительно, скорректированная формула календаря, полученная астрономами-жрецами из Копана в IV и VII столетиях н. э., была даже более точна, чем наша современная ежегодная коррекция, введенная папой Григорием XIII только в 1582 году. Наша коррекция добавляет за 'Столетие 0,03 дня, тогда как, согласно коррекции древних майя, за столетие убавлялось 0,02 дня (S. G. M о г 1 е у, The Ancient Maya , 2nd ed., 1947, p . 305).

В отличие от греков, в философии которых господствовало предположение, что идеальным знанием в сущности была геометрия, идея времени навязчиво преследовала древних майя. Все обелиски 'И алтари были воздвигнуты, чтобы отметить прохождение какого-либо периода времени, и были посвящены концу периода. Интервалы времени изображались в виде ноши, переносимой на спинах иерархии богов-носильщиков (персонификация чисел, благодаря которым различались периоды времени — дни, месяцы, годы и т. д.). Имелись короткие паузы в конце каждого предписанного периода, когда один бог со своей ношей сменялся другим. Тем не менее майя никогда не рассматривали идею времени в виде путешествия носильщика с его грузом. Более того, согласно их пророчествам, прошлое, настоящее и будущее стремились стать одним. Боги-носильщики, сменяясь, несли время вперед в своем бесконечном путешествии, но в то же самое время события двигались по кругу, что 'отображалось повторяющимися периодами участия каждого бога :в последовательности носильщиков. Дни, месяцы, годы и т. д. — все •были сменяющимися членами команды, марширующей сквозь веч-'ность. Вычислив, какие боги будут маршировать в данный день, жрецы могли бы определить совместное влияние всех богов и тем •самым предсказать судьбу человечества (J. Eric, S. Thompson, The Rise and Fall of Maya Civilization , London , 1956, p . 149).

Действительно, долог был путь от неоднородности мифологического времени с его особыми святыми днями и счастливыми и несчастливыми мирскими днями к однородности физического времени, признаваемой современным цивилизованным человеком.

Тем не менее первобытная идея времени как ритмического повторения стала основой его деления и в конце концов его измерения. Одним из древнейших и наиболее широко распространенных сознательных выражений этой идеи являются мифы о Луне; многие из наиболее древних цивилизаций, например цивилизация Ура, основывались на поклонении Луне. Фазы Луны представляли живой пример вечной повторяемости и служили более очевидной единицей времени, чем солнечный год. В индоевропейских языках мы также находим, что большинство слов для обозначения месяца и Луны происходят от одного и того же корня те, например в ла-тынимы имеем mensis и metior , « to measure » («измерять», См. также русское слово «мера». — Прим. перев.). Кроме того, в религии Древнего Египта имя бога, давшего людям искусство письма и счета, было Тот, бог Луны, который как размежеватель и измеритель времени был покровителем точных и непогрешимых измерений.

Таким образом, несмотря на свою ограниченность, древняя концепция времени имела огромное значение для развития цивилизации. Растущее освобождение человеческой мысли от господства непосредственных чув-> ственных впечатлений неизбежно сопровождалось развитием человеческого осмысления времени и человеческих представлений о вселенной. В то время как первобытный человек стремился наглядно представить себе все процессы природы чисто субъективно и рассматривал их как находящиеся во власти произвольных демонических сил, на которые можно было повлиять с помощью магии, цивилизованный человек был склонен все более и более направлять свою мысль к созерцанию универсального мирового порядка. В этой самой великой революции в человеческой мысли небесные тела играли фундаментальную роль. Ими перестали интересоваться исключительно с точки зрения их непосредственных физических действий, они стали рассматриваться как неизменные мерила времени, гарантирующие надлежащую синхронизацию событий. Таким образом, из первоначального осмысления человеком ритма и периодичности постепенно возникла абстрактная идея всемирного однородного времени. Но эта концепция, как и концепция пространства, не была ясно сформулирована в математических терминах до тех пор, пока не произошла научная революция XVII века 1 .

  • 1 A. van Gennep, Les Rites de Passage, Paris, 1909. Английский перевод - The Rites of Passage, trans. M. B. Vizedom and G. L. Caffee, London , 1960.

4. Биологическое время ( I )

В последние годы было проведено много исследований для выяснения биологической и ' физиологической основы нашего осознания ( awareness ) времени. Традиционно мы рассматриваем наше тело как обладающее пятью чувствами: зрением, слухом, осязанием, вкусом и обонянием; но не обладаем ли мы также некоторым чувством осознания времени? На этот вопрос давались совершенно разные ответы. Например, Мах 2 в противоположность Канту утверждал, что время не является априорным условием умственной деятельности, но должно рассматриваться как особое апостериорное ощущение, которое, по его мнению, было связано с «работой внимания». Гюйо указал, что это ощущение времени, если оно существует, является смутным, беспорядочным и весьма склонным к ошибкам. Пьер Жане пошел дальше и категорически отверг идею Zeitsinn (чувства времени): «Нельзя интерпретировать как элементарное ощущение восприятие длительности, этого сложного и сравнительно позднего феномена, который мы понимаем еще очень плохо, так как наши представления о времени весьма неопределенны» '.

  • 1 В средневековой Европе, не менее чем в средневековом Китае и доколумбовской Америке, время не рассматривалось в виде непрерывного математического параметра, но было расщеплено на отдельные времена года, знаки зодиака и т. д., причем каждый оказывал свое особое влияние. В китайской мысли вселенная рассматривалась как огромный организм, подвергающийся цикличному процессу изменения, возглавляемому то одним, то другим компонентом, и идея последовательности подчинялась идее взаимозависимо' сти (M. G г a n e t, La Pensee Chinoise, Paris, 1934, p. 330; J. N e e d-harn, Science and Civilization in China, Vol. 2, Cambridge, 1956. p. 288—289). Примечательно, что подобное отношение ко времени характерно также для взгляда на мир древних мексиканцев (J. S о u s t e 11 e, La Pensee Cosmologique des Anciens Mexicains, Paris. 1940, p. 85).
  • 2 Э. Мах, Анализ ощущений и отношение физического к психическому, М., 1908, стр. 209,

Тем не менее, несмотря на трудности и запутанность нашего сознательного осмысления времени, то есть времени на психологическом уровне, появляется все больше доводов в пользу существования надежных биологических часов не только в человеке, но также в животных и даже в растениях.

Некоторые наиболее интересные исследования по этому вопросу были сделаны при изучении перелетов птиц. Специалисты утверждают, что птицы могут поддерживать определенный курс по положению Солнца и с помощью какого-то вида «внутренних часов». Хотя этот механизм еще очень мало известен, считается, что во многих случаях он обладает удивительной точностью 2 . Эти внутренние часы вместе с врожденной способностью чувствовать положение Солнца на небе позволяют молодым и неопытным птицам лететь приблизительно в правильном направлении во время осенних перелетов. В замечательной серии экспериментов Крамер приучал скворцов кормиться в одном месте в определенное время дня, а затем испытывал птиц в другое время. Крамер нашел, что они все же обнаруживали место кормления. Он сделал вывод, что птицы могут следить за регулярным суточным движением Солнца и что они имеют некий вид внутренних часов, позволяющий им действительно измерять течение времени 3 . Он открыл также, что, если их держать в закрытом помещении, освещаемом электрической лампочкой, они тем не менее систематически изменяют свою ориентировку в течение дня в соответствии с вращением Земли, обнаруживая тем самым внутреннюю природу процесса.

  • 1 P. J a n e t, op. cit., p. 47.
  • * G. T. Matthews, Bird Navigation, Cambridge , 1955, Chapter V и след .
  • 3 О Kramer, Experiments on Bird Orientation, «Ibis», 94, 1952, 265—285.

Еще более замечательными являются результаты экспериментов по миграции соловьев ( warblers ), сделанных во Фрейбурге Зауэром '. Так как эти птицы летают главным образом ночью, выводок был высижен в специально спроектированной исследовательской клетке внутри планетария, где птицы жили в иллюзии непрерывного лета. Без каких-либо внешних намеков о времени года, когда наступила осень, они начали беспокойно летать ночь за ночью, как будто проинформированные внутренними часами, что пришло время сниматься с места. Более того, эксперименты определили, что они перелетают по звездам с помощью точного чувства времени, которое дает им возможность соотносить картину неба в любое время года с географией земной поверхности.

Стойкая суточная ритмичность была найдена у многих животных. Часто она сохранялась, даже когда они удалялись из определенного окружения, с которым эти периодические изменения давали им возможность бороться. Например, медузы на берегу разжимаются, когда их накроет вода, но, если поместить их в бак с морской водой, они продолжают разжиматься, открываться и сжиматься в соответствии с временем прилива и отлива, хотя в баке нет ни прилива, ни отлива. Вполне точный внутренний механизм контроля времени обнаруживается также у насекомых. В частности, медовые пчелы, по-видимому, имеют очень хорошую память времени, которая предупреждает их о бесполезности путешествий к цветам, дающим нектар только в определенное время дня. Известный знаток поведения пчел Карл Фриш нашел, что их можно приучить прилетать. к кормушке в определенное место в одно и то же время на протяжении ряда дней, но не в различное время, благодаря чему обнаруживается существование какого-то внутреннего суточного цикла. Действительно , ли будут продолжать посещать то же место в одно и то же время даже через несколько дней после того, как кормушка станет пустой'.

  • 1 E. G. F. S a u e r, Celestial Navigation by Birds» «Scientific American», 199, № 2, August 1958, p. 42—47,

Во многих случаях оказывается, что биологические часы некоторым образом зависят от метаболической активности. В случае, если животные, впадают в зимнюю спячку, биологические часы могут эффективно приостанавливаться. Значительно чаще на биологические часы оказывает большее или меньшее влияние внешняя температура. Так, Лёб нашел, что, если мух содержать при слишком высокой температуре, они быстрее стареют и скорее умирают. Пчелы, которых кормили химикалиями, усиливающими их метаболизм, стремились прибыть слишком рано к цветам, от которых они обычно получали нектар. С другой стороны, если они помещались в рефрижератор в промежутке между полетами, они стремились прибыть к цветкам позднее. В пределах, совместимых с функциями жизни, повышение (или понижение) температуры вызывает ускорение (или замедление) внутреннего времени организма, определяемого скоростью его физиологических процессов. Это происходит из-за того, что уровень температуры является первичным фактором, контролирующим химическую активность, лежащую в основе этих процессов. Когда температура организма повышается, органическая активность усиливается, внутренние метаболические часы идут быстрее и кажущаяся длительность единицы времени соответствует более короткому интервалу физического времени.

Тем не менее имеются данные, что даже у многих холоднокровных организмов есть биологические часы, на которые мало влияют изменения температуры, по крайней мере в пределах приблизительно от 10 до 30° С. Это трудно понять, если часы зависят от метаболической активности, и заставляет думать, что они могут быть клеточными. Например, Ф. А. Браун 2 и его асси« агенты, работая в Вудс-Хоуле, Массачусетс, исследовали часы, которые контролируют ритм расширения и сокращения пигментных клеток обычного манящего краба. Он обнаруживает строго 24-часовой цикл изменений цвета. В течение дня черный пигмент его спинных "клеток распространялся по этим клеткам, делая их темными, и таким образом защищал краба от яркого солнца и хищников. С наступлением ночи краб становится бледнее, так как пигмент концентрируется в ядрах клеток, а с рассветом весь цикл начинается сначала. Несколько таких крабов были помещены в темную комнату, в которой поддерживалась постоянная температура, и обнаружилось, что колебания температуры от 26 до 6° С не действуют на ритм. Хотя при более низкой температуре имеющееся распространение клеточного пигмента было значительно меньшим, чем при более высокой, часы, связанные с последовательностью изменений цвета, шли согласно смене дня и ночи и давали ошибку не более нескольких минут в два месяца. Однако, когда температура понизилась почти до 0°С, ритм исчез. Когда температура опять повысилась, ритм восстановился, но с соответствующим отставанием по фазе. Например, когда низкая температура поддерживалась на протяжении шести часов, восстановленный ритм отставал по фазе на четверть цикла, а если бы низкая температура сохранялась 24 часа, восстановленный ритм находился бы в фазе.

  • 1 К. Фриш, Пчелы, их зрение, обоняние, вкус и язык, Издательство иностранной литературы, 1955, стр. 64.
  • 2 F. A. Brown, «Physiological Zoology», 22, 1949, 136—148,

Кроме того, было найдено, что период максимального потемнения стремился наступать позднее приблизительно на пять минут каждый день. Этот период соответствовал времени максимального отлива, которое изменялось с такой скоростью день за днем. Отсюда было ясно, что, кроме 24-часового цикла, должен иметься другой цикл в 12 часов 25 минут. Обнаружилось, что этот ритм также существует с замечательной точностью. Обобщая, Браун предсказал, что «развитие точных независимых от температуры внутренних часов приносит такую пользу, помогая организмам приспосабливаться к окружающей среде и поддерживать их жизнестойкость, что они будут обнаружены у всех живых существ» '.

  • 1 Другие данные в пользу этой далеко идущей гипотезы были приведены затем ботаником Эрвином Бюн-
  • 1 F. A. Brown, «Scientific American», 190, № 4, April 1954, 37.

Он исследовал растения, вос< приимчивость которых к свету изменялась на протяжении суток, даже после нескольких дней при постоянных внешних условиях. Эти растения, по-видимому, обладали некоторым эталоном времени, с которым они сравнивали продолжительность дня. Если она была существенно больше или меньше, чем некоторый критический период времени, то автоматически начиналась какая-нибудь реакция наподобие распускания цветка 2 . Таким путем растения определяют длительность в несколько часов с точностью до немногих минут. Как и в случае с манящим крабом, часы эффективно независимы от температуры в пределах приблизительно от 10 до 30° С; но понижение температуры ниже 10° С, по-видимому, останавливает их, так что после периода в несколько часов при низкой температуре следующий максимум ритма при повышении температуры сдвигается на несколько часов.

Если, однако, растения охладить до 5° С более чем 1 на десять часов, то при восстановлении нормальной температуры почти всегда проходит такой же интервал времени перед тем, как будет достигнут новый максимум цикла. Это означает, что затянувшееся охлаждение не фиксирует осциллятор в фазе, которая 1 преобладала перед охлаждением, но заставляет его «расслабляться» с его нулевого положения, показывая, что» цикл следует рассматривать как период «релаксационного колебания» (« relaxation oscillation ») 3 . Это подтверждается боздействием очень низкой температуры на различных фазах цикла: имеется фаза в несколько часов, которая при охлаждении не может сдвигаться намного (фаза релаксации), тогда как охлаждение на другой фазе (фаза напряжения, или притока энергии) заставляет осциллятор релаксировать к его «нулевому Значению». Хотя энергия притекает благодаря дыханию, не имеется доводов, что осциллятор является центральным механизмом. Действительно, в отличие от животных растения никогда не пользуются центральной регуляцией периодичности. Напротив, Бюннинг делает вывод, что растения должны иметь часы в каждой клетке, что следует также из экспериментов над одноклеточными водорослями (например, суточные колебания в фотоактивной восприимчивости Euglena и в люминесценции Gonyautax).

  • 1 E. Bunning, «Nature», 181, 1958, 1169.
  • 2 Это явление называется фотопериодизмом.
  • 3 Релаксационные колебания играют важнейшую роль в физиологических системах, так же как и простые гармонические колебания в физических системах, но в отличие от последних они обладают заметной несинусоидальностью. Вместо инерции, вызванной 1 упругой сокращающей силой, некоторое состояние или напряжение-медленно повышается до определенного критического порогового потенциала, когда автоматически происходит довольно быстрая разрядка, и затем процесс начинается сначала. Термин «релаксационное колебание» предложен Б. ван дер Полем (В. v a n der Pol,. «Phil. Mag.», 2, 1926, 978). Он проанализировал это понятие математически и приложил его ко многим явлениям, в том числе к сокращению сердца (см. В . van der Pol and J. v a n d e r M a r k,. « Phil . Mag», 6, 1928, 763).

В случае нервных клеток внутреннее или «автоматическое» функционирование впервые было продемонстрировано в 1931 году Эдрианом и Бойгендеком ', которые открыли спонтанную активность дыхательных центров золотой рыбки. Через десять лет П. Вейсс 2 показал, что если удалить кусочек нервной ткани амфибий и затем внедрить его в достаточно снабженную сосудами ткань другой амфибии того же вида («метод пересадки»), это не нарушит связей в центральной нервной системе хозяина. Но если в то же время вблизи привить также член тела, от пересаженной нервной ткани вырастут по направлению к нему волокна; и как только налаживается контакт, привитый член начинает совершать ритмичные движения. Вейсс заключил, что «способность к спонтанной ритмической активности имеет местный характер в большей части центральной нервной системы».

Фактически каждая живая клетка может иметь свои собственные часы. Это не будет удивительным, если вспомнить, что клетка, в отличие, скажем, от камня, обычно имеет определенную историю жизни, заключающуюся в точной последовательности процессов. Было даже найдено возможным разработать лабораторную технику, посредством которой синхронизировались «истории жизни» ( life - histories ) всех клеток данной куль« туры '.

  • 1 E. D. Adrian and F. J. J. Buy tend i jk, «J. Physiol.», 71, 1931, 121—135.
  • 2 P. W e i s s, «Proc. Amer. Phil. Soc.», 84, 1941, 53—64.

Однако недавно появилось строгое доказательство, что ключ к нашему пониманию фотопериодизма в растениях лежит в особом световоспринимающем пигменте, которому было дано название фитохром 2 . Фитохром существует, вероятно, во всех растениях в.. двух различных формах, одна из которых «стабильна» и другая «активна». Первая, известная как Р660, превращается в другую (Р735), когда освещается красными лучами с длиной волны 660 миллимикрон (660 X Ю~ 7 см) или псгсле долгого периода освещения дневным светом. Аналогично Р735 превращается в Р660 при освещении инфракрасными лучами длиной волны 735 миллимикрон: но Р735 медленно и самопроизвольно превращается вРббОтакже в темноте. Через некоторое время стало известно, что свет таких особых длин волн тесно связан с фотопериодизмом, или препятствуя, или способствуя росту и цветению, что зависит от конкретного вида рассматриваемого растения. Вероятно, фитохром химически активен в форме Р735, катализируя некоторые биохимические реакции, от которых зависят определенные решающие стадии в истории жизни растения. Более того, возможно, что скорость, с которой активная форма фитохрома спонтанно превращается в темноте в стабильную форму, снабжает растение «часами» для измерения длительности ночного периода. Хотя мы еще далеки от понимания относящихся к этому разряду явлений, открытие фитохрома может привести к большому прогрессу в наших знаниях о биологическом времени в растениях.

5. Биологическое время ( II )

Обращаясь к человеку, можно сказать, что его чувство времени подвержено сравнительно небольшим изменениям с точки зрения физического времени, несмотря на грандиозные изменения в его окружающей среде. Но у человека внутренняя температура поддерживается практически постоянной, независимо от внешней температуры. В классическом эксперименте 1936 года Мак-леод и Рофф нашли, что два человека, помещенные в испытательную камеру на 48 и 86 часов соответственно, определяли время с такой точностью, что их относительная ошибка не превышала одного процента'. Однако эти оценки нельзя строго сравнивать с наблюдаемыми в поведений птиц и пчел подобными же явлениями, которые, по-видимому, имели чисто автоматическую физиологическую основу. С другой стороны, мнение Локка, что люди не имеют никакого восприятия времени, «но при размышлении над потоком идей они обнаруживают следование одной идеи за другой при их осознании» 2 , очевидно, совершенно не подходит для объяснения высокой степени точности, полученной в этом эксперименте.

  • 1 О . Scherbaum and E. Z e u t h e n, Induction of synchronous cell division in mass cultures of Tetrahymena, «Experimental Cell Research», 6, 1954, 221.
  • 2 W. L. Butler , K. H. Norris, H. W. Siegel and S. B. Hendricks, «Proc. Nat, Acad. Sei.», Washington , 45, 1959, 1703—1708.

Интересный, но несколько иной тип эксперимента для проверки существования некоторого вида часов в подсознании был произведен Дж. Редвудом Андерсоном с использованием Cannabis indica (гашиша). Эксперимент, как писал Андерсон Уолтеру де ла Мару 3 , заключался в оценке интервалов времени в продолжение разговора (с другом, не находящимся под влиянием наркотика), так что испытуемый не мог как-либо сознательно рассчитывать течение времени. Его преследовала галлюцинация громадной мерной ленты, размеченной не в дюймах и футах, но в секундах, минутах, днях и годах. Вдоль этой шкалы двигалась стрелка. Когда его друг говорил ему время, стрелка отмечала это время на шкале. Если друг просил его определить, когда истечет, скажем, пять минут тридцать секунд, оказывалось, что он может сделать такое определение совершенно точно. Андерсон повторял этот эксперимент много раз и ка-« ждый раз успешно. Для этого ему было достаточно мимоходом бросить взгляд на стрелку, двигающуюся вдоль шкалы. Вся галлюцинация казалась ему реально существующей. «Я не знаю, какое время определялось на шкале, но шкала была рассчитана на много лет; стрелка точно 'определяла данный момент — слева от нее было прошлое, а справа -будущее, в то время как она сама двигалась постоянно и неумолимо».

  • 1 R. B. M а с l e o d and M. M. T. R o f f, «Acta Psychol.», Hague, 1, 1936, 389—423.
  • 2 Д ж. Л о к к, Опыт о человеческом разуме, Избр. филос. соч ч I , т, 1, стр. 199.
  • 3»Walter de la Mare, Desert Islands , 1930, p. 95—96.

Очень вероятно, что постоянная температура человеческого тела является решающим фактором, связывающим индивидуальное время человека с универсальным физическим временем и предохраняющим их взаимоотношение от излишней неустойчивости. Эта гипотеза была проверена Г. Хогландом', который в своем исследовании «химической основы нашего чувства времени» нашел, что эксперименты по оценке времени людьми с повышенной температурой подтверждают, что повышенная температура тел'а вынуждает химические часы идти быстрее и поэтому внешнее время кажется идущим медленнее.

Важным временным процессом у человека, а также у животных является процесс контролирования сна. Мы знаем, что в мозге имеется «центр пробуждения» и, возможно, имеется также «центр засыпания», но мы все же не знаем, как они обеспечивают суточный цикл, подверженный, однако, некоторым колебаниям, обусловленным внешними стимулами. Д. О. Хебб 2 считает, что должен иметься физиологический синхронный процесс в стволе мозга, который в основном не зависит от сенсорной регуляции.

Процессы, связанные с физиологическим временем человека, распадаются на две группы: повторяющиеся процессы, подобные сокращениям сердца, и прогрессирующие процессы, подобные склерозу ткани и артерий. Повторяющиеся процессы, однако, часто подвергаются прогрессивному изменению. Это явление было детально изучено Леконтом дю Нуйи, особенно в отношении скорости заживления наружных ран. Он провел ч.ецкое различие между однородным BpeiAejuew звездных явлений, и физиологическим временем;. Та* как время, необходимое для восстановления-, данной единицы физиологиче ской работьи, в среднее цонти в четыре раза больше в возрасте пятидесяти' ле.т, чем в возрасте десяти, он утверждает, что «поэтому все происходит так, будто звездное время течет в четыре раза быстрее для человека пятидесяти лет, чем для ребенка десяти лет» 1 .

  • 1 H Но agl and; Pacemakers, in Relation to Aspects of Вет havior New York, 1935, p. 107—120.
  • 2 D O. H e b b, A Textbook of Psychology, Philadelphia and London , 1958, p. 174.,

Имеется другая альтернатива: рассматривая скорость звездного времени как постоянную, мы находим, что физиологическое время разных людей различно, а также меняется у одного и того же человека на разных стадиях его жизни. Леконт дю Нуйи полагает, что, хотя не все биологические явления замедляются с одинаковой скоростью в процессе старения, мы можем' все же говорить об основном физиологическом времени, связанном с размножением клеток, так как это «основное явление при строительстве живой материи» 2 .

Тот факт, что замедление органических процессов с возрастом в общем представляет собой флуктуирующий, а не полностью регулярный процесс, может показаться противоречащим нашей гипотезе о довольно точных внутренних часах, но последняя относится только к коротким интервалам времени по сравнению с нормальным периодом жизни, тогда как флуктуации физиологического времени относятся к значительно более продолжительным интервалам 3 .

Физиологическое время отличается от физического времени тем, что оно является в сущности внутренним, временем, связанным с областью пространства, занимаемой живыми клетками, которые относительно изолированы от остальной вселенной. Физиологическое время регулируется реакцией клеток на изменения, происходящие внутри этой области, например скоростью накопления отработанных продуктов. Если состав ( composition ) области искусственным образом поддерживается неизменным, то жизнь в ней действительно является вечной, но в природе продолжительность жизни контролируется тем фактом, что нельзя полностью избежать медленных прогрессивных видоизменений в сыворотке и ткани. Таким образом, постепенное замедление наших физиологических процессов создает иллюзию, что, когда мы становимся старше, время стремится все более убыстрить свой бег. Этой иллюзии благоприятствуют также психологические факторы. Когда мы становимся старше, не только наша жизнь стремится стать полнее, но также единица физического времени становится все меньшей и меньшей частью всей нашей прошлой жизни. Тем не менее даже для тех, чья жизнь сравнительно пуста, физическое время, по-видимому, проходит более быстро, когда они стареют.

  • 3 Lecomte du Nouy, Biological Time, London , 1936, p. 160.
  • 2 Lecomte du Nouy, op cit., p. 163.
  • 3 Согласно Мирче Элиаде (Mircea Eliade, Time and Eternity in Indian Thought, в : «Man and Time», статьи из «The Eranos Yearbooks», London, 1958, p. 196), в результате прогрессивно замедляющегося ритма дыхания , то есть удлинения вдоха , выдоха и интервала между ними , время для йогов протекает по - иному , чем для нас . «Возможно даже, — пишет он, — что ритмичность дыхания оказывает значительный эффект на физиологию йогов». В Ришике-ше в Гималаях он встретил аскета, который проводил почти всю ночь в осуществлении pranayama и никогда не ел больше горсти риса в день. Тем не менее он имел тело идеального атлета и не обнаруживал признаков недоедания или утомления. «Я удивился, почему он никогда не бывает голоден. «Я живу только днем, — ответил он, — ночью я уменьшаю число своих вдохов в десять раз». Я не совсем уверен, что правильно его понял, но возможно, что, так как жизненное время измеряется числом вдохов и выдохов, он просто за десять часов жил мени, то есть один час, благодаря тому, что, в течение ночи он уменьшил ритм своего дыхания до одной десятой нормального. Если считать время по числу вдохов, то день из двадцати четырех солнечных часов имел для него длительность только от двенадцати до тринадцати часов: таким образом, он съедал горсть риса не за каждые двадцать четыре часа, но за каждые двенадцать или тринадцать часов». Д-р Элиаде осторожно указывает на то, что это только гипотеза, но он добавляет, что пока не имеется никакого удовлетворительного объяснения удивительной моложавости йогов. 1 A.. Carrel, Man the Unknown, London , 1948, p. 167.

Физиологическое время также отличается от психологического времени тем, что на последнее влияют сознательные факторы, например интеллектуальная установка ( mental attitude ). Но, как утверждает видный физиолог Алексис Каррел, психологическое время не является продуктом одних этих факторов. Каждая клетка регистрирует время по-своему. «Это регистрирование времени тканями может, вероятно, достигать порога сознания и вызывать неопределенное чувство в глубинах беззвучно текущего потока нашего «я», потока, в котором плывут состояния нашего сознания, подобно отблескам света прожектора на темной поверхности необъятной реки»'.

Тем не менее, хотя в общем считается, что человеческое чувство времени не связано с каким-либо особым органом тела, в течение последних тридцати лет или -около этого физиолог Анри Пьерон и другие предполагали, что определение человеком времени, вероятно, зависит главным образом от процессов в центральной нерв-ной системе, в частности от мозговых ритмов (которые ускоряются с повышением температурь! тела) '. Эта гипотеза недавно была разработана физиком У. Гудди 2 и значительно более детально математиком Норбертом Винером 3 .

Конечно, кроме нервной системы, имеется много органов тела с ритмическим характером активности, особенно артериальный пульс, который давно известен своим в общем регулярным ритмом при постоянных условиях. Но Гудди утверждает, что благодаря своей обобщающей функции как конечного посредника нашего осознания всех ритмических механизмов тела, которые в основе не являются нервными, центральная нервная система представляет внутренние часы в последней инстанции. Хорошо известно, что память и предвидение, так же как здравый смысл, сосредоточение внимания, способность суждения и т. д., нарушаются, если повреждена кора мозга 4 . Гудди указал, что эти разные процессы имеют одну общую основополагающую черту, а именно потерю временной оценки. Таким образом, если память пропадает, воспоминание и упорядочивание прошлого времени нарушается. Потеря сосредоточения внимания обусловлена неспособностью сохранить «на мелкой шкале» сен-сорномоторную активность, непосредственно касающуюся настоящего, а потеря предвидения, здравого смысла и способности суждения означают дефект «вперед смотрящей памяти» или предсказания. Если эти способности развиты недостаточно, то больной не может больше оценивать степень вероятности будущих событий на основе информации, поступившей из прошлого.

  • 1 H. P i ё г о n, The Sensations: Their Functions, Processes and Mechanisms, London, 1952, p. 294.
  • 2 W. Gooddy, «The Lancet», № 7031, 31 May 1958 , 1139—1141. 8 N. Wiener, «Scientia», 93, 1958, 199—205.
  • 4 Одним из обычнейших дефектов, образующихся при поврежде. иии коры, является потеря 3сного определения времени: ритмично повторяющиеся стимулы кажутся пациенту «происходящими все время» в виде непрерывного звука вместо отдельных тактов, и он Не может определить момент, когда он включается или устраняется (Н. Head , Studies in Neurology , Oxford , 1920, vol . 11, p . 755).

«На нейрофизиологическом уровне, — пишет Гуд-ди, — мы должны ожидать, что найдем данные о системах часов, особенно если эти данные предполагают, что (а) кора мозга играет роль вычислителя и «ее функция заключается в отборе, дифференцировании, конденсировании и абстрагировании ритмов или схем нейронной активности» и что (б) восприятие зависит от пространственно-временного упорядочивания нервной деятельности. Мы должны быть способными дедуцировать далее, что характерной особенностью нейрофизиологических часов коры должен быть упрощенный ритм, абстрагированный от множества нервных клеток, процессов, каналов и импульсов».

Со времени новаторских исследований английского физика Р. Кэйтона в 1875 году было известно, что мозг генерирует электрические токи. С дальнейшим усовершенствованием регистрирующих приборов Ганс Бергер открыл в 1924 году непрерывную ритмическую деятельность мозга. Но только в 1934 году Эдриан и Мэтьюс убедительно показали, что электроэнцефалограммы, зарегистрированные в виде разности потенциалов между парой электродов, прикрепленных снаружи черепа, представляют в общем эффективную запись деятельности мозга. Соответствующая разностность потенциалов очень мала, порядка десяти микровольт, но частоты колебаний более существенны, чем амплитуды. Разложение записей на гармоники очень сложно, но были обнаружены четыре основных типа ритма, каждый из которых характеризуется особой частотой колебания. Из них наиболее важен у нормального взрослого человека (особенно на задней части черепа) так называемый альфа-ритм, частота которого колеблется от 8 до 12 периодов в секунду, в среднем приблизительно 10 периодов в секунду. Гудди утверждает, что этот ритм является конечной абстракцией от всех других ритмов тела и представляет внутренние часы как таковые.

Эта гипотеза подвергается сомнению вследствие того, что альфа-ритм исчезает, когда мозг наиболее активен. Как правило, это наиболее ясно видно, когда глаза закрыты и субъект отдыхает. Если он откроет глаза или начнет интенсивно думать над проблемой, этот ритм оказывается чрезвычайно трудно обнаружить.

Но, конечно, чувство времени у субъекта сохраняется!

Норберт Винер указал, однако, что, так как мы можем генерировать альфа-ритм искусственно, воздействуя на глаз видимым мерцанием от внешних импульсов со скоростью около 10 в секунду, разумно предположить, что естественный ритм является реакцией мозга на мигания, которые вызываются его собственными внутренними колебаниями'. Тщательный анализ записей показывает, что в области вокруг особой средней частоты, близкой к 10 герцам, имеется острый пик большой интенсивности и с малой шириной по частоте (менее 0,1 герца) в центре. Винер утверждает, что эта узкая полоса частот представляет собой часы мозга, идущие с точностью около двух тысячных или около трех минут в день. В пользу этой интерпретации он приводит данные недавнего анализа явления «времени реакции», то есть времени задержки нашей реакции на предостерегающий сигнал. Вместо существования фиксированного интервала между воздействием, скажем, на глаз и последующим действием мускулов имеется, пишет он, «реальное доказательство того, что глаз не может передать мозгу свое раздражение прежде, чем в определенный момент «тикнут» часы в мозге, а частота «тикания» составляет, по-видимому, около 10 в секунду». Точно так же, когда импульс идет от мозга к мышцам, он, по-видимому, передается не непрерывно, но должен ждать, пока тикнут другие часы, а эти часы также, кажется, тикают с той же скоростью. Поэтому Винер заключил, что рассматриваемые часы совпадают с часами, находящимися в центре альфа-ритма.

Что касается возможного механизма этих часов, то коллеги Винера М. Брэзье, Дж. Барлоу и У. Розенблит обнаружили, что некоторые локальные колебания активности в мозге, по-видимому, имеют тенденцию синхронизироваться друг с другом'. Следовательно, какими бы нестройными ни были осцилляторы мозга, они могут тем не менее составить сравнительно синхронную комплекс-ную систему. Более того, предварительный математический анализ обнаруживает распределение интенсивно-стей вокруг центральной частоты с шириной, подобной ширине распределения, ранее полученной из электроэнцефалограмм, с острой, узкой полосой частот большой интенсивности в центре. Винер предполагает, что «здесь мы имеем механизм, обеспечивающий точность часов мозга».

  • 1 Недавние исследования обнаружили, что преобладание альфа-ритма, когда>'мозг находится в покое, обусловлено синхронизированными флуктуациями большой группы клеток, тогда как низковольтный характер электрической активности, обнаруживаемый возбужденным мозгом, соответствует очень разнообразным видам деятельности его различных частей,

6. Сознательное понимание и суждение о времени

Мы уже видели, что наша идея времени, даже если она эпистемологически априорна как существенное предположение физической науки, является продуктом человеческой эволюции. С другой стороны, наше осознание временных явлений, по-видимому, в первом приближении должно основываться исключительно на фундаментальном и ни к чему не сводимом личном опыте. Тем не менее при дальнейшем анализе становится ясно, что наше восприятие явлений времени, как и восприятие многих других явлений, которые мы иногда рассматриваем как ни к чему не сводимые, является комплексной деятельностью, приобретаемой нами путем обучения. Как мы уже отмечали ранее, мы должны различать между последовательностью представлений и нашим осознанием временной последовательности, которая заключена в них.

  • 1 Проблема «синхронизации» связанных осцилляторов (с нереактивным переносом энергии) исследовалась в различных работах. Р . Адлер (R. Adler, «Proc. Inst. Radio Eng . >, New York , 34, 1946, 351) изучал соединение гармоничных осцилляторов (синусоидальных) и нашел, что результирующее колебание было промежуточным по частоте со сдвигом фазы, зависящим от силы связи и разности частот первоначально несвязанных осцилляторов. Однако в случае релаксационных осцилляторов (заметно несинусоидальных) Дж. С. Прингл (J. S. P ringle, « Behaviour », 3, 1951, 174—215) нашел, что результирующая частота может приближаться к частоте более быстрой компоненты, так что, можно сказать, более быстрая «управляет» более медленной. Так называемый «м а гнет-эффект», открытый Э. ф°н Хольстом (E. v o n Holst, «Pfluger's Archiv», 237, 1936, 93—121) при изучении принципов координации, управляющих плавательными движениями грудных и спинных плавников рыб, есть, вероятно, пример такого явления. Хотя ритмы движения этих плавников могут отличаться, обычно один из них является преобладающим и стремится заставить другие действовать синхронно.

Наше осознание времени содержит факторы, которые мы не связываем с абстрактным понятием времени, особенно фиксация внимания. Наше внимание может быть постоянно направлено на ход событий, так что прежде, чем оно приспособится к одному представлению, оно отвлечется другим; или оно может стационарно поддерживаться повторением одного и того же представления. Наше сознательное знание времени зависит от того факта, что наш ум действует при помощи последовательных актов внимания '; в частности, на него влияет характер ( tempo ) нашего внимания. Этот характер зависит как от содержания внимания, так и от нашего собственного физического и психического состояния. Хорошо известно, что на осознание времени могут сильно влиять наркотики. Так, де Куинси при описании действия, опиума рассказывал, что опиум иногда вызывает иллюзию огромного расширения времени, так что ему показалось, будто он прожил семьдесят или сто лет за одну ночь 1 . Подобный эффект может вызывать и Сап- nabis indica 2 , а также mescaline , который препятствует ферментам мозга надлежащим образом использовать глюкозу, хотя обычно не нарушает способности к тщательному наблюдению и регистрации. Похожие иллюзии могут происходить во сне. Знаменитым примером яркого выражения подобных иллюзий был сон маркиза де Ла-валетта, приснившийся ему, когда он во время Французской революции находился в тюрьме. Сон продолжался несколько мгновений, когда пробило полночь и сменялся караул у его двери. «Я был на улице Сент-Оноре. Было темно, и улицы были пустынны, но вскоре стал слышен неразборчивый приглушенный шум. Вдруг отряд всадников появился в конце улицы... ужасные существа, несущие факелы... Пять часов мчались они передо мной полным галопом. После них проследовало огромное число пушечных лафетов, нагруженных мертвыми телами...» 3

  • 1 По-видимому, мы не можем занимать внимание двумя одновременными событиями и ясно воспринимать каждое из них, если только они не скомбинированы определенным образом; например, мы не можем занять внимание визуальной информацией и независимой звуковой информацией, если они даны нам одновременно ( G . H . Mow bray , « Q . J . Exp . Psycho !.», 6, 1954, 86). Внимание может, однако, переключиться от одной вещи к другой за период около 0,2 секунды. Фактически общеизвестно, что внимание всегда рассеяно, даже если оно имеет дело только с единственным стимулом, что можно легко продемонстрировать хорошо известным экспериментом с узнаванием неоднозначных или обратимых диаграмм, например лестницы Шредера. (Эти автоматические флуктуации, которые заставляют нас видеть попеременно различные конфигурации, служат доказательством участия в любом восприятии нечувственных психических факторов.) Относительно нашей моторной деятельности справедливо, что мы можем иногда объединить два действия в отдельное исполнение, например квалифицированно играя двумя руками на пианино. Но, когда нам говорят, что Юлий Цезарь был способен диктовать несколько писем «одновременно», каждое отдельному писцу, мы понимаем, что он должен был ухищряться так и этак — хотя даже то, что он делал, не означало никакого подвига!

В своем обсуждении нашего переживания времени как первоначально основанного на актах внимания к последовательности различных представлений Локк полагал — неправильно, как мы теперь считаем, — что мы не имеем никакого другого восприятия длительности, кроме как при размышлении над потоком идей, которые мы наблюдаем как следующие друг за другом в наших умах. И Локк удивлялся, «что наши идеи во время нашего бодрствования следуют в нашем уме одна за другой на определенном расстоянии, подобно изображениям на внутренней стороне фонаря, вращающегося от тепла свечи» 4 . Локк сознавал, что, даже когда мы бодрствуем, «степень быстроты» потока идей в уме может быть «иногда быстрее и иногда медленнее»; но он думал, что имеются «определенные границы» скорости их следования, «вне которых они не могут ни задерживаться, ни спешить». Такая, как она есть, наша оценка ' времени контролируется также другими психическими факторами, особенно нашим чувством здравого смысла. Особенно это очевидно в случае сна, подобного сну маркиза де Лавалетта, где мы являемся жертвами иллюзии; ибо, по-видимому, невероятно, что временные эффекты в таком сне обусловлены громадным числом психических событий, происшедших в продолжение только нескольких секунд физического времени. Напротив, представляется, что иллюзия огромного интервала времени обусловлена ошибкой здравого смысла. Как указывает мисс Стёрт, которая подробно изучила этот вопрос, «сны снятся тогда, когда физически мы находимся в покое, и они обладают живостью галлюцинации. Нам представляется, что мы действуем, и, однако, не совершается никакого движения. Во время бодрствования необходимость физического движения непрерывно тормозит скорость наших мыслей... Во сне скорость не нарушающейся действием ( actionless ) мысли сопровождается верой, что мы действуем, и поэтому оценка количества времени, занимаемого рядом событий, ошибочна '.

  • 1 Т . de Quincey, The Opium Eater, London , 1927, p. 114—115.
  • 2 Согласно отчету Дж. Редвуда Андерсона о его переживаниях под действием этого наркотика ( loc . cit ), «первый эффект — и так продолжалось в каждом последующем случае — заключался в изменении оценки времени. Время так чрезвычайно удлинилось, что оно практически перестало существовать... Но это оцепенение касалось только физических событий, например моих собственных движений и движений других людей; оно не касалось процессов мысли, которые, казалось, весьма ускорились... Я думал так же быстро, как во сне, но с остротой и логической последовательностью, очень редко встречающейся в снах».
  • 3 М . Sturt, The Psychology of Time, London , 1925, p. 110. 4 Дж. Л о к к, цит. соч., гтр. 200
  • 1 Во второй половине прошлого века Мах и другие с помощью эксперимента пытались открыть, существует ли психологическая единица времени, которая всегда присутствует в уме как стандарт. В итоге они пришли к выводу, что имеется определенная «индифферентность» времени с таким свойством, что более короткие длительности в среднем переоцениваются, а более длинные недооцениваются. Однако не было общего согласия относительно точной величины этой индифферентности времени, хотя она, по-видимому, имеет порядок три четверти секунды. Проблема была разъяснена в 1930 году Г. Вудроу (H. Woodrow, «J. Exp . Psychol .», 13, 1930, 473—499), который показал, что этой величине Нельзя приписать никакого абсолютного значения, так как индивидуальные различия слишком велики и подвержены влиянию интеллектуальных установок и т. д. В экспериментах Вудроу среднее значение получалось около 0,6 секунды. Относительно нашей тенденции недооценивать более длинные интервалы времени недавно Марианной Франкенхой-зер (Marianne Frankenhaeuser, «Scand. J. Psychol.», 1, 1960, 1—6) было найдено, что этот эффект усиливается при центробежном ускорении человека в центрифуге. Например, если испытуемому предложено оценить 20 секунд и если при отсутствии ускорения он нажимает на гудок приблизительно через 16 секунд, то при ускорении в 3 g он стремится нажать гудок уже через 13 секунд. Д-р Франкенхойзер предполагает, что, возможно, мы используем нашу память о предшествующем интервале физического времени как субъективную единицу и что это «сжимание» больше, когда мы испытываем ускорение, чем когда мы не испытываем его. Следовательно, мы скоро привыкаем думать, что физическое время протекает более быстро, чем в действительности, и этот эффект увеличивается при ускорении. Возможно, что это усиление эффекта некоторым образом связано с ухудшением снабжения мозга кислородом при центробежном ускорении или действии силы тяжести.

Преемники Локка, Беркли и Юм, рассматривая индивидуальное время просто в виде последовательности идей в уме, заключали, что оно должно быть дискретным и тем самым не может соответствовать непрерывной временной переменной ньютоновской физики. Если мы рассматриваем наше переживание времени как зависимое от актов внимания к последовательным представлениям, вынуждены ли мы также принять подобное заключение и рассматривать непрерывность как вторичный результат? По-видимому, это не будет адекватным описанием и объяснением того, что есть на самом деле. Джеймс Уорд при глубоком исследовании проблемы полагает, что наше восприятие периода времени нельзя строго сравнивать с дискретным рядом величин больше, чем с рядом бесконечно малых. Ибо, даже если наиболее яркие впечатления дискретны, отсюда не следует, что вся область сознания изменяется прерывисто. Внимание не обязательно движется скачками с одного объекта на другой, но скорее «посредством чередующихся рассеяния и концентрации, подобно улитке, которая никогда не отрывается от поверхности при движении по ней. Мы имеем ясное представление, различая А или В, когда внимание сконцентрировано; когда же внимание рассеивается, мы имеем только смутные и более или менее перепутанные представления. В некоторой степени такие перепутанные представления имеются всегда, и они заполняют сравнительно пустой интервал в то время, когда внимание не сфокусировано» 2 .

Проблема воссоздания временного порядка на основе перемещений нашего внимания от одного представления к другому связана с рядом трудностей 3 . Мы уже подчеркивали различие между последовательностью в мысли и мыслью о последовательности. Наше сознательное определение факта, что одно событие следует за другим, отличается от нашего осознания одного из двух событий как отдельного. Если два события представляются происходящими последовательно, тогда,"как это ни парадоксально, они должны также мыслиться одновременно. К сожалению, и память, и прослеживание в уме перемещений нашего внимания могут служить ненадежными гидами, чтобы упорядочить события так, как они действительно происходили. Пьерон обратил внимание на этот резкий контраст между ненадежностью нашей способности сознательной психологической оценки времени и психологической точностью, очевидной при установлении органических ритмов в поведении животных'. Еще удивительнее, что больной при гипнотическом трансе обладает, как обнаружилось, значительно более точным чувством времени, чем в нормальном состоянии. Это не только подтверждает существование в нас непрерывных органических и психических ритмов, но также показывает, что при нормальном функционировании сознания все такие ритмы затемняются быстротечными внешними событиями.

  • 1 M. S t u г t, op. cit.., p. 117—118.
  • * J. Ward, Psychological Principles, Cambridge , 1918, p. 220.
  • 3 Например , Спирмэн ( С . Spearman, The Nature of Intelligence and the Principles of Cognition, London , 1923, p. 318) возражал против идеи , согласно которой наше восприятие временной

У детей развитие сознательного чувства времени происходит на более поздней и более сложной стадии, чем развитие пространственного чувства, вероятно, из-за того, что оно требует большей степени простран« ственного воображения. Вначале каждый временной ряд последовательности обусловлено смещением внимания, на том основании, что, с максимальным допуском, само смещение требует по меньшей мере 0,2 секунды, тогда как кратчайшее возможное время, за которое происходит восприятие последовательности, много меньше и в случае различения последовательных электрических искр представляет, например, только 2 миллисекунды (0,002 секунды). Спирмэн полагает, что наше восприятие одновременности ( nowness ) и последовательности «как раз являются элементарными случаями, соответствующими осознаваемым характеристикам опыта и производным отношениям между этими характеристиками» — другими словами, они обусловлены непосредственной интуицией. Хотя Спирмэн был прав, возражая против необходимости «внимания» как посредника в нашем восприятии времени, он прошел мимо того факта, что внимание часто сильно влияет на наше сознательное осмысление временной последовательности.

  • 1 H. P i ё г о n, The Sensations; Their Functions, Processes and Mechanisms, London, 1952, p. 290,

В возрасте восемнадцати месяцев часто может быть схвачен смысл «теперь», а в два года смысл «скоро». Как правило, в возрасте трех лет ребенок может понимать «не сегодня» и правильно использовать термины «завтра» и «вчера»'. Постепенно временные последовательности начинают рассматриваться как относящиеся к самим внешним событиям, а не только к движениям и действиям самого ребенка, хотя время еще остается экстраполяцией субъективной длительности, свойственной его деятельности 2 . На значительно более поздней стадии, когда время больше не ассоциируется с собственной деятельностью ребенка, оно все же остается привязанным к частным объектам или движениям и подчиненным пространству. Пиаже нашел, что если ребенок в возрасте 4 или 5 лет видит два движущихся объекта, выходящих из одной и той же точки и одновременно приходящих в две различные конечные точки, qh будет признавать одновременность выхода, но оспаривать одновременность прибытия, даже если она очевидна. «Он наблюдает, что один из объектов прекратил двигаться, когда другой остановился, но он отказывается допустить, что оба движения прекратились «в одно и то же время», так как для него просто не имеется никакого времени, общего различным скоростям. Точно так же ребенок представляет «до» и «после» в терминах не временной, а пространственной последовательности» 3 . Пиаже делает весьма существенное указание, что даже когда эти трудности преодолеваются, тем не менее все же существует систематическая неспособность сочетать локальные времена в одно единое время. Даже когда ребенок 6 или 7 лет наблюдает, что два объема воды, текущей с одинаковой скоростью в две бутылки различной формы, начинают и прекращают течь оба одновременно, он будет отрицать, что вода наполняет одну бутылку за такое же время, как и другую. Только в возрасте около 8 лет отношения временного порядка (до и после) координируются с отношениями длительности таким образом, что возникает идея времени, общего различным движениям с разными скоростями '.

  • 1 A G e s e 11, F. L. 1 1 g, Infant and Child in the Culture of Today, London , 1943, p. 24.
  • * J P i a g e t, The Child's Construction of Reality, London , 1955, ch. IV.
  • J P i a g e t, The Psychology of Intelligence, London , 1950, p. 136.

Недавние исследования над взрослыми обнаружили, что субъективные суждения о длительности воздействуют на одновременные пространственные суждения и в свою очередь подвергаются воздействию с их стороны. Например, так называемый гаг/-эффект показывает, что суждения о пространственных расстояниях зависят от времени, требующегося для их прохождения. Если отметить на коже три точки и интервал времени между раздражением второй и третьей точек больше, чем интервал между раздражением первой и второй, субъект будет считать расстояние между второй и третьей больше, чем между первой и второй, хотя в действительности оно может быть равным или меньшим; подобный результат получался в случае зрительных явлений 2 . И наоборот, показано, что суждения о временной длительности подвержены воздействию связанных с ними пространственных компонент (/сап/га-эффект). Например, если перед человеком поставить три источника света, которые зажигаются друг за другом, и попросить человека так отрегулировать средний источник, чтобы он зажигался по времени как раз посередине между первым и третьим, то человек будет стремиться отвести более короткое время интервалу между парой источников, которые находятся на большем расстоянии друг от друга 3 . Подобные результаты открыты также в слуховых явлениях. Если субъект слышит два разных непрерывных тона и его просят придать равную длительность каждому, он будет стремиться отвести более короткую длительность тону большей высоты. Явления такого рода указывают, что нашу сознательную практику нельзя полностью проанализировать с помощью независимых данных чувств и что ее различные аспекты взаимосвязаны, в частности пространственные и временные компоненты взаимозависимы

  • 1 J. Piaget, op. cit, p. 145.
  • 2 H. H e l s o n and S. M. K i n g, «J. Exp. PsychoU, 14, 1931, 202.
  • 3 J. Cohen, С . E. M. Hansel and I. D. Sylvester, «Nature», 172, 1953, 901; 174, 1954, 642.

7. Психическое настоящее

Мы уже видели, как мыслители вроде Маха, отвергая теорию Канта, утверждают, что время является ощущением, а мыслители вроде Жане считают, что оно представляет собой интеллектуальную конструкцию. Хотя мы поддержали второй взгляд, мы должны теперь рассмотреть эту проблему дальше. Но сначала нам необходимо отметить тот факт, что прямое восприятие изменения, хотя оно определенно обнаруживается в виде последовательности, требует одновременного присутствия при нашем осознании событий в другой фазе представления. Комбинация одновременности и последовательности в нашем восприятии означает, что время нашего сознательного опыта больше похоже на движущуюся линию, чем на движущуюся точку. На справедливость такого сравнения было указано в 1882 году в анонимной книге, которая, как мы теперь знаем, была написана Клэем 2 . «Отношение опыта ко времени, — писал он, — еще не было глубоко изучено. Объекты опыта даны как пребывающие в настоящем, но часть времени, относящаяся к данной величине, совершенно отлична от того, что философия называет Настоящим». Таким образом, все ноты музыкальных тактов кажутся слушателю содержащимися в настоящем, точно так же как весь пространственный путь, прочерченный метеором по небу, представляется наблюдателю данным сразу. Клэй назвал этот конечный отрезок времени, который включен в наш непосредственный опыт, кажущимся ( Specious ) настоящим. Уильям Джемс предположил, что, так как каждый стимул нервной системы оставляет некоторую скрытую активность, которая исчезает только постепенно, мы переживаем в каждый момент мозговые процессы» которые перекрывают друг друга, и благодаря множеству таких перекрываний образуется ощущение длительности 2 . Джемс с энтузиазмом принял термин Клэя, исходя из того, что «истинное настоящее» не должно обладать длительностью, а должно представлять момент времени, отчетливо разделяющий прошлое от будущего и совершенно отличный как от того, так и от другого. Это «истинное настоящее» будет обсуждено в следующей главе; оно является математической идеализацией, подобно безразмерной точке в геометрии. Следовательно, сам термин «кажущееся настоящее» довольно правдоподобен, и он будет предпочтительнее использоваться вместо такого более нейтрального термина, как «психическое настоящее».

  • 1 Эта взаимозависимость обнаруживается также при анализе зрительного восприятия. Согласно Р. У. Сперри (R. W. S p e r r у, «American Scientist », 40, 1952, 305), восприятие одновременных пространственных отношений обычно зависит от временной организации процессов в мозге. Таким образом, если мы желаем понять нервный механизм, участвующий в зрительном восприятии, скажем, треугольника, Сперри полагает, что мы должны изображать треугольник, как если бы он постепенно строился из точек и черт, появляющихся в мозге друг за другом так, что восприятие треугольника как целого происходит непрерывно. Это совпадает с взглядом, защищаемым Д. О. Хеббом (D. O. H ebb , The Organization of Behavior , New York , 1949, p . 100), что «стабильность восприятия заключается не просто в устойчивом характере деятельности мозга, но в тенденции фаз нерегулярного цикла повторяться через короткое время».
  • * E. R. Clay, The Alternative: A Study in Psychology, London , 1882, p. 167—168.

Область и содержание психического настоящего зависят от фокусировки нашего внимания, но оно может охватывать как первичные образы памяти, так и непосредственные предчувствия ( expectations ) или предощущения ( pre - percepts ). Классический зрительный пример предощущения имеет место, когда хирург видит кровь пациента еще до того, как скальпель разрезает его кожу. Такой же яркий пример первичных образов памяти, которые образуют часть психического настоящего, был предложен Бертраном Расселом, утверждавшим, что мы иногда замечаем, будто часы уже пробили, хотя мы не отмечали этого, когда они били 2 . Мандл 3 критиковал этот пример на том основании, что наше сознательное осмысление звуков часов может быть вызвано нашим восприятием шума, который еще не исчез благодаря непрерывной вибрации механизма боя, но он также утверждает, что в других случаях мы, по-видимому, способны «инспектировать» звуки, которые уже отзвучали. Мандл описывает, как его иногда во время засыпания беспокоит короткая серия резких ударов с соседней железной дороги и что он сам, как оказалось, обращает внимание на такие звуки после и только после того, как они уже отзвучали, звуки все еще кажутся «непосредственно присутствующими» в том смысле, что он мог сосчитать их и определить их относительную длительность.

  • 1 У. Джемс, Психология, СПб., 1905, стр. 241.
  • * В . Russel, Analysis of Mind, London , 1921, p. 174.
  • 1 C. W. M u n d 1 e, «Mind», 63, 1954, 42.

Часто обсуждаемый зрительный пример — движение секундной стрелки часов. По-видимому, мы наблюдаем это движение таким образом, что мы не видим движение минутной или часовой стрелки. Проф. Броуд' утверждал, что видение движения секундной стрелки совершенно отлично от видения того, насколько продвинулась часовая стрелка, так как в одном случае мы имеем дело с «тем, что происходит в одной чувственной области», тогда как в другом мы имеем дело со сравнением между двумя различными чувственными областями. Аргумент Броуда, гласящий, что движение определенной длительности буквально воспринимается как целое, вызвал возражения проф. Пэйтона, который утверждает, что «если бы в некоторый момент я мог ощущать несколько различных положений секундной стрелки, то эти различные положения воспринимались бы как имеющие место все в один и тот же момент. Другими словами, то, что я воспринимал бы, было бы не движением, но неподвижным веером, занимающим определенную площадь» 2 . Тем не менее в случае падающей звезды мы осознаем, что одна часть движения более ранняя, чем другая, хотя все движение охватывается в пределах психического настоящего. Рассел утверждает, что если бы мы не сознавали этого, мы не знали бы, произошло ли движение от Л к S или от В к А 3 .

Хотя Джемс говорил о качественном постоянстве психического настоящего, он понимал, что оно не является интервалом фиксированной длительности, но представляет собой переменный промежуток времени со своим содержанием, в котором одна часть подразумевалась более ранней и другая более поздней. Термин «кажущееся настоящее», используемый психологами, к сожалению, несколько двусмыслен.

  • 1 С . D. Broad, Scientific Thought, London , 1923, p. 351. * H. J. P a to n, In Defence of Reason, London, 1951, p. 107. 3 Б. Рассел, Человеческое познание, Издательство иностранной литературы, 1957, стр. 243,

В самом широком смысле его можно рассматривать как .обозначение длительности временного опыта, совместимого с определенной последующей унификацией. В более узком смысле его можно применить к интервалу времени, в течение которого события не наблюдаются как более ранние или более поздние, но присутствуют как бы одновременно. Джемс утверждал, что в самом широком смысле психическое (или кажущееся) настоящее может охватывать минуту, но Пьерон' определил приблизительно в пять или шесть секунд предел времени, в течение которого серия последовательных событий может сохраниться, «подобно воде в ладонях», в акте единого понимания 2 . Если мы воспринимаем, что два события происходят друг за другом, то должно иметься минимальное разделение между ними. И обратно, это минимальное разделение можно рассматривать как меру разрешимости ( acuity ) времени. Оно зависит от особого сложного сенсорного механизма и имеет наибольшую величину в нашей слуховой практике. Обычно наикратчайшая воспринимаемая единица времени, или «точка времени», имеет длительность около одной десятой секунды для зрения и около одной сотой секунды для слуха и осязания, наименьший предел при чрезвычайных условиях составляет около двух миллисекунд для слуха 3 . Разница зависит от природы соответствующих сенсорных процессов. Как общее правило, мы можем грубо взять 50 миллисекунд как психический момент, представляющий собой интервал между различимыми восприятиями. Это согласуется со скоростью прочтения слова при беглом чтении, которая составляет около 1 /го секунды. С другой стороны, единица времени серийных нейрофизиологических процессов (синаптическая задержка плюс время прохождения) имеет порядок миллисекунды.

  • 1H. P i ё г о n , op . cit ., p . 292.
  • 2 Обычно это время не может быть более секунды, однако Дж. Холдэйн в обсуждении танцев пчел (J. B. S. H a l d a n е, «Diogenes», 4, 1953, 15) считает допустимым, что в сознании пчелы кажущееся настоящее может продолжаться пять или десять минут. «Если это так, то танец и полет одновременно присутствуют в ее сознании, как вся речевая или музыкальная фраза одновременно присутствует в человеческом уме. Глаза пчел и другие органы чувств воспринимают настолько меньше информации за секунду, чем наши, что значительно большее растяжение времени не подразумевает такого же богатого опыта, как наш. Такую спекуляцию несомненно нельзя проверить в настоящее время. Возможно, она никогда не может быть проверена».
  • 3Кратчайшее время, за которое возможно сознательное восприятие звуковой последовательности (2 миллисекунды), составляет одну десятую кратчайшего времени визуальной последовательности (хотя интервал времени, необходимый для различения двух последовательных вспышек света, можно укоротить с помощью прямого раздражения особого типа нервного образования в подкорковой области мозга, известной как «ретикулярная формация» (см, Н. Н. Jasper et al., Reticular Formation of the Brain , London , 1957). При визуальном рассмотрении объекта в течение около 10 миллисекунд наблюдатель осмысленнр замечает что-то, но обычно не может сказать,-чтб это. Что касается подсознательного различения звуков, то наши способности изумительны. Эксперименты показали (О. Klemm, « Arch . Gesamte Psych.», 38, 1919, 71—114; E. M. v. H o r n b o s t e l und M. Wertheime r, «Sitz. Preus. Akad. Wiss.», Berlin, 1920, 388—396), что наше определение локализации источника звука обеспечивается благодаря нашему восприятию бинауральной разницы во времени, а бинауральная разница в интенсивности воспринимается значительно слабее. Разница во времени наибольшая, когда звук раздается около одного уха, но даже тогда она меньше миллисекунды. Когда звук возникает в трех градусах от средней плоскости головы, разница во времени составляет только около одной сороковой части миллисекунды. Тем не менее она все же обеспечивает эффективное определение. Бинауральная разница во времени, конечно, должна быть «декодирована», прежде чем мы можем использовать ее для локации. Это декодирование заключается прежде всего в рефлекторном моторном процессе— быстром инстинктивном повороте головы на источник звука.

Воспринимаемые события рассматриваются как одновременные, если они относятся к одному и тому же психическому настоящему и не могут быть переставлены во времени. В случае событий, действующих на две различные рецепторные системы, такие, как зрение и слух, два физически одновременных события могут быть восприняты как последовательные, а два физически последовательных события могут быть восприняты как одновременные или даже в обратном порядке. Эти ошибки частично обусловлены различными физиологическими задержками между раздражением рецепторного органа и результирующим представлением и частично субъективными факторами. Одновременность однородных ощущений устанавливается, таким образом, из неопределенности их наблюдаемого временного порядка.

  • 1 См. стр. 127 и след,

Систематическое изучение этого вопроса, представляющего важное практическое значение для доверия, которое мы имеем к нашим чувствам как инструментам наблюдения, возникло в астрономии. В 1796 году астроном Ройал Маскелин уволил своего ассистента Кинне-брука из-за того, что последний, казалось, был неточен в своих наблюдениях звездных смещений. Приблизительно двадцатью годами позднее Бесселю пришло в го« лову, что разница между наблюдениями двух астрономов могла быть обусловлена личными особенностями. В настоящее время общепризнано, что даже лучшие наблюдатели обычно отмечают прохождение звезды через фиксированное перекрестие астрономического инструмента немного раньше или немного позже на величину, которая варьирует от одного наблюдателя к другому и называется «личным уравнением».

Вообще говоря, нам трудно расположить ощущение одного вида между двумя ощущениями другого вида в тесной последовательности. Если бы, однако, мы воспринимали время непосредственно, то природа ощущений, ответственных за соответствующий интервал, не должна была бы иметь никакого особого значения. Другими словами, трудность расположения была бы такой же большой, если бы все три ощущения были одного и того же вида. В 1952 году П. Фрэйсс проверил это заключение и статистически нашел, что трудность расположения была меньше в случае однородности'. Поэтому он сделал вывод, что у нас нет никакого специфичного чувства времени. Другими словами, мы воспринимаем время не непосредственно, но только в виде конкретных последовательностей и ритмов. Таким образом, это не само время, а то, что происходит во времени и вызывает действие. Время основано на ритмах, а не ритмы на времени. Следовательно, индивидуальное время не является ни необходимым условием нашего опыта, ни простым ощущением, но умственной конструкцией. Способность синтезировать в единый временной порядок переживания, связанные с нашими различными чувствами, представляет интеллектуальное достижение, являющееся поздним продуктом человеческой эволюции.

  • 1 P. Fraisse, «L'Annee Psychologique», 52, 1952, 39—46.

Анализируя идею настоящего, Гюйо подчеркивал связь между временем и действием. Бергсон шел дальше и полагал, что надо не только действовать, но надо осознавать действие, то есть надо осознавать определенное усилие; Жане считал, что и этого недостаточно и что настоящее надо рассматривать как интеллектуальный акт, объединяющий слово с делом: оно должно рассматриваться как «рассказ о действии, который мы сами себе рассказываем в продолжение действия»'. Жане- приводил убедительные доказательства своего вывода из подробного анализа эксцентричной формы амнезии, известной как синдром Корсакова. При этой болезни больной кажется совершенно нормальным, за исключением того, что он никогда не говорит о настоящем и страдает запаздыванием памяти. Больной не способен сознательно размышлять о настоящем, а только о не слишком недавнем прошлом. Например, когда пациентка Шарко, г-жа Д., у которой этот синдром развился после нескольких шоков и истерий, была сильно укушена собакой, то некоторое время спустя она говорила, что она чувствует боль в ноге, но не знала, что это было. Всякий раз, когда Шарко спрашивал ее, она отвечала разумно, но, как. только она поворачивалась к нему спиной, он переставал существовать для нее. Тем не менее у нее должна была существовать память о недавнем прошлом, ибо во сне она говорила о событиях того же дня и кричала на собаку, которая укусила ее. Жане открыл, что для г-жи Д., которую он тщательно изучал несколько лет, требовалось по меньшей мере восемь дней, чтобы упорядочить наблюдение. Жане сделал вывод, что «упорядочение настоящего» зависит от нашей непосредственной памяти.

Таким образом, наше психическое настоящее, бывшее до сих пор простым субстратом прямого ощущения, должно рассматриваться как продукт со сложным строением. Оно внутренне соотносится с нашим прошлым, так как зависит от нашей непосредственной памяти, но оно также определяет наше отношение к непосредственному будущему. Неопределенность, которая, по-видимому, характеризует его протяжение во времени, присуща его природе. «Природа настоящего, — писал Жане, — препятствует точному определению его длительности»'. Ибо, говоря словами^ Уайтхеда, «временной промежуток непосредственной длительности осознанного чувства совершенно неопределенен и зависит от индивидуальных свойств воспринимающего субъекта... То, что мы воспринимаем как настоящее, является яркой границей памяти, оттененной предчувствием» 2 .

  • 1 P. Janet, Involution de la Memoire et de la Notion du Temps, Paris, 1928, p. 309.

8. Память и понятие прошлого

Хотя осознание настоящего представляет наиболее фундаментальный временной опыт, его отношение к прошлому может быть запутанным, как было показано Жане 3 при обсуждении любопытного психологического явления deja vu (уже бывшего). Оно заключается в ощущении ложной знакомости, которым иногда характеризуется вся данная ситуация, причем мы автоматически чувствуем, будто мы уже давно испытывали то, что происходит в данный момент, а также то, что еще произойдет, хотя здравый смысл говорит нам о невозможности этого 4 .

  • 1 P. Janet, op. cit. p. 313.
  • 2 A. N. W h i t e h e a d, The Concept of Nature, Cambridge ,, p. 72, 73. 8 P. J a n et, op. cit., p. 321—341.
  • 3 Хорошее описание deja vu дал Диккенс в «Давиде Коппер-филде», глава XXXIX : «Мы все испытываем иногда посещающее нас чувство, будто то, что мы говорим и делаем, уже говорилось и делалось когда-то давно — как будто в смутном далеке нас окружали те же лица, вещи и обстоятельства, как будто мы отлично знаем, что произойдет затем, словно мы неожиданно вспомнили ЭТ01»

Явление deja vu могло послужить одним из психологических источников, который привел к возникновению доктрины метемпсихоза, проповедовавшейся пифагорейцами (и другими). Уилдер Пен-филд предположил, что это явление можно, по-видимому, объяснить нарушением доминантной височной доли, и точное совпадение восприятия обусловлено использованием другой височной доли для интерпретации чувственных восприятий наблюдателя. Согласно У. Ритчи Расселу ( W . Ritchie Russell , Brain , Memory and Learning : a Neurologist ' s View , Oxford , 1959, p . 37), гиппокамп связан, вероятно, с любым возбуждением в височной доле, которое связано с чувством неприсутствия («оно представляет ощущение отсутствия настоящего, которым характеризуется эта болезнь»). По-видимому, в случае deja vu все, что происходит, рассматривается как знакомое. Возможно, что мы бессознательно предпостигаем то, что потом осознаем, и в результате сознательное восприятие является в действительности воспоминанием того, что мы подсознательно регистрировали в предшествующий момент'. Как бы то ни было, явление ясно показывает как семантическую корреляцию «знакомого» с «прошлым», так и решающую роль' памяти в нашем воссоздании минувшего.

Связь между знакомостью и памятью была подчеркнута Бертраном Расселом в его новой формулировке теории, разработанной Юмом. (При поисках существенной характеристики, благодаря которой память отличается от воображения, Юм пришел к выводу, что процесс вспоминания осуществляется с помощью образов ума «высшей силы и живости» 2 , но такое решение давно рассматривается как совершенно недостаточное и часто как ложное.) Согласно Расселу, образы памяти отличаются от других образов в уме чувством знакомости, и как раз это чувство обусловливает ощущение «прошлого» 3 , хотя такое решение, очевидно, лучше решения Юма, оно вызывает сомнение из-за своей тавтологич-ности, так как можно утверждать, что знакомость сама предполагает память. Но Рассел указал, что знакомость и память являются синонимами. Следовательно, возравызывает deja vu. Система гиппокампа (два удлиненных выступа на дне каждого бокового желудочка мозга), по-видимому, играет существенную роль, когда мы распознаем знакомое, ибо, как было сообщено У. Б. Сковиллом и Б. Милнером (W. В. Scoville and Milner , « J . Neurol ., Neurosurg ., Psychiat .», 20, 1957, И), больные, у которых гиппокамп удаляли в обоих полушариях, забывали события повседневной жизни сразу же после того, как они происходили, хотя они ясно помнили детали своего детства.

  • 1 Eva Cassirer, The Concept of Time: An Investigation into the Time of Psychology with Special Reference to Memory and a Comparison with the Time of Physics, University of London, Ph. D. Thesis, 1957.
  • 2 Д. Юм, Трактат о человеческой природе, кн. 1: Об уме, Юрьев, 1906, стр. 83.
  • 3 В . Russell, The Analysis of Mind, 192], Lecture IX, p. 157 и след .

Тем не менее теория Рассела оставляет открытыми два важных вопроса:

  1. Какую гарантию имеем мы для надежности па-» мяти?
  2. Является ли память необходимой и достаточной для знания прошлого?

Трудность ответа на первый вопрос заключается в том, что надо избежать petitio principii , ибо любая проверка надежности памяти, по-видимому, не обошлась бы без помощи памяти. Тонкий анализ обоснованности самодостоверной памяти дан Харродом ', который утверждает, что положение об информативности памяти является гипотезой, «которая должна иметь право на существование наряду с другими гипотезами». Харрод считает, однако, что эта гипотеза может быть «верифицируема», то есть проверена без обращения к интуиции, если мы согласимся a priori принять принцип индукции в форме условного высказывания, что если некоторые вещи остаются неизменными некоторое время, то они, вероятно, останутся неизменными еще некоторое время. Харрод признал, что он «с неохотой» ввел этот априорный принцип 2 , но утверждал, что если бы этот принцип был принят, го память могла бы быть обоснована «осуществлением предсказаний». Чтобы оправдать веру в достоверность памяти, не привлекая памяти, он обратился к предсказаниям, которые делаются и выполняются в так называемом достоверном настоящем.

Остроумный аргумент Харрода был подвергнут критике Фюрлонгом 3 , который возражал против привлечения индуктивного принципа, а также против приписывания решающей роли достоверному настоящему (хотя он сам вернулся к этой концепции в своей собственной теории!). Вместо этого Фюрлонг считает, что мы не можем удостовериться в непогрешимости памяти. Все, что мы можем, и все, в чем мы нуждаемся, состоит в том, чтобы объяснить нашу веру в ее универсальную надежность при обращении к опыту.

  • 1 H. R. F. H a r г о d , « Mind », 61, 1942, 47—68.
  • 2 Однако Харрод осторожно отметил (стр. 62), что ему не нужен общий принцип однородности природы, а нужна лишь «однородность, ограниченная в пространстве и времени и сферой применения», и что его утверждения справедливы только с вероятностью, а не с достоверностью.
  • 3 Е . J. Furlong, A Study in Memory, London , 1951, p. 58 и след.

Фактически мы постоянно обнаруживаем, что наши воспоминания не дают надежных сведений, хотя мы часто должны обращаться к подтверждающим данным из воспоминаний других людей так же, как и из наших собственных. Различие между воспоминанием и воображением является поэтому скорее логическим, чем психологическим. Такая точка зрения была ясно выражена Пнтерср.м: «Критерий того, вспоминает или воображает чел'овек, является не субъективным критерием уже прошедшего, сопровождающего воображение, но доводом, который подтверждает или опровергает то, что утверждается об отношении между осмысливаемой ситуацией и участием мыслителя в действительных событиях. И для установления того, справедливо или нет такое отношение, то есть имеем ли мы дело скорее с воспоминанием, чем с воображением, личное убеждение человека является хорошим руководителем, но ненадежным критерием»'. Возвращаясь ко второму вопросу, мы находим, что философы часто пытались ответить на него таким образом, будто в памяти мы прямо знакомимся с прошлым 2 . Эта гипотеза, помимо своей неправдоподобности (которая одна не будет достаточной причиной для ее отбрасывания), не в состоянии объяснить «прошлость» прошлых событий, тот факт, что они когда-то были, но в настоящий момент их нет. В действительности эта гипотеза внутренне противоречива вследствие того, что мы не можем одновременно занимать два различных места. С другой стороны, философы, отвергающие эту гипотезу и утверждающие, что в памяти мы только воображаем события, сталкиваются с проблемой, что это воображение мало говорит нам о временном контексте. Вместо этого они обычно обращаются к нашему сознательному осмыслению последовательности событий в духовной данности. Они полагают, что это обусловливает наше первичное понятие прошлости, которое мы затем постепенно учимся расширять во всех направлениях. Действительно, Фюрлонг утверждает, что дети развивают свою память как раз таким образом. «Сначала они имеют совсем малую способность вспоминания. Даже в возрасте двух лет они могут быть совершенно неспособными вспомнить, г&& они спрятали игрушку несколько часов назад. В три года они могут сказать, что произошло вчера, но другие прошлые события вспоминаются как происшедшие «давным-давно». Узнавание дней недели и месяцев года является делом еще более позднего возраста» 1

  • 1 R. P et e r s, Hobbes, London , 1956, p. 113.
  • 2 Например , Сэмюэл Александер : « Объект соприсутствует со мной как прошлое » (Samuel Alexander, Space, Time and Deity, London, 1920, vol. 1, p. 113)

Ева Кассирер предполагает, что понятия временной последовательности и «прошлого как вспоминаемого» должны рассматриваться как альтернативные описания одного и того же. Кассирер утверждает, что, если мы сосредоточим внимание на Л в течение короткого интервала времени, в конце которого мы получим В, мы можем сказать, что мы получаем В, вспоминая А, так как или А является запаздывающим ощущением (не по образу), или мысль, на которой фиксируется наше внимание, удерживается в уме. «В момент появления В наше внимание готово переключиться на него от Л; и небольшое усилие, способное удержать наше внимание на А и одновременно обратить внимание на В (в течение времени появления В наше внимание действительно разделено), можно назвать «усилием памяти». Мы считаем эту часть нашего квазисоприсутствующего опыта, которая связана с усилием памяти, более ранней из этих двух событий. Это различие, которое мы признали как таковое, смещая внимание, проявляется как последовательность двух событий в пределах, или на границах, некоторого интервала внимания, то есть в пределах «кажущегося настоящего». Понятие последовательности и понятие «прошлого как вспоминаемого» появляются при одной и той же ситуации и являются альтернативными описаниями одного и того же» 2 .

Связь восприятия с «прошлым» была подчеркнута Бергсоном в его знаменитой книге «Материя и память»« Он утверждал: «Если же вы будете рассматривать настоящее, конкретно и реально переживаемое сознанием то можно сказать, что это настоящее в значительной из своей части состоит из непосредственного прошлого. В ту долю секунды, которую длится возможно кратчайшее восприятие света, успеют свершиться миллиарды световых колебаний, и промежуток, отделяющий первое из них от последнего, разделен на колоссальное число частей. Значит, ваше восприятие, каким бы мгновенным оно ни было, состоит из неисчислимого множества восстановленных памятью элементов, и, по правде говоря, всякое восприятие есть уже воспоминание. На практике мы воспринимаем только прошлое, а чисто настоящее есть просто неуловимая грань в развитии лрошлого, въедающегося в будущее» '. Рассел справедливо возражал, что бергсоновское определение нашего прошлого как «того, что уже больше не действует» 2 , тавтологично. Рассел полагает, что «вся теория длительности и времени Бергсона основывается на элементарном смешении настоящих явлений воспоминаний с прошлыми событиями, которые вспоминаются» 3 и в действительности совершенно упускает время! 4 С его точки зрения, это является следствием различия между восприятием и воспоминанием — оба являются фактами настоящего, а не следствием различия между настоящим и прошлым, как полагал Бергсон.

Тем не менее Рассел также впадает в ошибку в своем собственном рассмотрении отношения между памятью и временем, когда он утверждает, что память главным образом «случайно» обращена назад, а не вперед, открыта прошлому, а не будущему 5 . Этот взгляд подразумевает, что наше отношение к прошлому и будущему было бы симметричным, если бы не некоторая случайная причуда ума. Такой взгляд упускает из вида, что, когда мы вспоминаем прошлое, а также когда мы пытаемся предвидеть будущее, наше мышление стре« мится забежать вперед во времени (мы мыслим о событиях в порядке, в котором они происходят) и что для обращения этого естественного ряда в воспоминании требуется значительное усилие. Эт$ не случайно, ибо в самой природе психической деятельности заложена направленность в будущее с целью предугадать событие, которое должно произойти'.

  • 1 А. Бергсон, Материя и память, Собр. соч., т. 3, СПб., 1909, стр. 149.
  • 2Там же, стр. 25.
  • 3Б. Рассел, История западной философии, Издательство иностранной литературы, М., 1959, стр. 815.
  • 4 По иронии судьбы, с тех же позиций можно критиковать Рассела за его критику Зенона Элейского (см. гл. Ill , passim ). Следует также отметить, что такой же критике Бергсон ранее был подвергнут Сэмюэлом Александером, хотя последний также не мог полностью избавиться от указанного смешения! ( См . J. A. G u n n, The Problem of Time, London , 1929, p. 377.)
  • 5 B. Russell, Mysticism and Logic, London , 1917, p. 202.

Подобная ошибка лежит в основе недавнего утверждения Айера, что «не имеется априорной причины, почему людям не удается сделать верных утверждений о будущем таким же самопроизвольным образом, как им удается, что называется, упражняя память, делать верные утверждения о прошлом. Ни в коем случае не является важным состояние их ума; вся проблема заключается в том, что они получают правильные ответы, не стремясь к ним» 2 . В обзорном очерке Прайс 3 указал, что этот «бодрый взгляд на проблему представляет собой естественное следствие всем сердцем принятой Айером 4 идеи, выраженной в эпиграмме « le temps ne s ' en va pas , mais nous nous en aliens » (не время течет, а мы идем в нем). Ибо эта идея нашего непрерывно изменяющегося положения во времени тесно связана с теорией, «клочковатой вселенной» 5 , несмотря на то, что эта теория означает, что прошлые (и будущие) события сосуществуют с событиями настоящего — взгляд, который Айер категорически отвергает. Следовательно, не удивительна озадаченность Айера тем, что причина не может следовать за действием. Его решение опирается на факт, что мы знаем совсем немного о будущем по сравнению с прошлым: вот почему «наше доверие к памяти является важным фактором в формировании нашей идеи причинного направления событий» 6 . Но, если бы когда-либо случилось так, что мы ? равной степени стали бы полагаться на предузнавание, мы, вероятно, приняли бы «установку зрителя» и рассматривали бы причинность как обратимую.

  • 1 W. M с D o u g a 11, An Outline of Psychology, 7th edn, London . 1936 p. 234.
  • 4 A. J. А у e r, The Problem of Knowledge, London , 1956, p. 186. 8 H. H. P r i с е , «Mind», 67, 1958, 457.
  • 4 A. J. Aye r, op. cit, p. 171.
  • 5 Согласно этой теории, внешние события постоянно существуют, и мы только проходим сквозь них (см. стр. 293). Но если никакие события не происходят, кроме наших наблюдений, мы можем законно спросить — почему наши наблюдения представляют исключение?
  • 6 A. J. Ayer, op. cit, p. 198.

Несмотря на ясность своего анализа, ни Айер, ни Прайс не достигли цели в разрешении этого спорного вопроса. Действительно, Прайс даже отмечает трудность сказать что-нибудь дельное о времени '. Как ни странно, к тому же не указывается следующее элементарное, но существенное отличие между прошлыми и будущими событиями. Рассмотрим для иллюстрации две машины, одна из которых автоматически регистрирует конкретный ряд событий, например атмосферное давление на некоторой метеорологической станции, тогда как другая предсказывает соответствующие следствия. Не говоря о том, что вторая машина, вероятно, была бы значительно более сложной, чем первая, имеется фундаментальное различие между их соответствующими способами функционирования: каждое показание прибора записывается движущимся пером барографа на отрегулированном бумажном вращающемся цилиндре одновременно с событием, к которому это показание относится, тогда как показания приборов, напечатанные на телеграфной ленте, исходящей из устройства для прогноза давления, не будут вырабатываться одновременно с событиями, к которым они относятся. Это иллюстрирует существенную разницу между памятью и предсказанием и отражает асимметрию между прошлым и будущим.-Так в общем объясняется, почему мы значительно больше верим нашим воспоминаниям, чем нашим предвидениям 2 .

Конечно, мы можем не иметь никакого логически неопровержимого доказательства абсолютной надежности какого-либо воспоминания, будь то человеческого или машинного, так как гипотеза, согласно которой все, включая вызванные воспоминания, возникает некоторое мгновение тому назад, хотя и противоречит нашему общепринятому объяснению явления, не является формально несовместимой с нашим оп.ытом настоящего. Все утверждения о прошлом должны в конце концов основываться на нашей готовности принять в качестве аксиоматического некоторое утверждение относительно прошлого, например, что волнистая линия на барогра-фической диаграмме относится к подлинному временному ряду, то есть к событиям, которые действительно происходили одно за другим, а не одновременно.

  • 1 H. H. Price, «Mind», 67, 1958, 454.
  • 2 Даже наша вера в предсказания, например, Королевской Службы Морского Календаря основана на нашей памяти о прошлой надежности «Морского Календаря». Конечно, мы можем также сделать ретродищии, подобные предсказаниям, поскольку они не делаются одновременно с событиями, к которым они относятся. Разница между ретродикциями и предсказаниями обусловлена степенью, в которой ретродикции зависят от событий, которые были бы зарегистрированы, если бы они произошли, и в которой предсказания зависят от других предсказаний.

Огромная часть нашего знания прошлого основывается на исторических записях и теоретических выводах из археологических, геологических и других данных. Тем не менее, хотя наши собственные личные воспоминания не простираются слишком далеко, они имеют жизненную важность. Большинство исторических записей основано на личных воспоминаниях о событиях, пережитых писателем или его современниками. Более того, хотя память как таковую надо отличать от чтения записанных мемуаров, и прошлое — которое конструируется критическим коллективным усилием человечества— следует отличать от нашего индивидуального «вспоминаемого прошлого», личная память является существенным фактором в нашем знании близкого прошлого.

9. Время и психология памяти

Термин «память», подобно столь многим повседневно употребляемым словам, получил множество различных значений. Мы используем его для обозначения как удержания, так и припоминания нашего восприятия конкретных прошлых событий (и наших прошлых мыслей) в их временной последовательности. Мы также используем его для обозначения «непосредственной памяти»', вспоминания собственных имен и многого из того, о чем мы читаем и слышим, а также узнавания знакомых афферентных стимулов (ассоциируемых с ранее встречавшимися людьми, вещами, местностями и т. д.). Наша способность к недатированной сознательной памяти роднит нас с некоторыми животными. Так же, как они, мы вспоминаем, как осуществить определенный заведенный порядок и профессиональные операции (память привычки и т. д.). На более низком уровне мы обладаем бессознательной памятью спинного мозга, которая в значительной мере контролирует, например, деятельность конечностей. Однако, поскольку в этой книге мы имеем дело с временем, мы будем концентрировать внимание главным образом на самом высшем виде памяти, часто называемом «психологической памятью», нашей памяти о прошлых событиях.

  • 1 Согласно Бине, она определяется следующим образом. Случайные ряды цифр появляются со скоростью один раз в секунду. Испытуемого просят повторить их по порядку. Максимальное число, которое может быть повторено без ошибки, называется «интервалом непосредственной памяти».

В ней, как неоднократно отмечал Аристотель, идея времени представляла существенную особенность: «Всегда, когда при помощи памяти... мы вспоминаем, что мы слышали, или видели, или изучали эту вещь, мы сознаем, что она была предшествующей; итак, предшествующее и последующее представляют различия во времени». Тем не менее, как указал Спирмэн', Аристотель в конце концов уступил широко распространенной ошибке, что память можно определить безотносительно ко времени 2 , обратившись к понятию копирования, когда он писал: «Таково наше описание памяти и акта вспоминания; оно заключается в постоянстве образа, рассматриваемого как копия изображаемой вещи». На это мы можем вместе со Спирмэном возразить: «Должны ли мы сказать, что отпечаток ноги вспоминает ногу, которая сделала его?»

  • 1С . Spearman, Psychology down the Ages, London , 1937, vol. I , p . 288.
  • 2 Спирмэн обратил также внимание на то, что в знаменитой статье венского физиолога Э. Геринга (E. Gering, Das Gedachtnis als allgemeine Funktion der organisierten Substanz, 1870) совершенно не учитывается осознание времени. Взгляды Геринга имели широко распространенное влияние благодаря их детальной популяризации зоологом Р. Семеном (R. S e m o n, Die Mneme, Leipzig, 1904), который постулировал, что любое раздражение, действующее на раздражимое вещество, оставляет после себя след, который он назвал энграмой.

Хотя при изучении психологической памяти мы дол* жны тщательно различать удержание и припоминание, последнее является нашей проверкой первого. Ча-сто наблюдается, что мы лучше припоминаем те мысли, которые связаны с нашими специальными интересами. Ибо, как отметил Уильям Джемс о феноменальной памяти Дарвина на биологические факты: «Если человек с ранней юности задастся мыслью фактически обосновать теорию эволюции, то соответствующий материал будет быстро накопляться и прочно задерживаться» *, И на более скромном уровне, как хорошо известно, атлет, который лишен других интеллектуальных достижений, часто обладает феноменальным знанием статистических данных, относящихся к играм и спорту. Это происходит из-за того, что он постоянно держит эти данные в своем уме, так что они представляют для него не множество разрозненных фактов, но цельную взаимосвязанную систему, и каждый факт поддерживается объединенной мощью всех остальных родственных фактов.

Важность ассоциаций и «оправы» (« setting ») наших индивидуальных элементов памяти едва ли можно переоценить. Если мы припоминаем прошлое событие без каких-либо ассоциаций или определенной окружающей обстановки, мы находим, что в высшей степени трудно решить, является ли оно актом памяти или воображения. С другой стороны, хорошо известно, что если мы долгое время поддерживаем воображаемое утверждение и непрерывно обращаемся к нему, мы можем в конце концов поверить, что оно представляет истинное воспоминание — сошлемся на убеждение Георга IV в поздний период его жизни, что он участвовал в битве при Ватерлоо и вел кавалерию в атаку! Более того, в старости преимущественная стойкость психических ассоциаций, формируемая событиями, происшедшими в детстве, часто тягостно контрастирует с неспособностью вспомнить, что случилось только несколько минут перед этим. Каков бы ни был наш «орган памяти», в таком состоянии пресбиофрении почти невозможно сделать в нем какую-либо новую запись.

  • 1 У. Д ж е м с, Психология, СПб., 1905, стр. 249

Систематическое экспериментальное исследование памяти было начато (если не упоминать несколько более ранних новаторских работ Фрэнсиса Гэлтона) Эб-бингхаузом, который опубликовал свои результаты в 1885 году в знаменитой монографии «О памяти» («Uber das Gedachtnis»). Для того чтобы объективно изучить предмет, Эббингхауз придумал эксперименты (на себе), связанные с бессмысленными слогами. Он исследовал забывание количественно, в частности определяя число повторений, требуемое для повторного заучивания данного материала через изменяющиеся интервалы времени. Эббингхауз нашел, что кривая удержания в памяти сначала быстро падает, но затем асимптотически выравнивается, указывая, по его мнению, на то, что ассоциации, однажды образовавшиеся, никогда полностью не исчезают. Он также открыл, что при данном числе повторений обучение шло лучше, если они были разделены интервалом времени — и чем более многочисленны были интервалы, тем лучше результат. Другие эксперименты показали, что при заучивании серии слогов ассоциации образовывались не только между соседними слогами, но также между более удаленными членами серии. Эти ассоциации возникали в обоих временных надравлениях, то есть как при выучивании, так и при обратной деятельности.

Важность забывания для успешного функционирования памяти уже была подчеркнута много лет назад французским психологом Рибо. Рибо указал, что все вспоминаемые времена подвергаются «сокращению», обусловленному утерей громадной массы фактов, которые первоначально заполняли их. Однако такое сокращение дает нам громадное преимущество: «Если бы для достижения отдаленного воспоминания нам требовалось проследить весь ряд различимых состояний, то память не справилась бы с этой работой из-за продолжительности последней»'. Поэтому мы приходим к парадоксальному выводу, что важным условием припоминания является то, что мы должны обладать способностью забывать! «Забывчивость, за некоторыми исключениями, является не болезнью памяти, но условием ее здоровья и жизни» 1 .

  • 1 Т . R i b o t, Les Maladies de la Memoire, Paris , 1881, p. 45.

Дети часто проявляют замечательное самопроизвольное запоминание подробностей спустя короткое время после того, как материал был им представлен в первый раз. По-видимому, они сохраняют свои первоначальные впечатления с большой легкостью благодаря тому, что они обладают меньшей проницательностью. Точно так же очень удивительно, как показал в 1913 году П. Б. Боллард 2 , что дети обычно имеют склонность вспоминать больше не полностью запомненные стихотворения или вереницы бессмысленных слов по истечении дня или двух непосредственно после заучивания, даже если в промежутке они сознательно не думали о них. Другими словами, Боллард нашел, что кривая удержания в памяти (во времени) имеет горб, указывающий, что заучивание должно продолжаться подсознательно в промежутке между тестами. Боллард объяснял это странное явление, которое он назвал «вос-цоминанием» (« reminiscence »), с помощью гипотезы, которая гласит, что из-за «инерции» мозгового механизма памяти она не поддается немедленному воздействию и в то же время не сразу перестает поддаваться воздействию. В настоящее время воспоминание обычно объясняется как лучшая организация не полностью заученного материала, но некоторые психологи отвергают работу Болларда, считая, что он не принял во внимание воздействие на обучение повторяющихся воспоминаний.

  • 1 Идиоты с механически запомненными воспоминаниями не могут воспроизвести определенного воспоминания, не перечислив весь комплекс событий, какими бы незначительными или случайными они ни были, в последовательном порядке. Хорошо известно также, что не имеющие письменности народы обладают феноменально хорошей памятью, если оценивать ее нашими мерками (Платон ссылался на факт, что искусство письма вредно для развития памяти). Многие из самых древних эпических поам первоначально передавались потомству устно. Д. Кэй ( D . К а у, Memory : what it is and how to improve it , London , 1888, p . 18, примечание) рассказывает, как прославленный миссионер д-р Моффат был удивлен, найдя вскоре после произнесения длинной проповеди группе африканских туземцев, что один из них — обыкновенный с виду юноша — повторил ее полностью внимательной толпе с необычайной точностью, имитируя так близко, как он мог, манеру и жесты миссионера!
  • * См. Р. В. В а 11 a r d, Oblivescence and Reminiscence, Cambridge, 1913.

Две наиболее известные теории памяти — теория Бергсона и теория Фрейда, хотя в других отношениях они очень различны, постулируют, что всякое забывание является результатом недостатка припоминающей, а не удерживающей памяти. Другими словами, забывание в принципе представляет обратимый процесс, а память (в смысле «бессознательного сохранения») необратима.

Тихо-тихо, словно мыши. Стрелка движется и пишет. И, писать не прекращая, Движется она по краю. А вычеркивать не будет, Как бы ни просили люди. Будьте с ней добрей иль строже. Ничего вам не поможет. Не поможет Благочестье Даже с Остроумьем вместе. Не страшат ее угрозы И не тронут ваши слезы — Пусть они наполнят бочку, Но не смоют ни полстрочки.

Хотя эта гипотеза не может быть опровергнута чи-сто психологическими опытами, так как они больше касаются припоминающей памяти, чем удерживающей, в ее пользу говорят внушительные данные. Ибо хорошо известно, что люди в результате или болезни, или несчастного случая, или под влиянием гипноза часто припоминают с мельчайшими подробностями события, которые перед этим казались им полностью забытыми'.

Другая гипотеза, гипотеза Фрейда, заключалась в том, что всякое забывание, даже незначительные ошибки речи и письма, которые мы обычно приписываем «случаю», в действительности мотивированы, то есть обусловлены эмоциональным торможением припоминающей памяти '. Несомненно, эта теория 2 пролила свет на многие странные явления памяти, которые ранее никогда не были объяснены. Тем не менее эту теорию трудно проверить экспериментально, ибо, как показал Целлер 3 , мы не можем недвусмысленно отличить эффекты забывания и плохого заучивания. Целлер утверждает, что даже очевидное подавление в повседневной жизни обстоятельств позорного акта может являться результатом плохого заучивания, приниженного индивидуального стремления уйти в самого себя и временно скрыться с глаз окружающих.

  • 1 Т. Рибо в главе об усилении памяти ( op . cit .) приводит некоторые интересные примеры. Большинство из них взято из книги Форбенса Уинслоу (F о г b e n s W i n s 1 о w, On the Obscure Diseases of the Brain and Disorders of the Mind, London, 1861). P . У. Дже-рард (R. W. Gerard , « Scientific American », 189, 1953, 118) ссылается на замечательный случай с каменщиком, который под действием гипноза «точно описал каждый выступ и борозду на верхней поверхности кирпича, который он заложил в стену за двадцать лет до этого!»

Общая гипотеза (включающая гипотезу Фрейда как частный случай), согласно которой забывание обуслов-лено обратно действующим вмешательством следующих непосредственно друг за другом впечатлений и чувствований недавно была, однако, остроумным образом проверена экспериментально Стейнбергом и Саммерфилдом 4 .

Прежде всего, они нашли, что прием успокоительного средства, например веселящего газа (закиси азота), ухудшает образование ассоциаций. Затем они показали, что прием этого препарата сразу после заучивания уменьшает забывание. ,Бергсон 5 , как и Фрейд, полагал, что время не влияет на удерживающую память. Но он выдвинул «моторную» гипотезу воспоминания, утверждающую, что процесс воспоминания 6 заключается в склонности отвергнуть или признать данное состояние, приняв определенное физическое положение. Признав сходство, восприятие настоящего вызывает соответствующий образ из бессознательного, являющегося хранилищем воспоминаний.

  • 1 3. Фрейд, Психопатология повседневной жизни, М., 1910.
  • 2 Фрейд концентрировал внимание на определенных воспоминаниях, но Сиз (H. Syz, «J. Gen. Psychob, 17, 1937, 355—387) показал, что эмоциональные факторы вообще могут совсем подавить припоминающую память. Он обнаружил замечательный случай, что полная амнезия всех событий, происшедшая после падения, продолжалась три года до тех пор, пока гипнотический и психоаналитический курс лечения не выявил эмоциональную причину этого полного подавления припоминающей памяти. Таким образом, припоминающая память может быть утрачена на годы и все же способность к ней сохранится.
  • 3 A. F. Zeller, «J. Exp. Psychob, 40, 1950, 411—423.
  • 4 H. Steinberg and A. Sommerfiel d, «Q. J. Exp. Psy - choU , 9, 1957, 138—145, 146—154.
  • 5 А. Бергсон, Материя и память, стр. 149 и далее.
  • 6Таким образом, теория Фрейда занималась вопросом, почему мы забываем, а теория Бергсона — почему мы вспоминаем, (квазипространственно) все наши состояния в том порядке, в каком они происходят.

К сожалению, эта теория не дает объяснения какому-либо воспоминанию, которое внутренне не соотносится с восприятием. Например, она не может объяснить наше припоминание даты прошлого события — существенную черту, когда мы используем память для реконструкции прошлого. Более того, несмотря на свое характерное подчеркивание активной природы -воспоминания, Бергсон рассматривал удержание в памяти статически, и в его теории ум хранит рядом друг с другом.

Значительно более удовлетворительный анализ памяти был дан Ф. Бартлеттом в его книге «Вспоминание» (« Remembering »), впервые опубликованной в 1932 году. Бартлетт представил конкретные данные, что удержание в памяти, так же как припоминание, зависит от динамических факторов. Его исследования основывались на конструктивной критике оригинальных работ Эббингхауза, на которые мы уже ссылались.

При планировании своих экспериментов Эббингхауз испытывал влияние широко распространенной в то время «ассоциационистской» точки зрения, в соответствии с которой всю психическую деятельность можно было считать автоматической организацией чувственных впечатлений, .обусловленных раздражением различных органов чувств. Считалось, что сложные идеи порождались ассоциацией простых идей, полученных из этих впечатлений. Память объяснялась как результат более или менее стабильной ассоциации одного впечатления или идеи с другими, так что появление одного вызывало другие. Недостаточность этой точки зрения была выявлена современником Эббингхауза Г. Мюллером ', который усовершенствовал экспериментальную технику первого. Мюллер открыл, что нельзя пренебрегать взаимодействием ассоциаций и что при запоминании ум играет творческую, а не чисто механическую роль, так как воспринимает материал не пассивно, но группирует его, прислушивается к его ритму, устанавливает значения и т. д.

  • 1 G. E. Muller, Zur Analyse der Gedachtnistatigkeit und des Vorstellungsverlaufes, 1—3 Bd., Leipzig , 1911—1917.

Таким образом, внимание было привлечено к роли «окружающей обстановки» в связи с памятью. Бартлетт не только полностью понял это, нЪ выдвинул новую основу для своей критики использования Эббингхаузом бессмысленных слогов. Эббингхауз считал, что для правильного осуществления экспериментального метода необходимо использовать материал, который имеет одинаковое значение для каждого, и утверждал, что этому условию удовлетворяет материал, который ничего не означает. Но, как указал Бартлетт, это верно лишь вначале, поскольку однородные и простые стимулы не обязательно вызывают однородные и простые реакции, особенно у человека'. Убежденный, что введенные Эббингхаузом экспериментальные рамки скорее ме-* шают, чем содействуют изучению наиболее характерных особенностей припоминания, Бартлетт использовал вместо них специально подобранные осмысленные картины и прозу. В частности, он исследовал воспроизведение на протяжении нескольких лет тщательно подобранных легенд. Бартлетт окончательно показал, что «отдаленное» припоминание является не повторным возбуждением бесчисленных застывших, безжизненных и фрагментарных следов, а «воображаемой реконструкцией», зависящей от «установки» человека во время припоминания и использующей только несколько примечательных подробностей, которые в самом деле припоминаются, причем активная окружающая обстановка, которая контролирует человеческое припоминание, определяется нашими «интересами».

На место традиционной идеи пассивного «следа» как основного элемента механизма памяти Бартлетт ввел понятие «схемы», под которой он понимал «активную организацию прошлых реакций или прошлых переживаний», то есть схематичную форму прошлого. Это было изобретательным видоизменением идеи, первоначально сформулированной неврологом сэром Генри Хэдом для объяснения временной регуляции скоординированных движений тела'. «Схемы» Хэда располагались в хронологическом порядке. Аналогично, как указал Бартлетт, все припоминания относительно низкого уровня в действительности стремятся стать механической памятью ( rote memory ), то есть повторением ряда реакций в том порядке, в котором они первоначально происходили. Действительно, даже на высоком уровне поведения мы часто стремимся реагировать на серийные реакции всякий раз (когда наши критические способности находятся в упадке) так, как если бы мы были утомленными, в бреду или опьяненными. Но хотя этот процесс представляет наиболее естественный способ сохранения законченной ( completed ) «схемы», не нарушенной настолько, насколько это возможно, он имеет очевидные недостатки. Высшая психическая деятельность была бы невозможна, если бы мы не могли нарушить этот хронологический порядок и странствовать поверх событий, которые образуют наши «схемы» настоящего. С другой стороны, вследствие того, что органы чувств и движения низших животных ограничены, они подчиняются «инстинктивному поведению» ( habit - behaviour ), то есть постоянному повторению реакций в фиксированной хронологической последовательности.

  • 1 F, С . Bartlett , Remembering, Cambridge , 1932, p. 3.

Однако с увеличением числа и разнообразия реакций у высших форм жизни механическое повторение и инстинктивное поведение постепенно теряют свое господствующее значение и становится все более и более необходимым стремиться к такому способу организации «окружающей обстановки» прошлых реакций, чтобы она была наиболее пригодной для нужд соответствующего момента. Для достижения этого организм должен приобрести способность изменять свои собственные схемы и конструировать их заново. Это происходит тогда, когда возникает сознание. Возможно, то, что тогда возникает, представляет собой установку по отношению к обобщенному результату ряда прошлых событий. Но как мы различаем определенное прошлое событие—другое по сравнению с тем, которое произошло последним? Согласно Бартлетту, наши интересы (а на низшем уровне—наши аппетиты и инстинкты) предрасполагают нас к такому различению. Таким образом, если мы, по его примеру, будем использовать термин «след» вне его связи с заранее «фиксированным хранилищем» (а мы, по моему мнению, должны сделать так), то отпечатки, которые участвуют в припоминающей памяти, надо считать подчиненными нашим интересам и они должны изменяться вместе с изменением наших интересов.

  • 1 Например, каждое согласованное действие тела связано с рядом движений, каждое из которых совершается так, как если бы положение, достигнутое органами тела в конце предыдущей стадии, как-то регистрировалось бы и все еще функционировало бы, хотя эта стадия уже прошла. Хэд нашел, что понятие индивидуальных образов или следов недостаточно для объяснения способа, с помощью которого прошлые движения все еще сохраняют свою регу-ляторную функцию. Взамен он ввел понятие, которое он назвал «схемой». «Благодаря беспрестанному изменению положения мы всегда строим модель нашей позы, которая постоянно изменяется. Каждая новая поза движения записывается на этой пластичной схеме, и деятельность коры соотносит с ней каждую новую группу ощущений, вызванных изменением позы» (Н. Head , Studies in Neurology , Oxford , 1920, vol . II , p . 606).

Поэтому два главных вывода из нашего обсуждения психологического анализа памяти заключаются в следующем:

  • (1) бессознательная удерживающая память в принципе необратима;
  • (2) «след», извлеченный обычной припоминающей памятью (то есть при сознательном припоминании без помощи гипноза или других анормальных средств) не является статичным, неподвижным отпечатком, энграмой, но динамически подвержен влиянию изменяющихся «схем» ассоциаций, обусловленных эволюцией наших интересов и нашими способностями размышления и воображения.

10. Время и физиология памяти

В психологии мы изучаем поведение и размышляем о физиологической структуре, которая может обусловливать его. С другой стороны, в нейрофизиологии мы исследуем функционирование центральной нервной системы, как она вызывает поведение или влияет на него. Только в последние семьдесят лет, фактически главным образом в последние два десятилетия, отмеченные бур* ным развитием новой микротехники, был достигнут значительный прогресс в нашем понимании физиологии мозга, однако наши знания еще отстают от знания во многих более старых областях психологии. Тем не менее нам теперь надо попытаться посмотреть, являются ли два главных вывода, полученных при нашем обсуждении психологии памяти, совместимыми с недавними успехами нейрофизиологии.

Около 1890 года испанским физиологом Рамон-и-Кахалом было впервые показано, что нервная система состоит из дискретных нервных клеток (впоследствии названных нейронами) с одинаковой общей структурой, причем функциональные контакты между ними устанавливались при тесном контакте свободных концов, а не при синцитиальной непрерывности, как в конкурирующей ретикулярной теории Герлаха и Гольджи. В 1897 году Шеррингтон дал этим функциональным соединениям название синапс. Его большим достижением явилось обнаружение того, как реакции нервной системы могут быть объяснены при помощи интегрированного поведения независимых нейронов, каждый из которых функционирует как целое и передает соответствующее возбуждающее или тормозное синаптическое влияние на другой нейрон '. Число этих клеток в человеческом мозге составляет около 10 10 . Энцефалографические исследования показывают, что все они находятся в состоянии почти постоянной активности. Это имеет важное значение для проблемы физиологии памяти, ибо ясно, что любые нейроны, которые удерживают в па'мяти какой-нибудь определенный след какого-либо опыта, должны выполнять также многие другие функции.

Много лет назад Гельмгольцем, Дюбуа-Реймоном и другими было показано, что нервный импульс по своей природе электрический, хотя он не является просто электрическим током. Позднее было найдено, что нерв, наподобие мышцы, рефрактерен, так что второй электрический импульс не проходит, если стимулы следуют друг за другом слишком быстро, причем время восстановления имеет порядок одной сотой секунды. Около 1912 года Лукас и Эдриан показали, что нейрон действует на основе принципа, который Лукас назвал принципом «все или ничего», то есть он передает импульс своему аксону (или выходному 1 волокну), который затем действует на другие клетки только в том случае, если импульс достаточно сильный, после чего нейрон переходит в неактивное состояние. Химик Оствальд и другие открыли, что аксон покрыт онень тонкой поляризованной полупроницаемой мембраной (отрицательно заряженной на внутренней стороне и положительно — на внешней), которая отделяет внутренний субстрат от внешнего, совершенно другого по составу. Разность потенциалов на этой мембране (толщиной несколько десятых микрона) имеет порядок 60 милливольт, и электрический импульс генерирует на ней временно локализованное нарушение. Получающееся электромагнитное поле возмущения вызывает подобное же нарушение в смежной области аксона в то время, когда первоначальная разность потенциалов в первой области восстанавливается. Этот процесс продолжается до следующего аксона и обусловливает так называемое явление «разряда» нейрона. Скорость процесса однородна. Она измеряется пропорционально квадратному корню из диаметра волокна и имеет порядок 5 сантиметров за милли-секунду.

  • 1 См . С . S. Sherrington, Integrative Action of the Nervous System, Yale ( New Haven ), 1960.

За последние десять лет в результате главным образом исследований А. Ходжкина и О. Хаксли было-показано, что, когда импульс проходит через какую-либо область аксона, ионы натрия стремятся проникнуть в мембрану из внешнего субстрата и зарядить внутреннюю часть положительно. Затем, когда импульс исчезнет, ионы калия стремятся покинуть волокно и восстановить первоначальный потенциал мембраны 2 . Однонаправленное действие нервного импульса (от ядра клетки), как теперь полагают, полностью обусловлено синапсами, ибо эксперимент обнаружил, что если бы не синапсы, импульсы могли проходить в обратном направлении вдоль аксонов. До недавних пор в общем предполагалось, что передача импульса через синапс к следующему нейрону имеет электрическую природу; но в настоящее время накопились данные, которые показывают, что, когда импульс достигает конца нервного волокна, он высвобожда-ет:крошечное количество химического вещества, которое пересекает промежуток и раздражает следующую нервную клетку в проводящей цепи.

  • 1 Каждый нейрон имеет большое число входных, или воспринимающих, волокон, известных под названием депортов, и только один аксон. На своем конце аксон разветвляется на множество более мелких волоконцев. Синапсы представляют маленькие области, где эти волоконца контактируют с дендритами других нейронов. Согласно Мэри А. Б. Брэзье (М. А . В . Brazier, The Electrical Activity of the Nervous System, 2nd ed., London , 1960, p. 91). «маловероятно, что в нервной системе человека когда-либо имеет место простой случай отдельного волокна, контактирующего с одним вторым нейроном. Каждая клетка находится в дебрях переплетающихся окончаний волокон».
  • 2 Когда нейрон не возбужден, клеточный метаболизм ответствен за сохранение нормальной разности ионной концентрации между нейроном и окружающим субстратом, и натрий «выкачивается», а калий вводится.

При некоторых обстоятельствах отдельный импульс не может быть передан через синапс от одного нейрона к другому, тогда как два или более, сложившись, могут быть переданы. Более того, считают, что вероятность передачи увеличивается, когда два или более импульсов вместе достигают отдельного аксона. Время поэтому является важным фактором в передаче нервного возбуждения. Небольшая амплитуда электроэнцефалограмм указывает на то, что нервные возбуждения в сознании прежде всего асинхронны, и любая резко выраженная синхронность обычно приводит к эпилептическим судорогам.

Принцип «все или ничего» может служить причиной того, что мы инстинктивно чувствуем обязанность основывать наши «законы мысли» на двузначной логике. Нервное действие, как оно есть, можно достаточно широко изображать числами, закодированными с помощью двоичной системы цифрами 1, 0. Эти цифры изоморфны также коротким и длинным сигналам (точкам и тире) азбуки Морзе. Далее, если сообщение закодировано в виде определенной, и в общем длинной, последовательности двух символов 1 и 0, то естественно спросить, можно ли перекодировать ее более кратко с помощью определенно выбранной стандартной подпоследовательности, то есть особой последовательной схемы из двух символов, например 00, 01, 10, 001, 010, 100 и т. д.

С целью определения возможной физиологической основы схемы Бартлетта Олдфилд 1 несколько лет назад предположил, что сигналы мозга типа азбуки Морзе, соответствующие определенному воспоминанию, могут быть разложены мозгом на множество узнаваемых стандартных схем. Любая частная особенность, которую нельзя было бы записать таким образом, была бы, однако, передана полностью. Олдфилд считал наиболее остроумным не только то, что такой процесс был бы экономичным, но также то, что совокупность ( corpus ) стандартных схем подпоследовательностей ( subsequence ), с различными возможными связями между ними, могла бы обеспечить механизм схем Бартлетта. Исключительные частные особенности, которые нельзя было бы уложить в узнаваемые схемы, служили бы «ярлыками» для идентификации-целей и, возможно, отправными точками припоминающей памяти.

  • R. С . О l d f i e 1 d, «Brit, J, PsychoU, 45, 1954, 14—23,

Далее, хотя это надо рассматривать как пробную гипотезу, а не как законченную теорию, интересно открытие Гомулицкого, сделанное при подробном изучении припоминания ( recall ) и заключающееся в том, что, по-видимому, имеет место значительное количество «сокращений», когда память первоначально перекодируется, так что хранимое в памяти является подобием конспекта '. Более того, психологические эксперименты показывают, что из двух сообщений равной длины то, которое содержит большее количество излишней информации, знакомой слушателю, легче вспоминается им, вероятно, благодаря тому, что оно позволяет ему переупорядочить материал в знакомую последовательность и тем самым значительно сократить по длине 2 . Далее, Джерардом 3 было указано, что схематичное припоминание может легко изменяться со временем, если случайно определенные нейроны или синапсы исчезнут, и что это может объяснить изменения определенного воспоминания при последовательных припоминаниях.

Гипотеза Олдфилда представляет пример недавно возникшей широко распространенной тенденции рассматривать операции электронных вычислительных машин как ключ к разгадке общего функционирования мозга, включая высшие психические процессы. Границы этой аналогии ясно указаны одним из наиболее блестящих математиков нынешнего столетия (и авторитетом по вычислительным машинам) Джоном фон Нейманом в его посмертно опубликованной силлимэновской лекции '. Самые большие автоматические вычислительные машины содержат только несколько тысяч электронно-вакуум? ных ламп, тогда как в мозгу имеется более десяти тысяч миллионов нейронов, сконцентрированных в объеме порядка 1 литра. Следовательно, число кубических сантиметров, нужных для единицы рабочего механизма, составляет от 10 до 10 2 в машине и около 10~ 7 — в мозге.

  • 1 В . G o m u l i с k i, Recall as an Abstractive Process, University of Oxford D. Phil. Thesis , 1952. Сокращение объясняет способность узнавать мелодию, впервые услышанную в другом ключе.
  • 2 G. A. Miller, Human Memory and the Storage of Informa» tion, «Inst. Radio-Engrs. Trans.», PGIT, 2, 1956, 129—137.
  • 3 R. W. Gerard, «Scientific American», 189, № 3, Sept. 1953, 126.

Точно так же вся потребляемая мозгом энергия имеет порядок 10 ватт, что сравнимо с затратой энергии одной электронно-вакуумной лампой! Но наиболее глубокое различие между мозгом и машиной лежит в соответствующих временах их действия. Время реакции нейрона (между возможными последовательными стимуляциями) имеет порядок 10~ 2 секунд, тогда как время реакции электронно-вакуумной лампы (или транзистора) имеет порядок от 10~ 6 до 10~ 7 секунд. Следовательно, компонентов мозга больше по числу и они медленнее, компонентов машины меньше по числу и они быстрее. Поэтому Нейман утверждал, что благодаря меньшей скорости и значительно большему числу работающих единиц мозг будет стремиться поправлять процесс посредством многих информационных (или логических) воздействий; так как он может работать параллельно, то есть одновременно, тогда как машина с большей вероятностью будет располагать вещи в ряд, то есть работать последовательно. Это временное различие имеет далеко идущие следствия. Ибо не каждое упорядоченное множество операций может быть подменено параллельным множеством, так как в первом некоторые операции могут совершаться только после некоторых других, а не одновременно с ними. Переход к упорядоченной схеме от другой параллельной схемы может быть невозможным или возможным только в случае изменения логической процедуры. «В частности, — писал фон Нейман,— почти всегда будут возникать новые требования к памяти, поскольку результаты операций, выполняемых вначале, должны храниться до тех пор, пока не будут выполнены последующие операции. Следовательно, мож« но ожидать, что логический подход и структура в естественных автоматах будут сильно отличаться от соответствующих характеристик искусственных автоматов. Вероятно также, что в последних требования к памяти будут, как правило, более жесткими, чем в первых».

  • 1 Д ж. Нейман, Вычислительная машина и мозг, «Кибернетический сборник», вып. 1, М., 1960, стр, 11—60.

Из проницательных замечаний фон Неймана ясно, что мы должны обратить особое внимание на временные аспекты памяти и на общее функционирование центральной нервной системы. Этот вывод согласуется с тем фактом, что основной метод, посредством которого нейрон передает информацию, является хронометрическим. Ибо, используя язык инженеров, здесь имеет место код частотно-модулированных пульсаций, так как принцип «все или ничего» осуществляется в зависимости от интенсивности стимулов, преобразуемых в частоту 2 пульсаций, то есть число пульсаций, передаваемых за единицу времени. Так как более слабые сигналы передаются с более длинными интервалами, чем интервалы между более сильными сигналами, эту систему можно рассматривать как искусное естественное средство для того, чтобы обойти вредный эффект «шума» 3 в противоположность амплитудной модуляции, при которой на слабый сигнал шум оказывает большее влияние.

Специфически временное понятие для измерения действия нервного импульса было введено в начале этого века французским физиологом Лапиком 4 . Он назвал его хронаксией, определяя ее как время возбуждения, нужное для возникновения реакции на стимул, в два раза интенсивнее, чем реобаза (минимальный стимул, который вызывает реакцию после бесконечно долгого периода возбуждения). В настоящее время хронаксия считается более сложной, чем думал Лапик. Лапик утверждал, что каждая мышца имеет такую же хронаксию, как и связанный с ней нерв, и, если хронаксия мышцы или нерва изменяется, сокращение мышцы под влиянием возбуждения нерва становится затрудненным. Пье-рон ' предположил, что подобные отношения могут существовать между нейронами, и один нейрон возбуждает селективную реакцию другого с приблизительно одинаковой хронаксией. Однако в случае достаточно сильных импульсов ответные реакции могут быть получены от все более гетерохронических нейронов. Хронак-сии изменяются не только под влиянием усталости, токсических агентов, адреналина и т. д., но также под влиянием самого нервного действия, так как нейроны коры наиболее подвержены изменениям. Делаж 2 предположил, что, когда благодаря интенсивному стимулу один нейрон заставляет вибрировать вместе с собой другой нейрон с отличающейся хронаксией, хронаксия второго стремится стать более или менее равной хронаксии первого, хотя в конце концов она асимптотически (то есть всегда не точно) возвратится к своему первоначальному значению.

  • 1 Д ж. Нейман, цит. соч., стр. 43.
  • 2 Частота изменяется приблизительно как логарифм интенсивности стимула, в общем согласно фехнеровскому закону ощущений, если только стимул не настолько интенсивен, что соответствующий интервал времени меньше периода восстановления нейрона (минимальный интервал между следующими друг за другом импульсами). Обычно частота заключается между 50 и 200 в секунду, хотя в исключительных случаях она достигает 500 в секунду.
  • 3 Термин, используемый радиоинженерами для обозначения усредненного фонового эффекта молекулярных движений, температурных колебаний и т. п.
  • 4 L. L a p i с q u е , « С . Rend. Soc. BioL», 67, 1909, 280—283; «Rev. Oen. des Sciences», 1910, ИЗ —117.

Существенно хронологическая природа нервной функции давным-давно подчеркивалась Декартом. В своем «Трактате о человеке» («Tratte de l'Homme») он сравнил нервную функцию с гармонической структурой органной музыки. На Уэллкамском симпозиуме 1957 года по «Истории и философии познания мозга и его функций» Уолтер Ризе обратил внимание на эту аналогию и назвал ее «особенно удачной» 3 , так как она приблизительно за триста лет предсказала «кинетические мелодии» К. Н. Монакова, большой труд которого «Локализация в головном мозге» («Die Lokalisation im Grosshirn») появился в 1914 году.

  • 1 H. Pieron, Thought and the Brain, London , 1927, p. 139.
  • 3 A. D e l a g e, «Rev. Philos.», 1915, 299; Le Reve, Paris, 1920, p. Ill и след .
  • 3 W. Riese, Descartes's Ideas of Brain Function, в : The History and Philosophy of Knowledge of the Brain and its Functions (ed. F. N. L. Poynter), Oxford , 1958, p. 118.

В этом массивном томе Монаков разрушил идею о (вербальной) энграме как о статичном следе, или отпечатке, и заменил ее понятием того, что он назвал хроногенетической локализацией. Таким образом, если раньше энграму изображали как имеющую точное местоположение, то Монаков рассматривал ее как имеющую определенную историю, в течение которой она может подвергаться глубоким изменениям по содержанию и смыслу, связанным даже с более широко распределенной структурой коры. Гипотеза Монакова,' согласно которой память (и другие интеллектуальные функции) не может быть локализована в определенных областях коры, получила поддержку в обширных исследованиях американского пси-хо-физиолога К. С. Лэшли 1 . Лэшли провел много экспериментов, исследуя действие удаления больших участков коры у животных, особенно у крыс и обезьян. Он нашел, что эти удаления в общем вызывали небольшие нарушения. Например, память на определенные визуальные формы сохранялась, когда удалялись почти все клетки зрительной зоны крысы и из миллиона клеток оставлялось около 20 000, и это несмотря на данные о том, что никакая часть коры мозга у крыс, за исключением зрительных областей, несущественна для зрительного восприятия и памяти. Действительно, крыса может сохранить так много воспоминаний (приобретенных при научении) после удаления столь многих участков коры ее мозга, что становится ясно: ни одну конкретную часть коры нельзя рассматривать как существенную для этих воспоминаний. Тем не менее крыса не может обойтись без всей своей коры. Поэтому Лэшли сделал вывод, что воспоминания не зависят от локализованных энграм, но от факторов, действующих на кору или определенную область как целое. Через несколько лет он предположил, что воспоминания, возможно, представляют более или менее стабильные резонан-сы или интерференционные структуры нейронной активности, которые редуплицируются на всей коре или на определенной ее области 2 .

  • 1 К . S. L a s h l e y, Brain Mechanisms and Intelligence, Chicago , 1929.
  • 2 K. S. L a s h 1 e y, In Search of the Engram, «Symposia of (he Soc. for Exp. Biology », Cambridge , 4, 1950, 479.

Комментируя открытия и выводы Лэшли, авторитетнейший из современных представителей нейрохирургии Уилдер Пенфилд утверждал ', что, когда мы поднимаемся по эволюционной лестнице, мы находим доказательства увеличивающейся специализации и уменьшающейся заменяемости различных частей коры больших полушарий. Пенфилд открыл, что в случае больных, страдающих очаговой эпилепсией, приложение раздражающего электрода 2 к коре, к доминирующей височной доле, могло вызвать у больных пробуждение Определенных воспоминаний из их более раннего жизненного опыта. Пенфилд утверждал, что это указывает на более или менее точную локализацию следов памяти, но его аргумент критиковался на том основании, что из него не следовала автоматически необходимость хранения воспоминаний в тех областях мозга, из которых они могли быть извлечены. Более того, Пенфилд обнаружил, что когда большая часть коры доминирующей доли вырезана, то хотя больной освобождался от повторяющихся эпилептических галлюцинаций, связанных с особо неприятными воспоминаниями (появляющимися при эпилепсии непроизвольно), он мог все же вызвать это воспоминание произвольно. Отсюда Пенфилд сделал вывод, что должен иметься идентичный след памяти, хранимый в недоминирующей височной доле, и что, поскольку память является не просто прошлым событием, а его индивидуальным осмыслением и прочувствованием, высшие обобщающие процессы не происходят в коре. Полагая, что они должны где-то происходить, Пенфилд считал, что мы должны рассмотреть ту часть мозга, которая имеет симметричное функциональное отношение к обоим полушариям коры, а именно верхнюю часть ствола мозга, которая включает таламус, или филогенетически более древний отдел мозга, обнаруживаемый даже у самых примитивных видов животных'. В поддержку этой гипотезы относительно окончательного местонахождения сознания Пенфилд заметил, что надавливание на таламус вызывает потерю сознания. Но как бы ни были интересны эти данные, особенно учитывая тот факт, что кора мозга может, очевидно, успешно сопротивляться насильственному воздействию, они не представляются необходимыми для доказательства гипотезы Пенфилда, так как они лишь подтверждают, что таламус необхо-дий для сознания, точно так же как кислород и сахар крови. Действительно, трудно поверить, чтобы высшие психические процессы человека на самом деле совершались в самой примитивной части его мозга. Вообще говоря, мы не должны автоматически предполагать, что какой-либо области неизбежно надо приписывать те функции, которые не могут быть эффективно выполнены, если эта область повреждена или разрушена.

  • 1 Wilder Penfield and H. Jasper, Epilepsy and the Functional Anatomy of the Human Brain, London , 1954, p. 472.
  • 3 Применяемый электрический ток обычно имеет напряжение в несколько вольт с частотой колебаний от 40 до 100 герц, и период колебания составляет от 2 до 5 миллисекунд. Больной не знал, если ему не говорили, когда именно прикладывали электрод, так как он не чувствовал никакой боли, когда хирург вмешивался в работу коры.

Однако исследования Пенфилда имеют огромную важность для поддержки гипотезы, согласно которой мозг, или разум, сохраняет полную запись потока сознания, то есть всех деталей, регистрируемых в психике 2 во время их появления, хотя позднее большинство из них полностью утрачивается контролируемой памятью. Специфические переживания, вызываемые электрической стимуляцией коры, вероятно, случайны, но после того, как они были вызваны, они стремятся повториться при следующей стимуляции. Другими словами, один и тот же «клочок времени» стремится снова воспроизвестись 3 .

  • 'Wilder Penfield and H. Jasper, op. cit., p. 479. С тех пор H. Иосии , П . Прюво и Г . Гасто (N. Y o s h i i, P. P r u-v o t and H. G a s t a u t, «E. E. G. and Clin. Neurophys.», 9, 1957, 695) показали, что если кошка была научена реагировать на вспышки света фиксированной частоты в данных окружающих условиях, а затем будет помещена в те же условия без световых вспышек, то ритмические разряды с частотой первоначальных вспышек будут спонтанно появляться в ретикулярной формации ствола мозга. Это открытие может оказаться вехой в нашем понимании нейрофизиологии более элементарных процессов памяти.
  • 2 Включая «подсознательное осмысление», как обнаруживается, например, при гипнозе.
  • 3 Два различных «клочка времени» никогда не воспроизводятся вместе. Похоже на то, что если один «клочок» воспроизводится, то некоторый механизм «все или ничего» препятствует вспоминанию других «клочков времени»

В лекции ', прочитанной в 1957 году, Пенфилд заявил, что «это свойство не есть память, как мы обычно употребляем это слово, хотя оно может иметь некоторое отношение к ней. Ни один человек не может с помощью волевого усилия вспомнить такое изобилие деталей. Человек может выучить песню и идеально спеть ее, но он, вероятно, не может вспомнить в подробностях хотя бы один случай из многих, когда он слышал ее. Большинство вещей, которые человек может вспомнить, является обобщениями и подытоживаниями». Больные говорят, что переживание, вызванное раздражением электрическим током, «значительно более реально, чем воспоминание», и заставляет еще раз пережить прошлое. Эти «вспышки прошлого» (« flashbacks ») обычно освещают крайне незначительные происшествия, которые больной сам никогда произвольно не вспомнил бы. Электрод позволяет воспроизвести все те вещи, на которые больному приходилось обращать внимание в соответствующий интервал времени. Но, несмотря на это раздвоение сознания, больной полностью сохраняет осознание данной ситуации. Действительно, часто он вскрикивает от изумления, видя и слыша друзей, которых на самом деле он знал очень давно или которых даже нет больше в живых. Его воспоминание прошлого сопровождается теми же мыслями и чувствами, которые он испытывал тогда.

Помимо этих замечательно ярких примеров «вспышки прошлого», Пенфилд открыл недавно другой тип ответной реакции, которую он описал как «истолковывающую». Ибо когда Пенфилд возбуждал часть коры на задней границе (правой) височной доли, которой анатомы еще не приписали никакой предварительной функции, он с удивлением открыл, что реакция больного, со слов самого больного, заключалась в истолковывающем «чувствовании» данной ситуации, а именно что она была «знакомой», «чужой» и т. д. Поэтому Пенфилд назвал эту область мозга «сравнивающе-истолковывающей корой» и выдвинул следующую гипотезу о ее нормальном функционировании.

«Когда вы встречаете давно знакомого, которого вы могли уже забыть, на вас может сначала воздействовать внутренний сигнал знакомости благодаря звуку его голоса, его улыбки, манеры его разговора. Почти мгновенно некий странный механизм мозга даст вам стандарт для сравнения. Вы видите, чем этот данный человек отличается от вашего давнего знакомого — человека, о котором вы не думали много лет. Мгновением раньше вы не могли бы обрисовать его. Теперь вы можете сравнить прошлое с настоящим очень подробно. Вы отмечаете мельчайшие изменения в лице и волосах. Вы замечаете, что его. движения замедлились, волосы, увы, поредели, плечи ссутулились. Но его смех, возможно, не изменился.

  • 1 Wilder Penfield, «Proc. Nat. Acad, Sei.» (Washington), 44, 1958, 51—66.

Я предположил бы, что сравнивающе-истолковываю-щая кора височной доли как-то управляет отбором и активацией небольших клочков прошлой сознательной жизни, в которой этот человек был когда-то в фокусе вашего внимания. Она делает возможным развертывающий процесс, при котором прошлые переживания, как бы ни были они разбросаны во времени, отбираются и делаются доступными для настоящего, для целей сравнительного истолкования».

С этой точки зрения в истолковывающей коре имеется скрытый механизм, который высвобождает прошлое и развертывает его для автоматического истолкования настоящего. Более того, он, вероятно, также служит нам при сознательном сравнении настоящего опыта с прошлым.

Большинство хирургических стимуляций коры с помощью электрода сопровождается молчанием и никогда не вызывает конструктивного мышления. Если раздражается центр речи, у больного временно наступает афазия: он хочет говорить, но не может. Пенфилд делает вывод, что электрод может вызывать положительный эффект только в тех областях коры, которые «в обычном состоянии посылают поток нервных импульсов к удаленным скоплениям нервных клеток, чтобы там активировать механизмы», и, следовательно, фактическая регистрация прошлого опыта должна происходить в удалении от раздражаемой области.

Обсуждая утверждение Пенфилда, что у человека и высших обезьян имеется большая дифференциация коры, чем у низших животных, Лэшли ' обратил внимание на тот факт, что хирургическое удаление некоторых частей лобной доли человеческого мозга не вызывает таких резко выраженных дефектов, какие обычно бывают в результате широко распространенного сильного травматизма. И хотя взгляды Лэшли не разделяются всеми специалистами, вероятно, он прав, утверждая, что, в то время как различные области коры имеют относительно специфичные функции памяти, не существует точной локализации конкретных воспоминаний.

  • 1 К . S. L a s h 1 е у , In Search of the Engram, op. cit, p. 486.

Гипотеза Лэшли, гласящая, что воспоминание связано с подпороговым воспроизведением всей системы ассоциаций, которые взаимно содействуют друг другу, точно соответствует теории «схем» Бартлетта. Но это не все. Исследования Бартлетта касались закрепления в памяти осмысленного материала, тогда как гипотеза Лэшли проливает свет на факты, относящиеся также к закреплению в памяти бессмысленных слогов, в частности на открытие Эббингхауза, согласно которому ассоциации образуются не только между смежными, но также между удаленными слогами. Лэшли рассматривал это как элементарную иллюстрацию общего принципа, что каждое воспоминание становится частью более или менее обширной организации.

Тем не менее, хотя мы можем принять общий вывод Лэшли, что долговечные следы памяти не могут быть точно локализованы в коре, отсюда не следует, будто мы должны признать также его конкретное предположение, что эти энграмы представляют собой более или менее стабильные резонансные структуры нейронных колебаний -на сравнительно больших площадях'. Действительно, эту идею трудно примирить с хорошо установленным фактом, что долговечные воспоминания могут претерпеть большие изменения во всеобъемлющей деятельности мозга. После глубочайшего наркоза или после сильного много раз повторяющегося электрического шока, который, казалось бы, должен был нарушить все колебательные структуры коры, воспоминания обычно возвращаются невредимыми'. Аналогично, хотя в мозг находящегося в зимней спячке хомяка, искусственно охлажденного для уменьшения всякой электрической активности до 40° F , втыкались иголки, не было обнаружено никакой потери памяти, если животное после выздоровления испытывалось на сохранение узнавания простого лабиринта, изученного ранее 2 .

  • 1 С другой стороны, хотя надо признать, что еще не установлено никакого прямого соотношения между синапсами и памятью, возможно, что энграма кратковременной памяти длительностью в несколько секунд, то есть непосредственная память, может быть электрохимической пульсацией, циркулирующей в замкнутой петле нейронов. Существование таких петель обратной связи стало правдоподобным после открытия в 1934 году Лорентом де Но закона «обратных связей», согласно которому любые два нейрона, синаптически связанные в одном порядке, связаны также в обратном порядке. Согласно оценке Лорента де Но, период нейронного цикла составляет около одной сотой секунды. Поэтому трудно представить, как на протяжении периода более нескольких секунд можно избежать взаимодействия между различными структурами воспоминаний и реверберирующий цикл сохранит фазу. Фактически, как подчеркнул Дж. С. Уилки (J. S. W i l k i e, The Science of Mind and Brain , London , 1953, p . 40—41), существует большая диспропорция между нейрофизиологической шкалой времени, стандартной единицей которой служит миллисекунда, и временной шкалой долговечной памяти, которую надо измерять не только днями, месяцами и годами, но даже десятилетиями!

Тот факт, что долговечные воспоминания могут сохраниться после таких сильных и разнообразных возмущений, представляет серьезную трудность для многих в других отношениях правдоподобных теорий. Например, Крэгг и Темперли 3 предположили, что поддержание воспоминаний надо рассматривать как кооперативный процесс, аналогичный магнитному гистерезису, но трудно видеть, как с этой точки зрения воспоминания могут сохраниться после присоединения сильных электрических полей, которые, казалось бы, должны были разру-шить любые такие кооперативные организации. Подобное возражение можно выдвинуть против остроумной теории Дж. С. Нрингла 1 , основанной на аналогии со свободно соединенными осцилляторами в теории электрических цепей. Согласно Принглу, «статистическая стабильность процесса памяти», как он называет ее, обусловлена характером колебаний большого числа клеток как нейронных цепей с обратной связью, которые, к примеру, становятся свободно связанными, если две цепи имеют один общий нейрон.

  • 1 В. Эльзассеэ (W. M. E l s a s s e r, The Physical Foundation of Biology , London, 1958, p. 136) сравнивает такой шок мозга с электрической искрой, которая попадает в электронную вычислительную машину и вызывает в ней сильные быстро преходящие возмущения. В этом случае, замечает он, «трудно представить, как такое нарушение может оставить неповрежденной всю циркулирующую информацию». С другой стороны, травматическая амнезия обычно затрагивает воспоминания о всех событиях, непосредственно предшествующих сильному шоку. Это совместимо с гипотезой, что кратковременные воспоминания поддерживаются благодаря колебаниям нейронных циклов.
  • 2 R. W. Gerard, op. cit., p. 122.
  • 3 B. G. С r a g g, H. N. V. T e m p e r l e y, «E. E. Q. and Clin, Neurophys.», 6, 1954, p. 85—92.

Трудности механистического объяснения долговечной памяти заставили некоторых физиологов рассмотреть возможности химического хранения памяти. Было предположено, что специфичность памяти может быть обусловлена непрерывным изменением белков в синапсах. Хорошо известно, что через годы после, скажем, заболевания тифом, несколько новых нападений микробов гифа будут отражены благодаря внезапному энергичному высвобождению соответствующих антител, как будто бы клетки тела имеют особую химическую память. Тем не менее трудно представить, каким образом любая структурная модификация определенного набора молекул мозга может выполнять функцию следа изолированного воспоминания одного события, мимолетно увиденного много лет назад 2 . Ибо, как указывает Эльзассер 3 , едва ли можно изобрести более эффективную схему, подвергающую информацию необратимому разрушающему воздействию «шума». Эксперименты с мечеными атомами показали, что все аминокислоты белковых молекул живого организма раньше или позже изменяют свое положение, структуру и химическую среду. Так как синапс имеет линейные размеры только порядка микрона, трудно поверить, что большое число таких крошечных физических систем может годами сохранять координированные материальные модификации, подвергаясь в то же время непрерывному метаболизму.

  • 1 J. S. Pringle, «Behaviour», 3, 1951, 174—215.
  • 2 С другой стороны, согласно У. Торпу (W. H. Thorpe , Learning and Instinct in Animals , London , 1956, p . 151), молекулярная теория особенно привлекательна для тех, кто имеет дело с мозгом насекомых. Мозг насекомых так мал, что трудно представить себе существование внутри него необходимого числа цепей, требуемых теорией обратной связи ( reverberatory trace theory ). «Что мы должны делать с мозгом пчелы весом в 2,5 миллиграмма, имея в виду его изумительные качества? Нынешнее знание поведения и неврологии пчел действительно предполагает, что перепончатокрылые должны использовать некоторые клеточные или внутриклеточные свойства, возможно не имеющиеся у позвоночных».
  • 3 W-. M. E l s a s s e r, The Physical Foundation of Biology, London, 1958, p. 130.

Однако против этой точки зрения выступил Д. М. Маккэй'. Он считает, что в. фотографической эмульсии информация легко и непрерывно может храниться с плотностью выше 10" бит на 1 кубический сантиметр 2 . Хотя фотографическая эмульсия, очевидно, значительно стабильнее ткани мозга, Маккэй утверждает, что такая плотность хранения делает требования к нервной ткани «относительно умеренными». По его мнению, информация в мозге может храниться в статистически распределенной форме и не требуется никакого сложного и шумозащитного механизма. Какой бы убедительной ни могла показаться с первого взгляда эта критика выводов Эльзассера, она не учитывает всей сложности рассматриваемой проблемы. Фотографическая пластинка хранит массу деталей, относящихся к определенному множеству явлений, зарегистрированных камерой в короткий промежуток времени. С другой стороны, вероятно, что мы сохраняем полную запись всех ситуаций, на которые мы обращали кратковременное внимание на протяжении жизни. Имеются указания, что приблизительно 50 миллисекунд проходит между различимыми восприятиями. Если имеется одно новое восприятие каждые 50 миллисекунд и если бодрствующий мозг усваивает входящую информацию с постоянной скоростью, то он способен изменять связи между нейронами свыше 10 6 раз за день. Если так, то общее число за всю жизнь должно иметь порядок 10'° и поэтому сравнимо с общим числом нейронов коры (и, возможно, даже немного больше). Более того, как подтверждено электрическим зондированием Пенфилда, события, регистрируемые за любой отрезок времени, всегда вспоминаются точно в таком же порядке, в каком они происходили. Несмотря на непрерывный «шум», этот временной порядок сохраняется точно, а не просто статистически. Учет огромного количества деталей, которые должны удерживаться в этом точном хронологическом порядке, едва ли является «относительно умеренным» требованием, предъявляемым к фотографической пластинке, особенно учитывая, что, несмотря на ее.способность совокупного удержания оптических образов, она не может регистрировать временную последовательность как таковую.

  • 1 D. M. M а с k а у , «Annals of Human Genetics», 23, 1959, 462.
  • 2 В теории информации термин «бит» (производный от binary digit — двоичная цифра) используется как удобная мера информации следующим образом. Если имеется N возможных и равновероятных исходов данной ситуации, каждая соответствующая двойной (да или нет) альтернативе, информация, требуемая для осуществления данной альтернативы, измеряется в Iog2 N бит. Например, если мы выбираем определенную карту из колоды в шестнадцать карт, мы можем сначала разделить колоду на две половины. Если Мы выбираем нужную половину (содержащую карту), мы можем разделить и ее таким же образом, и т. д. Мы получим нужную карту после четырех правильных выборов: требуются четыре бига Информации в соответствии с формулой.

При настоящем состоянии знания мы поэтому вынуждены сделать вывод, что, хотя как безусловные, так и условные рефлексы могут представлять чисто «механические» цепи обратной связи и хотя ближайшие непосредственные воспоминания также могут сохраняться благодаря процессам, аналогичным динамической циркуляции памяти в больших вычислительных машинах', ни одна из многих существующих остроумных теорий не смогла показать, как наша способность к долговечной памяти может быть объяснена с помощью механических или химических понятий 2 .

  • 1 Тем не менее до сих пор не найдено никакого неврологического объяснения часто встречающимся транспозиционным ошибкам ближайших воспоминаний. Фактически далеко не ясно, как определенная картина нейронного возбуждения может утратить свой первоначальный порядок последовательности и приобрести другой. Р. Конрад ( R . Conrad , « Brit . J . PsychoU , 50, 1959, 349—359) полагает, что, так как временные схемы условных рефлексов по необходимости жестко сохраняются, ближайшие воспоминания не могут быть обусловлены тем же типом механизма.
  • 2 Идея, что долговременная память отличается по «механизму» от ближайшей непосредственной памяти, получила сильную поддержку со стороны Д . Э . Бродбента (D. E. Broadbent, Perception and Communication, London , 1958, ch. 9).

Новая немеханическая гипотеза недавно была предложена Н. Маршаллом ( N . Mar sch a 11, « Brit J . Phil . Sei.», 10, 1960, 265—286). Он утверждает, что в то время как кратковременные воспоминания могут быть обусловлены «реверберацией», долговечные воспоминания обусловлены «резонансом» настоящих состояний мозга с прошлыми. Эта теория основана на гипотезе, что для временной структуры в части коры, которая похожа на предшествующую структуру (необязательно в той же части коры), имеется

11. Время, память и тождество личности

С давних пор считалось, что память и тождество личности неотделимы. Например, согласно Плотину, са* мосознание является основой памяти'. Память представляет средство, благодаря которому запись нашего исчезнувшего прошлого существует «внутри» нас, и в этом заключается основа нашего сознания самотождественности. Если предположить, что все наше прошлое, таким образом, продолжает существовать бессознательно, хотя только малая его часть когда-либо сознательно припоминается, то почему мы полностью теряем память о событиях раннего детства? Фрейд, который первый рассмотрел эту проблему, постулировал подсознательного «цензора», изымающего из сферы сознания все воспоминания «инфантильной сексуальности». Более общий и, как я полагаю, более убедительный ответ дал впоследствии Э. Шахтель 2 . Он утверждает, что детская амнезия возникает из-за замедленного развития концептуальных и конвенциальных схем памяти, которые, как мы уже увидели, необходимы для сознательного припоминания 3 .

Таким образом, еще раз обнаруживается, что память в сущности соотносится с тем, что Сюзанна Лангер автоматическая тенденция, приблизительно аналогичная резонансным свойствам настроенных камертонов и осциллирующих токов, походить на предыдущую структуру все больше и больше. Маршалл показывает, что факты обучения и травматической ' амнезии можно объяснить, если мы предположим, что структура, которая продолжает некоторое время ревербировать в мозге, будет представлять лучший объект для последующего резонанса, чем если бы она появлялась только на мгновение. Хотя эта теория интересна, она не может считаться достаточной. Самое большее, она может объяснить припоминающую память, но она не может объяснить удерживающую память, которая проявляется, например, при непроизвольных «вспышках прошлого», вызываемых электродом нейрохирурга.

  • 1 Плотин, Энеиды, IV .
  • 2 E. G. S с h а с h t е I, «Psychiatry», 10, 1947, 1—26.
  • 3 Д. О. Хебб также указывал, что, согласно мозговым ритмам на электроэнцефалограммах, корковые процессы сознания у младенцев отсутствуют. «Некоторые авторы, особенно по психоанализу, ломали себе голову над потерей памяти о событиях

Как она сама предположила, происхождение понятия «я», которым, как обычно думают, отмечено появление действительной, то есть сознательной памяти, может значительно зависеть от процесса сокращения наших ощущений в символы. «Чтобы соотнести наши ощущения с внешними объектами, надо прежде всего превратить их в символы и тем самым представить себе эти ощущения» 1 . Однако обычно символ совершенно отличается по природе и по виду от вещи, которую он представляет. Здесь, я считаю, мы имеем ключ к пониманию любопытного факта-,-что, по-видимому, все связанные с памятью (как непосредственной, так и долговременной) следы в мозге (статичные или динамичные, локализованные или распределенные) резко отличаются от того, что первоначально вызвало их: какой бы ни подразумевался физиологический механизм, мнемонический след представляется нам как символ 2 . Более того, сам мозг при научном изучении также превращается в символ, ибо его аналитическое описание зависит от того, что Рассел Брэйн рассматривал как «абстрактные и символические термины нейрофизиологии» 3 . «Одна вещь несомненна, — писал Декарт, — я знаю себя как мысль, и я, безусловно, не знаю себя как мозг».

Это часто упускается из виду теми, кто желает отождествить ум и мозг. На деле это отождествление никоим образом не очевидно 4 . Не все события в мозге детства... Новорожденный не обладает сознанием и только постепенно приобретает его в первые пять или десять месяцев жизни» ( D . О. Hebb , A Textbook of Psychology , Philadelphia , 1958, p . 97).

  • 1Suzanne Langer, Philosophy in a New Key, 3rd edn., Cambridge , Mass. , 1957, p. 124.
  • 2 Эта интерпретация проливает свет на озадачивающий факт, на который обратил внимание физиолог У. Ризе (W. R i e s e, op . cit , p . 133), что, как обнаружилось, признание символической природы мысли и ее лингвистического выражения «обещает большее проникновение в динамику речевых дефектов, происходящих при повреждениях мозга, чем их описание только в физиологических терминах чисто моторного или сенсорного типа».
  • 3 W. Russell Brain, The Contribution of Medicine to Our Idea of the Mind (Rede Lecture), Cambridge , 1952, p. 22.
  • 4 В частности, для иллюстрации несводимости ума к мозгу упоминаются два явления: наше переживание страдания и тот факт, что, согласно Дарвину, «мысль, что другие думают о нас, заставляет нас краснеть». Ибо без осознания не было бы никакого страдания, и мы краснели бы, возможно, только из-за того, что внимание может влиять на капиллярное кровообращение.

Представляют собой психические событии, и сознание связано только с некоторыми нервными волокнами, а не со всеми. Ибо, если бы входной стимул был задержан еще до того, как он достиг коры мозга, мы никогда бы не узнали об этом. Если, однако, мы отказываемся от взгляда, что ум и мозг представляют только два различных аспекта одного и того же, только два различных образа высказывания о функционировании мозга, и полагаем, что мозг существует как материальный объект в физическом пространстве, а ум нет, то как могут, они взаимодействовать?

Эта загадка заставила многих философов отвергнуть картезианское понятие ума как « the ghost in the machine » («духа в машине»), цитируя знаменитую метафору Райла, и вместо этого попытаться объяснить ум исключительно в терминах мозга и поведения. Часто утверждалось, что сознание представляет простой .эпифеномен мозга, так как в принципе возможно изобрести машину, по своим действиям напоминающую нас. Но такая машина должна быть запрограммирована, и если бы это сделала другая машина, то потребовалась бы третья машина, чтобы запрограммировать вторую, и так до бесконечности'. С другой стороны, недавняя попытка объяснить психо-физический параллелизм как следствие взаимодействия в некоторой части коры мозга сделана физиологом Дж. К. Экклсом 2 . Более ради« кальная гипотеза развита психологом Дж. Р. Смайти-сом 3 , который считает, что ум расположен в пространстве, имеющем более чем три измерения. Смайтис постулирует, что мозг и ум занимают различные трехмерные подпространства этого гиперпространства, хотя возможно, что они могут обладать одним и тем же измерением времени.

  • 1 Как сказал Сирил Хиншелвуд в своем президентском адресе на ежегодном собрании Королевского общества в 1959 году ( Cyril Hinshelwood , « Proc . Roy . Soc .», A ., 253, 1959, 447), «человеческий мозг в своих высших функциях запрограммирован не другими механизмами, но эстетическими и моральными элементами, которые как-то присутствуют в сознании, элементами, которые, иначе говоря, представляют сторону реальности, связанной скорее с наблюдателем, чем с наблюдаемым».
  • 2 J. С . E с с 1 e s, The Neurophysiological Basis of Mind, Oxford, 1953, p. 276 и след .
  • 3 J. R. Smyth ies, «J. Soc. Psychical Res.», 36, 1951, 477—502; Analysis of Perception, London , 1956.

Смайтис считает, что ум пространственно протяжен. В противном случае не было бы основания для введения им добавочных пространственных измерений. Я думаю, что это не является обязательной гипотезой; мы должны стараться избегать введения пространственных измерений praeter necessitatem . Вместо этого мы должны подчеркнуть тот факт, что в силу материальности мозга он существует как в трехмерном физическом пространстве, так и во времени, тогда как ум, проявляющийся только в сознании, существует только во времени: он целиком является «процессом», а не «вещью» 1 . Следовательно, мозг и ум могут взаимодействовать только во времени, и, следовательно, это взаимодействие должно происходить мысленно. Мы должны представить и символически изобразить это взаимодействие как психический процесс.

Могут возразить, что я путаю взаимодействие ума и мозга с нашим размышлением об этом взаимодействии, но, по моему мнению; взаимодействие действительно происходит как в сознательном, так и в бессознательном мышлении, подобно взаимодействию между звуком (в уме) и соответствующей музыкальной партитурой (на бумаге). Основная трудность при обсуждении этой проблемы заключается в том, что ум, память и время являются самосоотносящимися понятиями и при их анализе мы уподобляемся человеку, пытающемуся поднять себя за волосы.

Ум, в сущности временной по своей природе, подобен мелодии. Более конкретно: ум должен рассматриваться как процесс интеграции, консервации и модификации тождества личности, имеющего протяжение и локализацию во времени, но не в пространстве, хотя он имеет область влияния, наиболее сильного в окрестностях данного мозга, с которым его обычно связывают. Однако эта область влияния может иногда простираться значительно шире, что доказывают общепризнанные в настоя« щее время данные телепатии.

  • 1 Даже с точки зрения тех, кто желает свести умственные процессы к нейрофизиологии, «ум представляет комплексное взаимодействие различных частей мозга, не локализуясь ни в одной из них» ( D . О. Hebb , A . Textbook of Psychology , Philadelphia and London , 1958, p . 84).

В атомной физике мы стали использовать идею неопределенности пространственной локализации материальных объектов. Возможно, что и в случае ума мы сталкиваемся, с чем-то подобным, хотя совсем в другом масштабе (и, по-видимому, это никоим образом не связано с постоянной Планка). Как бы то ни было, согласно имеющимся данным, недостающее звено между психологическими и физиологическими аспектами деятельности мозга и тождества личности следует искать не в каком-то гипотетическом гиперпространстве, но скорее во временном измерении>.

  • 1 В связи с этим интересно сравнить замечание Канта о «местонахождении души», цитируемое Чарлзом Шеррингтоном в его гиффордской лекции ( Charles Sherrington , Man on his Nature , Pelican ed., London , 1955, p . 206), что «нельзя приписать пространственного отношения тому, что определено только во времени» ( I . Kant, Saramtl. Werke, 1839, vol . 10, p . 112); точно так же mutatis mutandis утверждение Бергсона (А. Бергсон, Материя и память, стр. 22), что «различие между телом и умом надо формулировать в терминах не пространства, а времени». По его мнению, функция мозга — не порождать психическую деятельность, но канализовать ее.
СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования