В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Баиов А.К.Вклад России в победу союзников
Автор предлагаемой книги - А. К. Байов, 1871 - 1935 гг., ординарный профессор Российской военной академии, в течение многих лет занимал кафедру русского военного искусства в Академии генерального штаба. Продолжая работу известных военных ученых, профессора Масловского и профессора Мышлаевского, генерал Байов создал курс истории русского военного искусства, как самостоятельный отдел военной науки.

Поисковая система

Поисковая система библиотеки может давать сбои если в строке поиска указать часто употребляемое слово.
Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторУинч П.
НазваниеИдея социальной науки и ее отношение к философии
Год издания1996
РазделКниги
Рейтинг0.17 из 10.00
Zip архивскачать (943 Кб)
  Поиск по произведению

Глава 3 Социальные исследования как наука

1. «Логика моральных наук» Дж.С. Милля

В предыдущей главе была предпринята попытка показать, каким образом взгляд на философию, представленный в первой главе, приводит к обсуждению природы человеческих действий в об ществе. Теперь хотелось бы рассмотреть некоторые сложности, которые возникают, когда мы пытаемся основывать наше пони мание общества на методах естественных наук. Начать следует с Джона Стюарта Милля по двум причинам: прежде всего, посколь ку Милль открыто защищает позицию, которая лежит в основе заявлений значительной части современных социальных иссле дователей, даже если они не всегда делают это эксплицитно; во- вторых потому, что некоторые сравнительно более сложные интерпретации социальных исследований в качестве науки ко торые будут рассмотрены позднее, могут быть лучше поняты как попытки исправить некоторые из наиболее явных недостатков позиции Милля. (Хотя мы не собираемся утверждать, что таков действительный исторический генезис идей.) '

Милль, подобно многим нашим современникам, признавал состояние «моральных наук» «пятном на лице науки». Средством преодоления такого состояния должно было стать обобщение методов, используемых в тех дисциплинах, «в которых полученные результаты в конце концов были единогласно признаны всеми, кто обратил внимание на доказательство» (18, Книга VI , глава I ). По этой причине он рассматривал философию социальных исследований просто как часть философии науки. «Методы исследования, применимые в моральной и социальной науке должны считаться уже описанными, если мне удастся перечислить и охарактеризовать методы, применимые в науке в целом» (Цит). Это подразумевает то, что, несмотря на название шестой книги «Системы логики», Милль на самом деле не верит в существование «логики моральных наук». Логика является такой же, как и в любой другой науке, и все, что необходимо сделать, состоит в том, чтобы разъяснить некоторые трудности, связанные с ее применением к особому предмету исследования в моральных науках.

Этой задаче и посвящается большая часть исследования Милля. Мне же хотелось бы здесь скорее проверить истинность тезиса, который его исследование принимает без доказательств. Для его понимания нам необходимо отталкиваться от общей концепции научного исследования у Милля, которое базируется на юмов- ских идеях о природе причинности (Смотри 12, главы с IV по VII ; и 18, книга II ). Говорить, что А является причиной В не означает утверждать существование некоей познаваемой (или таинственной) связи между А и В, но утверждать, что временное следование А и В является примером обобщения до той степени, что события подобные А всегда обнаруживаются в нашем опыте предшествующими событиям, подобным В.

Если научное исследование состоит в утверждении причинных следствий, то из этого, как кажется, следует, что мы можем совершать научное исследование любого предмета, о котором возможно делать обобщения. На самом деле, Милль идет дальше: «Любые факты, которые следуют друг за другом, согласно постоянным законам, могут быть — сами по себе — предметом науки-. хотя, возможно, эти законы еще не открыты и их невозможно открыть нашими современными средствами-» (18 книга VI глава III ). То есть, наука может быть там, где существует единообразие, а единообразие может быть даже там, где мы еще не обнаружили его и даже не имеем возможности открыть его и обобщить формулы.

В качестве примера Милль приводит современное состояние метеорологии: каждый знает, что изменения в атмосферных условиях подчинены определенным закономерностям; они являются, таким образом, подходящим предметом для научного исследования. Оно не получило еще развития вследствие «трудности наблюдения фактов, от которых зависят феномены». Теория приливов («тайдология») находится в немного лучшем положении, при котором ученые обнаружили феномены, от которых зависят движения приливов в целом; но они не способны предсказать точно, что случится в определенных условиях из-за сложности локальных условий в контексте которых проявляется гравита-ционноевлияниелуны(Цит).

Милль предполагает, что «наука о человеческой природе» может во всяком случае быть развита до уровня тайдологии. Возможно, мы не сможем делать более, чем предлагать статистические обобщения о вероятных неходах социальных ситуаций из-за сложности переменных. «Факторы, определяющие человеческий характер так многочисленны и различны... что в совокупности они никогда в двух различных случаях не являются в точности сходными». Тем не менее, «примерное обобщение в социальных жссЯёдовзння для большинства практических целей эквивалентно точному; оно только вероятностно в утверждениях о произвольно выбранных индивидуумах, и достаточно точно при обобщении характера и коллективного поведения масс» (Цит).

Точно так же, как нерегулярность приливов между различными частями земного шара не означает, что не существует регулярных законов, управляющих ими, то же самое имеет место и в случае с человеческим поведением. Индивидуальные отклонения необходимо объяснять осуществлением законов в весьма отличных индивидуальных ситуациях. Такие широкие статистические обобщения не являются окончательным результатом: они должны быть «дедуктивно связаны с законами природы, из которых они происходят. Эти конечные законы природы являются «Законами Духа», обсуждаемыми в главе четвертой «Логики»; они отличаются от эмпирических не по виду, но по своей значи-тельно большей степени обобщенности и точности. Подобно всем научным законам, они представляют собой утверждения о единообразии в данном случае «единообразии следования ср c - ди состояний духа, Милль поднимает вопрос, должны ли они разрешаться в единообразие сл слова] 1ия между физиологическими состояниями и состояниями духа и приходит к выводу что хотя однажды это будет в значительной степени возможно это не устраняв возможности утверждения автономных психологических заКОНОВ KQTODblC не зависят от физиологии.

«Этология, или Наука о Развитии Характера» может основываться на нашем знании Законов Духа (18, книга VI , глава IV ). Она включает изучение человеческого ментального развития, которое Милль рассматривает как результат действия общих Законов Духа в индивидуальных условиях отдельных человеческих существ. Поэтому он воспринимает Этологию как «в целом дедуктивную», в противовес Психологии, которая является наблюдательной и экспериментальной.

«Законы формирования характера являются..производными законами, происходящими от общих законов духа, и должны быть получены путем их дедукции из общих законов с помощью предположения любого данного набора обстоятельств и последующего рассмотрения, каким, согласно законам духа, будет влияние этих обстоятельств на формирование характе- ра» (Цит).

Этология соотносится с психологией как механика — с теоретической физикой; ее принципы являются « axiomata media *", с одной стороны происходя от общих Законов Духа, а с другой стороны, приводя к «эмпирическим законам, выведенным путем простого наблюдения».

Обнаружение этих эмпирических законов самого нижнего уровня является задачей историка. Социальный ученый стремится объяснить эмпирические законы истории, показывая, каким образом они следуют, прежде всего, из axiomata media Этологии, и, в конечном счете, из общих законов Психологии. Это приводит Милля к его концепции «Обратного Дедуктивного Метода». Исторические обстоятельства настолько сложны, в силу кумулятивного эффекта «влияния, оказанного на них предыду-щими поколениями» (18, книга VI , глава X ), что никто не может надеяться достигнуть достаточно детального знания любой отдельной исторической ситуации, чтобы быть способным предсказать ее исход Поэтому имея дело с историческим развитием большого масштаба, социальный исследователь должен, большей частью подождать и посмотрев что случится ссЬоомулиро- вать результаты своих наблюдений в «Эмпирические Законы Общества», и в конце концов «связать их с законами человеческой природы путем дедукции показывающей что таковы долж-ны были быть выведение законы, которые следовало ожидать как последствия этих конечных законов» (Цит).

Карл Поппер указал некоторые ошибки в таком описании социальных наук. В особенности, его критике подверглось то, что он называет «психологизмом» Милля, т.е. учение о том, будто развитие социальной ситуации из другой социальной ситуации может, в конечном счете, быть объяснено в понятиях индивидуальной психологии. Он также показал неточности, к которым приводит описание открытий истории как «эмпирических законов общества» а не утверждений о тенденциях (Смотри 25 глава 14 и 26 секция 27). В данном случае хотелось бы сосредоточиться на некоторых других элементах учения Милля. Я надеюсь таким способом показать, что концепция социальных исследований Милля предоставляет возможность значительно более радикальных возражений, чем даже те, с которыми выступил Поппер.

2. Различия в степени и различия по виду

Милль воспринимает все объяснения как имеющие фундаментально схожую логическую структуру; и этот взгляд лежит в основе его представления о том, что не может быть фундаментального логического различия между теми принципами, в соответствие с которыми мы объясняем природные изменения, и теми, с помощью которых мы объясняем социальные изменения Необходимым следствием этого является вывод о том, что методологические вопросы, касающиеся моральных наук, должны рассматриваться как эмпирические, вывод, приводящий к отношению «подожди-увидишь» в связи с вопросом о том, что может быть достигнуто социальными науками, и, между прочим, исключающий философа из этой картины.

Но данная проблема совсем не эмпирическая: она концептуальная. Это вопрос не о том, что может показать эмпирическое исследование, но о том, что выявляет философский анализ, вопрос о том, что имеет смысл говорить. Я хочу показать, что понятие человеческого общества подразумевает сумму понятий, которые логически несовместимы с видами объяснения, предлагаемыми в естественных науках.

Как риторическая сила, так и логическая слабость позиции Мил-ля связаны с фразой «просто значительно более сложный». Верно, что, как принято рассуждать в данном случае, человеческие существа реагируют по-разному на свое окружение в отличие от других существ, но различие состоит в сложности. Поэтому единообразие, хотя и более трудное для обнаружения в случае с людьми, конечно, существует; и обобщения, выражающие их, находятся на точно таком же логическом основании, что и любые другие обобщения.

Хотя человеческие реакции являются значительно более сложными, чем реакции других существ, они не просто значительно сложнее. Дело в том, что то, что с одной стороны предстает изменением в степени, с другой стороны является различием по виду понятия, которые применяются для описания более сложного поведения, логически отличаются от тех, которые применяются для менее сложных. Это пример чего-то, подобного «Закону Перехода Количества в Качество» Гегеля, упомянутого выше в связи с обсуждением позиции Айера в первой главе. К несчастью, описание Гегелем этого процесса, так же, как и толкование Гегеля Энгельсом, содержит ошибку, аналогичную миллев-ской, поскольку не отделяет физические изменения от концептуальных. Они включают, например, в качестве примера одного и того же принципа, неожиданное превращение воды в лед в результате ряда единообразных количественных изменений температуры, и, с другой стороны, качественное преобразование шевелюры в лысину в результате серии количественных изменений в количестве волос (Смотри 1, глава II , секция 7. Для рассмотрения детального применения принципа к отдельной социологической проблеме смотри 27).

На сколько градусов необходимо уменьшить температуру ведра воды, чтобы ее заморозить? - Ответ должен быть получен экспериментально. Какое количество пшеницы необходимо собрать вместе, чтобы получилась куча? Это невозможно установить с помощью эксперимента, так как критерии, с помощью которых мы отличаем кучу от того, что кучей не является, слишком туманны, по сравнению с теми, которые используются для отличения водь. ото льда: не существует четкой разграничительной линии Так же как замечает Эктон не существует четкой линии между тем, что является и не является ЖИВЫМ: но это не превращает различие между жизнью и не-жизнью в вопрос «просто од-ной степени, Эктон говорит что «место в котором мы проводим линию мы должны выбрать сами факты не диктуют нам ее безошибочно, Но хотя выбор и может быть для пограничных случаев, его не может быть для остальных: ни я, ни кто-либо другой не может определинпь, живой ли я пишу эти строки.

Реакция серьезно раненной кошки «значительно более сложна», чем реакция дерева, которое рубят. Но осмысленно ли говорить, что это только отличие в степени ? Мы говорим, что кошка «корчится». Предположим, я опишу ее очень сложные движения просто в механических понятиях, используя пространственно-временные координаты. Это представляет собой, в некотором смысле описание того что происходит так же как и утверждение что кошка корчится от боли. Но одно утверждение нельзя заменить другим. Утверждение, включающее понятие «корчится», говорит что-то, к чему не может приблизиться утверждение другого вида, каким бы детализированным оно ни было. Понятие «корчиться» принадлежит к совершенно другой структуре отличной от той к которой можно отнести концепцию движения в понятиях пространственно-временных координат и именно первое а не второе, больше подходит к описанию понятия кошки как животно-го Любой кто думает что изучение механики движения живот-ных прольет свет на понимание животной жизни станет жерт-вой концептуальной ошибки.

Похожие рассуждения применимы к вышеприведенному сравнению между реакциями собаки, наученной трюку, и человеком, выучившим правило языка. Конечно, последний случай значительно сложнее, но что более важно, так это то, что существует логическая разница между применимыми для описания понятиями. В то время, как человек учится понимать правило, собака учится реагировать определенным способом. Различие между этими понятиями происходит из-за отличия в сложности реакций, но неможет быть объяснено в таких понятиях. Как указано выше, понятие понимания укоренено в социальном контексте, в котором собака вообще не принимает участия, в отличие от че-ловека.

Некоторые социальные исследователи признали это концептуальное отличие между принятыми сейчас описаниями и объяснениями природного и социального процессов соответственно, но утверждали, что для социального ученого совершенно нет необходимости придерживаться этой ненаучной концептуальной структуры; что он свободен выбирать структуру для таких концепций, которая более полезна для его исследований. Некоторые ошибки этого подхода будут рассмотрены в следующей главе но Милль не следует ему Он принимает в качестве данного научную легитимность описания человеческого поведения в понятиях, которые тюиняты в современном дискурсе Законы Духа являют-ся причинными обобщениями высокого уровня излагающими бесчисленные последовательности между Мыслями, Эмоциями, Волевыми Актами и Чувствованиями» (18 книга VI глава IV ) И его аргументация против либертарианства в главе второй совершается в таких обычных понятиях как «характер и предрасположенность* «мотивы, «цели» «усилия» и подобных им Сейчас необходимо обсудить попытку интерпретировать объяснения поведения в таких понятиях, основанные на обобщениях причинного типа.

3. Мотивы и причины

Вряд ли будет правильным просто отказаться от рассмотрения Милля из-за его допотопности, так как его подход по-прежнему процветает в настоящее время, что можно увидеть из дискуссии о мотивах в знаменитом учебнике социальной психологии Т.М. Ньюкома (19, глава II ). Ньюком, как и Милль, рассматривает объяснения действий в понятиях мотивов действующего как разновидность причинного объяснения; но его отличие состоит в восприятии мотивов как физиологических, а не психологических состояний. Мотив представляет собой «состояние организма, при котором телесная энергия мобилизуется и выборочно на- правляется на часть окружающей средЫ'> Ньюком также пишет о «побуждениях» - «телесных состояниях, ощущаемых как непо-кой которые ини пииоуют тенденции к деятельности» Ясно что в данном случае применяется механическая модель подобно тому, как если бы действия человека были похожи на поведение часов, в которых энергия, содержащаяся в упругой пружине, передается через механизм таким образом, что это приводит к постоянному движению стрелок.

Почему же Ньюком игнорирует предупреждение Милля об опасности согласия с утверждением Конта о том, что объяснение в понятиях мотивов должно редуцироваться к физиологическим объяснениям? Потому ли, что когда-то неизвестные физиологические состояния теперь обнаружены? Совсем нет, поскольку, как говорит Ньюком, «психолог никогда не наблюдал ничего, связанного с мотивами». Нет, отождествление мотивов с «состояниями организма» представляет собой соломинку, за которую хватается утопающий Ньюком считает, что он вынужден делать этот вывод из-за неприемлемости единственной альтернативы, которую он видит, а именно: что «мотивы являются просто фикциями воображения психолога» или что мотив, приписываемый последующему поведению, представляет собой просто синоним для самого этого поведения.

Он также считает, что существует убедительное, хотя и обязательно привязанное к обстоятельствам, позитивное свидетельство этому. «Прежде всего, последующее поведение может демонстрировать различные степени силы, или интенсивности, в то время, как его направление остается более менее постоянным». «Единственный способ описать такие факты — предположить, что мотив соответствует действительному состоянию ор-ганизма». Ньюком ощутимо перевешивает весы в свою пользу, анализируя главным образом примеры, которые явно включают физиологические побуждения такие, как голод жажду и секс и рассматривая в основном эксперименты с животными (к чьему поведению понятие мотива не вполне подходит), он обеспечи-вает то что во внимание должны приниматься только физиоло-гические аспекты этих побуждений (Но будет ли осмысленной попытка объяснить, каким образом любовь Ромео к Джульетте влияет на его поведение в тех же понятиях, которые мы' можем ппименять к крысе чье сексуальное возбуждение заставляет ее бежать по электрически заряженной решетке для того, чтобы достигнуть самки ? Не лучше ли это описано у Шекспира ?)

Более того, до тех пор, пока «действительное состояние организма» на самом деле не отождествлено и скоррелировано с подходящим способом поведения, такой вид объяснения является таким же пустым, как и те, от которых Ньюком отказывается. И те факты, которые он приводит, конечно, не образуют доказательства для желаемого вывода; самое большое, что они позволяют сказать, — это то, что если существуют достаточные независимы!': причины для восприятия мотивов как телесных состояний то эти факты не будут несовместимы с таким взглядом. очевидно в связи с «экспериментальным свидетельством», на которое ссылается Ньюком, предоставленные Зейгарником в 1927 году. В ходе этих экспериментов каждому из группы людей были даны сборник из двадцати задач и сказано, что существует строгое (хотя и неопределенное) ограничение во времени для выполнения каждого задания. Но каждому наблюдаемому было на самом деле дано закончить лишь половину из предложенных задач, независимо от потраченного им времени, после чего ему давали понять, что отведенное ему время истекло. Впоследствии было обнаружено, что некоторые люди имели намерение запоминать природу нерешенных задач с большей ГО- товностью, чем другие, и выражали желание закончить их. Комментарий Ньюком* «Такое свидетельство предполагает что мо-тивация включэст мобилизацию энергии, отведенной,, как это было в данном случае, для достижения определенной цели. Экспериментальные данные не предоставляют конечного "доказа-тельства" такой теории но их постоянство трудно интерпретировать.(19. стр. 117). Однако, такое свидетельство только «предполагает» такой вывод для того, кто уже предрасположен поверить в него; и сама необходимость в любых особых объяснениях, на самом деле, не является очевидной. Поведение, замеченное Зейгарником, отлично истолковывается в следующих понятиях: наблюдаемые заинтересовались и были раздражены, когда им не разрешали завершить то, что они уже начали. Если это звучит для кого-нибудь недостаточно научным, то он должен спросить себя, насколько увеличивает наше понимание способ рассуждения Ньюкома. Существует, на самом деле, очень простой, но тем не менее убедительный, аргумент против физиологической интерпретации мотивов. Открыть мотивы непонятного действия означает увеличить наше понимание самого действия; именно это означает слово «понимание» в применении к человеческому поведению. Но это то, что мы, на самом деле, обнаруживаем без значительного знания физиологического состояния людей; таким образом, наше описание их мотивов может вполне обойтись без их физиологического состояния. Из этого не следует, как опасается Ньюком, что объяснение мотивов представляет собой просто тавтологию или обращение к фикциям воображения. Но перед тем, как перейти к положительному описанию того, что они включают, хотелось бы разобраться еще с некоторыми ошибками,

Как мы узнали, Милль отрицает физиологическое описание мотивов, но все-таки хочет представить объяснение мотивов в качестве разновидности причинного объяснения. Концепция, которую он намеревается отстаивать, хотя и не слишком эксплицитно, сводится примерно к следующему. — Мотив представляет собой специфическое ментальное явление (в картезианском смысле слова «ментальный», подразумевающим его принадлежность исключительно к сфере сознательного). Зубная боль, например в это смысле является ментальной в то время как дупло в зубе, которое является ее причиной, физическим. Имеет смысл говорить о ком-то что у него имеется дырка в зубе о которой он не имеет представления но нельзя имея зубную боль не осознавать ее: «боль которая не чувствуется» представляет собой самопротиворечивое в ь. ражение Расхождение между Миллем и Нью- комом можно выразить следующим образом: вто время какНью-ком хочет ассимилировать мотивы (зубную боль) с состояниями организма (пуплом в зубе"! Милль настаивает на том что они от- личаются иутверждает что еще необходимо показать каждому ли мотиву (зубной боли) соответствует отдельный вид органического состояния (зубная болезнь) Но что мы можем исследовать говорит Милль такэто причинную связь между мотивами рассматриваемыми как чисто сознательные события, и действиями к которым они приводят Это включает в себя внимательное наблюдение того какие специфическиЛент^ные явя1иш^соживаТчто определенные виды неполадок в двигателе связаны с Описание Милля достаточно хорошо подходит к некоторым видам фактов, которые касаются нас самих. Например, я могу ассоциировать определенный вид головной боли с начинающимся приступом мигрени; каждый раз, когда я испытываю этот вид головной боли, я могу затем предсказать, что в течение часа я буду лежать в кровати, испытывая огромный дискомфорт. Но никто не захочет называть мою головную боль мотивом мигрени. (Так же, как не будет, на самом деле, оправданным называть головную боль причиной мигрени но это приводит нас к обсуждению истинности описания Миллем научного метода, что не является предметом данной работы).

4. Мотивы, диспозиции и причины

Гилберт Райл возражает против типа описания, отстаиваемого Миллем. Говорить о мотивах человека не означает говорить вообще о любых событиях, ментальных или физических, но означает отсылать к его общим диспозициям действовать тем или иным образом. «Объяснять действие с точки зрения некоего мотива не аналогично утверждению, что стакан разбился, потому что в него попали камнем, но - совсем другого типа - утверждению, что стакан разбился, когда в него попали камнем, потому что стакан был хрупким» (29, стр. 87). Против этого существует ряд возражений. С одной стороны, как кажется, такой взгляд создает опасность сведения объяснения мотива к тому виду бессодержательности, которого опасался Ньюком (Аналогичное рассуждение смотри у Питера Гича; См. 10, стр.5). Кроме того, описание Райла встречается с трудностями, когда мы связываем мотив с действием, который находится в противоречии с предыдущим поведением действующего. Нет противоречия в том, чтобы говорить, что кто-то, никогда до этого не проявлявший признаков наличия диспозиции к ревности, в определенном случае действовал из ревности; на самом деле, именно когда кто-то действует неожиданно, необходимость в объяснении мотива особенно ясна.

Но для моих настоящих целей важнее отметить, что хотя описание Райла отличается от описания Милля в некоторых вопросах, оно отличается не достаточно. Диспозициональное, так же как каузальное утверждение основано на обобщениях того, что наблюдалось. Но утверждение о мотивах действующего не таково: правильнее воспринимать его как аналогичное выяснению причин действующего для его действий. Предположим, что N , университетский лектор, говорит, что он собирается отменить лекции на следующей неделе, так как он намерен поехать в Лондон: здесь мы имеем дело с утверждением о намерении для которого дается причина. N не выводит свое намерение отменить лекции из своего желания поехать в Лондон, подобно тому, как угроза разбития стакана может быть выведена либо из того, что кто-то бросил камень либо из xdvtikocth самого стакана N не предла- гает свое объяснение причины в качестве свидетельства проч-ности своего предсказания о своем собственном поведении ( Ср. Витгенштейн; 37 I 62Ч\ Сксюее он оправдывает свое намере-ние Утверждение не имеет форму «Такие-то и такие-то каузальные факторы присутствуюГпоэтому случится то-то,- оно не имеет и такую формулу меня имеется такая-то и такая-то диспотия.

Это возвращает нас к аргументации второго отдела второй главы, которая предоставляет способ исправления описания мотивов у Райла. Райл говорит, что утверждение о чьих-то мотивах должно пониматься как «законообразная пропозиция», описывающая склонность действующего действовать определенным образом в определенных ситуациях (29, стр.89). Но «законооб-разные пропозиции», в понятиях которых должны пониматься причины N , имеют отношение не к диспозициям N , но к принятым в современном обществе стандартам разумного поведения.

Понятия «причина» и «мотив» не являются синонимами. Было бы абсурдным, например, описывать большинство исследований мотивов в качестве «оправданий»: вскрыть мотив означает чаще заклеймить, чем оправдать. Сказать, например, что N убил свою жену из ревности не означает, конечно, сказать, что он действовал разумно. Но это означает сказать, что его акт осмыслен в понятиях способов поведения, которые знакомы нашему обществу и что он направлялся логикой, подходящей для его контекста. Эти два аспекта данного вопроса взаимосвязаны: можно действовать «в соответствии с некоторой логикой» только тогда, когда существуют принятые стандарты того к чему можно адекватно апеллировать Поведение чосеровского Троила по отношению к Крессиде можно понять только в контексте правил придворной любви. Понимание Троила подразумевает понимание этих правил поскольку только они придают смысл его действиям.

Я показал, как отношение между намерением N и причиной его действия отличается от отношения между предсказанием и свидетельством, предложенным в его поддержку. Но некто, хорошо знающий N и его обстоятельства и знакомый с типом рассуждения который N склонен рассматривать как важный, может на ос-нове этого знания предсказывать, каким образом тот скорее всего себя поведет. « N ревнив; если будут возбуждены его эмоции в этой области, он может стать жесток. Мне нужно быть осто-рожным и не провоиисовать его дальше» Здесь я п ривожу мо- тивы N в качестве части доказательств моего предсказания его поведения Но хотя это возможно при условии что я уже владею понятием «мотива», это понятие осваивается прежде всего не как часть техники ДЛЯ прогнозирования (в отличие ОТ понятия «причиньМ Приобретение понятия о том что такое «мотив» принадлежит к обучению стандартам управляющим жизнью общества в котором мы живем а это опять же принадлежит к процессу обучения жизни в качестве социального существа.

5- Исследование регулярности

Последователь Милля может признать, что объяснения человеческого поведения должны апеллировать не к причинным обобщениям о реакции индивидуума на его окружение, но к нашему знанию об институтах и способах жизни, которые придают его действиям значение. Но он может возразить, что это не разрушает основы тезиса Милля, поскольку понимание социальных институтов по-прежнему является вопросом понимания рических обобщений, которые имеют ту же логическую основу,что и в естественных науках. Дело в том, что институт представляет собой, в конце концов, определенный вид единообразиЯ ' единообразие можно понять только путем обобщения. ТегеРь проверю этот аргумент Регулярность, или единообразие, представляет собой повторение того же события в тех же обстоятельствах; поэтому утверждения о единообразии предполагают сужде ния тождественности. Но это возвращает нас к аргументации мого отдела первой главы в соответствии с которой кри р тождественности необходимо соотносятся с неким правилом - с замечанием что два события которые рассматриваются кя качественно одинаковые с точки зрения одного правила, У рассматриваться как различные с точки зрения другого. образом исследовать вид регулярности изученный в определенном типе исследования означает проверить природу «Р а ' вила в соответствии с которым совершаются суждения о тождественности в рамках данного типа исследования. Такие суждения можно понять только в отношении к определенному виду человеческого поведения, управляемого своими собственным силами . В физике подходящими правилами являются те, которые управляют процедурами исследования в данной науке, например, любой, не имеющий представления о проблемах и методах ядерной физики, не ийвлечет ничего из своего мрисутсттия ха эксперименте подобному бомбардизсвое ооккр°Ф та Уолтошгли? и!Гги др оге по^ на сауом деле даже описание того. что 0 ? кИДЦ1 я эти о п онятияа будет непонятнео для ниго, ГК> скольку понятие «бомбардировки» не имеет в рамках ядер и ° и физики того же смысла что и везде Чтобы понять, что п роисходит во время эксперимента, ему необходимо узнать суть то.о, ^о делают физики-ядерщики; а это включает обучение критер ¦ соответствие с которыми они совершают суждения тождественности.

Эти правила, так же как и все другие, основываются на со И иаЛ ном контексте общей деятельности. Поэтому чтобы понять в истории современной философии последствия отдельного исследователя, необходимо принять в расчет две группы отношений: во-первых, его отношение к феноменам, которые он исследует; во-вторых, его отношение к своим коллегам-исследователям. Оба вида отношений существенны для понимания фразы, что он «обнаруживает единообразие», но исследователи научной методологии слишком часто сосредоточиваются на первом и просматривают важность второго. То, что они должны принадлежать к различным типам, ясно из следующего рассуждения. — Исследуемые феномены представляются ученому в качестве объекта изучения; он наблюдает за ними и замечает в них определенные факты. Но говорить о человеке, что он делает это предполагает что он уже обладает способом ком-муникации в использовании которого уже наблюдаются правила, поскольку заметить что-то означает отождествлять подхо-дящие характеристики что означает в свою очередь что наблюдатель имеет некоторое представление о таких характера стиках; это возможно только если он способен использовать некий символ в соответствие с правилом котогюе отсылает его к этим характеристикам Таким образом мы возвращаемся к его отношению со своими коллегами учеными, только в контексте.

В ходе своего исследования ученый применяет и развивает понятия, уместные для его определенной области исследования. На это применение и модификацию «оказывают влияние» как феномены, к которым они применяются, так и коллеги, с участием которых они применяются. Но эти два вида «влияния» отличны. В то время, как он развивает свои концепции на основе своего наблюдения феноменов (в ходе экспериментов), он способен делать это только в силу своего участия в утвержденной форме деятельности со своими коллегами. (Когда я говорю здесь об «участии», я не подразумеваю обязательно какое-либо прямое физическое взаимодействие или даже прямую коммуникацию между коллегами-участниками. Важно то, что они все принимают участие в том же общем виде деятельности, которой все они обучились схожим образом; что они, таким образом, способны комму-ницировать друг с другом по поводу того, что они делают; и что то, что делает один из них, в принципе понятно и для остальных.)

6. Понимание социальных институтов

По описанию Милля, понимание социального института состоит в наблюдении регулярности в поведении его участников и выражении этих регулярностей в форме обобщений. Если положение социального исследователя (в широком смысле слова) может в принципе восприниматься как сравнимое — в основных логических чертах — с положением представителя естественных наук, должно быть верным следующее. Понятия и критерии, в соответствие с которыми социолог судит, что в двух ситуациях случается та же самая вещь, или происходит одно и тоже действие, должно пониматься в отношении к правилам управляю-щими социологическим исследованием. Но здесь мы встречаемся с трудностью; поскольку в то время как в случае естественной науки мы должны иметь дело только с одним набором правил а именно с теми которые управляют самим процессом исследования в данном случае то что изучается социсюгом также как и само исследование, предста™ собой человеческую дея-тельность и таким образом проигхолят в соответствии с прави-лами И именно эти правила а не те которые управляют исследованием социолога определяют то что считается «совершением того же самого*' в отношении к этому виду деятельности.

Возможно, пример поможет прояснить вышесказанное. Рассмотрим притчу о Фарисее и Мытаре (Лука, 18,9). Совершал ли Фарисей, говоря «Боже, благодарю Тебя, что я не такой, как все остальные» то же самое, что и Мытарь, который молился: «Боже, будь милосердным ко мне, грешнику»? Для ответа необходимо начать с рассмотрения того, в чем состоит идея молитвы; а это религиозный вопрос. Другими словами, подходящие критерии для определения того, схожи ли действия этих людей или нет, принадлежат к самой религии. Таким образом, социолог религии должен будет ответить на вопрос, принадлежат ли два этих акта к тому же виду деятельности; а этот ответ дается в соответствии с критериями, которые берутся не из социологии, а из самой религии.

Но если суждения тождественности социолога религии — и , следовательно, его обобщения — основываются на критериях, взятых и :) религии, тогда его отношение к участникам религиозной деятельности не может быть только отношением наблюдателя и наблюдаемых. Они должны быть скорее аналогичны участию ученого-естественника с его коллегами в научном исследовании. В общем, даже если законно говорить о чьем-либо понимании вида социальной активности, которое состоит в знании регуляр-ностей, природа такого знания весьма отлична от природы знания физических закономерностей. Таким образом, в принципе ошибочно сравнивать деятельность исследователя, изучающего форму социальной активности, скажем, с инженером, изучающим работу машины; и мы не приближаемся к истине, если говорим, вместе с Миллем, что такая машина, конечно, более сложна, чем любая физическая машина. Если мы собираемся сравнивать изучающего общество с инженером, нам лучше сравнивать его с инженером-новичком, который изучает, что представляет собой инженерное дело, то есть деятельность инженера. Его понимание социального феномена больше похоже на понимание инженером деятельности своих коллег, чем на понимание инженером механических систем, которые он изучает.

Эта точка зрения отражена в следующем суждении здравого смысла: историк или социолог религии сам должен иметь некоторое религиозное чувство, если он хочет понять религиозное движение, которое он изучает и понять рассуждения, которые управляют жизнями его участников. Историк искусства должен иметь некоторый эстетический вкус, если он хочет понять проблемы, стоявшие перед художниками изучаемого им периода; а без этого он оставит вне своего описания именно то, что делает его историей искусства в противоположность довольно запутанному внешнему описанию некоторых эмоций, которые испытывали некоторые люди.

Мне не хотелось бы утверждать, что мы должны останавливаться на нерефлективном типе понимания, пример которого я дал в виде понимания инженером деятельности своих коллег. Но я действительно хочу сказать, что любое более рефлективное понимание должно с необходимостью предполагать, если оно вообще претендует на истинное понимание, нерефлективное понимание участника. И это само по себе показывает, что сравнение его с пониманием ученым-естественником своих научных данных вводит в заблуждение. Схожим образом, хотя рефлектирующий исследователь общества, или определенного вида социальной активности, может считать необходимым использовать понятия которые берутся не из форм деятельности которые он исследует, но скорее из контекста его собственного исследования, тем не менее эти его технические понятия будут подразумевать предыдущее понимание тех других понятий, которые принадлежат к исследуемой деятельности.

Например, «теория ликвидности» является технической концепцией экономики: она обычно используется не бизнесменами в ходе их дел, а экономистом, желающим объяснить природу и последствия определенных видов делового поведения. Но она логически связана с понятиями, которые входят в деловую активность поскольку ее использование экономистом предполагает понимание им того, что такое вести бизнес которое в свою оче-редь подразумевает понимание таких деловых понятий, как «деньги» «прибыль» «стоимость» «риск» и другие Только отно- шение между его описанием и этими понятиями, делают его описанием экономической деятельности, в отличие, скажем, от теологии.

С другой стороны, психоаналитик может объяснять невротическое поведение пациента в понятиях факторов, неизвестных пациенту, и концепциях, которые непонятны ему. Предположим, что объяснение психоаналитика отсылает к событиям раннего детства пациента. Тогда описание этих событий будет предполагать понимание концепций, в понятиях которых, например, в нашем обществе совершается семейная жизнь; поскольку они вошли, хотя бы и в рудиментарном виде, в отношения между ребенком и его семьей. Психоаналитик, пожелавший дать описание этологии неврозов у жителей, скажем, Тробриандских островов, не может просто применить без дополнительного размышления концепции, разработанные Фрейдом для описания ситуаций в нашем собственном обществе. Прежде всего, ему придется исследовать такие вопросы, как понятие отцовства у островитян и принять во внимание любые аспекты, в которых их понятие отличается от аналогичного нашего представления. И практически неизбежно, что такое исследование приведет к некоторой модификации в психологической теории, подходящей для объяснения невротического поведения в новой ситуации.

Эти рассуждения также предоставляют собой некоторое обоснование для той разновидности исторического скептицизма, который высказывает недооцененный философ Р.Дж. Коллингвуд в своей «Идее истории» (6), Хотя и нет необходимости обращать на них внимание при рассмотрении ситуаций в своем собственном обществе или в обществе, с жизнью которого исследователь довольно хорошо знаком, они становятся актуальными, если объект исследования представляет собой общество, которое культурно отдалено от того, к которому принадлежит исследователь. Это объясняет то значение, которое идеалисты придают понятиям «вчувствование» и «историческое воображение» (что, однако, не позволяет отрицать, что эти понятия привели к появлению новых трудностей). Это также связано с другой, характерной для них доктриной: что понимание человеческого общества тесно связано с деятельностью философа. Мы пришли к этой доктрине в первых двух главах и возвратимся к ней в двух последних.

7. Прогноз в социальных науках

Анализируя идеи Оукшота в предыдущей главе, мы заметили важ ность того, что добровольное поведение представляет собой по ведение, которому существует альтернатива; поскольку понима ние чего-то подразумевает понимание его противоположности, человек, совершающий действие X , понимая его должен быть способным учитывать возможность совершения не-Х (это не представляет собой эмпирическое утверждение, но замечание о том, что входит в понятие совершения чего-либо с пониманием) Рассмотрим теперь некоего О который наблюдает за повслс- нием N Рели О хочет предсказать каким образом собирается действовать N он долженознакомиться с понятиями в которых N рассматривает ситуацию после этого зная характер он будет способен предсказывать с большой вероятностью, какое реше- ние примет N Но используемые О понятия тем не менее совмес- тимы с принятием N решения отличного от предскэ^лнного Рели такое происходит, это не обязательно означает, что О ошибся в своих расчетах- поскольку rc я суть решения снплится к тому что данный набор'«расчетов» может приводить к любому одному из набора различных исходов Это сильно отличается от предсказаний в естественных науках' в которых неправильное предсказание всегда подразумевает некоторый вид ошибки со стороны предсказавшего ложная или неадекватная информация неправильный расчет или дефектная теория. "ч^"-""•

Это можно прояснить следующим способом. Для понимания природы решения, которое должен принять N , О должен осознавать правила, которые содержат критерии, определяющие для N подходящие характеристики его ситуации. Если мы знаем правило, которому кто-то следует, мы можем, в большом числе случаев, предсказать, что он будет делать в определенных обстоятельствах. Например, если О знает, что N следует правилу: «Начинаю с 0 и прибавляю 2 до тех пор, пока не достигну 1000*, он может предсказать, что после написания 104 N напишет 10б' Но иногда даже если О знает точно правило, которому следует N , он не может предсказать точно, что N будет делать: а именно тогда, когда возникает вопрос, что означает следование этому правилу, например, в обстоятельствах, разительно отличных от тех, в которых оно использовалось прежде. Правило в данном случае не предопределяет исход ситуации, хотя действительно ограничивает рамки возможных альтернатив; оно становится определяющим на будущее в результате выбора одной из этих альтернатив и отказом от других - пока не наступит опять время, когда возникнет необходимость интерпретации правила в свете новых обстоятельств.

Это может пролить некоторый свет на то, что подразумевает идея развития исторической традиции. Как отмечалось выше, Милль рассматривал исторические тенденции как аналогичные научным законам, и Поппер хотел модифицировать эту концепцию, отмечая, что утверждение о тенденции, в отличие от настоящего закона, подразумевает отсылку к набору определенных начальных условий. Теперь мне хотелось бы предложить новую модификацию: даже зная набор начальных условий, мы не можем предсказать определенный исход исторической тенденции, потому что продолжение или прерывание этой тенденции включает человеческие решения, которые невозможно определенно предсказать: если бы это было возможно, они бы не назывались решениями.

В связи с этим последним замечанием необходимо сделать предупреждение. Я не отрицаю, что иногда возможно предсказывать решения; только данные, на которых основываются такие предсказания, должны отличаться от тех, на которых основываются научные прогнозы. И мы не попадем в ловушку, если сделаем утверждение, что исторические тенденции сознательно желаются и предполагаются их участниками; суть в том, что такие тенденции являются частично результатом намерений и решений их участников.

Развитие исторической традиции может включать обдумывание, дискуссию, дебаты между соперничающими школами, за которыми следует, возможно, принятие некоторого согласованного компромисса или появление новых соперничающих школ. Рассмотрите, например, отношение между музыкой Гайдна, Моцарта и Бетховена; или соперничество школ политической мыс* ли, все из которыхш=верждают, не без некоторого^н1званйя, в качестве своегс^ювЗ марксистскую традицию-Т^о^майте о взаимодействии~мБкду~ортодоксией и ересями в развитии лигии; или способ, которым была произведена революция в футболе, когда мальчик просто взял мяч в руки и побежал, что привело к зарождению регби. Конечно, невозможно было бы предсказать эту революцию, исходя из предьщущего состояния игры так же, как предсказать появление философии Юма из философии его предшественников. Здесь полезно вспомнить ответ Хамфри Литтлтона человеку, спросившему его, куда развивается джаз: «Если бы я знал, куда идет джаз, я бы уже был там».

Морис Крэнстон в сущности говорит о том же, когда замечает, что предсказать написание стихотворения или новое открытие означает написать стихотворение или сделать открытие самому И если кто-то сделал это сам, тогда невозможно предсказать, что кто-то еще напишет эту поэму или сделает это открытие. «Нельзя предсказать это, потому что нельзя сказать, что это случится, пока это не произошло» (8,стр166).

Было бы ошибкой, хотя и соблазнительной, рассматривать это как проявление тривиального логического рассуждения. Кажется, что мы пытаемся выполнить невозможную задачу априорного рассуждения против чисто эмпирической возможности. На самом деле, мы показываем, однако, что центральные понятия которые принадлежат к нашему представлению о социальной жизни, несовместимы с понятиями, центральными для осуществления научных прогнозов. Когда мы говорим о возможности научного предсказания социальных событий такого рода, мы буквально не понимаем, что мы говорим. (Мы не можем понимать это, потому что это не имеет смысла).

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу

© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования