В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Соловьев В.Философские начала цельного знания
Владимир Сергеевич СОЛОВЬЕВ (1853 - 1900) - выдающийся русский религиозный философ, поэт, публицист и критик. Свое философское мировоззрение Соловьев изложил в трактате "Философские начала цельного знания", который может считаться по нынешним определениям наилучшим образцом философской классики, как учение о сущем, бытии и идее.

Полезный совет

На странице "Библиография" Вы можете сформировать библиографический список. Очень удобная вещь!

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторТурен А.
НазваниеВозвращение человека действующего. Очерк социологии
Год издания1998
РазделКниги
Рейтинг0.32 из 10.00
Zip архивскачать (720 Кб)
  Поиск по произведению

Третья часть
Вопрошать настоящее

Рождение программированного общества

Мы удаляемся от берегов индустриального общества, но куда мы идем? Уходим ли мы в сторону, плывем ли к острову Ситеры или причаливаем к гипериндустриальному обществу? Живем ли мы в условиях декаданса или после нескольких веков роста возвращаемся к обществам, озабоченным прежде всего проблемой своего равновесия, какими были не так давно наши сельские общества? Или мы входим в общество, наделенное по сравнению с индустриальным более высокой способностью воздействовать на самого себя, общество, которое могло бы быть предварительно названо постиндустриальным?

Риск декаданса вне всякого сомнения существует. Наши общества, привыкшие к изобилию, озабочены гарантиями и наслаждением и могут оказаться вовлеченными в попятное движение к будущему. Однако эти образы более соблазнительны, чем убедительны, и плохо учитывают современные проблемы. Остается на самом деле большой вопрос: переживаем ли мы новый рост или поворот к равновесию, входим в постиндустриальное общество или переходим к обществу постисторическому, наблюдаем конец этапа развития или самого развития? Мы только что пережили сильное движение контркультуры, которое поставило непосредственно под вопрос ценности индустриализации и роста, которое стремилось к равновесию и идентичности во всех их формах. Но это могла быть лишь краткая фаза перехода между отказом от ценностей индустриального общества и [:128] осознанием глубокого изменения экономического порядка. Истощение индустриального общества в странах, где оно было наиболее развито, свидетельствует скорее о трудном, но необходимом переходе к новому типу общества, более активного, мобильного и грозящего еще большими опасностями, чем то, из которого мы выходим.

Уровень историчности

Уже данное в этой книге определение индустриального общества, согласно которому в нем преобладают инвестиции, служащие целям изменения организации труда, делает необходимым понять постиндустриальное общество как такое, в которое проникает историчность, то есть прежде всего инвестиции осуществляются на уровне целей производства, что было недостижимо для индустриального общества. Организация труда касалась только уровня производства и отношений трудящихся между собой. Свойственная этому уровню интервенция поднимается затем на уровень управления, то есть всей совокупности производства. Сначала это делается благодаря новшествам, благодаря способности изобретать новые продукты в силу научных и технических инвестиций. Затем посредством собственно управления, то есть способности заставить функционировать сложные системы организации и решения. Переход к постиндустриальному обществу осуществляется, когда инвестиции производят в большей степени не материальные блага и даже не «услуги», а блага символические, способные изменить ценности, потребности, представления. Индустриальное общество изменяло средства производства, постиндустриальное изменяет цели производства, то есть культуру.

Понятно, уровни историчности не следуют так просто друг за другом. Страна, достигшая некоторого уровня историчности, продолжает приводить в действие менее развитые уровни, характерные для предыдущих обществ. Индустриальная страна не отказывается от выгод, которые дает торговля, постиндустриальное общество не отрицает организации труда. Но свойство определенного общества состоит в признании большей важности некоего типа инвестиций и в покровительстве ему, когда он входит в конфликт с другим типом, характерным для предшествующих обществ. Таким образом, постиндустриальное общество не может — как и индустриальное — быть охарактеризовано ссылкой на определенную технологию. Так же поверхностно было бы говорить об обществе вычислительной машины или об обществе плутония, как об обществе паровой машины или [:129] электрического двигателя. Ничто не оправдывает в этом плане ссылки на определенную технологию, каким бы не было ее экономическое значение. Решающим для постиндустриального общества является то, что вся совокупность экономической системы составляет объект интервенции общества в отношении самого себя.

Вот почему его можно назвать программированным обществом. Это слово подчеркивает его способность создавать модели управления и производства, организации, распределения и потребления. В результате подобное общество на всех уровнях своего функционирования представляется не продуктом естественных законов или культурной специфичности, а результатом воздействия общества на самого себя, итогом систем социального действия.

Живой опыт программированного общества

Теперь изменим перспективу, чтобы стать на точку зрения тех, кто живет в этом обществе, кто осуществляет его опыт и кто ведет себя, особенно на промышленном уровне, скорее как его потребитель, а не производитель. Именно здесь уместны количественные анализы. Таким же образом в ходе индустриализации, то есть того, что Карл Поланьи ( Carl Polanyi . The Great Transformation . New York , 1944. Французский перевод — Gallimard, 1983) назвал большой трансформацией , для социологов было более приемлемо рассматривать распад форм предшествующей социальной жизни и развитие рынка, чем организацию труда. Увеличение обменов внутри социального целого казалось тогда во многом самым важным изменением. Это было именно то, что почти одновременно Карл Дойч в Соединенных Штатах ( Carl Deutsch . Nationalism and Social Communication. Cambridge , M.I.T. Press. 1962) и Джино Джермани в Аргентине (Gino Germani. Politica y sociedad en una epoca de transicion . Французский перевод — Politique, Societe et Modernisation. Duculot, 1972) назвали уровнем «мобилизации» общества. Программированное общество переживается как общество с более высокой степенью мобилизации, чем индустриальное. В этом последнем индивиды были вовлечены в управляемые системы коллективной организации на уровне труда. Особенность постиндустриального общества состоит в том, что в нем большие централизованные аппараты управления возникают в самых разных областях социальной жизни. В этом плане можно было бы говорить об индустриализации информации, потребления, здоровья, научных исследований и даже общего обучения. Термин неточен, но [:130] он хорошо подчеркивает, на самом деле, факт формирования центров решения и управления, способных производить не только системы средств, но сами цели общественной деятельности, создавать технологии здоровья, потребления или информации. Такая мобилизация дает шансы индивидам, но рискует также увеличить способность манипуляции со стороны абсолютной власти.

Такое чрезвычайное ускорение и умножение запрограммированных коммуникаций приводит прежде всего к очень позитивным результатам, которые не должна скрывать сила контркультурного протеста недавних лет. Прежде всего, большая часть членов такого типа обществ привлечены умножением информации и, следовательно, предложенным выбором. Было бы произвольно сопоставлять в этой области концентрацию власти для приема решения и униформатизации программ и посланий. Если униформатизация существует, она обязана не природе программированного общества, а совсем иному: природе систем политического и идеологического контроля, присущих некоторым странам. Нужно остерегаться подвергать слишком легкой и попросту элитистской критике средства массовой информации. Те, кто в прошлом располагал большой свободой материального или интеллектуального потребления, получают теперь еще большую свободу выбора, об этом свидетельствует их настойчивое желание узнать удаленные от них во времени и пространстве общества и культуры. А те, кто был замкнут в локальной сфере и жил под влиянием традиционных авторитетов, ограничиваясь популярной литературой, сегодня получил доступ к гораздо более обширному перечню информации. В программированном обществе лица, блага и идеи циркулируют гораздо более интенсивно, чем в предшествующих обществах.

Более того, нужно признать, что такое общество с очень сильной историчностью, с очень сильной способностью самопроизводства значительно уменьшает долю существующих в нем движений воспроизводства. Оно оценивает все более негативно то, что кажется направленным на воспроизводство, так что на деле все меньшее число типов и форм поведения воспроизводится. Это часто сказывается в том, что называли освободительными движениями, будь они либеральными, либертарными или революционными, главный смысл которых состоит в разрушении привычных ситуаций и переданных ролей, так что все категории населения оказываются участниками все более интенсивных обменов и коммуникаций. В частности, общий кризис «переданных статусов» ( ascribed ) проявился особенно в [:131] формировании движения женщин. Упомянутый кризис так же силен и двусмыслен, как и тот, который создали творцы индустриального капиталистического общества, когда они боролись против рабства и всего того, что противостояло рыночной свободе. Подобное действие, действительно, разрушает барьеры, предрассудки и запреты, но не нужно соблазняться его часто революционным или либертарным языком. Уже можно наблюдать, что разрушение прежнего разделения между частной и общественной жизнью и более равное участие женщин в совокупности экономической и профессиональной деятельности хорошо объясняются интересами общества потребления, которое нуждается в повышении дохода от домашнего хозяйства и в расширении масштабов товарного потребления.

Подобная двусмысленность происходит от того, что культурные новации прежде всего развиваются в тесном союзе с созданием новых правящих групп. Напротив, подчиненные социальные категории находятся в культурной обороне, дорожат собственной специфичностью, защищаясь от идущего извне господства. Культурный прогрессизм может быть часто соединен с социальным консерватизмом. Это объясняет, почему женские группы, стремящиеся противостоять такому консерватизму, вынуждены в целях развития своего культурного творчества впечатляюще или резко противостоять среде руководителей и навязанным ими моделям поведения. Тем не менее остается верным, что упомянутые формы поведения соответствуют модернизаторской позиции, началу общества и составляют, таким образом, новое превращение философии Просвещения. И наоборот, в этих условиях среди социальных слоев, наиболее удаленных от руководителей, так же как среди многих представителей интеллектуальной жизни и особенно у индивидов, уровень образования которых выше экономического, распространяется страх, что индивиды и группы окажутся замкнуты во все более плотных сетях знаков, правил и запретов. Говорят о «плотности сети» и о «скрученном обществе», о нормативных давлениях. В доиндустриальных и в культурном плане традиционных обществах некоторые правила утверждались и вдалбливались очень авторитарно, но их общая сеть была слабой и участки неопределенности в поведении многочисленны. В большом современном городе буквально невозможно сделать шаг, не получая приказов, не попадая под действие рекламы или пропаганды, не сталкиваясь с общественными лестницами, на которых можно было бы отыскать свой собственный уровень. Вот почему все более усиливается поиск отношений несоциальных, межперсональных или [:132] желание создать объединения, задуманные как защитные убежища в уплотняющейся социальной сети. Если маргинальность долго рассматривалась как неуспех интеграции, то теперь она становится знаком оппозиции, лабораторией, где формируются новая культура и контрпроект общества.

Техницистское общество?

На другом, более глобальном уровне критики появляется идея, что в программированном обществе увеличивается дистанция между управляющими и управляемыми. Правда, периодически вновь слышится идея о децентрализующей роли новой техники. Она появилась уже в конце XIX века, когда многие публицисты отстаивали мысль, что электричество благоприятствует децентрализации, тогда как уголь обязывает к централизации. В действительности идея о том, что технология управляет обществом, еще раз оказалась ложной. Природа электричества не определяет социального способа ее использования, и также обстоит дело с информационной техникой. Зато достоверно, что создание аппаратов производства и управления информацией в большинстве областей ведет к новой концентрации власти. Последняя издавна была в ходу в мире промышленности, сейчас она там еще более развилась, но особенно значительно концентрация власти для приема решения усилилась в секторах, где она была незначительной. Часто рассматриваемым примером этого могут служить научные исследования и переход от « little science » к « big science » (от «малой науки» к «большой науке» — М. Г.), особенно после чудовищной гонки вооружений между двумя супердержавами. Можно даже думать, что программированное общество допускает и пробуждает более высокую взаимозависимость между аппаратами господства. Не благоприятствуют ли всемогуществу центральной власти такие явления, как лишение человека корней, модернизация, ускорение изменений? Не способна ли такая власть навязать свою волю обществу, атомизированному вследствие разрушения сообществ и традиций?

Отвлечемся от этих позитивных или негативных позиций и вернемся к важному, уже упомянутому вопросу о природе отношений между технологией и обществом. Вошли ли мы в техницистское общество? Нужно ли ожидать от технического прогресса социального прогресса вследствие повышения уровня жизни и умножения предлагаемого выбора? Или нужно, напротив, признать, что [:133] определенная техника стала прямой угрозой? Такие вопросы, действительно, новы, и определение, которое было дано программированному обществу, не позволяет удовлетвориться ответами в духе XIX века, такими, например, что техника и наука сами по себе дают позитивные результаты и что только способ социального употребления может придать им негативный смысл. Тогда было бы достаточно заменить одно управление другим, олигархию демократией, чтобы преобразовать силы смерти в силы жизни, источники власти в фонтаны благосостояния. Такое различение между производительными силами и производственными общественными отношениями сегодня выглядит достаточно искусственным. Оно годилось только для индустриального общества, где социальная власть не вмешивалась еще в условия самого производства, а только в условия организации труда. Теперь предстоит более радикальный выбор и особенность правящих сил заключается в возможности их отождествления с управлением системами информации. Между тем, это простое наблюдение не ведет никоим образом к выводу, что наше общество непосредственно детерминировано используемой им техникой.

Напротив, наступил момент, когда нужно перевернуть традиционный характер рассуждений. Когда антиядерные активисты говорят, что ядерная индустрия порождает централизованное и авторитарное общество или, что цивилизация плутония должна непременно иметь полицейский характер, тогда как общество солнечной энергии могло бы быть демократическим и децентрализованным, они рассуждают шиворот-навыворот. В действительности, большие аппараты решения обладают силой определять тип энергетической политики. Так, во Франции сила E . D . F . (Французской атомной электростанции) и С.Е.А. (Комиссариата по ядерной энергии) объясняет то обстоятельство, что в 1973–1974 годах без всякого реального политического обсуждения была принята программа широкого развития ядерной энергетики, последовав очень логично за политикой всеобщей электрификации, которую навязала несколько лет ранее E . D . F ., преследуя этим коммерческие цели. Технологический выбор оказался прежде всего политическим, и его результаты выражают соотношение общественных сил. Идея не целиком новая: тридцать лет тому назад индустриальная психосоциология настаивала на том факте, что результаты технических изменений зависели не столько от необходимых следствий этих изменений, которые вообще трудно выделить, сколько от социального способа проведения таких изменений. Исследование [:134] изменений, происшедших в административной работе в связи с появлением новых методов обработки данных, показывает затруднительность идентификации специфических последствий этих технологических новшеств. Чрезвычайное различие мнений и наблюдаемых ситуаций свидетельствует о невозможности выделить первую причину технологического происхождения, которая могла бы определить в целом программированное общество. Главный довод в этом отношении заключается в том, что социальная власть, вмешиваясь непосредственно в сферу производства, определяет и направляет употребление технологии. Ведь не телевизионный передатчик определяет содержание телевизионных программ. С большей степенью достоверности можно было бы говорить о технологическом детерминизме не в отношении программированного и даже не в отношении индустриального обществ, а напротив, применительно к наиболее удаленным от них обществам, поскольку они меньше могли воздействовать на свою технологию, на производство, чем, как говорится, на потребление или распределение. В отношении традиционной Бразилии можно согласиться говорить об одной цивилизации дерева, другой цивилизации кофе или еще другой — какао. В индустриальном обществе, наоборот, исчезает профессиональная автономия, особая культура ремесла или продукта. Профессиональная деятельность все более непосредственно определяется в терминах ролей, занимаемых в системе коммуникаций; психологи уже начали измерять квалификацию в этих новых терминах. Нужно еще добавить, что сама сеть коммуникаций не определяется техникой, а все более широко зависит от состояния профессиональных отношений внутри организации.

Эта растущая сложность программированного общества приводит к тому, что степень интеграции в нем может только уменьшаться. Она соответствует гораздо менее простой, менее механической, менее стабильной модели организации, чем та, которая присуща доиндустриальным обществам. Это чувствует каждый из нас: наш различный опыт участия в таком обществе свидетельствует, что он соотносится не с неким центром, а со множеством отдельных центров решения, образующих скорее мозаику, чем пирамиду.

Изобилие информации и средств коммуникации для ее передачи часто толкают на то, чтобы определить наше общество как общество коммуникации. Но несправедливо было бы, напротив, сказать, что если оно заслуживает такого определения, то только потому, что коммуникация в нем стала проблемой? Общества, в которых не было средств массового производства и передачи информации, [:135] характеризовались сходством передаваемых сообщений и социальных ролей. В крайнем случае коммуникация заменялась регулируемым социально и даже ритуально обменом между действующими лицами, сообщения которых были напрямую связаны с их особыми функциями. В нашем обществе произошло глубокое разложение так понятой коммуникации и обмена. Информация все менее определяется как обмен и все более как эмиссия — можно было бы сказать: реклама или пропаганда, если бы эти слова не имели слишком пренебрежительного смысла. Информация все более оказывается связанной с решением, то есть с властью, со способностью программировать, а это связано с возрастающими мощью и ценой средств коммуникации. С другой стороны, понимание оказывается затруднено вследствие разделения информации и социальных ролей, и оно, соответственно, может установиться между лицами, взятыми независимо от их социальных ролей. Отсюда — большое значение, придаваемое в поиске прямого контакта невербальной коммуникации, например, на уровне жестов. Ища прямого контакта, люди используют в автомобилях или в других местах коротковолновые приемники с передатчиками, чтобы входить в коммуникацию с незнакомыми. Не был ли каждый из нас загипнотизирован поиском положения, которое не может быть обозначено как лицо к лицу, а как «голос к голосу»? В результате наблюдаем, как в больших городах создаются добровольные службы для слушания, предназначенные для того, чтобы приходить на помощь самоубийцам или тем, кто переживает серьезный психологический кризис. Конечно, радио и телевидение умножили беседы, телефонные звонки, игры. Но хорошо видно, что этого недостаточно, чтобы заполнить огромную дистанцию, существующую между централизованной эмиссией информации и спросом на межперсональную коммуникацию. Такое положение составляет одно из самых важных следствий разложения общества-организма, и этот кризис объясняет растущую чувствительность наших современников к проблемам коммуникации.

О новых классовых отношениях

Все «сообщество» не может взять на себя осуществление историчности, особенно ее самой материальной части — инвестиции. Действительно, для того чтобы существовала некая система, нужно, чтобы в ней действовали механизмы порядка, социализации, воспроизводства, социального контроля и репрессии. Именно потому, [:136] что необходимы инструменты установления и поддержания социального порядка, историчность осуществляется только частью общества, способной освободиться от принудительных норм порядка или, чаще, использовать их для своей выгоды. Правящий класс — это особая социальная группа, берущая на себя груз историчности, особое действующее лицо, которое оказывает самое общее воздействие на функционирование и трансформацию общества. Этот правящий класс, отождествляя себя с историчностью, в то же время отождествляет ее со своими особыми интересами. Он является «прогрессистским» в той мере, в какой он приводит в движение самый высокий уровень воздействия общества на самого себя и ведет борьбу против прежних господствовавших слоев и старых инструментов социального контроля, но, с другой стороны, он возводит преграды в целях защиты своих привилегий.

Однако возникает вопрос, какова природа классовых отношений в программированном обществе? Соблазнительно прежде всего сказать, что центральный социальный конфликт состоит в противостоянии директоров и служащих, тех, кто задумывает, формулирует и управляет программами производства, и тех, кто их применяет и испытывает. Может быть, мы присутствуем при процессе пролетаризации низших, затем средних чиновников, даже «профессионалов», как некогда присутствовали при пролетаризации рабочих? В действительности такое противостояние между теми, кто задумывает, и теми, кто исполняет, может определить лишь уровни стратификации и, следовательно, властных соотношений. Но когда говорят о классовых отношениях, имеют в виду нечто большее: правящим классом является тот, который управляет созданием культурных моделей и социальных норм; а управляемым — тот, который участвует в историчности подчиненным образом, соглашаясь на роль, предписанную ему правящим классом, или, напротив, стремясь разрушить присвоение историчности со стороны правящего класса.

Если свойство правящего класса в программированном обществе заключается в способности создавать модели социального потребления, то свойство управляемого класса состоит не в том, чтобы исполнять и приводить в действие эти модели, а в том, чтобы приспосабливаться к ним. Для того чтобы подчеркнуть дистанцию между программированным обществом и индустриальным нужно сказать, что главный социальный конфликт противопоставляет большие аппараты управления и производства потребителям, даже если это слово может оказаться опасным. Вот почему первые [:137] проявления новых социальных конфликтов заставили впечатляющим образом вмешаться потребителей или, по крайней мере, адресовались к ним. Те, кто выступал от имени воспитания против школы и университета, от имени общественного блага против научно-политического аппарата, от имени здоровья против больницы, от имени межличностных отношений против схем урбанизации и от имени экологии против ядерной промышленности, всегда противопоставляли по сути потребление влиянию больших аппаратов на определение спроса. Эту власть аппарата уместно называть технократией . Подобно тому как в индустриальном обществе правящим классом являются организаторы , независимо от того, заняты ли они в частной или общественной сфере, так же нужно избегать смешения технократии с центральной администрацией государства. Существует технократия частная, как и общественная, капиталистическая, как и коллективистская. Перед лицом технократии потребитель говорит от имени своих потребностей. В индустриальных обществах потребность традиционно мыслилась как простое отражение экономического роста. Знаменитые законы Энгеля предполагали, что повышение доходов увеличивает долю избирательного потребления и снижает потребление продуктов питания. Но в настоящее время происходит резкий отказ от этой количественной теории потребностей, отказ, призывающий обратиться к глубоким, основным, природным потребностям. Такие понятия не имеют ясного социологического смысла, но они указывают на волю противопоставить технократическому моделированию спроса другой образ жизни, другие предпочтения.

Особенность социального конфликта в программированном обществе заключается в том, что правящий класс в нем контролирует, кажется, всю совокупность областей социальной жизни, что мешает подчиненным классам говорить и действовать с опорой на социальную и культурную автономию. Таким образом, они вынуждены противостоять социальному господству от имени того, что единственно еще от него ускользает, то есть от имени природы. Отсюда важность экологического направления, апеллирующего к жизни против продуктивизма, загрязнения, против угрозы ядерного заражения. Отсюда также важность движений протеста, которые опираются не на социальный, а на биологический статус: женственность, молодость, но также старость, принадлежность к этнической группе и даже в какой то мере принадлежность к локальной или региональной культуре, в той степени, в какой, например, язык не может интерпретироваться как простой продукт общества, ибо один [:138] и тот же язык может быть использован, на самом деле, коллективом на разных уровнях его экономической и общественной организации. Такие оборонительные действия могут стать подлинно утопическими и замкнуться в отказе от современного общества, если они не объединяются с действиями контрнаступательными, то есть в единстве с волей употребить современные технику и науку на пользу контрмодели социальной и политической организации. Подобная контрмодель не могла бы ограничиться только уровнем организации труда, как это было в индустриальном обществе. И так как идея управления заменила собой идею организации, естественно, что тема самоуправления заменяет тему социализма, то есть рабочего контроля организации труда. Но названные оборонительное и контрнаступательное действия должны объединиться между собой в некоем центральном пункте. В торговых обществах такой центральный пункт протеста назывался свободой , так как речь шла одновременно о том, чтобы защититься против правовой и политической власти торговцев и противопоставить ей порядок, также определенный в терминах права. В индустриальную эпоху такой центральный пункт назывался справедливостью , так как речь шла о том, чтобы передать в руки трудящихся плоды их труда и индустриализации. В программированном обществе центральным пунктом протеста и требований является счастье , то есть образ такой организации общественной жизни в целом, который определен в зависимости от потребностей, выраженных самыми разными индивидами и группами. В результате ясно, что область социальной борьбы не определяется в программированном обществе так же отчетливо, как в предшествующих обществах. В аграрных обществах такой областью всегда была земля, в торговых обществах активность принадлежала гражданину, жителю, в индустриальном обществе — трудящемуся.

В программированном обществе активность принадлежит социальному действующему лицу в любой из его ролей, можно почти сказать, что это — человек как живое существо. Вот почему требование выдвигается от имени целого, идет ли речь об индивиде, взятом в его телесности и его проектах, или о сообществе. Но исключительная масштабность и сила социальных конфликтов в программированном обществе оборачивается также их слабостью, ибо повсеместное распространение конфликтов лишает их также центрального конкретного пункта. Огонь может вспыхнуть повсюду, но общество кажется менее задетым, чем до большого пожара. Может быть, поэтому становление конфликтов и общественных движений в таком обществе [:139] очень зависит от вмешательства политических партий или от кризиса государства.

Общества без государства или государства без общества

Нельзя не задать вопроса, не является ли такое описание программированного общества слишком осторожным? Двадцать лет назад, когда индустриальное общество, как представлялось, торжествовало, казалось неосторожным предполагать, что оно скоро может быть заменено обществом другого типа. Сегодня понятие постиндустриального общества очень часто не употребляют, так как оно кажется связанным с оптимизмом этого периода и, следовательно, сводится к образу сверхиндустриального общества, что не соответствует прочно идее общественного изменения. Современный кризис индустриальных ценностей ведет к противоположному упреку в адрес идеи программированного общества: ее упрекают в запоздании относительно очевидных перемен. Но здесь критики разделяются, ибо они противопоставляют вышеприведенным описаниям два разных рода рассуждений.

Для одних, как уже говорилось, приходит конец не определенному этапу роста, а самому росту и идее развития. Чрезвычайная способность обществ воздействовать на самих себя делает для них невозможным продолжать «разрушительное творчество», каковое отличало, по Шумпетеру, индустриальное общество. В течение долгого времени мы имели ограниченную способность действия в среде, которая казалась бесконечной. Сегодня мы оказались в противоположной ситуации, наша способность действовать кажется превосходящей те ресурсы, которые она может мобилизовать. Не становится ли тогда необходимостью, чтобы стремление к прогрессу было заменено заботой о выживании и равновесии? Не пора ли уже давно признать, что человек находится не перед лицом природы, а в ней самой? Наиболее крайней формой ответа на подобные сомнения явился призыв вернуться к меновому обществу, к обществу без историчности. Некоторые антропологи вроде Маршала Салинса (Marshall Sahlins. Age de pierre, age d'abodance. L'economie des societes primitives. Французский перевод — Gallimard, 1980) говорили даже о возврате к изобилию, доказывая, что наши индустриальные общества основываются на нехватке, тогда как общества, существовавшие на великих равнинах Северной Америки, умели поддерживать свое равновесие, потребляя или уничтожая путем обрядовых церемоний [:140] имеющийся у них избыток. Другие, вроде Пьера Кластра (Pierre Clastres. La societe contre l'Etat. Minuit, 1974), хотели возврата к обществам без государства. В течение десятилетия были слышны пожелания остановки роста, придания вновь живому опыту, прямому обмену, телесности, локальному коллективу того значения, которое они утратили. В то же время, главное требование, которое прежде выражалось в терминах социальных отношений, собственности и власти, казалось, снова сконцентрировалось на самом действующем лице, на его идентичности и его отличиях. Эти два понятия заняли центральное место во всех движениях контркультуры, в движении женщин, в этнических и национальных группах. Такая позиция вызывает по меньшей мере два типа критических замечаний. Прежде всего, призыв к такого рода общности мог бы привести к очень сильному принуждению, так как для того, чтобы общество ликвидировало свою историчность, вернулось в состояние воспроизводства, нужен сильный социальный контроль. Оказалась бы нужна гораздо более суровая Спарта, чем существовавшая на самом деле, чтобы помешать инвестициям, прогрессу знания, и довести производство до координации, которая могла бы очень быстро превратиться в принудительную необходимость.

Во-вторых, идея о границах роста была связана только с очень коротким периодом нашей истории, когда казалось, что преодоление индустриального общества будет сочетаться с изобилием. Этот период закончился в начале семидесятых годов в Соединенных Штатах и немного позже в Западной Европе. В этом отношении показательно изучение студенческой среды. Начиная примерно с 1975 года расцвет контркультурных моделей и социально-политических утопий резко прекратился, уступив место оборонительному движению и беспокойству относительно своего профессионального будущего. Это никоим образом не означает, что сомнения насчет индустриального общества должны быть оставлены. Скорее это свидетельствует о невозможности продолжать дальше отделять культурную критику от социально-политической. Критика культуры должна быть преобразована в критику социальных сил, которые руководят новым типом общества. Это ведет не к отказу от роста, а к выработке форм коллективного присвоения инструментов и продуктов этого нового роста.

Атака на понятие программированного общества была предпринята также с противоположной точки зрения, а именно, поскольку оно всегда предполагает существование гражданского общества и собственно социальных отношений. Критики такого рода [:141] спрашивают, не имеет ли это понятие реальный смысл только для маленькой части мира и то для очень короткого периода? Эпизод с гражданским обществом заканчивается, и снова повсюду утверждается государство и совокупность механизмов поддержания и установления социального порядка. Разумное основание этой критики легко заметить. Большой надеждой индустриального общества было рабочее движение, которое называло социализмом модель общества, противоположную капиталистическому обществу. Но исторически надежда на общество, несущее освобождение трудящимся, воплотилась в тоталитарном государстве, которому присуща логика абсолютной власти, а вовсе не защиты угнетенных. Поэтому критика коммунистической модели, которую самые осторожные хотели бы называть сталинской, чтобы ограничить область ее применения, привела некоторых к распространению представлений об индустриальных, а не только коммунистических обществах как обществах этатистских. Вместо того чтобы анализировать новые конфликты и новые общественные движения, такие теоретики делали акцент на репрессии, идеологической обработке и закрытости. В действительности это помогло высветить большое число до того бывших в тени социальных феноменов, но несет опасность извращения социального анализа в той мере, в какой указанный образ, кажется, исключает возможность конфликтов и борьбы в современном обществе.

Лучшим ответом на этот второй род критики является растущее разъединение социальных отношений, гражданского общества и государства. Вероятно, — и это по-видимому самое важное явление на мировом уровне, — что растущее число стран все более ускоренно и энергично вступают в процесс индустриализации. Чем более этот процесс энергичный, тем менее он управляется социальными силами, которые еще и не конституировались, и тем более он, следовательно, управляется государством, национальным или иностранным.

По сравнению с западными странами, проходившими путь индустриализации в прошлом веке, современный мир в гораздо большей степени зависит от государственного управления. Но, еще раз, этот феномен не имеет той же природы, что и переход от индустриального общества к программированному. Неточно в этой связи говорить о властной элите, о государственном монополистическом капитализме или о государственной буржуазии. Совсем напротив, нужно еще более отделять между собой анализ государства и анализ гражданского общества. Разве даже в такой стране как Франция нельзя было наблюдать развитие больших технократических аппаратов, [:142] происходившее независимо от государственных переворотов, начиная со слабого государства IV Республики до современного индустриализаторского государства с промежуточным звеном в виде собственно этатистского государства голлистской эпохи, озабоченного суверенитетом и величием? Чем более слабо интегрировано гражданское общество, тем более оно представляет собой сеть со множеством центров решения и областей социального влияния и тем более государственная сфера отделяется от сферы общества. Ибо первая представляет собой область исторического изменения, в ней осуществляется поддержка идентичности социального целого в его движении от прошлого к будущему, где этому целому угрожают окружающие его сообщества, между тем как гражданское общество — это совокупность сложных общественных отношений со все более многочисленными точками конфликтов и переговоров. Иллюзия возврата к равновесию, так же как мнение о всепоглощающем государстве, сегодня могут лишь задержать изучение новых правящих сил, новых движений протеста и ставок их конфликтов.

Заключение

Итак, не существует такого полного, как некоторые думали, разрыва между индустриальным обществом и тем, которое следует за ним. Мы не увидим возрождения новых «примитивных» обществ. Не увидим мы и полного слияния социальных проблем и собственно политических, за исключением тех регионов, где царит закон авторитарных государств. Общество, в которое мы входим, как и предшествующие общества, определяется воздействием на самого себя, каковое через классовые отношения создает разновидности практики. За меновыми обществами следовали общества производства, теперь появляются общества коммуникации. Радикально новым в них является то, что их способность самопроизводства растягивается на все уровни экономической деятельности, они не считают себя более социальными феноменами, подчиненными трансцендентному уровню. Программированное общество не признает высшего в отношении себя уровня. Также оно не может признать отдельной от себя природы. Вот почему оно, с одной стороны, признает, что является частью природы и ответственным за нее, то есть признает необходимость управлять всей совокупностью видимых последствий своего воздействия на него. С другой стороны, оно не признает других богов, кроме самого себя, так как оно способно почти [:143] полностью трансформироваться и даже саморазрушиться. Особенность коммуникативного общества заключается в том, что его можно и должно исследовать исключительно в терминах социальных отношений. Смысл поведения действующих лиц не следует искать в принципах, в устройстве вселенной или в смысле истории; его нет ни в каком другом месте, кроме социальных отношений, часть которых данное действующее лицо составляет. В первый раз анализ общества должен быть чисто социологическим. Это означает также, что механизмы социального контроля или социализации становятся в своей совокупности все более репрессивными, так как они не могут более требовать к себе уважения как к естественным законам или надеяться на поддержку как традиционные предписания. В этом типе общества все объективное, установившееся, институциональное является все более помехой социальным отношениям, коммуникации. Это объясняет значение, которое имеет в современном социальном мышлении критика, направленная против государства. Программированное общество является также обязательно обществом протеста, воображения, утопии, так как оно целиком основано на социальном конфликте между аппаратами, которые имеют способность и власть программировать, и теми призывами к творчеству и счастью, которым постоянно угрожает логика вышеназванных аппаратов.

Сама социология не может больше заниматься вопросами о природе общества. Она должна раскрывать, описывать социальные ситуации и социальные отношения, которые скрыты явлениями по видимости административными или техническими. Именно поэтому особенно надо избегать называть это общество техницистским или по имени одного из его технических инструментов. Напротив, нужно представлять его как сферу конфликтных социальных отношений, которые могут вести либо к политическим переворотам, либо, наоборот, к относительно устойчивым компромиссам. В результате лучше проявится новый характер общества, которое не имеет какой-либо высшей природы, а является целиком продуктом самопроизводства.

Новые социальные конфликты

Чтобы избежать недоразумений

Я предпочел здесь остановиться, насколько возможно, на «фактах, свидетельствующих о будущем», вместо того чтобы описывать глобальную историческую ситуацию. Опасность такой позиции [:144] очевидна. Никто не думает, чтобы какое-либо национальное общество уже действительно стало постиндустриальным. Колебания насчет названия такого типа обществ указывают на то, что их нельзя еще определить непосредственно изнутри. Некоторые могут опасаться создания социологии-фикции. На самом деле опасность заключается в другом. Все, кто интересуется трансформацией индустриальных обществ, хорошо знают, что их видение слишком ограничено: чтобы избежать ловушек воображения они держатся как можно ближе к индустриальной действительности. Чтобы понять эту опасность, достаточен один пример. Так, со всех сторон говорят о возрастающем господстве мультинациональных фирм. Но это наблюдение не может нам помочь в определении постиндустриального общества и того, в чем оно противостоит индустриальному обществу. Дело в том, что эти предприятия принадлежат к совершенно разным историческим типам, начиная с компаний колониального типа и вплоть до I . B . M ., которая занимается современной технологией информации.

Нужно, таким образом, пойти на один риск, чтобы избежать другого. Нельзя пытаться изолировать предполагаемые современные «тенденции» общественной жизни в особой области социальной действительности, например, конфликтов. Нужно как можно более прямо увязывать изучаемую тему с центральными аспектами данного типа общества, отдаваясь, таким образом, особому приему, состоящему в том, чтобы по возможности отдалиться от социальной организации и ее функционирования и создать в результате схему анализа, включающую некоторые последствия для особой области социальной действительности. Вот почему я здесь ограничусь изложением четырех общих положений, определяющих природу социальных конфликтов в новом обществе.

Конфликты пронизывают все постиндустриальное общество

Это общество означает исчезновение как священного, так и традиционного. Указанное явление не ново и не должно быть таковым. Постиндустриальное общество выступает здесь как обновленная и более сознательная форма старой тенденции индустриализации или даже модернизации.

В прошлом социальные требования были неопределенными в силу того факта, что они хотя и имели всегда в виду реального социального противника, но в то же время апеллировали к представителю метасоциального порядка. Зависимый трудящийся боролся против [:145] своего хозяина, владельца земли или торговца, но взывал также к справедливости священника или короля. Рабочий боролся с капитализмом, но социализм обращал также свой призыв к национальному государству, этому чуть ли не естественному агенту исторического развития. Более того, всякое общественное движение, будучи агентом конфликта, всегда связывало свое оппозиционное действие с образом вновь объединенного сообщества, в котором стали бы возможны расцвет человека, свободное развитие производительных сил, реализация национального единства, защита общего блага и т.   п. Таким образом, конфликты, по крайней мере самые фундаментальные, наименее поддающиеся урегулированию путем переговоров, оказывались соединенными с образом общества, свободного от конфликтов, своего рода воплощением на социальном уровне некоего метасоциального порядка. В то же время каждое общество содержало зарезервированный сектор, защищенный от социальных конфликтов. Не верим ли мы до сих пор в священную роль науки, защищенной области индустриального общества, к которой равно взывают правые и левые, капиталисты и социалисты?

Теперь не только это священное исчезло, оно оказалось захвачено фундаментальными конфликтами, вместо высшего мира единства создается центральное место социальных конфликтов.

Символом этого распространения конфликтов может быть исчезновение мечты о бесклассовом и бесконфликтном обществе. Кажется, что каждый шаг вперед внутри социалистического мира все более отдаляет конечное сообщество. В Китае говорят, что классовые конфликты сохраняются в социалистическом обществе, во Франции надеются только на наступление переходного к социализму общества.

Копией исчезновения священного является исчезновение традиции, то есть исчезновение кроме того, что перешло от прошлого, самих правил социальной и культурной организации, основанных на необходимости поддержания существования коллектива или его выживания. Исчезают системы обмена, разлагаются системы родства, разрушаются сообщества, происходит ослабление или кризис механизмов социального воспроизводства. Обучение признавалось переносчиком определенного культурного наследия, так же как механизмом адаптации к профессиональным и социальным изменениям. Первая из этих функций резко слабеет, против образования выдвигаются упреки в том, что оно является архаическим и одновременно выступает силой вдалбливания господствующих норм. Этот пример, слишком известный, чтобы на нем долго останавливаться, важен, [:146] потому что он свидетельствует о проникновении социальных конфликтов в огромную область, которая до того казалась далекой от них. Это область «частной жизни»: семья, воспитание, сексуальные отношения.

Этот закат священного и традиции, распространение конфликтов ослабляют все более и очень наглядно роль интеллигенции , если под ней понимать совокупность образованных людей, служащих посредниками между политической системой и слоями населения, исключенными из нее.

Постиндустриальное общество имеет тенденцию быть массовым, оно осуществляет все более масштабную «мобилизацию» населения. Его отличает от индустриального общества быстрое развитие информации и коммуникаций, что ослабляет роль посредников. Ленинизм и еще многие националистические и революционные движения Третьего Мира распространяли идею, что социальные требования, если они хотят освободиться от ограниченности в которой они заперты, должны быть взяты на вооружение политической партией. Эта идея кажется запоздавшей уже по отношению к практике индустриализованных обществ. И хотя базовые движения и призыв к стихийности имеют другие причины и могут в силу этого быть явлениями кратковременными, они кажутся одним из знаков более длительной трансформации. А именно, знаком сближения между социальной базой коллективного действия и употребленными на общественном уровне средствами. Такое наблюдение вовсе не предполагает определенных форм политической системы, а указывает просто на закат партии-посредника. Требование, идущее снизу, прямо ставит под вопрос общие направления развития общества как тогда, когда требование выдвигает реформаторская группа интересов, так и тогда, когда оно принадлежит революционной силе. Именно это объясняет, что власть оказывается все более чувствительна к «общественному мнению». Это смутное скорее выражение в действительности указывает на совокупность групп давления, интересов, все более автономных конфликтов.

Такая чувствительность может сопровождаться со стороны власти ощущением неуверенности и вследствие этого привести к ускоренному развитию пропаганды, репрессий и идеологического контроля. Но может также привести к растущей открытости политической системы и к децентрализации принятия решений.

То обстоятельство, что центральная власть и базовое движение находятся лицом к лицу, не означает само по себе никакого ослабления [:147] или усиления политической системы. Важно тут то, что такое положение указывает на масштабное появление общественных движений., которые обретают форму не на уровне политического коллектива, а на уровне самих социальных проблем. На это указывал уже интернационализм рабочего движения, но эта тенденция к автономии общественных движений по отношению к их политическому выражению (противоположность которой увидим дальше) приобретает все большее значение, будучи усилена ролью массовых средств информации, которые заменяют собой интеллигенцию и собственно политическое посредничество.

Перед лицом все более интегрирующейся власти оппозиция стремится охватить все более глобальные группы

Это высказывание продолжает предыдущее. Главные конфликты всегда связывались с метасоциальной областью, которая, как казалось, управляла обществом. Идея, что в обществе господствует экономика, ведет к тому, что фундаментальные конфликты оказываются в сфере труда. Также в обществе, которое предшествовало индустриальному, превосходящая роль политической суверенности придавала центральное значение конфликтам относительно гражданства и гражданских прав. Таким образом, в каждом обществе как будто существует привилегированная социальная область, к которой и относятся фундаментальные конфликты.

В обществе, которое не определяется больше своим подчинением некоему социальному плану, а только способами воздействия на самого себя, такое положение исчезает. В нем социальное господство выходит из особой области и интегрирует их все. В обществе такого типа авторитарный режим может стать тоталитарным, хотя, очевидно, ничто не требует, чтобы такие общества имели авторитарный режим. Повсюду устанавливается способ глобального управления, который не может ограничиться одной экономической политикой. Страны, верящие в возможность экономической трансформации при сохранении унаследованных от прошлого форм социальной организации, рискуют оказаться неспособными глубоко проникнуть в постиндустриальное общество. Именно это происходит в Западной Европе, которая экономически достаточно современна, чтобы пойти вслед за американским обществом, но в социальном плане недостаточно современна, чтобы стать автономным очагом развития. [:148]

Управление и социальный контроль сближаются, ибо речь идет о том, чтобы все больше руководить людьми. Уже теперь общественные науки дали рождение неким технологиям, особенно в экономической области, где предвидение и планирование покоятся на значительно улучшенной экономической информации, проясняющей решения, которые иногда могут быть даже смоделированы. То же происходит в чисто социальной области, где, например, отношения обучения и власти также трансформировались под влиянием общественных наук. Тот факт, что большие предприятия часто прибегали к карикатурным формам психосоциологической интервенции, не дает возможности думать, что последние вообще не действенны и составляют только дымовую идеологическую завесу. Одна из самых четких линий разграничения между индустриальным обществом и постиндустриальным заключается в том, что последнее заставляет перейти от разделения техники, считающейся продуктивной, и культуры, рассматриваемой как сила воспроизведения, к взаимозависимости технических и гуманитарных факторов. Критика, которая с начала XX века адресовалась тэйлоровскому рационализму, и развитие социологии труда имели и до сих пор имеют чрезвычайное значение, поскольку благодаря им мало-помалу анализ в терминах организаций заменил собой анализ в терминах предприятий (понятых чисто экономически или в качестве технических форм производства).

Несколько этих замечаний имеют только цель объяснить главную трансформацию социальных конфликтов. Не во имя гражданина или трудящегося может вестись большая борьба в защиту их требований против аппарата господства, который все более управляет всей совокупностью общества в целях направить его по определенному пути развития. Она может вестись сегодня во имя коллективов, определенных более их бытием, чем деятельностью. Изменение по сравнению с прошлыми обществами очевидно. Le negotium (труд) был базой протеста народных слоев против l'otium (досуг) правящего класса. Сегодня последний представляет negotium , технократию, а не leiser class (свободный класс). Наоборот, группы, подверженные социальному господству, защищаются прежде всего путем глобального сопротивления манипуляции. Сопротивление глобальному господству не может происходить в рамках какой-либо одной социальной роли, оно получает значение, только если мобилизует весь коллектив в целом.

Важную роль могут играть студенты, потому что увеличение их численности и продолжительности занятий создало студенческие [:149] коллективы, которые имеют собственное пространство и противопоставляют устойчивость своей культуры и свои личные интересы пространству больших организаций, которое все более прямо им навязывается.

Проблемы труда не исчезли, но они включены в более обширное целое. В качестве таковых они перестают играть центральную роль. Бесполезно искать собственно среди рабочих знаков революционного обновления.

В Италии и во Франции, где оно, по-видимому, наиболее боеспособно, рабочее движение в результате конфликтов и кризисов, которые могут быть сильными, добивается мало-помалу расширения прав и возможности переговоров, то есть некоторой институционализации трудовых конфликтов. Коммунистические или социалистические партии в этих странах становятся постепенно «республиканскими» или «демократическими» движениями, аналогичными радикализму конца XIX века, и стремятся к тому, чтобы включить в политическую систему социально относительно обделенные категории населения. Гольдторп ( Сравни Goldthorpe etc. The Affluent Worker. Cambridge University Press. 3 vol ., 1968–1969. Сокращенный французский перевод — L ' ouvrier de l'abondance. Seuil, 1972) и его сотрудники хорошо показали, что это не означает ни обуржуазивания рабочего класса, ни также укрепления или простого обновления рабочего движения. Последнее перестает быть центральным персонажем социальной истории по мере того как приближается постиндустриальное общество.

Вообще можно наблюдать, что большинство общественных движений, занимающих сегодня историческую сцену, опираются на статус «переданный», а не «приобретенный» действующим лицом. Говорят о движении женщин или молодежи, о движении черных или американских индейцев, о движении населения региона, страны или континента.

Было бы заблуждением думать, что сейчас осуществляется переход от общественных движений к контркультурным. Последнее выражение довольно смутное и покоится на ложной, в моих глазах, трактовке значения событий вроде тех, которые имели место в Мае 1968 года.

Не нужно смешивать возникновение утопий нового типа и общественные движения. Но эти новые утопии важны, потому что они обозначают направление, в каком формируются новые общественные движения. [:150]

Социальные конфликты и маргинальные, или отклоняющиеся от нормы формы поведения стремятся наложиться друг на друга

В современной ситуации силы оппозиции все более предстают как меньшинства по мере того как общий аппарат управления стремится контролировать всю совокупность общества. Говорят, естественно, о молчаливом большинстве, и не только в отношении стран, где оппозиция задавлена прямыми репрессивными мерами, как в Советском Союзе, но и в отношении политически либеральных капиталистических стран. Параллельно, особенно в Соединенных Штатах, все более объединяются силы оппозиции или сопротивления под именем меньшинств. Так обозначают черных, американцев мексиканского происхождения, индейцев, а также гомосексуалистов или даже женщин, которые находятся в положении меньшинств в высших или хорошо оплачиваемых профессиях. Удивительное превращение, такое же впечатляющее, как превращение negotium и otium . Еще недавно власть принадлежала монархам или олигархам. Она включала от 50 до 200 семей. И недавняя концентрация экономической власти не оставляет сомнений, так как руководители крупных предприятий с мультинациональными операциями сосредоточивают в своих руках все более значительную власть. Однако чем более приобретает значение управление технико-социальными системами, тем более социальная интеграция становится важным инструментом власти. Я не беру здесь общества, которые стремятся ликвидировать свое запоздание в развитии и выйти из положения зависимости. Наоборот, я ограничиваюсь самыми передовыми обществами западного типа, в которых нет такой идеологической и политической мобилизации. В их случае интеграция не идет сверху, от центра решения, а снизу: потребление устанавливает иерархию и интегрирует, умножая признаки социального уровня. В самих организациях действуют другие силы интеграции. Все члены таких объединений, находящихся в центре общества, получают выгоду от силы системы не только в виде более высокой заработной платы, но также в виде большей обеспеченности занятостью, перспектив карьеры, социальных преимуществ. Некоторые восстают против такой интеграции, требуя индивидуальной инициативы или соблюдения технической рациональности, когда речь идет о высших кадрах. Но большая часть служащих очень чувствительна к протекции, которую дает большое предприятие или его эквивалент. Оппозицию составляют не те, кто решает порвать с такими [:151] организациями и преимуществами, которые они дают, это довольно ограниченная аристократическая реакция. Оппозицию составляют прежде всего те, кто раздавлен силой организаций или испытывает их господство. Во многих случаях большая организация предлагает образ нормальности, центральности и таким образом конституирует маргинальные группы, навязывая им свои нормы.

Одним из самых важных примеров, которым уделяют еще очень мало внимания, является здоровье. Повсюду существует очень сильная тенденция «медикализировать» социальные проблемы. Школьные трудности ребенка могли бы в таком случае быть объяснены его социальным происхождением или природой школьных норм. Однако мощные силы работают таким образом, чтобы превратить этого ребенка в больного. Это может рассматриваться как прогресс по отношению к более резким оценкам вроде обвинения в лени или в неспособности к разумному мышлению, но речь идет во многом о сведении социальных проблем к проблемам маргинальности. Развивая до крайности эту тенденцию, доходят до того, что запирают политических противников в психиатрические госпитали. Сведение конфликта к маргинальности вызывает в свою очередь переинтерпретацию маргинальности в терминах конфликта. Наблюдали антипсихиатрию, которая ставила под вопрос определение безумия как отклонения, некоторые интерпретации доходили до того, что отождествляли безумие с желанием, с либидо, подавленным и разрушенным социальной организацией.

Еще более интересно наблюдать появление протеста и конфликта там, где существовало только подавление отклонения от нормы. Ставшие частыми во многих странах восстания заключенных имеют более широкий смысл, нежели просто оспаривание условий заключения. Распространение повсюду понятия социального порядка оказывается в то же время непосредственно связано с господствующей идеологией. Она, стало быть, и поставлена под вопрос. Это заключение вновь приводит к предыдущей теме: конфликт не связан с некоей фундаментальной областью социальной действительности, с инфраструктурой общества, особенно с трудом, он повсюду. Как различение продуктивного и непродуктивного не имеет больше смысла, так же утрачивает всякую пользу различение «инстанций» — экономической, политической, идеологической…

Но если фундаментальные конфликты стремятся проявиться во всех областях общественной жизни, из этого следует, что нет больше четкого различия между конфликтами и другими типами [:152] нонконформистского поведения. Может быть, это различие было связано просто с фазой решений путем переговоров рабочих конфликтов и, значит, с «ответственной позицией» профсоюзов и партий. Между тем, мне кажется, что наблюдаемая эволюция менее конъюнктурна. Чем более мы углубляемся в прошлое, тем большей оказывается дистанция между оппозиционными силами, к каковым прежде всего принадлежат подымающиеся новые правящие классы, и силами исключенными, которые рассматриваются как порочные, криминальные, out - groups (внегрупповые — М. Г.). Не переживаем ли мы в настоящий момент обратное движение, смешение оппозиционера и отклоняющегося от нормы, ставшее логичным с момента, когда господствующая группа навязывает порядок и нормы поведения всему обществу?

Это глубоко изменяет привычный образ социальных конфликтов. Мы унаследовали от периода индустриализации образ двух противников, капиталистов и рабочих, стоящих лицом к лицу на той почве и с тем оружием, которые выбраны правящим классом, но которые не мешают прямому столкновению классов. Сегодня, напротив, нам предлагается образ безличного, интегрирующего центрального аппарата, который держит под своим контролем кроме «класса служащих», молчаливое большинство и проектирует вокруг него некоторое число меньшинств, исключенных из целого, запертых, лишенных привилегий или даже отвергнутых.

Можно себе представить возникновение гетто, где бы жили группы, отброшенные вследствие социальной дифференциации. Они могли бы развивать свои подкультуры или антикультуры, находясь все же в зависимости от центрального ядра. Такие «маргиналы» несут в себе черты двусмысленности, о чем свидетельствуют объединения молодых, умножившиеся одно время. Они являются источниками глобального протеста и в то же время местами добровольного и зависимого уединения. Не организуются ли в маргинальные города такого типа молодые и старые, с характерным для них неучастием в больших организациях?

Интеллектуалы, лишенные роли интеллигенции, стремятся также протестовать против социального порядка, способствуя тем не менее его поддержанию самой своей маргинализацией. Кажется все более трудным увидеть непосредственно «чистые» фундаментальные конфликты. Все смешивается теперь, маргинальности и эксплуатация, защита прошлого и требования относительно будущего. [:153]

Структурные конфликты отделяются от конфликтов, связанных с изменением

В очень большой части мира проблемы развития управляют всеми другими, общества определяются скорее их способом изменяться, чем специфическими проблемами того или другого типа общества. Но реальность оказывается иной в индустриализованных обществах. Хотя они осуществляют ускоренную трансформацию, они живут все более синхронно. Это также связано с расширением политической системы и с развитием общества и массовой культуры. Именно это привело к признанию границ роста. Тема существенная, так как она порывает с историцизмом и эволюционизмом прошлого века, данниками которых мы еще были. Нам все более трудно видеть в оппозиционных силах носителей новой власти: оппозиция должна определяться как таковая, не заключая в себе модели общества и зародыша нового государства. Народный класс не может более отождествляться с новым типом правителей. Мы открываем, что классовые конфликты не являются более инструментами исторических изменений. Это объясняет, почему мы встречаем скорее силы сопротивления и защиты, а не способность к контрнаступлению, скорее конфликтные ситуации, чем конфликты. Обычно обороняющиеся группы вовлекались в контрнаступление либо новым правящим классом, либо политической и идеологической элитой. Оказавшись независимыми, не рискуют ли силы конфликта остаться чисто оборонительными, в то время как аппарат воцарится как солнце посреди общества? Не поразительно ли видеть, что в той части мира, где оппозиция не задушена, она крошится, а общественное движение, аналогичное тому, каким могло быть рабочее движение в середине предшествующего периода, так и не появляется? Напротив, в остальном мире в результате господства больших империй государство становится главным агентом оппозиции с тех пор как национальное сообщество оказывается независимым.

Такой тип коллективной мобилизации, который позволяет какой-либо стране преодолеть новый этап, несмотря на помехи, которые тормозят ее прогресс, и в особенности несмотря на испытываемую ею зависимость, не имеет той же природы, что и общественные движения, формирующиеся внутри постиндустриального типа обществ. Точно так же нельзя смешивать рабочее движение, то есть структуральную оппозицию капитализму, и государственную, революци [:154] онную или консервативную политику добровольной индустриализации в зависимой или слаборазвитой стране.

В этих условиях идеологически связный ансамбль общественных движений не может обрести принципа единства, которое бы сделало из него возможного управленца. Оппозиционные общественные движения объединяет только их оппозиционное положение.

Посредством своего критического действия они стремятся постоянно разбивать корку идеологий, разновидностей практики и ролей и вновь обрести не спонтанность или человеческую природу, а реальность социальных отношений. Их критическое действие оказывается единственным возможным принципом объединения оппозиционных сил и сопротивления в том типе общества, в который мы входим. Эти общества осуждены быть авторитарными, осуждены на господство аппаратов, если не трансформированы упомянутой критической деятельностью, элементарным условием демократии. Перед лицом суверена демократия была политической, перед лицом капитализма она должна была стать «социальной», то есть проникнуть в область труда, стать индустриальной демократией. Перед лицом правящих аппаратов, руководящих все более всеми аспектами социальной жизни, демократия может быть только глобальной, культурной в том смысле, в каком говорили о культурной революции. Конфликт, стало быть, должен существовать и признаваться во всех областях социальной жизни и, особенно, на уровне социальной и культурной организации, то есть установленного порядка. Повсюду. где существует порядок, должно существовать его оспаривание. Смешно, если последнее имеет в виду создать параллельный контрпорядок, как хотели это сделать критически настроенные преподаватели университетов, более догматические, чем другие. Но упомянутое оспаривание является фундаментальным, если помнят при этом, что порядок скрывает собой интересы, конфликты и их цели. Не наблюдаем ли мы, что социальные образования, которые традиционно занимались созданием и передачей социального и культурного порядка, вроде школы, церкви и даже семьи, оказываются иногда убежищами и все чаще базой протеста? Формирующиеся конфликты все более направляются против «суперструктур» или, проще говоря, против порядка, ибо новая власть обладает ранее неизвестной способностью придавать себе видимость порядка, господствовать над социальной организацией в целом, над разновидностями социальной практики, вместо того чтобы запереться в укрепленных замках, дворцах или финансовых городах. Мы входим в общество, которое [:155] не может более «иметь» конфликты: или последние задавлены в рамках авторитарного порядка, или общество осознает себя как конфликт, оно является конфликтом, потому что оно представляет собой просто борьбу противоположных интересов за контроль над способностью общества воздействовать на самого себя.

Но к этому единству оппозиционных движений добавляется более позитивный механизм объединения: собственно политическое действие. Это прямое следствие уже отмеченного разделения общественного движения и партии. С того момента, как движение не является более базой или первичной материей для деятельности партии, которая одна только может быть носительницей смысла, нужно перевернуть отношение и признать, что общественные отношения могут конституироваться и интегрироваться между собой только в той мере, в какой они находятся в соотношении с политическими силами. Но последние не являются представителями движений, хотя и основывают на них свою стратегию. Народные общественные движения могут организовываться только в рамках политической стратегии «левой», но первые есть и будут все более независимы от политических партий. Последние терпят неудачу, если они идеологизируются; первые разделяются, раздробляются, если они не объединены стратегически, то есть с помощью собственно политических целей, в большой мере инструментальных, но по отношению к которым движения сохраняют свою свободу и остаются всегда в роли оппозиции или в ситуации выхода за рамки порядка. Вследствие этого форма деятельности общественных движений будет зависеть все больше от характеристик политической системы.

Зато оставаясь такими же раздробленными, какими они являются, движения станут носителями глобального смысла, некоего образа общества, и перестанут замыкаться в ограниченном мире требований и реформ. Если же политическая система замкнута, имеет форму деспотизма, общественные движения рассеиваются и в конечном счете смешиваются с маргинальными или отклоняющимися формами поведения.

Относительная значимость базовых общественных движений и их интеграции с собственно политическим уровнем зависит прежде всего от степени отделения проблем развития от проблем, свойственных функционированию постиндустриального общества. Вследствие этого, чем больше общество продвинулось в направлении постиндустриализма, тем более значительна роль политической системы и ее составляющих, а это благоприятствует сильной диверсификации [:156] базовых движений в духе grassroots democracy (корневой демократии — М. Г.). Когда препятствия к вхождению в постиндустриальное общество более велики, политические институты оказываются менее автономны по отношению к государству или, наоборот, по отношению к управляющей развитием иностранной буржуазии. Тогда оппозиционные движения объединяются скорее идеологией социального протеста, чем собственно политической стратегией. Оба упомянутых случая соответствуют, может быть, классическому делению современных обществ, таких как Швеция, Соединенные Штаты, Германия или даже Великобритания, и обществ еще очень гетерогенных, включающих большие архаические сектора, таких как Франция и Италия.

Доминирующая идея только что сформулированных различных гипотез может быть легко резюмирована следующим образом. Не будучи ничем иным кроме того, что оно делает, будучи освобождено от всякого обращения к сущностям, постиндустриальное общество становится целиком полем конфликтов. Последние могут или нет обсуждаться и ограничиваться в зависимости от состояния рассматриваемого политического коллектива и его институтов. Эта идея, очевидно, противоречит мнению, будто обогащение приведет к смягчению конфликтов, и еще более другому, слишком поверхностному и не заслуживающему большой дискуссии, согласно которому должно происходить рассеяние «больших конфликтов» во множестве очень эмпирических напряжений, стратегий и переговоров, направленных исключительно на управление изменением.

Очень важно придать значение существованию некоего общественного типа и проанализировать его структурные конфликты. Можно отрицать принятое здесь разделение между индустриальным и постиндустриальным обществами, но нельзя считать, что единственная проблема наиболее индустриализованных обществ заключается в управлении изменением. Проблемы власти и социального господства не исчезли, область структурных конфликтов только расширяется по мере того как область священного тает в огне запланированных или организованных трансформаций.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования