В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Фихте И.Г.Основа общего наукоучения
В работе "Основа общего наукоучения" Фихте, один из виднейших представителей немецкой трансцендентально-критической философии, составивший эпоху последовательным проведением трансцендентального субъективного идеализма, представил идеалистическое развитие критической философии Канта.

Полезный совет

На странице "Библиография" Вы можете сформировать библиографический список. Очень удобная вещь!

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторСтрахов Н. Н.
НазваниеЖители планет
Год издания1861
РазделСтатьи
Рейтинг0.19 из 10.00
Zip архивскачать (522 Кб)
  Поиск по произведению

Жители планет

"Однажды у Гегеля, когда пили кофе после обеда, я стоялъ вместе съ нимъ у окна; двадцатилетний юноша, я съ восторгомъ смотрелъ на звездное небо и называлъ звезды -- жилищемъ блаженныхъ. Но учитель забормоталъ про себя: "Звезды -- гм! гм! Звезды -- не что иное, какъ лоснящиеся прыщи на лице неба."
Гейне

   Выражение Гегеля имеетъ глубокое значение, и можетъ быть мне удастся уяснить его для читателя настоящей статьи. Но, что бы ни говорили Гегель и   вся   философия , не будетъ ли правъ тотъ, кто не станетъ вовсе читать настоящей статьие Какое намъ дело до жителей планетъе Къ чему разсуждать о существахъ, о которыхъ мы не можемъ иметь точныхъ сведений, съ которыми не можемъ войдти ни въ какия сношения и отъ которыхъ ни въ какомъ случае намъ не можетъ быть ни тепло ни холодное Не лучше ли обратить все внимание на наши обстоятельства въ сей земной юдоли, о которыхъ мы и безъ того часто разсуждаемъ мало и плохое

   Возражения справедливыя. Разсуждения о жителяхъ планетъ действительно могутъ показаться   развратнымъ   поползновениемъ   мыслей, какъ выражался еще старикъ Добантонъ. Но здесь является важное затруднение. Конечно для всякаго человека существуютъ предметы, до которыхъ ему нетъ дела; но если решать этотъ вопросъ, то нужно уже решать его правильно и систематически; нужно определить совершенно строго, до чего человеку должно быть дело и до чего ему не должно быть никакого дела. Очевидно вопросъ до такой степени сложный и запутанный, что едвали кто-нибудь решится похвалиться, что нашолъ его решение.

   Если же кто, не заметивъ трудности, питаетъ убеждение, что обладаетъ решениемъ этого вопроса, то мы такихъ людей не любимъ; потомучто вследствие этого у нихъ развивается такое расположение ума, что они становятся невыносимы, какое бы прекраснейшее сердце ни имели.

   Дело въ томъ, что по счастию или несчастию, но только человекъ, говоря словами Добантона, развратенъ по самой своей природе, т. е. ему до   всего   есть   дело . Въ этомъ заключается его странность и особенность, которая, какъ легко понять, причинила ему не мало бедъ и хлопотъ; но она есть его существенная, коренная принадлежность и можетъ даже служить для его определения. Человекъ есть существо такъ сказать легкомысленнейшее въ целомъ мире, именно существо, которому до всего есть дело.

   Вотъ почему отъ древнейшихъ временъ человекъ постоянно и даже съ особеннымъ любопытствомъ обращался къ задачамъ, по видимому имеющимъ къ нему самое далекое отношение, какое только возможно. Таковы вопросы о начале и конце мира: въ нихъ человекъ отрывается отъ настоящаго и устремляется умомъ въ отдаленнейшее прошедшее и отдаленнейшее будущее. Точно таковъ же и вопросъ о планетныхъ жителяхъ. Съ техъ поръ какъ была открыта истинная природа небесныхъ телъ, мысль человеческая не могла оторваться отъ ихъ загадочнаго мира, отъ ихъ далекихъ и недоступныхъ обитателей. Величайшие умы последнихъ вековъ внесли свои имена въ историю мнений о жителяхъ планетъ. О нихъ говорили Кеплеръ, Гюйгенсъ, Лейбницъ, Вольтеръ, Фонтенель, Кантъ и проч.

   Конечно авторитеты намъ не страшны; мы такъ уверены въ наклонности къ заблуждениямъ человеческаго ума вообще, и въ способности къ открытию истины нашего ума въ особенности, что безъ большихъ затруднений назовемъ пустыми фантазиями и вздоромъ мысли какого угодно авторитета. Другими словами -- мы, такъ или иначе признаемъ себя умами, равноправными со всякимъ другимъ умомъ; худо или хорошо, но мы сами судимъ и решаемъ всякой вопросъ и признаемъ за собою власть перевершить всякое дело, кемъ бы оно прежде повершено ни было. И следовательно кто бы ни говорилъ о жителяхъ планетъ, можетъ быть мы сочтемъ за более благоразумное -- молчать.

   Молчание есть мудрость техъ, кому нечего говорить. Мудрость эта не постыдная и не маловажная; потомучто она требуетъ уменья ясно отличать действительную мысль отъ всего другого, что бродитъ въ голове. Но вовсе молчать нельзя, а молчать объ одномъ и говорить о другомъ -- очень опасно; потомучто не проговориться нетъ никакой возможности. Выразивъ определенное мнение о какихъ-нибудь предметахъ, мы вместе съ темъ неизбежно определимъ взглядъ нашъ на другие предметы, о которыхъ повидимому умолчали самымъ тщательнымъ образомъ.

   Что касается до жителей планетъ, то я надеюсь убедить читателя, что не говорить о нихъ решительно невозможно. Многие великие ученые, изъ похвальной осторожности, не говорили о нихъ ни слова; но осторожность пропала даромъ, потомучто они решились при этомъ иметь такия мнения, которыя сейчасъ показываютъ, какъ они думали о планетныхъ жителяхъ.

   Такъ напримеръ великий изъ великихъ знатоковъ неба -- Лапласъ почти ничего не говоритъ объ обитателяхъ светилъ. Строгий математикъ, скептикъ и материалистъ, онъ любилъ разсуждать точно и признавалъ вполне истинною одну математику. Между темъ въ своей знаменитой книге --  изложение   системы   мира , въ конце, онъ не удержался и сделалъ несколько не-математическихъ соображений. Вотъ они:

   "Астрономия, по достоинству своего предмета и по совершенству своихъ теорий, есть прекраснейший изъ всехъ памятниковъ человеческаго ума, подвигъ, приносящий ему наибольшую честь. Увлеченный обманомъ чувствъ и своего самолюбия, человекъ долгое время смотрелъ на себя, какъ на средоточие движения светилъ, и суетная гордость его была наказана ужасомъ, который они ему внушали. Наконецъ многолетние труды расторгли завесу, скрывавшую отъ его взоровъ систему мира. Тогда онъ увиделъ, что находится на планете, почти незаметной въ солнечной системе, которая сама, не смотря на свое громадное протяжение, есть не более, какъ ничтожная точка въ безконечности пространства. Великия следствия, къ которымъ привело его это открытие, легко могутъ вознаградить его за ту степень, на которую оно низвело землю; его собственное величие доказывается чрезмерною малостию основания, послужившаго ему для измерения небесъ."

   "Будемъ тщательно сберегать, постараемся увеличить это сокровище высокихъ познаний, отраду мыслящихъ существъ. Они оказали важныя услуги мореплаванию и географии; но величайшее ихъ благодеяние заключается въ томъ, что они разсеяли страхъ, внушаемый небесными явлениями, и искоренили заблуждения, порожденныя незнаниемъ нашихъ истинныхъ отношений къ природе, страхъ и заблуждения, которые тотчасъ же возникли бы снова, если бы угасъ светочь наукъ."

   Съ перваго взгляда эти слова кажутся не более, какъ невинною похвалою астрономии. Говорить о пользе наукъ повидимому есть дело позволительное и отнюдь не дерзкое; а между темъ посмотрите, куда это завело Лапласа. Почему онъ думаетъ, что предметъ астрономии имеетъ высокое достоинствое Не говоря о человеке, самое простое животное или растение выше всякой планеты и всякой звезды, если подъ планетою и звездою разуметь только безжизенную глыбу. Величина не есть достоинство; ея нельзя принимать за   величие . Астрономия, говоритъ Лапласъ, открыла человеку истинную систему мира. Значитъ ли это, что она способствовала постижению сущности мирае Нисколько. Прежде думали, что земля неподвижна, а светила движутся около нея; потомъ нашли, что скорее можно принять солнце за неподвижное и что земля около него движется. Чтоже тутъ важнагое Вместо одного движения нужно принять другое -- и больше ничего.

   Въ самомъ деле, ведь астрономия не доказала, что солнце совершеннее, лучше, выше, достойнее земли; она доказала только, что оно больше земли. Если человекъ, принимая землю за неподвижную, только по   суетной   гордости   могъ считать это за ея достоинство и преимущество, то по какому же праву просвещенный астрономъ считаетъ солнце выше только за то, что не оно ходитъ вокругъ земли, а земля около негое Со стороны солнца было бы не простительнымъ увлечениемъ самолюбия считать себя выше только потому, что около него вертятся планеты.

   Точно такъ нельзя согласиться и съ темъ, будто бы астрономия открыла   малость   земли. Такое открытие решительно невозможно. Лапласъ прямо говоритъ, что земля мала въ сравнении съ безконечностию пространства. Но спрашивается, что же можетъ быть   велико   въ сравнении съ этою безконечностиюе Какимъ образомъ великий математикъ могъ упустить изъ вида, что великость и малость суть понятия относительныя и что въ сравнении съ безконечностию нетъ ничего ни великаго ни малагое Если бы наша земля занимала все пространство солнечной системы, то и тогда она была бы, по словамъ самого Лапласа, незаметною точкою въ мироздании. Следовательно вообще,   какое   бы   протяжение ни занимала земля, она никогда не могла бы быть великою. Лапласъ намекаетъ на то, что будто бы земля представляетъ недостаточно-широкое основание   для   измерения   небесъ . Но спрашивается, какое же основание было бы достаточно-великое Опять нужно сказать -- небеса неизмеримы, и следовательно никакая мерка не была бы какъ разъ впору для ихъ измерения. Скорее наоборотъ -- изъ того, что мы, сидя на земле, успели измерить небо, совершенно ясно, что земля для этого достаточно велика. Вообще же о земле никакъ нельзя сказать, велика ли она, или мала. Если мы не станемъ ея мерить совершенно негоднымъ аршиномъ -- безконечностию, а поищемъ другой меры, то весьма легко можетъ оказаться, что земля имеетъ   надлежащую   величину. Те, которые писали о жителяхъ планетъ, всегда полагали, что должно быть некоторое отношение между величиною планеты и величиною ея обитателей. Если мы станемъ разсматривать землю съ этой же точки зрения, то найдемъ, что она достаточно велика въ отношении къ человеческому росту. Людямъ на земле просторно, и человечество до сихъ поръ не могло пожаловаться на то, что ему мало места. Что же касается до будущаго, то и за него трудно приходить въ особенный страхъ. Три, четыре тысячи милльоновъ легко поместятся на земномъ шаре, такъ чтобы гуляя не стеснять другъ друга; при томъ они составятъ такое многочисленное и разнообразное общество, что мы не вправе будемъ жаловаться, если численное увеличение его прекратится. Въ самомъ деле, вероятно со временемъ число раждающихся будетъ равно числу умирающихъ, то-есть размножение естественнымъ образомъ уравновесится съ смертностию. Пожаловаться на малость земли можно бы было только въ томъ случае, если бы намъ недостало места прежде этого уравновешения.

   И такъ -- напрасно Лапласъ утверждаетъ, что астрономия низвела землю на какую-то низшую степень достоинства; само собою понятно, что вовсе не во власти астрономии определять достоинство светилъ. Между темъ совершенно ясно, что Лапласъ придаетъ этому мнимому определению особенно важное значение. Астрономия оказала великия услуги мореплаванию и географии, -- казалось бы, чтo важнеее Дело идетъ о прямой, действительной пользе для человечества; но Лапласъ находитъ, что не въ этомъ состоитъ величайшее благодеяние астрономии, а въ томъ, что она   искоренила   заблуждения,   порожденныя   незнаниемъ   нашихъ   истинныхъ   отношений   къ   природе.

   Что же все это значитъе Что разумеетъ Лапласъ подъ   истинными   отношениями   къ   природее   Вообще -- какая тайная мысль увлекла творца   небесной   механики   къ такимъ явно-непоследовательнымъ суждениямъе

   Мысль о жителяхъ планетъ. Предположите только, что ихъ постоянно имелъ въ виду Лапласъ, и слова его легко объяснятся. Въ самомъ деле, не въ томъ дело, что человекъ прежде считалъ землю неподвижною, а въ томъ, что онъ считалъ только одну ее обитаемою, что онъ принималъ свой родъ за единственныхъ жителей мира, и себя за единственное богоподобное творение. Когда же открылось, что небесныя светила имеютъ ту же природу, какъ и земля, неизбежно возникло сомнение въ справедливости такихъ убеждений. Воображение съ неудержимымъ увлечениемъ стало населять планеты и звезды существами, подобными человеку. Число и совершенство этихъ существъ невольно сообразовались съ величиною и блескомъ ихъ жилищъ. И вотъ откуда проистекли те мнения, которыя выражаетъ Лапласъ. Предметъ астрономии потому высокъ, что эти звезды -- не просто безжизненныя круглыя глыбы; это целые миры, исполненные всеми богатствами жизни и красоты, такъ что наше понятие о мироздании было бы ничтожно, если бы мы не знали объ этихъ мирахъ. Земля, ставъ изъ средоточия планетою, не потому потеряла свое достоинство, что сделалась подвижною, а потому что явилась только малымъ звеномъ въ системе планетъ, столько же, или еще более одаренныхъ благами жизни. Не потому земля мала, что она меньше солнца и т. д., но потомучто человекъ, живущий на земле, ничтоженъ въ сравнении съ теми существами, которыя должны населять громадное и блистательное солнце или другия звезды. Вотъ какой взглядъ Лапласъ называетъ знаниемъ нашихъ истинныхъ отношений к природе. Человекъ долженъ вообразить себе, что онъ окружонъ безчисленными мириадами мировъ, простирающихся въ безконечность, где живутъ, мыслятъ и действуютъ существа безконечно-разнообразныя, которыхъ совершенство можетъ несравненно превышать всякое человеческое совершенство. Вотъ что открыла астрономия, вотъ ея величайшее благодеяние. Человекъ не имеетъ права признавать за собою исключительное богоподобие, не долженъ иметь притязаний на абсолютную истину; онъ -- песчинка въ океане существования, и жизнь его, со всемъ ея содержаниемъ, съ его знаниемъ и душою -- ничтожна, какъ чуть-видная волна въ этомъ океане.

   Вы видите, читатель, что все это ясно и последовательно. Если же наоборотъ, на планетахъ нетъ жителей, то очевидно земля, какова бы она ни была, есть прекраснейшая планета; если звезды пусты, то какъ бы они огромны и многочисленны ни были, земля будетъ истиннымъ центромъ мироздания, и человекъ -- царемъ природы, главнымъ существомъ мира, целью и смысломъ всего существующаго. Скромныя разсуждения Лапласа о пользе астрономии отвергаютъ подобный взглядъ; онъ говоритъ такъ, какъ-будто жители планетъ несомненно существуютъ. Но справедливо ли этое Есть ли действительно жители на планетахъе

   Прежде всего замечу, что не только у насъ нетъ никакихъ сколько-нибудь важныхъ причинъ принимать ихъ существование, но что даже самое легкое, простое и ясное предположение будетъ именно отрицание этого существования. Тутъ мы не встретимъ никакого противоречия, никакого затруднения. Обыкновенно, какъ сильнейший аргументъ въ пользу жителей планетъ, предлагаютъ вопросъ: для чего же существуетъ это безчисленное множество небесныхъ телъе  Но вопросъ этотъ такого рода, что вовсе не требуетъ необходимо ответа. Если планеты и звезды суть пустыя глыбы, то само собою разумеется, что оне никуда не годятся; очень странно было бы, если бы всякая звезда, потому только что она толста и тяжела, имела претензию непременно быть жилищемъ разумныхъ существъ. Для разумныхъ существъ конечно нужно было устроить удобное и приятное жилище; но отсюда не следуетъ, чтобы наоборотъ для звездъ непременно нужно было насоздавать разумныхъ существъ. Нельзя сказать: какъ жалко, что такие прекрасные шары остаются безъ обитателей! Потомучто чего же здесь жалетье Звезды, если оне представляютъ только грубую, мертвую массу, суть нечто совершенно ничтожное; оне почти тоже, что пустое пространство. Нельзя также говорить, будто бы оне стоили природе большихъ трудовъ и что безъ жителей все эти труды остаются втуне. Если уже принять такое человекоподобное представление природы, то скорее же можно сказать, что малейшая органическая клеточка ей стоитъ более труда, чемъ все звезды, взятыя вместе. Можно пожалеть о человеке, у котораго нетъ руки или даже одного пальца; но нельзя жалеть о камне, что у него нетъ головы съ мозгомъ: очевидно камень не заслуживаетъ того, чтобы иметь голову. А такъ какъ звезды въ нашемъ предположении суть не более какъ камни, хотя и очень большие, то нетъ никакой причины предполагать какую-то несообразность въ томъ, что они   лишены   разумныхъ обитателей. Жизнь, въ полномъ ея объеме, есть нечто столь прекрасное и великое, что передъ нею ничтожны ужасающия массы и разстояния планетъ; такъ-что не будетъ никакой диспропорции, ничего уродливаго и несоразмернаго, если представимъ только одну планету украшенною жизнью и все другия пустыми и безмолвными.

   Очевидно вопросъ нужно совершенно оборотить: планеты и звезды не нуждаются въ жизни, но не нуждается ли жизнь въ планетахъ и звездахъе То есть -- быть можетъ, жизнь такъ разнообразна и богата, что не можетъ поместиться на одной земле. Не заключается ли въ жизни такое глубокое содержание, что она не можетъ ограничиться теми формами, въ которыхъ проявляется на земле, что она должна въ другихъ равныхъ или даже лучшихъ формахъ обнаруживаться на другихъ светилахъе Можетъ быть, жизнь даже совершенно неисчерпаема, такъ-что сколько бы ни было звездъ и планетъ, для нея все будетъ мало, и она никогда не успеетъ выразиться во всей своей полнотее

   Такое понимание жизни, такое желание представлять себе иную жизнь, отличную отъ нашей человеческой -- вотъ безъ сомнения главное основание, по которому мы населяемъ планеты жителями. Очевидно не астрономия открыла или усилила это стремление человеческаго духа; астрономия разсматриваетъ светила именно только какъ камни, т. е. какъ тела тяжолыя, имеющия взаимное притяжение; такъ-что она дала только поводъ къ игре нашей фантазии, указала намъ место, которое мы могли населить своими созданиями. Если прежде изъ того же стремления родились олимпийские боги, или духи подземные, водяные и воздушные, то ныне, когда более точныя изследования доказали отсутствие этихъ существъ въ указанныхъ местахъ, мы, сообразуясь съ научными открытиями, нашли, что эта иная, не-наша жизнь, вместо Олимпа, воздуха и воды, можетъ поместиться на другихъ планетахъ. Мы радуемся, что астрономия развязала намъ руки или, выражаясь другими словами, доказала безконечность мироздания. Теперь, если бы даже строгия изыскания показали, что на планетахъ нашей солнечной системы вовсе нетъ жителей, мы не будемъ нисколько въ затруднении: мы поселимъ ихъ на ближайшихъ къ намъ звездныхъ системахъ; если же и те окажутся пустыми, мы будемъ подвигаться дальше и дальше и будемъ при этомъ находиться въ приятной уверенности, что места для нашихъ поселений всегда хватитъ.

   Понятие объ иной жизни, отличной отъ человеческой, глубоко и крепко коренится въ человеческомъ духе. Какъ легко видеть, оно имеетъ значение величайшей важности; потомучто неразрывно связано съ темъ смысломъ, какой мы придаемъ нашей земной жизни. По этому фантастическия, безконечно-разнообразныя представления   иной   жизни , которыми отъ древности и до нашихъ дней сопровождается история человеческаго мышления, все имеютъ положительное значение, все могутъ быть истолкованы какъ светлый или темный фонъ, на которомъ резко рисуются формы нашей земной, человеческой жизни. Это царство теней, эти блестящие и мрачные призраки толпятся вокругъ человека какъ-будто только для того, чтобы среди нихъ темъ осязательнее и выпуклее выдалась его действительная, непризрачная фигура. Такимъ образомъ мы строимъ эти существа на основании понимания нашей жизни, и следовательно вопросъ о жителяхъ планетъ долженъ обратиться въ следующий: -- можемъ ли мы такъ понимать нашу жизнь, такъ смотреть на нее, чтобы, выходя изъ этого взгляда, можно было правильнымъ образомъ населить планетые

   Вопросъ обширный въ высочайшей степени. Чтобы видеть, какъ онъ решается и возможно ли его решение, мы можемъ впрочемъ остановиться на какомъ-нибудь частномъ случае, взять какой-нибудь отдельный образчикъ этой иной жизни, которую мы ищемъ. Другими словами -- начнемъ населять планеты, возьмемъ те образы, которые встречаются у писателей или даже стали ходячими мнениями, и посмотримъ, возможны ли они.

   Помню, въ одномъ многолюдномъ ученомъ заседании зашла речь о томъ, что, можетъ быть, после нашей геологической эпохи, после новаго переворота явятся на земле существа более совершенныя, чемъ люди. Одинъ изъ членовъ собрания отвергалъ возможность такого события, но другой, весьма известный профессоръ и притомъ профессоръ зоологии утверждалъ, что это легко можетъ быть. "Почему вы знаете, наконецъ спросилъ онъ, что после насъ на земле не явятся напримеръ люди съ крыльямие Они будутъ летать, а не ходить; а летать гораздо лучше, чемъ ходить!"

   Вотъ простая и совершенно определенная черта иной жизни. Притомъ крылатый человеческий образъ не есть открытие почтеннаго профессора; какъ известно, этотъ образъ есть одна изъ любимыхъ формъ, въ которой человекъ воображаетъ высшия существа. Летать, иметь крылья -- всегда было особенно-желаннымъ для людей; не мало высказано было и жалобъ на то, что у насъ недостаетъ крыльевъ.

   Но если поэту, художнику или простому мечтателю и позволительно говорить о людяхъ съ крыльями, то на подобныя речи менее всякаго другого сорта людей имеютъ право именно профессорa зоологии. Именно для зоолога   человекъ   съ   крыльями   есть нелепость, есть явное противоречие.

   Профану въ зоологии позволительно не знать, что крыльямъ птицъ у человека соответствуютъ руки, и потому позволительно привешивать крылья сзади рукъ; но зоологъ долженъ знать, что нетъ и никогда не было позвоночныхъ животныхъ съ шестью членами; следовательно зоологъ, предполагая крылатаго человека, долженъ предположить, что этотъ человекъ   безъ   рукъ , что его руки превращены въ крылья. Человекъ безъ рукъ! Не правда ли, что это почти то же, что человекъ хотя съ руками, но безъ лицае Рука, после лица, есть самая подвижная, самая живая часть тела. Пожатие руки соответствуетъ поцелую; рука, также какъ лицо, выражаетъ душу, и потому въ ней, также какъ въ лице, преимущественно проявляется красота. Безрукий человекъ -- крайнее безобразие, не говоря уже о томъ, что быть безъ рукъ значитъ быть калекою въ высочайшей степени; потомучто рука есть главный органъ деятельности.

   Нетъ и не было позвоночныхъ животныхъ, у которыхъ было бы больше четырехъ членовъ; по этому для зоолога предположение шести членовъ странно и дико; правильный и естественный ходъ мыслей внушаетъ ему, что если у позвоночныхъ нетъ и не было шести членовъ, то вероятно потому, что шести членовъ   у   нихъ   не   можетъ   быть . Это называется наведениемъ.

   Но оставимъ грубый опытъ и эмпирические выводы: путешествуя по планетамъ или переносясь въ грядущия времена, мы очевидно не должны ни чемъ стесняться. Тутъ мы находимся въ области чистой мысли, въ царстве   возможнаго . И такъ пусть у человека будетъ, кроме ногъ и рукъ, еще пара членовъ, крыльяе Посмотримъ, далеко ли мы улетимъ на этихъ крыльяхъ.

   Часто говорятъ: птице даны крылья для того, чтобы она летала. Это совершенно несправедливо; потомучто однихъ крыльевъ мало для того, чтобъ летать. Чтобы летание было возможно, нужно сверхъ крыльевъ особенное устройство целаго тела: вся анатомия животнаго должна измениться. И действительно   вся   птица   отъ головы до ногъ устроена особеннымъ образомъ, приспособленнымъ къ летанию. Подробности птичьей анатомии въ этомъ отношении представляютъ необыкновенный интересъ. Такъ какъ летание есть дело трудное, то для достижения его природа употребила все меры, все механическия хитрости, какия только возможны; по необходимости она должна была подчинить этой цели все органы. По этому-то и не верно сказать, что для летания служатъ одни крылья. Между темъ очень обыкновенно случается, что вздумавши представить какое-нибудь существо летающимъ, мы просто приделываемъ ему крылья, не изменяя нисколько всего остального.

   Итакъ -- если человекъ желаетъ летать, то его тело должно быть изменено. Укажу здесь на одну черту птичьяго тела, которая прямо бросается въ глаза. Тело птицы существенно отличается темъ, что образуетъ округленную сплошную массу, безъ видимыхъ разделений. Шея съ головою и ноги имеютъ очень малый размеръ въ сравнении съ туловищемъ, въ которомъ сосредоточена вся тяжесть тела. Но законамъ механики такая форма необходимо требуется для удобства летания; безъ нея птица не могла бы управлять своимъ полетомъ.Следовательно, давая крылья человеку или лошади, невозможно воображать, что ихъ туловище сохраняетъ прежнюю форму; оно должно сосредоточиться, образовать неподвижную, округленную массу.

   Не правда ли, какое страшное безобразие! Наше чувство вообще невольно возмущается противъ всякаго отступления отъ прекраснаго человеческаго образа. Видали ли вы Аполлона Бельведерскагое

   Лукъ звенитъ, стрела трепещетъ,

   И клубясь издохъ Пиеонъ,

   И твой ликъ победой блещетъ,

   Бельведерский Аполлонъ.

   Но у него блещетъ не только лицо, онъ весь сияетъ, съ головы до ногъ; олимпийская сила и гордость светится въ каждомъ напряжонномъ мускуле отъ шеи и до ступней; положение каждаго сустава, каждый изгибъ дышетъ и говоритъ. Какимъ образомъ могло бы это отразиться на безсмысленно-кругломъ туловище птицые Куда бы девалась эта красота, это видимое и осязаемое проявление силы и смелостие

   Человекъ съ туловищемъ птицы есть нелепость. Но не здесь еще кончается его преобразование, если онъ вздумаетъ летать. Читатель чувствуетъ, что мы только слегка касаемся здесь вопроса, способнаго къ широкому и математически- строгому развитию. Летание есть определенный механический процессъ; онъ возможенъ только при известныхъ механическихъ условияхъ. Выводя эти условия одно за другимъ со всевозможною точностию, мы нашли бы, что тело человека, чтобы подходить подъ эти условия, должно все более и более приближаться къ телу птицы. Такимъ образомъ мы убедились бы, что летать можетъ только птица, и что человекъ и лошадь, чтобы летать, должны превратиться въ птицъ.

   Укажу здесь только на одно обстоятельство; птицы, вообще говоря, гораздо меньше зверей. Это не есть капризъ природы, ея произвольное распоряжение. Нетъ, это зависитъ отъ того, что животныя слишкомъ большия, слишкомъ массивныя не могутъ летать, то есть изъ костей и мускуловъ, изъ тяжей и перьевъ невозможно построить летающее существо, котораго весъ былъ бы больше известнаго предела. Отсюда следуетъ, что если человекъ желаетъ летать, то онъ долженъ уменьшиться до величины какого-нибудь кондора или пеликана. Меньшая величина повидимому не беда; но вместе съ уменьшениемъ тела должно произойти и уменьшение мозга, а иметь въ голове мало мозга, какъ известно, есть истинное несчастие, бедствие невознаградимое.

   Что же мы выведемъ изъ всего этогое Птицами намъ быть вовсе не хочется, мы хотели бы остаться людьми и только получить способность летать. Если же мы готовы отказаться отъ летанья, лишь бы остаться людьми, то спрашивается, ужели человеческия движения имеютъ такое низкое значение, что мы должны завидовать движениямъ птицы, ея полетуе Почему упомянутый выше профессоръ зоологии провозгласилъ съ такою уверенностию, что летать лучше, чемъ ходитье

   Решить, что лучше и что хуже -- дело вовсе не легкое; приниматься за такой вопросъ легкомысленно и торопливо вовсе не следуетъ. Очевидно, преимущество птицы передъ человекомъ состоитъ въ   скорости   передвижения. Но разве скорость есть единственное достоинство движенийе Разве можно сказать, что чемъ движение скорее, темъ оно лучшее Скоро, да не споро, тише едешь -- дальше будешь, говоритъ русская пословица. И действительно достоинство движений состоитъ главнымъ образомъ не въ скорости, но въ томъ, что содержится въ самыхъ движенияхъ, что ими достигается.   Сила   движений, ихъ   свобода , ихъ   многообразие   гораздо важнее, чемъ скорость. И легко убедиться, что человекъ въ этомъ отношении превосходитъ всякую птицу. Принимая въ соображение тяжесть человека, мы найдемъ, что и поступь его въ высочайшей степени легка и быстра, но сверхъ того нетъ ни одного животнаго, которое бы во время передвижения до такой степени свободно владело своимъ теломъ, какъ человекъ. Птица совершенно поглощена своимъ полетомъ; делать что-нибудь на лету она не можетъ. Между темъ человекъ, передвигаясь съ места на место, въ тоже время можетъ свободно и сильно действовать всеми верхними частями своего тела. Ни одно животное не способно къ такимъ разнообразнымъ движениямъ, какъ человекъ. На этомъ основана гибкость, разнообразное расчленение, стройное соотношение многихъ частей -- те черты, которыми резко отличается человеческое тело и которыя такъ восхищаютъ насъ въ его прекрасныхъ образцахъ. Въ человеке природа разрешила высокую механическую задачу -- сочетать наибольшую легкость движений съ наибольшею ихъ силою и свободою и съ наибольшимъ разнообразиемъ. Птицамъ завидовать намъ не въ чемъ.

   Да и за чемъ намъ крыльяе Такъ иногда вздумается -- хорошо бы полететь да сесть на крестъ Исакия, чтобы взглянуть оттуда на Петербургъ; или вдругъ захочется отъ скуки слетать въ Одессу, нечаянно влететь въ окно къ стариннымъ знакомымъ и спросить ихъ: ну, какъ вы здесь поживаетее Но чтобы вообще мы имели склонность къ воздушной жизни, этого нельзя сказать. Мы вовсе не желаемъ безпрерывно шнырять по воздуху, жить воровствомъ, подхватывая себе добычу то въ одномъ, то въ другомъ месте, ночевать на скалахъ, на деревьяхъ или на вершинахъ церквей и башенъ. Если же такъ, то для чего же бы мы стали подниматься на воздухъ и чтo бы мы такое важное стали тамъ делатье Очевидно, если бы мы имели крылья, то сохраняли бы ихъ только на случай капризовъ или черезъ-чуръ хорошей погоды, а въ обыденной жизни пользовались бы ими разве какъ опахалами.

   И такъ мы должны отказаться отъ крыльевъ, какъ для существъ новаго геологическаго периода, такъ и для жителей планетъ, если вздумаемъ населять ихъ не одними птицами, но и человекоподобными существами. Впрочемъ беда была бы небольшая, еслибы пришлось отказаться отъ однихъ крыльевъ; но читатель вероятно заметилъ, что мы вообще не смеемъ изменять человеческаго образа. Не потому только, что всякое изменение было бы безобразиемъ, было бы нарушениемъ той чарующей красоты, которую некоторые стараются объяснить простою, т. е. пустою привычкою, но также и потому, что изменяя фигуру, мы существенно нарушаемъ механическия условия строения тела, следовательно искажаемъ всю   физическую   деятельность существа. Произвольно изменяя форму человеческаго тела, не только создадимъ безобразныя чудища, но мы сотворимъ калекъ, безсильныхъ, немощныхъ уродовъ. Если же при своихъ созданияхъ мы будемъ строго следовать законамъ механики, то во всякомъ случае мы не можемъ изобрести новые человекоподобные или превосходящие человека образы, но непременно придемъ къ формамъ животноподобнымъ, следовательно низшимъ даже въ механическомъ отношении. Въ самомъ деле, не нужно обманываться темъ, что животныя часто отличаются страшною силою, быстротою, легкостию движений. Легко убедиться, что здесь нетъ преимущества передъ человекомъ, именно потомучто въ этихъ свойствахъ обнаруживается механическая односторонность животныхъ. Левъ -- царь зверей, не смотря на то, что есть многия животныя больше, сильнее и быстрее его. Человекъ же имеетъ преимущество надъ самымъ львомъ: онъ боролся съ нимъ и истреблялъ его гораздо прежде, чемь поумнелъ до того, что выдумалъ порохъ.

   И такъ -- создать животное, котораго физическая деятельность была бы   лучше   (въ самомъ обширномъ смысле этого слова) человеческой, невозможно. Изъ легкихъ замечаний, которыя я сделалъ выше, видно, что полное доказательство этого положения должно основываться на законахъ механики. Законы же механики принадлежатъ къ числу   необходимыхъ   законовъ. То есть мы не можемъ воображать, что где бы то ни было, на другихъ ли планетахъ нашей солнечной системы, или на другихъ солнечныхъ системахъ въ самой безконечности небесъ, эти законы не соблюдаются. Законы механики въ этомъ отношении совершенно похожи на теоремы геометрии. Эти теоремы справедливы везде безъ исключения. На этомъ замечании былъ даже некогда построенъ весьма основательный проектъ, имевший целию войдти въ прямыя сношения съ жителями луны. Какой-то ученый, и едвали не немецкий, предлагалъ какому-то правительству где-нибудь на большихъ пространствахъ изобразить яркими огнями какой-нибудь геометрический чертежъ, напримеръ чертежъ пиеагоровой теоремы. Жители луны, которые вероятно не менее Пиеагора радовались открытию этой теоремы и можетъ быть также принесли за это въ жертву сто лунныхъ быковъ, безъ сомнения узнали бы чертежъ и любезно отвечали бы намъ другимъ чертежомъ. Ученый, кажется, прибавлялъ еще, что если бы этотъ способъ не удался, т. е. если бы оказалось, что жители луны не знаютъ геометрии, то мы бы покрайней мере убедились, что съ ними не стоитъ знакомиться. Прекрасную теорему доказалъ бы тотъ, кто вывелъ бы математически-строго, что форма человеческаго тела также ясно указываетъ на механическое совершенство человека, какъ чертежъ пиеагоровой теоремы указываетъ на самую теорему. Тогда, ища жителей на планетахъ, мы также бы надеялись найдти тамъ человеческия формы, какъ указанный выше ученый надеялся, что жители луны знаютъ геометрию.

   Для полной ясности нужно впрочемъ прибавить, что человеческая фигура зависитъ не только отъ механическихъ законовъ, по которымъ построена, но и отъ вещества, изъ котораго построена. Форма и размеры каждой машины непременно зависятъ отъ ея материала; такъ деревянные часы не могутъ быть такъ малы и плоски, какъ металлические. По этому для искателей новыхъ формъ остается еще возможность изменить человеческую фигуру, предполагая другой материалъ. Можетъ быть, скажутъ они, нервы и мускулы планетныхъ жителей устроены изъ другого вещества, чемъ наши, и потому и вся машина ихъ тела имеетъ несравненно высшее достоинство, хотя и построена по темъ же механическимъ законамъ.

   Вопросъ трудный; физиологи ничего не знаютъ о связи между сущностию известнаго намъ вещества и сущностию организмовъ; они не могутъ доказать такого положения: для органической деятельности необходимо именно такое вещество, какое мы находимъ въ организмахъ. Какъ-то Молешоттъ вздумалъ выразиться, что для   мышления   необходимъ   фосфоръ;   вероятно оно такъ и есть, да беда въ томъ, что ведь это нужно доказать. А говорить это безъ доказательства значитъ ни больше ни меньше, какъ сказать, что для мышления необходимо иметь голову, да при томъ еще не пустую, а съ мозгомъ.

   Попробуемъ однакоже разсмотреть более простые случаи. Возьмемъ не физиологовъ, а людей более точныхъ -- физиковъ и химиковъ. Поверятъ ли они, что въ другихъ мирахъ явления, ими изучаемыя, совершаются иначе, потомучто   вещество   тамъ   другоее   Напримеръ, что светъ тамъ иначе преломляется, что различныхъ состояний телъ не три -- твердое, жидкое и газообразное, а четыре или пять, что тела соединяются химически не въ определенныхъ пропорцияхъ и т. д.е Едва ли кто нибудь не согласится, что подобныя предположения невозможны.   Понятно, что физики и химики, занимаясь более простыми явлениями, яснее могутъ видеть, что эти явления связаны съ самою сущностию вещества и прямо вытекаютъ изъ нея; они стараются даже на самомъ деле   вывести   изъ этой сущности наблюдаемые ими законы явлений, напримеръ посредствомъ теории атомовъ. Молешоттъ же только похвастался передъ несведущими людьми, давая имъ разуметь, будто бы физиология также ясно выводитъ мышление изъ фосфора, какъ химия выводитъ изъ атомовъ определенныя пропорции соединений.

   Физикъ, принимающий теорию атомовъ, необходимо принимаетъ, что и на отдаленнейшихъ звездахъ вещество состоитъ изъ атомовъ; химикъ, полагающий, что определенныя пропорции соединений объясняются свойствами атомовъ, необходимо полагаетъ, что въ целомъ мироздании вещества соединяются въ определенныхъ пропорцияхъ. Однимъ словомъ, добираясь до сущности нашего земного вещества, мы вместе съ темъ уверены, что добираемся до той единой сущности, которая служитъ основою всего вещественнаго мира. Мы и теперь исповедуемъ тоже учение, какое проповедывалъ еалесъ, т. е. что все тела образованы изъ одного материала, хотя и несогласны съ нимъ въ томъ, что этотъ материалъ была вода. Таково неизбежное и всегдашнее стремление человеческаго ума, и Молешоттъ былъ бы правъ, если бы сказалъ только, что умъ человеческий стремится доказать, что и фосфоръ необходимъ для мышления.

   Открыть необходимую связь между явлениями -- вотъ общая задача для всего естествознания. Изъ этого следуетъ, что мы заранее убеждены въ этой связи, но не следуетъ, что мы уже знаемъ эту связь. Сказать, что между всеми явлениями существуетъ необходимая связь, значитъ сказать, что все они необходимо проистекаютъ изъ одной сущности, т. е. сущность непременно полагается единою. Такъ сущность всехъ вещественныхъ явлений мы называемъ веществомъ и въ тоже время непременно принимаемъ, что вещество везде одно. Потомъ мы предполагаемъ, что изъ этого единого развивается все разнообразие мировыхъ явлений, развивается съ совершенною необходимостию. Следовательно, если на земле развились организмы, то необходимость такого развития заключалась въ веществе. Поэтому и обратно органическия явления необходимо требуютъ известныхъ видоизменений вещества; организмы могутъ быть образованы только изъ того материала, который мы въ нихъ находимъ.

   Въ этомъ отношении обыкновенно делаютъ неосновательное различие между мертвою и органическою природою, и делаютъ не только простые смертные, но и основательные ученые. Мертвой природе мы уже привыкли, хотя и не очень давно, приписывать строгую законность, механическую неизменность действий. Явления мертваго мира мы принимаемъ за неизбежное обнаружение сущности вещества. Между-темъ организмы кажутся намъ чемъ-то менее правильнымъ; мы не считаемъ ихъ необходимыми въ мире, и необходимо-такими, какъ они есть. Мы готовы принимать ихъ за какую-то   случайную   игру вещества, за прихоть природы, или же приписываемъ ихъ формы и явления   произволу постороннихъ силъ, какъ будто фантазии, создавшей образы ихъ по своему желанию и вкусу и потомъ наложившей эти образы на вещество. Понимать мудрость творения такимъ образомъ весьма несправедливо. Вотъ прекрасное место изъ   Книги   Соломоновой   Премудрости , всего лучше поясняющее вопросъ и знаменитое по своему важному смыслу. Писатель разсуждаетъ о Египетскихъ казняхъ и, обращаясь къ Богу, говоритъ:

   "А за безумныя и греховныя помышления ихъ, за то, что они покланялись безсловеснымъ пресмыкающимся и несмысленнымъ зверямъ, ты послалъ имъ въ отмщение множество безсловесныхъ животныхъ. Чтобы они знали, что чемъ кто согрешитъ, темъ и накажется. Потомучто разве не могла всесильная рука твоя, сотворившая миръ изъ безвиднаго вещества, послать на нихъ множество медведей или лютыхъ львовъ, или же неведомыхъ новосозданныхъ зверей, исполненныхъ яростию; такихъ, которые дышали бы огненнымъ пламенемъ, или испускали бы злосмрадный дымъ, или разсыпали бы изъ очей страшныя искры; даже такихъ, которые могли бы погубить ихъ не только своимъ вредомъ, а однимъ ужасомъ своего видае Да и безъ того, они могли бы пасть, гонимые только судомъ твоимъ, и быть истреблены и развеяны однимъ духомъ силы твоей.   Но -- вся   мерою,   и   числомъ,   и   весомъ   расположилъ   еси."   (Xи глава). Смыслъ этого прекраснаго места очевидно тотъ, что и животныя, т. е. высшие и прекраснейшие организмы, созданы по   мере,   числу   и   весу,   т. е. по законамъ математически-определеннымъ. Развитие этой мысли неизбежно приводитъ къ признанию   необходимости   животныхъ формъ.

   Итакъ, если кто захочетъ воображать себе на планетахъ растения и животныхъ, то строго говоря, онъ долженъ воображать ихъ такими, каковы они на земле. Такъ физикъ, представляя атмосферу планетъ, принимаетъ, что ея газы следуютъ закону Мариотта и вообще имеютъ все свойства земныхъ газовъ; такъ химикъ, предполагая, что светъ звездъ зависитъ отъ горения, воображаетъ себе химическое соединение по определеннымъ пропорциямъ; такъ минералогъ, желая представить себе минералы планетъ, воображаетъ теже кристаллическия формы, какия онъ виделъ на земле.

   Все это не дерзость, не одно пустое самообольщение; астрономы, люди, исключительно преданныя небу, спокойно и счастливо идутъ этимъ путемъ. Небесныя явления они объясняютъ совершенно какъ земныя. Никакой астрономъ не усумнится, что светъ звездъ следуетъ темъ же законамъ, какъ светъ стеариновой свечки, что законъ тяжести действуетъ везде одинаково, что плотность и твердость кометъ ничтожна, потомучто въ нихъ мало весу и т. п. Недавно еще явились попытки определить химический составъ луны по темъ лучамъ, которые она отражаетъ, и определить составъ горящихъ веществъ солнца по свету этого горения. Наконецъ къ намъ залетаютъ постоянно падающия звезды, камни изъ небеснаго пространства; химики нашли въ нихъ теже вещества, какия они уже знали на земле.

   Однимъ словомъ -- изъ всехъ фактовъ астрономии нетъ ни одного, который бы отзывался чемъ-нибудь совершенно чуждымъ; нетъ ни одного, который бы доказывалъ   разнообразие   мира. Великие успехи астрономии напротивъ состоятъ именно въ постепенномъ распространении однообразия   на все мироздание. Чего ни выдумывали люди въ разсуждении звездъ и планетъ! Какихъ стеклянныхъ и эеирныхъ небесъ они не воображали вокругъ себя! Что же оказалосье планеты -- таже земля; звезды -- тоже солнце; и до безконечности небесъ все тоже и тоже, все солнце, да планеты, да пространство, не имеющее конца...

   Недоверие, которое возбуждаютъ къ себе небесныя пространства, ожидание въ нихъ чего-то новаго, небывалаго, можно объяснить прямымъ остаткомъ старыхъ привычекъ. Укажу на двухъ философовъ, непростительно увлекшихся такимъ недовериемъ; по поговорке: крайности сходятся, въ подобныхъ мненияхъ сошлись Августъ Контъ и Шеллингъ, одинъ -- мыслитель наиболее скептический, другой -- наиболее верующий. Контъ утверждаетъ, что человекъ неспособенъ понять мироздание, что онъ ограниченъ крошечнымъ уголкомъ мира и можетъ здраво судить только о немъ; -- это новый, самый современный взглядъ. Къ сожалению, подобный взглядъ можно иметь неиначе, какъ распространяя его на   все   мироздание,   и потому Контъ, стараясь защитить свою систему мира, впалъ въ крайнюю ошибку. Астрономы открыли, что двойныя звезды подчинены законамъ всеобщаго тяготения. Двойныя звезды очень далеко; Конту хотелось-бы ограничить человека одною солнечною системою; и вотъ онъ упорно отвергаетъ верность астрономическихъ выводовъ и наблюдений и даже выставляетъ вообще всю звездную астрономию, какъ пустое и не могущее дать плодовъ занятие. И выходитъ, что Контъ, отвергая законы движения двойныхъ звездъ, думаетъ, что знаетъ объ этихъ звездахъ больше и вернее, чемъ астрономы, которые ихъ наблюдали.

   У Шеллинга цель другая. Ему хотелось бы доказать, что человекъ есть единственное богоподобное существо, центръ мира; а для того, чтобы возможенъ былъ центръ, онъ хочетъ указать на окружность. Шеллингъ стремится найдти пределы мира, стремится такъ или иначе ограничить его. Поэтому онъ перетолковалъ по своему наблюдение астрономовъ: ему показалось, что они въ звездахъ нашли что-то   непохожее на нашъ   солнечный   миръ, и онъ указываетъ на это новое, какъ на признакъ того, что астрономы приблизились къ пределамъ того мира. Вотъ его собственныя слова:

   "Должно порадоваться разширению средствъ наблюдений, которое, хотя отчасти, нарушило мертвящее умъ и ни къ чему не ведущее однообразие системы мира, именно вследствие открытия двойныхъ звездъ, где можно видеть, какъ около покоящейся центральной звезды обращается звезда не менее светлая и не меньшей массы, но равная (если не ошибаюсь, въ одномъ случае даже большая), и какъ въ этихъ странахъ, столь дальнихъ отъ нашей точки зрения, разстояния по видимому уменьшаются, такъ какъ по Гершелю и Струве, у многихъ двойныхъ звездъ разстояние подвижной звезды отъ центральной едва равняется поперечнику последней, а въ другихъ случаяхъ, только малому числу этихъ поперечниковъ."

   Ничего подобнаго не находила звездная астрономия, и Гершель и Струве нимало не виноваты въ словахъ Шеллинга. Звездная астрономия напротивъ доказала однообразие мира на столько, на сколько могла доказать. Съ нашей точки зрения, т. е. съ земли, нельзя видеть планетъ и спутниковъ, которые вращаются около звездъ; можно видеть только самыя звезды. Но такъ какъ есть звезды обращающияся одна около другой, то астрономия могла доказать, и действительно доказала, что движение ихъ происходитъ по тому же закону тяготения, какому повинуется солнечная система.

   Очевидно астрономия идетъ явно по тому пути, который противоречитъ тайнымъ мечтаниямъ Лапласа. Какъ въ геологии въ настоящее время принято за правило не принимать ни въ какия отдаленнейшия эпохи действия другихъ силъ, кроме техъ, которыя мы знаемъ теперь; такъ и астрономия постоянно держится правила не принимать ни въ какихъ отдаленнейшихъ местахъ неба другихъ силъ и иныхъ законовъ, кроме техъ, какие мы встречаемъ на земле. И это имеетъ не тотъ смыслъ, будто мы нашу ничтожную землю хотимъ сделать образцомъ для всего великаго мироздания, но тотъ, что величие целаго мироздания отражается на земле, что въ ней вполне выразилась сущность мира.

   Легкое и прямое заключение, которое выведетъ читатель изъ всего предъидущаго, будетъ то, что если существа другихъ мировъ по вещественной своей природе не отличаются отъ существъ земли, то они не могутъ отличаться и по психической природе, такъ какъ душевная деятельность необходимо соответствуетъ телесной. Но именно противъ этого заключения всего сильнее вооружается наша мысль.

   Человекъ недоволенъ своею жизнью; онъ носитъ въ себе мучительные идеалы, до которыхъ никогда не достигаетъ; и потому ему нужна вера въ   нравственное   разнообразие мира, въ бытие существъ более совершенныхъ, чемъ онъ самъ. Часто раздаются жалобы на физическия бедствия нашей жизни; но что оне значатъ въ сравнении съ нашими жалобами на нравственныя бедствия, въ сравнении съ темъ неутолимымъ гневомъ и отчаяниемъ, съ какимъ человекъ смотритъ на нравственное ничтожество и уродство человекае Вопли Руссо и Байрона, безпощадная ирония Гейне и все другия явления такого рода имели источникомъ не физическое, а нравственное зло человечества. И потому если человекъ, недовольный своимъ телеснымъ устройствомъ, мечтаетъ иногда о крыльяхъ, то несравненно более онъ склоненъ воображать существа, у которыхъ не было-бы нашихъ нравственныхъ недостатковъ. То есть человекъ считаетъ возможнымъ, что сущность его нравственной жизни можетъ проявиться въ несравненно-лучшихъ формахъ, чемъ она является на земле. Вотъ где заключается главный корень нашего желания населить планеты; вотъ отчего и Гейне, говоря съ Гегелемъ, вздумалъ назвать звезды жилищемъ блаженныхъ.

   Мы улетаемъ мысленно къ счастливымъ жителямъ планетъ, чтобы отдохнуть отъ скуки и тоски земной жизни. Такъ точно прежде любили вспоминать   золотой   векъ, такъ некогда воображали себе эльдорадо, где побывалъ и Вольтеръ, или Новую Атлантиду, куда мысленно плавалъ Баконъ Веруламский. Такия мечты очень многочисленны; оне имеютъ техническое название --  утопий , по имени острова   Утопии , подробно описаннаго канцлеромъ Томасомъ Морусомъ въ 1650 году. По самому источнику такихъ созданий воображения видно, что они выражаютъ более или менее высокия стремления человеческаго ума, и действительно часто въ нихъ высказываются возвышеннейшия и благороднейшия надежды и желания.

   Задача, которую представляютъ все эти создания нашего ума, чрезвычайно обширна и трудна. Нужно было бы показать, въ какомъ отношении находятся все эти предположения къ самой сущности нашей нравственной природы, возможны ли они по ея законамъ, по ея необходимымъ свойствамъ. Наша духовная жизнь образуется и развивается не менее правильно, не менее строго-законно, какъ и совершаются какия-нибудь физическия или химическия явления. Начиная отъ простейшихъ ощущений и до глубочайшихъ мыслей, чувствъ и желаний, психическия явления тесно связаны между собою и вытекаютъ изъ единой сущности. Они не могутъ быть перестроиваемы произвольно; они не должны быть понимаемы, какъ частное сочетание свойствъ, созданное капризною фантазиею чуждыхъ намъ силъ и вложенное въ насъ извне. Следовательно намъ нужно бы было показать законное и неизбежное ихъ развитие изъ глубочайшей глубины человеческой сущности, той таинственной глубины, где сливаются духъ и тело, где, какъ въ центре тяжести, сосредоточено все наше существование.

   Вместо того, чтобы прямо взяться за такой вопросъ, для котораго, какъ легко согласиться, никакое время и никакия силы не будутъ слишкомъ великими, мы по прежнему возьмемъ частный примеръ, где бы выразились человеческия стремления по   иной   духовной жизни, и постараемся разобрать его.

   Знаменитейший изъ писателей, говорившихъ о жителяхъ планетъ, есть безъ сомнения Фонтенель, авторъ   разговоровъ   о   множестве   мировъ . Объ немъ иногда отзываются пренебрежительно, но едва ли это совершенно справедливо. Онъ представляетъ великое и единственное явление въ своемъ роде, которое останется навсегда поучениемъ для человечества. Сочинения его безсмертны, какъ неподражаемые образцы того, что французы называютъ умомъ, l'esprиt; самъ Вольтеръ не можетъ соперничать съ нимъ въ этомъ отношении, потомучто Вольтеръ всегда более или менее увлекается чувствомъ или мыслью. Вольтеръ часто наивенъ, простъ, приходитъ въ действительное затруднение передъ вопросомъ и делаетъ искренния восклицания. Фонтенель всегда лукавъ и коваренъ, всегда доволенъ своимъ умомъ и своими словами и делаетъ восклицания только въ шутку.

   Въ   третьемъ   вечере   своихъ разговоровъ Фонтенель разсуждаетъ такъ:

   "Вероятно различия увеличиваются по мере удаления, и тотъ, кто взглянулъ бы на жителя луны и жителя земли, увиделъ бы ясно, что они принадлежатъ мирамъ более близкимъ, чемъ житель земли и житель Сатурна. Напримеръ въ одномъ месте объясняются посредствомъ голоса, въ другомъ говорятъ только знаками, а дальше вовсе не говорятъ. Здесь разсудокъ образуется только однимъ опытомъ; въ другомъ месте опытъ даетъ разсудку очень мало; а дальше -- старики знаютъ не более, чемъ дети. Здесь будущимъ мучатся более, чемъ прошедшимъ; въ другомъ месте прошедшимъ больше, чемъ будущимъ; а дальше не хлопочутъ ни о томъ, ни о другомъ -- и, можетъ быть, несчастливы менее некоторыхъ другихъ. Говорятъ, что, можетъ быть, у насъ недостаетъ шестаго чувства, которое открыло бы намъ многое, чего мы теперь не знаемъ. Вероятно это шестое чувство находится въ какомъ-нибудь другомъ мире, где недостаетъ одного изъ нашихъ пяти чувствъ. Можетъ быть даже есть множество чувствъ; но въ дележе съ другими планетами на нашу долю досталось только пять, и мы довольствуемся ими за незнаниемъ остальныхъ. Наши науки имеютъ известные пределы, за которые никогда не могъ зайдти человеческий умъ; есть точка, где оне вдругъ изменяютъ намъ; остальное дано другимъ мирамъ, где неизвестно что-нибудь такое, что мы знаемъ. Одна планета наслаждается приятностями любви, но во многихъ своихъ местахъ она постоянно опечалена ужасами войны. На другой планете наслаждаются вечнымъ миромъ; но посреди этого мира совершенно не знаютъ любви и скучаютъ. Однимъ словомъ, то, что природа делаетъ въ малыхъ размерахъ, когда распределяетъ между людьми счастие или таланты, то безъ сомнения она сделала и въ большихъ размерахъ въ отношении къ мирамъ; и она строго наблюдала, чтобы былъ приведенъ в действие ея чудесный секретъ, именно -- все разнообразить и въ то же время все уравнивать, вознаграждая одно другимъ.

   "Etes vous cоntente, Madameе" продолжаетъ Фонтенель, обращаясь къ прелестной маркизе, которую онъ сделалъ собеседницею своихъ разговоровъ. Маркиза отвечала, что все это очень темно и неопределенно.

   Прося извинения у маркизы, заметимъ, что въ словахъ Фонтенеля многое однако же чрезвычайно ясно. Прежде всего невольно поражаетъ спокойное и даже равнодушное довольство земною жизнью. Где тутъ стремление къ идеаламъе Где желание вообразить себе жизнь, хотя въ чемъ-нибудь высшую, нежели та, которая окружала Фонтенеляе Одной только планете позавидовалъ Фонтенель, именно той, где не заботятся ни о прошедшемъ, ни о будущемъ. Такая беззаботность есть однако же не повышение, а понижение жизни. На нашей планете она более свойственна животнымъ, чемъ человеку.

   Фонтенель равнодушенъ къ другимъ мирамъ, потомучто они равнодушны къ нашему миру. Изъ множества чувствъ у человека только пять, науки имеютъ непереступимые пределы, вместе съ приятностями любви существуютъ ужасы войны; для Фонтенеля все это ничего. Ему нравится воображать миръ въ виде безконечной перетасовки картъ; его остроумие совершенно удовлетворено этими разнообразными сочетаниями, и онъ въ восторге называетъ ихъ удивительнымъ секретомъ природы.

   Между темъ легко заметить еще, что сочетания, которыя приводитъ Фонтенель, невозможны. Существа, которыя вовсе не говорятъ, не могутъ быть разумными существами; существа, у которыхъ въ старости разсудокъ тотъ же какъ въ детстве, необходимо вовсе не имеютъ разсудка; существа, которыя не думаютъ ни о прошедшемъ ни о будущемъ, не имеютъ и способности думать. Фонтенель не догадался объ этихъ противоречияхъ, потомучто онъ любилъ противоречия, находилъ въ нихъ свое удовольствие. Между прочимъ въ течение своей долгой жизни онъ постоянно писалъ похвальныя речи умершимъ ученымъ; въ этихъ речахъ тотъ же духъ, тоже стремление. Никогда, даже говоря о величайшихъ умахъ человечества, Фонтенель не могъ найдти точки опоры для своихъ суждений, не могъ понять той глубочайшей природы лица, изъ которой объясняются все его действия. Поэтому на величайшие подвиги и заслуги онъ умелъ смотреть съ дурной стороны и былъ очень доволенъ темъ, что его похвалы походили на насмешки.

   Фонтенель вероятно мечталъ, что самъ онъ до того ловокъ и остороженъ, что не можетъ подвергнуться насмешкамъ. После его   разговоровъ Вольтеръ написалъ свою сказку -- Микромегасъ, и въ ней осмеялъ Фонтенеля. Насмешки Вольтера, которыя, какъ говорятъ, сильно огорчали Фонтенеля, были прямо направлены на недостатокъ вкуса въ знаменитыхъ разговорахъ. Действительно Фонтенель принималъ за изящество какую-то изысканность, вычурную иногда до нестерпимости. Но кроме того смыслъ Вольтеровой сказки далеко выше Фонтенелевыхъ разсуждений. Вольтеръ не совсемъ принадлежалъ къ числу людей довольныхъ жизнью; онъ глубоко чувствовалъ этотъ вопросъ и, заговоривъ о жителяхъ планетъ, прямо выставилъ его.

   Смелость и грация самой сказки, неподражаемое течение и блескъ разсказа -- совершенно соответствуютъ Вольтерову гению. Я попробую передать некоторые отрывки.

Путешествие обитателя сириусова мира на планету Сатурнъ

   "На одной изъ планетъ, обращающихся около звезды, называемой Сириусомъ, жилъ молодой человекъ, съ которымъ я имелъ честь быть знакомымъ во время его последняго путешествия въ нашъ маленький муравейникъ; его звали   Микромегасъ   {С греческого --  мало-великий.Прим. пер. }, имя очень приличное для всехъ великихъ мира сего. Ростомъ онъ былъ въ восемь лье; подъ восьмью льё я разумею двадцать четыре тысячи геометрическихъ саженей, въ пять футовъ каждая.

   Изъ числа математиковъ, людей, во всякомъ случае полезныхъ для общества, некоторые тотчасъ возмутъ перо и найдутъ, что такъ какъ господинъ Микромегасъ, обитатель странъ Сириуса, имеетъ отъ головы до ногъ двадцать четыре тысячи саженей, что составляетъ сто двадцать тысячъ королевскихъ футовъ, и такъ какъ мы имеемъ только пять футовъ и такъ какъ нашъ земной шаръ имеетъ девять тысячъ льё въ окружности, -- они найдутъ, говорю я, что шаръ, произведший Микромегаса, необходимо имеетъ окружность какъ разъ въ милльонъ шесть сотъ тысячъ разъ больше, чемъ наша маленькая земля. Ничего не можетъ быть проще и обыкновеннее въ природе. Владения некоторыхъ немецкихъ или итальянскихъ государей, которыя можно объехать въ полчаса, и рядомъ -- Турецкая, Русская и Китайская Империя, представляютъ намъ только слабое подобие техъ ужасныхъ различий, какия природа положила между существами всякаго рода.

   "Такъ какъ ростъ его превосходительства былъ указанной мною высоты, то все наши скульпторы и все наши живописцы безъ сомнения согласятся, что его талия могла иметь пятьдесятъ тысячъ футовъ въ обхвате; размеры чрезвычайно красивые.

   "Что касается до его ума, то онъ -- одинъ изъ просвещеннейшихъ умовъ, какие намъ известны; онъ многое знаетъ, кое-что открылъ самъ: ему не было еще и двухъ сотъ пятидесяти летъ и по обыкновению онъ учился еще въ иезуитской коллегии своей планеты, когда онъ нашолъ силою своего ума более пятидесяти предложений Эвклида. Значитъ восьмнадцатью предложениями больше, чемъ Блезъ Паскаль, который, найдя тридцать два такихъ предложений, шутя, какъ говоритъ его сестра, сталъ потомъ весьма посредственнымъ математикомъ и никуда негоднымъ метафизикомъ. При выходе изъ детства, на четыреста пятидесятыхъ годахъ Микромегасъ много занимался анатомиею техъ мелкихъ насекомыхъ, которыхъ диаметръ меньше ста футовъ и которыхъ нельзя видеть въ обыкновенные микроскопы. Муфти его родины, человекъ привязчивый и большой невежда, нашолъ въ его книге места подозрительныя, злоумышленныя, дерзкия, еретическия, или клонящияся къ ереси, и сталъ его жестоко преследовать; дело было въ томъ, действительно ли субстанциальная форма блохъ Сириуса таже самая, какъ и улитокъ. Микромегасъ защищался съ большимъ остроумиемъ; онъ склонилъ дамъ на свою сторону; процессъ тянулся двести двадцать летъ. Наконецъ Муфти заставилъ юрисконсультовъ осудить книгу, которой они не читали, и авторъ получилъ приказъ не являться ко двору въ продолжение восьми сотъ летъ.

   "Его мало огорчило удаление отъ двора. Онъ написалъ очень забавные куплеты на Муфтия, на которые тотъ вовсе не обратилъ и внимания, и пустился путешествовать съ планеты на планету, какъ говорятъ,   для   полнаго   образования   своего   ума   и   сердца ."

   Прежде чемъ последуемъ за нашимъ путешественникомъ, остановимся на томъ времени, которое онъ провелъ въ своемъ отечестве. Вольтеръ осмеиваетъ земную жизнь и осмеиваетъ чрезвычайно просто -- перенося ее на планеты. Въ самомъ деле, не смешно ли вообразить, что на всехъ планетахъ существуютъ иезуитския коллегии, что даже въ странахъ Сириуса многое подвергается такому же преследованию, какъ на земле, что и тамъ люди -- часто невежды, а произносящие судъ произносятъ его, не зная дела, о которомъ судятъ. Выставляя   частныя обстоятельства своего времени, какъ будто явления общия и необходимыя, Вольтеръ темъ резче выставляетъ всю ихъ случайность и неразумность.

   Но вместе съ умышленно-фальшивыми чертами у Вольтера идутъ другия, которыя принимаются за истинныя или вероятныя. Таковъ напримеръ великолепный ростъ его превосходительства. Безъ сомнения Вольтеръ считалъ возможною такую огромность живыхъ существъ. Въ то время подобныя понятия господствовали. Великий Лейбницъ въ одномъ изъ своихъ писемъ даже далеко превосходитъ Вольтера. Если не ошибаюсь, онъ выражается такъ: "Я могу даже вообразить себе существующимъ гиганта, для котораго вся солнечная система могла бы служить вместо карманныхъ часовъ." Впрочемъ представления такого рода можно считать даже обыкновенными для всехъ эпохъ и народовъ; они составляютъ естественную ошибку человеческаго ума. Въ самомъ деле постоянно встречаются разсказы и миеы о великанахъ, некогда жившихъ на земле и которыхъ одна кость была величиною въ человеческий ростъ. На востоке существуетъ сказание о птице  Рокъ,   которая когда летитъ, то помрачаетъ солнце въ целой стране. У северныхъ моряковъ есть предания объ исполинскомъ спруте, который представляетъ видъ большаго острова, когда спитъ близь поверхности моря, и который своими руками топитъ корабли, какъ щепки.

   Ошибка здесь состоитъ въ томъ, что   форму   и   величину   существъ считаютъ совершенно независимыми, и потому данной форме придаютъ какую угодно величину. Но, какъ я сказалъ, все связано, все зависитъ одно отъ другого; умъ человеческий ошибается, если,   не   зная   связи, онъ полагаетъ, что   нетъ   связи; успехи наукъ состоятъ только въ томъ, что показываютъ связь тамъ, где ея еще не находили.

   Связь между величиною и формою несомненна. Ее открылъ и математически доказалъ уже великий деятель человеческаго возрождения -- Галилей. Какъ птица не можетъ быть больше определенной величины, такъ точно и человеческая форма имеетъ границы, за которыя не можетъ переходить.

   Поясню это еще примеромъ, самымъ простымъ. Изъ кости вырезываютъ шахматныя фигуры иногда очень легкой формы, съ причудливыми кружевными украшениями. Легко убедиться, что размеры подобной фигуры нельзя увеличивать безъ конца, напримеръ нельзя построить башни такой формы. Нетолько кость и дерево, но никакой камень и металлъ не будутъ достаточно крепки для того, чтобы выдержать   собственную   тяжесть , если изъ нихъ построить такия разветвления и узоры. Поэтому и наши здания, чемъ выше, темъ больше приближаются къ одной определенной форме, къ фигуре пирамиды. То есть мы делаемъ нижния части шире и плотнее, а верхния тоньше и легче.

   Такъ точно и стройная и неподражаемо легкая фигура человеческаго тела не можетъ быть значительно увеличиваема. Известно, что люди особенно высокаго роста тяжелы и медленны въ своихъ движенияхъ, часто даже слабосильны. Греки, такъ хорошо понимавшие смыслъ формы нашего тела, представили намъ Геркулеса человекомъ средняго роста.

   И такъ можно бы доказать, что громадный Микромегасъ, по законамъ механики, невозможенъ. Впрочемъ едвали позавидуемъ его превосходительному росту. Вольтеръ далее разсказываетъ, что Микромегасъ, попавши на Сатурнъ, долго смеялся надъ его маленькими жителями, ростомъ только въ тысячу туазовъ. Конечно можетъ быть такъ водится въ странахъ Сириуса, но на нашей скромной планете, какъ известно, смешонъ былъ бы тотъ, кто будучи высокаго роста, сталъ бы на этомъ основании смотреть съ высока на другихъ людей; точно также мы не считаемъ особенно основательнымъ, если люди маленькаго роста считаютъ себя обиженными природою и не могутъ утешиться въ этой обиде. Въ векъ Вольтера между прочимъ любили высокихъ женщинъ; ныньче, какъ известно, значение этого свойства несколько ослабело.

   Гораздо завиднее и привлекательнее для насъ то, что Вольтеръ разсказываетъ объ уме и знанияхъ Микромегаса. Микромегасъ открылъ самъ, безъ помощи учителя, пятьдесятъ предложений Эвклида. Заметимъ прежде, что въ словахъ Вольтера заключается явное противоречие; онъ говоритъ, что Микромегасъ оказалъ такие успехи, когда ему было   только   250 летъ, и въ тоже время ставитъ его выше Паскаля. Между темъ, хотя Паскаль самъ открылъ только тридцать два предложения, но онъ открылъ ихъ, когда ему было 12 летъ; за Паскалемъ притомъ считается еще много совершенно новыхъ открытий, хотя онъ жилъ всего 39 летъ. Очевидно Микромегасъ несравненно тупее Паскаля. Вольтеру нужно было дать своему Микромегасу жизнь продолжительную, сколько-нибудь сообразную съ его ростомъ; но онъ не заметилъ, что въ тоже время онъ принужденъ   замедлить   процессъ его мышления. Двухъ-сотъ-пятидесяти-летний Микромегасъ долженъ быть по уму все еще ребенкомъ, следовательно долженъ развиваться страшно-туго.

   Но чтo бы ни разсказывалъ Вольтеръ, сейчасъ видно, что вопросъ можно поставить прямее. Не имеемъ ли мы права предполагать такихъ жителей на планетахъ, которые бы все были способны собственнымъ умомъ доходить даже до глубочайшихъ истинъ математикие Если кто вспомнитъ мучения, претерпеваемыя изъ за математики въ нашихъ школахъ, если сообразитъ, какъ мало учащихся, которымъ она вполне дается , то легко можетъ прийти къ убеждению, что есть планета, где дело идетъ счастливее, где умы   выше , потому что способнее къ математике.

   Въ ответъ на это напомню   историческое   развитие , необходимость котораго можно доказать, хотя я здесь не стану ея доказывать. Вследствие историческаго развития безъ сомнения человеческия головы должны со временемъ достигнуть несравненно большей способности къ математике, чемъ та, которую они обнаруживаютъ въ настоящее время. Но всего важнее здесь то, что какъ бы высоко ни было развитие человеческаго рода, трудно думать и странно желать, чтобы масса людей когда-нибудь состояла изъ Паскалей. Потомучто изъ всехъ познаний наименее завидныя суть именно познания математическия. Математика есть наука безконечная и въ тоже время такая, что въ ней едвали можно отличить особенныя, какия-нибудь   глубочайшия   познания. Въ ней нетъ тайнъ, въ ней все вопросы одинаково важны, все приемы одинаково строги. Такъ что если мы пожелаемъ напримеръ, чтобы все люди знали пиеагорову теорему, то за темъ мы никакъ не имеемъ права   сильнее   желать, чтобы каждый смертный зналъ интегральное исчисление.

   Зачемъ же мы будемъ желать, чтобы все люди посвящали   время   своей жизни на такого рода познания, когда намъ известно при этомъ, что есть вопросы единственные и главнейшие, напримеръ тотъ, о которомъ говоритъ Лапласъ --  открыть   наши   истинные   отношения   къприродp3;,   или те, которые указываетъ Кантъ:

  1.   Что я могу знать?
  2. Что я должен делать?
  3.  Чего могу надеяться?

   Мы не позавидуемъ никакимъ жителямъ Сатурна или Сириуса въ томъ, что у нихъ математика далеко ушла впередъ въ сравнении съ землею; при томъ мы уверены, что съ нашимъ земнымъ умомъ рано или поздно мы найдемъ то самое, что они нашли. Но нами овладела бы неутолимая зависть, если бы мы предполагали, что существенные вопросы жизни какой-нибудь огромный Микромегасъ понимаетъ несравненно глубже, чемъ мы, маленькие люди земли.

   Посмотримъ, какия способности онъ обнаруживаетъ въ этомъ отношении. Вольтеръ разсказываетъ, что после долгихъ странствий по млечному пути, Микромегасъ попалъ наконецъ на Сатурнъ. Здесь онъ знакомится съ секретаремъ тамошней академии наукъ, лицомъ, въ которомъ Вольтеръ представилъ секретаря Парижской Академии Фонтенеля. За темъ следуетъ -- 

Разговоръ жителя сириуса съ жителемъ Сатурна

   "После того, какъ его превосходительство легло и секретарь приблизился къ его лицу, -- нужно сказать правду, началъ Микромегасъ, что природа очень разнообразна. Да, отвечалъ Сатурниецъ, природа подобна цветнику, въ которомъ цветы... Ахъ, отвечалъ Сириецъ, подите вы съ вашимъ цветникомъ. Она подобна, снова началъ секретарь, собранию блондинокъ и брюнетокъ, которыхъ наряды... Что мне за дело до вашихъ брюнетокъе возразилъ Микромегасъ. Ну, такъ она подобна картинной галлерее, въ которой живопись... Да нетъ же, сказалъ путешественникъ, природа просто подобна природе. Къ чему вы ищете для нея сравненийе Чтобы сделать вамъ удовольствие, отвечалъ секретарь. Я вовсе не хочу, чтобы мне делали удовольствие, отвечалъ путешественникъ; я хочу, чтобы меня научили; скажите мне сначала, сколько чувствъ имеютъ люди вашего шара. У насъ семдесятъ два чувства, сказалъ академикъ, и мы все жалуемся, что ихъ мало. Наше воображение идетъ дальше нашихъ потребностей; мы находимъ, что съ нашими семидесятью двумя чувствами, съ нашимъ кольцомъ и пятью лунами, мы очень ограничены, и не смотря на всю нашу любознательность и на довольно большое число страстей, происходящихъ отъ нашихъ семидесяти двухъ чувствъ, у нас остается вдоволь времени для того, чтобы скучать. Я думаю! сказалъ Микромегасъ: потомучто у жителей нашего шара около тысячи чувствъ и у насъ все-таки остается какое-то смутное желание, какое-то темное безпокойство, которое безпрестанно даетъ намъ знать, что мы ничтожныя существа и что есть существа гораздо более совершенныя. Я немножко путешествовалъ; я виделъ смертныхъ, которые несравненно ниже насъ, виделъ и несравненно высшихъ; но я нигде не нашолъ такихъ, которые бы не имели более желаний, чемъ потребностей, больше потребностей, чемъ удовлетворения. Можетъ быть, я найду когда нибудь страну, где всемъ довольны, но до сихъ поръ объ этой стране никто не могъ сообщить мне положительныхъ сведений. Сатурниецъ и Сириецъ пустились после этого въ тысячи предположений; но после многихъ самыхъ остроумныхъ и самыхъ шаткихъ разсуждений почли за нужное возвратиться къ фактамъ."

   Вотъ прекрасныя слова, въ которыхъ блестящими, легко и точно очерченными образами выраженъ целый взглядъ на жизнь. Странное смешение пессимизма и оптимизма! Мы недовольны жизнью, и Вольтеръ верно указываетъ причины этого недовольства: именно -- мы чувствуемъ, что мы существа ничтожныя, что есть существа несравненно высшия. Но въ тоже время напрасно мы завидуемъ этимъ существамъ, напрасно желали бы поменяться съ ними участью; потомучто эти высшия существа тоже недовольны жизнью! У Вольтера является безконечный рядъ существъ высшихъ и низшихъ; не все ли равно, где ни быть  въ этомъ рядуе На каждой степени таже перспектива -- впереди безконечность высшихъ а сзади безконечность низшихъ степеней.

   Форма, въ которой Вольтеръ выражаетъ недовольство жизнью, также замечательна. Какъ истинный сынъ XVиии века, Вольтеръ принимаетъ за величайшее зло жизни   скуку . Между темъ, если бы такъ, то дело было бы легко поправить. Сатурниецъ говоритъ, что любознательность и страсти все еще оставляютъ имъ довольно времени, чтобы скучать. Очевидно стоило бы только несколько сократить ихъ жизнь или несколько прибавить имъ страстей, и недовольство исчезло бы. Не ясно ли однако же, что жители Сатурна въ такомъ случае лишились бы благороднейшей черты своей жизние Безъ сомнения они должны бы радоваться тому, что ихъ великая любознательность и ихъ семдесятъ два чувства не могутъ однако же завертеть ихъ до совершеннаго одурения, что у нихъ все еще остается время для того, чтобы оглядеться и одуматься, чтобы спросить себя, чтоже я такое въ мирозданиие

   Тотъ же взглядъ видимъ и въ дальнейшемъ разсказе Вольтера.

   "Сколько времени вы живетее спросилъ Сириецъ. Ахъ, очень мало, отвечалъ человечикъ Сатурна.Точь въ точь какъ у насъ, заметилъ Сирииецъ; мы все жалуемся, что мало. Должно быть это общий законъ природы. Увы! мы живемъ, говорилъ Сатурниецъ, только пятьсотъ большихъ оборотовъ солнца (считая по нашему, это будетъ около пятнадцати тысячь летъ). Вы видите, что это значитъ умереть почти въ самое мгновение рождения; все наше существование -- одна точка; наша жизнь одно мгновение; нашъ шаръ одинъ атомъ. Едва успеешь стать несколько сведущимъ, какъ является смерть и не даетъ приобрести опытности. Что касается до меня, то я не смею делать никакихъ предположений о будущемъ, я считаю себя каплею въ безмерномъ океане. Въ особенности мне очень совестно передъ вами за мою жалкую фигуру въ этомъ мире.

   "Микромегасъ отвечалъ ему: не будь вы философомъ, я побоялся бы огорчить васъ, сообщивъ вамъ, что наша жизнь въ семьсотъ разъ длиннее вашей; но вы очень хорошо знаете, что тогда нужно возвратить свое тело стихиямъ и оживить имъ природу въ другой форме, т. е. умереть; когда наконецъ приходитъ мгновение этой метаморфозы, то совершенно все равно, прожили ли мы одинъ день, или целую вечность. Я былъ въ странахъ, где живутъ въ тысячу разъ дольше, чемъ у насъ, и нашолъ, что тамъ все еще ропщутъ. Но везде есть здравомыслящие люди, которые умеютъ примириться съ своею долею и благодарить Творца природы."

   Жалобы на краткость нашей жизни -- дело очень обыкновенное. Если бы оне были справедливы, то мы конечно имели бы право предполагать на другихъ планетахъ обитателей более долговечныхъ, следовательно полнее пользующихся жизнью. Вольтеръ, как видно изъ словъ спокойнаго и мудраго Микромегаса, признаетъ справедливость жалобъ, а между-темъ самый разсказъ до очевидности обнаруживаетъ всю ихъ неосновательность. Безъ сомнения поэтический гений Вольтера спасъ его отъ односторонности, и онъ, создавая образы, невольно чертилъ ихъ близко къ истине, которой не подозревалъ. Въ самомъ деле, не смешонъ ли этотъ легкомысленный секретарь сатурнийской академии, который называетъ себя атомомъ, хотя онъ ростомъ въ тысячу туазовъ, и жалуется, что умретъ неопытнымъ, хотя проживетъ пятнадцать тысячь летъе Очевидный смыслъ всего разсказа тотъ, что краткость жизни есть мечта, что какъ пятнадцать тысячь летъ можно назвать мгновениемъ, такъ и мы для красоты речи говоримъ о нашей мгновенной жизни. Къ продолжительности жизни мы должны применитъ теже разсуждения, какия сделали относительно величины земли. Если мы будемъ мерить время нашей жизни вечностию, то оно всегда будетъ ничтожно, какъ бы длинно ни было. Но такъ какъ въ сравнении съ вечностию все времена равны и следовательно нетъ никакой причины называть одно короткимъ, а другое длиннымъ, то чтобы найдти, длинна или коротка наша жизнь, нужно взять другую меру. Этою мерою можетъ быть ничто иное, какъ содержание нашей жизни. Можемъ ли мы пожаловаться, что жизнь наша по краткости не можетъ вместить всего, что мы способны сделатье Увы! Если принять такую меру, то окажется, что для весьма многихъ жизнь черезъ чуръ длинна; по этой причине они приведены даже къ горестной необходимости   убивать   время своей жизни. Съ другой стороны, если представимъ человека, исполненнаго всехъ человеческихъ даровъ и постоянно деятельнаго, то также можно бы доказать, что время жизни достаточно для того, чтобы онъ обнаружилъ все свои силы и совершилъ все свои подвиги. Положимъ, ревностный христианинъ помышляетъ о спасении души своей; никто не скажетъ, чтобы ему недоставало для этого времени. Ученый стремится вполне овладеть своею наукою и даже подвинуть ее впередъ; -- если онъ ни въ томъ, ни въ другомъ не успеетъ, то однакоже ни въ какомъ случае онъ не станетъ жаловаться передъ смертью на недостатокъ времени; тутъ, какъ известно, бываютъ другия причины. На оборотъ, никакъ нельзя поручиться за то, что еслибы удлинить вдвое и втрое жизнь ныне живущихъ людей, то отсюда проистекли бы необычайныя улучшения, великия открытия, блестящие успехи и т. д. Едвали даже не было бы хуже, чемъ теперь.

   И такъ -- для того, чтобы пожелать более долгой жизни, мы должны вместе пожелать деятельности, превышающей человеческую деятельность и необходимо требующей бoльшихъ размеровъ времени.

   Ни о какой деятельности мы не можемъ судить такъ отчетливо, какъ о деятельности ума. Не даромъ Сатурниецъ, жалуясь на краткость жизни, указываетъ именно на то, что въ течение пятнадцати тысячъ летъ онъ не успеваетъ приобрести достаточно сведений. Векъ живи, векъ учись, говоритъ русская пословица, а дуракомъ умрешь, прибавляетъ она же. И действительно мы привыкли воображать познания неисчерпаемымъ океаномъ. "Я похожъ, говорилъ Ньютонъ о своихъ открытияхъ, на ребенка, собирающаго раковины на берегу моря." И такъ -- повидимому всего яснее мы можемъ себе представить на планетахъ повышение деятельности ума, более глубокия и более обширныя познания, чемъ те, какия можетъ иметь человекъ. Послушаемъ дальше прерванный нами разговоръ Сирийца и Сатурнийца; дело идетъ именно объ ихъ познанияхъ.

                        "Творецъ (продолжалъ говорить Микромегасъ) щедро разсыпалъ въ этомъ мире разнообразие, но вместе съ некоторою одинаковостью. Напримеръ все мыслящия существа различны, но въ сущности все сходны по дару мысли и желаний. Вещество везде протяженно; но на каждомъ шаре имеетъ различныя свойства. Сколько такихъ различныхъ свойствъ вы считаете въ вашемъ веществее Если вы говорите о техъ свойствахъ, отвечалъ Сатурниецъ, безъ которыхъ, по нашему мнению, этотъ шаръ не могъ бы оставаться темъ, чемъ онъ есть, то мы считаемъ ихъ триста, какъ напримеръ протяженность, непроницаемость, подвижность, тяготение, делимость и такъ дальше. Вероятно, отвечалъ путешественникъ, это малое число свойствъ достаточно для целей, которыя Создатель имелъ въ отношении къ вашему маленькому жилищу. Во всемъ я удивляюсь его мудрости; везде вижу различия, но въ тоже время везде гармонию. Вашъ шаръ не великъ, ваши обитатели тоже малы; вы имеете мало ощущений; ваше вещество имеетъ мало свойствъ; все это есть создание промысла. Какого цвета ваше солнце, если хорошенько разсмотреть егое Белаго съ сильнымъ жолтымъ оттенкомъ, отвечалъ Сатурниецъ, и когда мы разделимъ его лучъ, мы находимъ въ немъ семь различныхъ цветовъ. Наше солнце отливаетъ краснымъ цветомъ, заметилъ

Сириецъ, и простыхъ цветовъ у насъ тридцать девять. Между всеми солнцами, близь которыхъ бывалъ я, нетъ ни одного, которое бы походило на другое, точно такъ какъ у васъ нетъ лица, которое бы не отличалось отъ другихъ лицъ."

   "После многихъ вопросовъ такого рода, онъ полюбопытствовалъ узнать, сколько считается на Сатурне существенно различныхъ субстанций. Оказалось, что ихъ считали не более тридцати, именно следующия: Богъ, пространство, вещество, протяженныя вещества чувстующия, протяженныя существа чувствующия и мыслящия, мыслящия существа непротяженныя, существа взаимно проницаемыя, существа взаимно непроницаемыя и прочее. Сириецъ, въ стране котораго ихъ считалось триста и который открылъ еще три тысячи другихъ во время своихъ путешествий, безмерно удивилъ этимъ сатурнийскаго философа".

   Въ этомъ разговоре очевидно передъ нами открывается вся мудрость, которою обладаютъ взятые нами жители планетъ. И действительно тутъ есть множество вещей, которымъ нельзя не дивиться.

   Какъ прежде, такъ и здесь Вольтера спасъ его гений. Совершенно ясно, что разговоръ написанъ по тому взгляду на сущность вещей, который принимаетъ философия Локка. Но точно такъ, какъ разговоръ о краткости жизни прямо переходитъ въ насмешку надъ этою краткостию, такъ и последний разговоръ, развивая Локково учение, въ тоже время представляетъ самую ядовитую пародию на это мировоззрение. Не легко выставить съ такою простотою и выпуклостию характеристическия черты учения и довести ихъ до той степени ясности, что мелкость и фальшивость взгляда делается осязательною сама собою.

   Вместо многихъ комментарий, которыя можно бы написать на это замечательное место Микромегаса, приведу здесь только два замечания. Сатурниецъ говоритъ, что вещество Сатурна имеетъ триста   необходимыхъ   свойствъ. Необходимыя свойства суть   существенныя   свойства, принадлежность сущности вещества. Следовательно чемъ меньше у насъ такихъ свойствъ, темъ глубже наше познание сущности, которой они принадлежатъ. Потомучто познание и есть ни что иное, какъ выводъ однихъ явлений изъ другихъ, выводъ второстепенныхъ свойствъ изъ существенныхъ; цель познания -- вывести все изъ одного свойства, изъ коренной черты сущности. Такъ Декартъ полагалъ, что коренная черта вещества есть протяженность, и старался вывести изъ нея все остальныя черты. После этого не странно ли, что Вольтеръ, чтобы поразить насъ глубиною познаний Сатурнийца, говоритъ, что тотъ нашолъ триста необходимыхъ свойствъ въ своемъ веществее

   Не говорю уже о возможности чего-нибудь подобнаго. Если мы говоримъ, что Сатурнъ состоитъ изъ вещества, то это значитъ, что онъ образованъ изъ материала, по сущности (по существеннымъ веществамъ) такого же, какъ и материалъ вещей, которыхъ мы касаемся руками. Какия бы особенныя вещественныя явления ни происходили на Сатурне, они должны вытекать изъ этой сущности, а не изъ другой.

   Еще яснее обнаруживается характеръ познаний у жителя Сатурна при перечислении субстанций. У Локка принималось три рода субстанций -- Богъ, вещество и конечныя духовныя существа. Относительно пространства онъ сомневался, субстанция ли оно, или нетъ. У Вольтера пространство смело причислено къ субстанциямъ и кроме того объявляется, что Сатурниецъ знаетъ ихъ тридцать, а Сириецъ три тысячи триста. Такое обилие подозрительно столько же, какъ обилие необходимыхъ свойствъ вещества. Одно то, что Богъ ставится на ряду со всеми тремя тысячами тремя стами субстанциями, есть черта грубаго непонимания. Потомучто отъ Бога, по самому понятию этого существа, все зависитъ; все имъ создано и все совершается по его воле. Поэтому съ одной стороны Микромегасу нечего хвастаться своими тысячами субстанций, когда главную и первую субстанцию, передъ которою ничтожны все другия, знаетъ и Локкъ и все мы, обитатели крошечной земли. Съ другой стороны странно, почему Микромегасъ не вздумалъ похвалиться темъ, что онъ лучше ее знаетъ, лучше насъ и лучше Сатурнийцае Тутъ было бы действительно преимущество. Въ самомъ деле, такъ-какъ понятие о Боге есть центральное понятие, на которое мы сводимъ все другия, такъ-какъ миръ вполне определяется творческою волею Бога, то все вопросы сводятся на то, чтобы понять, какъ вещи зависятъ отъ Бога. Въ сравнении съ этимъ считать субстанции по пальцамъ есть дело пустое. Множество субстанций есть прямой признакъ слабаго познания; потомучто мышление, какъ я уже сказалъ, есть сведение многаго на одно.

   Какъ-бы то ни было, но вообще познания Микромегаса и его приятеля никакъ не могутъ возбудить въ насъ особой зависти. Въ отношении къ этому предмету сделаю здесь последнее замечание. Дело въ томъ, что хотя познания действительно безконечны, но не одинаково любопытны. Иметь   все   познания   решительно никому не нужно. И это вовсе не потому, чтобы умъ человеческий не былъ силенъ, или недовольно жаденъ (жадность въ немъ часто доходитъ до истинной прожорливости), но именно потому, что умъ -- центральная, сосредоточивающая сила. Въ этомъ его достоинство и могущество. Въ самомъ деле, представьте себе всевозможныя познания, представьте познания всехъ жителей планетъ; что было бы, если бы умъ представлялъ только способность поглощать ихъ одно за другимъе Работа безъ всякаго конца и цели. Вотъ почему умъ останавливается, обозреваетъ все, что уже въ его власти, определяетъ главныя точки, центральные вопросы, на нихъ устремляетъ все свое внимание и следовательно необходимо оставляетъ въ тени то, что далеко отъ этихъ вопросовъ. Такъ онъ поступаетъ въ каждой частной науке, въ каждомъ мелочномъ изследовании; такъ поступаетъ онъ и въ отношении къ целой жизни, къ целой области мышления, ко всему миру. Умъ есть деятельность вполне свободная, передъ которою открыты все пути. Никакъ нельзя сказать, чтобы где-нибудь на планетахъ умъ еще свободнее избиралъ предметы и ставилъ вопросы, чемъ на земле. Не хуже другихъ обитателей мира мы умеемъ избрать глубочайшую и занимательнейшую задачу. Если съумеемъ и разрешить ее, то намъ некому будетъ завидовать.

   Съумеемъ лие повидимому другой вопросъ. А между-темъ, чтобы не распространяться здесь объ этомъ предмете, заметимъ только, что если мы задаемъ себе эти задачи, то вероятно мы умеемъ и находить разгадку этихъ главнейшихъ загадокъ. Потому что -- дело достойное наблюдения, -- мы   требуемъ   отъ зрелыхъ людей непременно определенныхъ мнений, и именно о самихъ важныхъ вопросахъ. Такъ или иначе, головою или сердцемъ, только нужно, чтобы каждый добылъ ясный ответъ на эти вопросы. Мы презираемъ того, кто не хочетъ пользоваться правомъ иметъ твердое, самостоятельное ихъ решение. Все это потому, что величайшие вопросы суть именно вопросы жизни и смерти, вопросы, по решению которыхъ   человекъ   действуетъ .

   Теперь мы достаточно познакомились съ Микромегасомъ. Быть можетъ, читатель найдетъ мечты Вольтера не довольно игривыми и смелыми; въ оправдание можно привести, что Вольтеръ старался быть строгимъ, положительнымъ. Въ своей сказке онъ вовсе не хотелъ дать полный разгулъ своей фантазии; онъ желалъ прямо выразить свой взглядъ на миръ.

   Есть мечтания несравненно более смелые, напримеръ предположения объ   аромальной   жизни, принадлежащия уже нашему веку, а не прошлому. Но ведь дело не въ смелости. Намъ хотелось бы найдти хоть одну черту, хоть одну точку въ нашей человеческой жизни, где бы мы съ уверенностию могли сказать, что отступление отъ нея, иная форма, иное содержание действительно возможны. Изследуя человеческую природу, мы должны стараться найдти, способны ли какия-нибудь ея элементы къ видоизменениямъ, къ другимъ, равнымъ или даже высшимъ формамъ. Разыскание должно идти строго и постепенно, а не прыжками на крыльяхъ фантазии.

   Чтобы представить читателямъ -- не образецъ подобнаго разыскания, а только нечто могущее дать о немъ понятие, я возьму здесь черту, сколько мне кажется, наиболее удобную для этой цели, именно вопросъ   о   внешнихъ   чувствахъ , которыхъ у человека считаютъ пять. Фонтенель и Вольтеръ, какъ мы видели, совершенно спокойно принимаютъ возможность бoльшаго числа чувствъ; у Сатурнийца ихъ семдесятъ-два, а у Микромегаса такъ много, что онъ не удостоиваетъ ихъ точнаго счета и говоритъ, что ихъ у него   около   тысячи . Спрашивается, возможно ли вообще какое-нибудь увеличение числа чувствъе

   Вопросъ этотъ темъ важнее, что внешния чувства стоятъ какъ-разъ на границе между нашею вещественною и духовною природою; они представляютъ точку ихъ соприкосновения, и следовательно въ нихъ обнаруживаются свойства и той и другой природы. Если окажется, что новыя чувства невозможны, то мы будемъ иметь некоторое право заключать, что вообще иная духовная и вещественная природа для жителей планетъ невозможны.

   Вопросъ хорошъ также потому, что кажется чрезвычайно простъ. Въ самомъ деле нетъ ничего обыкновеннее, какъ предположение другихъ чувствъ, сверхъ техъ, какими обладаетъ человекъ. Самая легкость, естественность, повидимому даже неизбежность такого предположения какъ-будто ручается за его правдоподобие.

   Между прочимъ Августъ Контъ, тотъ философъ, который всячески старается ограничить человеческия познания и полагаетъ, что мы ничего не можемъ знать о звездахъ, -- онъ смело принимаетъ новыя чувства, и следовательно утверждаетъ за собою право населить отдаленнейшие миры жителями съ иною жизнью, непохожею на нашу. Чтобы иметь определенное выражение такого мнения о чувствахъ, приведу здесь его слова.

   "Если потеря какого-нибудь важнаго чувства достаточна для того, чтобы совершенно скрыть отъ насъ целый рядъ естественныхъ явлений, то мы имеемъ полное право думать, что наоборотъ приобретение новаго чувства открыло бы намъ разрядъ фактовъ, о которыхъ мы теперь не имеемъ никакого понятия, если только не будемъ полагать, что разнообразие чувствъ, столь различное въ различныхъ типахъ животности, дошло въ нашемъ организме до высочайшей степени, какой только можетъ требовать всецелое изследование внешняго мира, -- предположение очевидно произвольное и почти смешное."

   Слова эти темъ более достойны внимания, что едва ли не представляютъ сильнейшаго аргумента, на которомъ опирается философия Конта, философия, ограничивающая человеческий умъ самыми тесными границами опыта и наведения. Но основателенъ ли этотъ аргументъе

   Конечно Контъ совершенно правъ, говоря, что   приобретение   новаго   чувства   открыло   бы   намъ   новые   факты , но ведь изъ этого не следуетъ, чтобы новыя чувства могли существовать. Если бы они были возможны, то очень хорошо бы было ихъ приобрести; но если ихъ вовсе нетъ, то нечего и хвалить ихъ и нечего за ними тянуться. Можно пожалеть о слепомъ, потомучто ему недостаетъ чувства, которое мы знаемъ, которое действительно существуетъ. Но какое право имелъ бы Контъ жалеть о человеке вообще, только на томъ основании, что у него не достаетъ чувствъ, которыхъ онъ не знаетъ и которыя, можетъ быть, вовсе не существуютъе

   Разсуждения Конта въ этомъ случае совершенно напоминаютъ знаменитый   рогатый   силлогизмъ. Чего ты не потерялъ, то имеешье Имею. А роговъ ты не потерялъе Нетъ. Следовательно ты имеешь рога.

   Такъ и Контъ обращается, положимъ, къ слепому. Ты могъ бы приобрести чувство, котораго теперь не имеешье Могъ бы. Но ты не имеешь чувствъ, которыя есть у Микромегасае Не имею. Следовательно ты могъ бы ихъ приобрести. Силлогизмъ, который, въ-параллель рогатому, совершенно прилично назвать   слепымъ .

   Вообще можно   быть   лишену   только того, что действительно есть; можно   приобрести   только то, что действительно существуетъ; поэтому можно и лишиться одного изъ нашихъ действительно существующихъ чувствъ, можно и приобрести его, если оно было потеряно. Но отсюда никакою логикою невозможно дойдти до заключения, что существуютъ еще многия неизвестныя чувства. Если мы ихъ   лишены,   то можетъ быть по весьма простой и уважительной причине -- потомучто ихъ вовсе нетъ.

   Такъ-какъ   слепой   силлогизмъ имеетъ большую силу и встречается чрезвычайно часто, и такъ-какъ Августъ Контъ есть философъ, заслуживший отъ многихъ большое уважение, то необходимо здесь объяснить, какой же действительный смыслъ имеютъ его слова. Чтобы найдти этотъ смыслъ, нужно, какъ оказывается, перевернуть его разсуждение вверхъ ногами; тогда мы получимъ следующий совершенно правильный ходъ мыслей.

   Смешно думать, будто у человека есть все чувства, какия возможны. -- Вероятно есть многия чувства, которыхъ у него нетъ.

   Но каждое чувство служитъ для восприятия особыхъ явлений.

   Следовательно у человека нетъ возможности воспринимать многия явления.

   Такъ слепой лишонъ возможности воспринимать явления света.

   Какъ читатель видитъ, слепой служитъ только частнымъ примеромъ и пояснениемъ, а никакъ не доказательствомъ. Главная же сила заключается въ томъ, что смешно предполагать у человека величайшее развитие разнообразия чувствъ. Но въ доказательство правоты своего смеха Контъ очевидно ничего не приводитъ. Въ самомъ деле то, что онъ говоритъ о мнимомъ различии чувствъ въ различныхъ типахъ животности, есть одинъ изъ техъ грубыхъ промаховъ, которые особенно постыдны для него, какъ для философа, именующаго себя положительнымъ   и ищущаго спасения въ однихъ опытныхъ сведенияхъ, въ наукахъ математическихъ и естественныхъ. Действительно зоологи, побуждаемые слепымъ силлогизмомъ, нередко предполагали новыя чувства у животныхъ; впрочемъ они, какъ люди, руководящиеся чистымъ опытомъ, имели на это полное право. Но опытъ и показалъ, что нетъ животныхъ съ особенными чувствами, что чувства у животныхъ всегда представляютъ только низшую ступень или одностороннее видоизменение техъ чувствъ, какия есть у человека. На эти и подобныя опытныя изследования даже всего лучше сослаться для того, чтобы доказать столь подозрительное для Конта совершенство чувствъ у человека. Органы внешнихъ чувствъ суть прибавки нервной системы, суть части, находящияся въ тестнейшей зависимости отъ мозга. Глазъ даже есть ничто иное, какъ самый мозгъ, высунувшийся въ щели черепа и видоизмененный для особаго важнаго ощущения. Следовательно у человека, какъ у животнаго, имеющаго самую совершенную нервную систему, самый большой мозгъ, и органы чувствъ въ своей совокупности должны быть выше, чемъ у всехъ другихъ животныхъ. Говорю -- въ совокупности, потомучто легко можетъ быть и действительно замечено у животныхъ, что некоторыя чувства ихъ развиваются сильнее, чемъ у человека. Но это развитие всегда бываетъ одностороннее, а односторонность, какъ всегда легко доказать, есть недостатокъ, а не совершенство. Известно напримеръ, что у животныхъ обоняние бываетъ развито необыкновенно сильно; отъ этого происходитъ, что выборъ пищи или даже взаимное сближение определяется запахомъ. О животныхъ говорятъ, что они   снюхиваются.   Очевидно однако же, человекъ нисколько не теряетъ отъ того, что запахъ не имеетъ для него такой силы и значения. Если въ нашихъ взаимныхъ отношенияхъ зрение, слухъ и даже осязание должны играть главную роль, то отъ этого отношения становятся только полнее, глубже и сильнее.

   Впрочемъ судить о значении чувствъ для полнаго объема жизни очень трудно. Вообще же можно заметить, что нервная система, какъ органъ по преимуществу централизующий и уравновешивающий отправления нашего тела, необходимо должна установить наивыгоднейшия отношения между ближайшими подчиненными ей органами. Если механическое устройство нашего тела нельзя подозревать въ ошибке, то темъ менее можно подвергать сомнению превосходство системы нашихъ чувствъ.

   Далее -- наша система не только есть разнообразнейшая и наилучшая въ нынешнемъ животномъ царстве, -- нужно прибавить еще, что лучше ея ни у какого будущаго или вообразимаго животнаго и быть не можетъ. Потомучто человекъ не только есть лучшее изъ животныхъ, но онъ есть последнее животное, воплощенный идеалъ животной жизни, вершина, до которой достигло животное царство, какъ до своей цели. Такую   непревосходимость   человека доказать не легко, но возможно; это доказательство похоже на решение математическихъ задачъ о наибольшихъ и наименьшихъ. Говоря о механическомъ устройстве нашего тела, я привелъ некоторыя черты доказательствъ, которыя могли бы несомненно привести насъ къ непревосходимости человека какъ машины.

   Безъ всякаго сомнения полное доказательство совершенства человека еще безконечно далеко отъ насъ. Но что мы найдемъ его и следовательно можемъ быть заранее уверены въ результате, въ этомъ ручается самая наша способность доказывать, наше мышление. Лучше самой себя эта способность ничего не знаетъ; она одна вполне самодовольна, вполне обладаетъ собою, ничемъ не стесняется и сама себе служитъ целью. Она есть чистая деятельность, въ полномъ смысле слова богоподобное явление нашей жизни. Существо, которое достигло такой деятельности, уже не можетъ идти дальше, не можетъ приобрести еще высшей деятельности. По этому человекъ, какъ крайнее существо природы, необходимо есть ея совершеннейшее существо. Найдти совершенство человека есть такая же непременная задача науки, какъ найдти причины явлений. Какъ нельзя сомневаться въ томъ, что каждое явление имеетъ свою причину, такъ нельзя сомневаться и въ совершенстве человека.

   За темъ можно сделать заключения въ такомъ порядке:

   Человекъ есть совершеннейшее животное, какое возможно.

   Чувствительность или способность воспринимать внешния впечатления есть коренная, существенная черта животнаго.

   Следовательно разнообразие восприятий и всякое другое ихъ достоинство достигло въ человеке до   наибольшей   возможной степени. Следовательно другихъ чувствъ кроме нашихъ быть не можетъ.

   Читатель чувствуетъ, что этимъ доказательствомъ дело не оканчивается, а только начинается. Въ самомъ деле изъ него видно, что мы должны разсмотреть чувствительность или способность восприятий и найдти, какъ она развивается; изъ самой ея сущности мы должны вывести различныя формы, которыя она принимаетъ, и наконецъ показать, что ея формы у человека действительно представляютъ крайнюю степень ея развития, полное обнаружение ея сущности. Такъ-что на этомъ пути предстоитъ намъ обширное поле изследований, которое едва только почато сравнительною физиологиею животныхъ.

   Ограничусь только не многими замечаниями. Можно напримеръ доказать, что внешния чувства представляютъ въ известномъ отношении три разряда, что кроме этихъ трехъ разрядовъ другихъ быть не можетъ и что все эти разряды есть у человека.

   Чувства сообщаютъ намъ впечатления, производимыя внешнимъ миромъ. Эти впечатления могутъ быть ощущаемы нами троякимъ образомъ.

  1. Или только какъ ощущения нашего собственнаго тела, какъ перемены, которыя въ насъ происходятъ.
  2. Или только какъ явления, которыя происходятъ вне насъ.
  3. Или наконецъ какъ то и другое вместе, какъ внешния явления, возбуждающия ощущения въ нашемъ теле.

   Всего яснее это будетъ, если мы разсмотримъ самыя наши чувства. Сообразно съ предъидущимъ внешния чувства будутъ трехъ родовъ.

  1. Чувства   субъективныя . Сюда принадлежатъ вкусъ и обоняние. Мы ясно чувствуемъ, что различные вкусы и запахи представляютъ только состояние нашихъ органовъ, а не внешния свойства вещей. Сахаръ, пока лежитъ въ сахарнице, самъ по себе не сладокъ; сладость является только, когда онъ на языке; сладкий вкусъ есть состояние нашего языка.
  2. Чувства   объективныя . Сюда принадлежатъ  зрение и слухъ. Видя и слыша, мы не замечаемъ въ себе никакихъ переменъ или ощущений; впечатления прямо являются намъ какъ внешние предметы. Предметъ видимый или слышимый непременно является   вне   насъ.
  3. Только при одномъ чувстве, при осязании, мы непременно и ясно различаемъ и внешний предметъ и ощущение, которое онъ производитъ въ теле. Осязание поэтому можно назвать   субъекто-объективнымъ   чувствомъ.

   Очевидно иныхъ формъ, дальнейшаго разнообразия въ этомъ отношении быть не можетъ. Каково бы ни было значение этого распадения чувствъ на три рода, для насъ пока важно видеть его возможность и указать на то, что это   возможное   разнообразие есть у человека.

   Теперь нужно бы было, разсматривая каждый разрядъ отдельно, точно также найдти, на чемъ основано различие чувствъ, которыя къ нему принадлежатъ, и показать, что дальнейшаго различия также быть не можетъ. Вотъ что можно здесь привести.

   Объективныхъ чувствъ только два -- зрение и слухъ. Явное и коренное различие между ними состоитъ въ томъ, что зрение преимущественно воспринимаетъ   пространственныя   отношения, а слухъ --  временныя . Слухъ замечаетъ только одни явления и перемены, совершающияся въ предметахъ; зрение же воспринимаетъ самые предметы, расположенные вокругъ насъ. Впечатления слуха изменчивы и измеряются временемъ; образы зрения могутъ быть совершенно постоянны и измеряются пространствомъ. Слухъ даетъ намъ музыку, где главное заключается въ различномъ совпадении, въ известной продолжительности и последовательности звуковъ; зрению соответствуетъ красота, где главное въ расположении, формахъ и размерахъ частей. Наконецъ звуками люди сообщаются между собою; звуки представляютъ выражение нашей внутренней душевной жизни. Светъ есть наше главное сообщение со внешнимъ миромъ, съ природою, существующею вне насъ.

   Следовательно слухъ и зрение въ своей деятельности приспособлены ко времени и пространству. Но известно, что пространство и время суть две существенныя   формы   природы; третьей подобной формы нетъ, а следовательно и не можетъ быть новаго объективнаго чувства, которое бы могло стать на ряду съ зрениемъ и слухомъ. Здесь намъ следовало бы строго доказать, что никакая новая форма въ роде пространства и времени невозможна. Но вопросъ этотъ очень труденъ, и потому удовольствуемся пока темъ, что мы дошли до него и видимъ связь между нимъ и нашимъ разборомъ чувствъ.

   Субъективныхъ чувствъ обыкновенно считаютъ только два -- вкусъ и обоняние; но очевидно ихъ гораздо больше. Напримеръ чувство теплоты и холода, чувство сладострастия, голодъ и т. д. совершенно входятъ въ разрядъ субъективныхъ чувствъ. Вкусъ и обоняние можно считать только высшими изъ нихъ. Значение ихъ совершенно ясно: они относятся къ темъ веществамъ, которыя мы принимаемъ въ организмъ -- вкусъ къ пище и питью, обоняние къ воздуху. Следовательно различие ихъ основано на различии въ   состоянияхъ   телъ; жидкому состоянию соответствуюетъ вкусъ, а газообразному -- обоняние. Твердому состоянию не можетъ соответствовать никакое чувство въ этомъ роде, т. е. такое, которое бы подобно вкусу и обонянию распознавало составъ телъ; потомучто, по известной аксиоме, тела действуютъ химически или своимъ составомъ, только находясь въ растворе -- corpora non agunt nиsи soluta. Теперь, еслибы мы доказали, что больше трехъ состояний телъ быть не можетъ, то отсюда было бы ясно, что новыя чувства въ роде вкуса и обоняния невозможны.

   Наконецъ можно догадываться, почему осязание есть единственное чувство въ своемъ разряде. Оно даетъ намъ знать границы нашего тела; оно отделяетъ насъ отъ другихъ предметовъ. Какъ одна граница у нашего тела, такъ и ощущение этой границы одно.

   Такъ-какъ прямая цель наша состоитъ не въ томъ, чтобы получить полное доказательство, но въ томъ только, чтобы показать приемы, которые ведутъ къ нему, то продолжимъ предъидущия разсуждения. Определивши содержание каждаго рода восприятий, можно бы изследовать, на сколько это содержание воспринимается. Напримеръ зрение воспринимаетъ пространственныя отношения; можно бы спросить себя,   хорошо   ли оно ихъ воспринимаетъе Представьте себе, что передъ вами какой-нибудь обширный и разнообразный видъ. Въ вашихъ взорахъ рисуется огромная картина. Спрашивается, хорошо ли она изображаетъ действительностье Напримеръ хорошо ли то, что далекие предметы кажутся маленькими, а близкие большимие что одни предметы закрываютъ другиее и т. д. Мы могли бы даже предложить себе самую общую задачу -- построить, т. е. изобрести, придумать сообразно съ данными условиями --  наилучшее   зрение. Разрешая ее, мы безъ сомнения пришли бы къ той самой форме зрения, которая существуетъ у человека.

   Подобному изследованию можетъ быть подвержена деятельность и другихъ органовъ чувствъ.

   Читатель видитъ, что существуетъ   полная   возможность   доказать съ совершенною строгостью, что человекъ обладаетъ полнейшею системою внешнихъ чувствъ.

   Въ тоже время совершенно ясно, что только этимъ же самымъ путемъ можно было бы достигнуть и определения какого-нибудь новаго чувства, если бы только такия чувства существовали. Но мы заранее уверены въ ихъ невозможности. Человекъ есть высочайшее   чувствующее существо природы; а полагать, что у него недостаетъ какихъ-нибудь чувствъ, значить представлять, что не смотря на свое зрение и слухъ, онъ все-таки слепъ и глухъ къ ея явлениямъ. Чувствами природа не скупится; теже чувства, какия есть у богоподобнаго человека, есть и у множества другихъ животныхъ. Очевидно, далеко раньше человека она уже достигла полнаго разнообразия чувствъ. При томъ у самыхъ низшихъ животныхъ встречаются уже зачатки даже высочайшаго нашего чувства -- зрения. А разве можетъ быть что-нибудь совершеннее зрения и прекраснее светае Разве можно представить себе чувство, котораго образы были бы еще объективнее; котораго впечатления воспринимались бы еще легче, еще быстрее, еще отчетливее; которое бы еще свободнее могло переноситься отъ кончика нашего собственнаго носа до безконечно далекихъ звездъе

   Светъ есть совершенное подобие мысли; когда мы хотимъ выразить полное понимание чего-нибудь, мы говоримъ, что мы это   ясно   видимъ , и лучше сказать невозможно. Глазъ обнимаетъ миръ такъ же легко, какъ обнимаетъ его мысль; при помощи зрения мы такъ же смело и свободно двигаемся и действуемъ среди вещественныхъ предметовъ, какъ смело и свободно движется мысль между предметами, которые уже въ ея власти, уже озарены ея светомъ.   Ясность   зрения такова, что очень нередко мы ставимъ ее даже выше прозрачной и невозмутимой ясности мысли; намъ кажется, что мы яснее видимъ, чемъ мыслимъ.

   И такъ, если нужно найдти чувство, столь совершенное, что оно подобно самому разуму то таково именно зрение; при томъ подобие здесь до того строго и точно, что более   умоподобнаго   чувства и вообразить невозможно.

   Чувства, какъ для Микромегаса такъ и для насъ, суть ничто иное, какъ прислужники познания и мышления. Следовательно лучшаго прислужника, какъ зрение, невозможно найдти.

   Если же это умоподобное чувство дано даже несмысленнейшимъ животнымъ, то нелепо воображать, чтобы обладатель разума, человекъ, былъ лишенъ какихъ-нибудь еще чувствъ. Весь смыслъ животнаго царства заключается въ человеке; если животныя обладаютъ зрениемъ, то они обязаны этимъ только тому, что для разума нужно было зрение. Стремясь къ человеку, природа необходимо должна была производить многия человекоподобныя явления. И теперь, когда она успела олицетворить свой идеалъ, мы впадемъ въ грубую ошибку, если будемъ смотреть на человека, какъ на попытку вместо свободнаго и полнаго создания, какъ на   пробу   пера   вместо гармонической поэмы. Сказать, что у человека не все чувства, значитъ очень унизить человека; не потому только, что отвергается его совершенство, а также и потому, что внешния чувства не суть что-либо столь трудное и высокое, чтобы природа не могла достигнуть ихъ полнаго разнообразия и достоинства.

   Стремление унизить человека принадлежитъ уже съ давняго времени к самымъ распространеннымъ человеческимъ стремлениямъ. Оно-то, какъ я указалъ и въ отношении къ Августу Конту, служитъ сильнейшею опорою убеждения въ неполности нашихъ органовъ чувствъ. Оно принимаетъ тысячи формъ и разветвлений и обнаруживается въ разнообразнейшихъ явленияхъ умственнаго мира. Человекъ -- сынъ праха, рабъ греха, червь земли. Взглядъ, породивший этимъ выражения, очевидно находитъ глубокий отзывъ въ душе человека, потомучто также смотритъ на человека и Вольтеръ, также разсуждаетъ и Лапласъ, упрекающий человека въ   суетной   гордости.   Что касается до Августа Конта, то онъ есть полный представитель того воззрения, котораго очень часто держатся натуралисты. По его мнению миръ представляетъ безконечное разнообразие и человекъ есть одно изъ безчисленныхъ существъ природы, въ отношении къ целому миру совершенно ничтожное и по своимъ размерамъ и по своему содержанию. Въ другихъ местахъ мироздания, на другихъ планетахъ жизнь мира выражается совершенно другими явлениями, имеетъ другой смыслъ, другой корень, другую сущность.

   Мы видели, какую ошибку постоянно делаютъ защитники человеческаго ничтожества. Величину земли они измеряютъ безконечностию пространства, время нашей жизни -- безконечностию вечности. Точно также число нашихъ чувствъ они сравниваютъ съ числомъ чувствъ Микромегаса, наши путешествия съ его прогулкою по млечному пути и т. д. Во всехъ этихъ разсужденияхъ одна и таже ошибка; она же повторяется и во множестве другихъ случаевъ и встречается въ безчисленныхъ видахъ.

   Приведу здесь слова И. В. Киреевскаго, въ которыхъ такое направление мысли получило энергическое и глубокое выражение. Онъ говоритъ:

   "Нетъ такого тупого ума, который бы не могъ понять своей ничтожности......; нетъ такого ограниченнаго сердца, которое бы не могло разуметь возможность другой любви, кроме той, которую возбуждаютъ предметы земные; нетъ такой совести, которая бы не чувствовала невидимаго существования высшаго нравственнаго порядка".

   Изъ этихъ словъ видно, что ошибка, о которой мы говоримъ, имеетъ глубокий корень и основана на чемъ-то существено-свойственномъ человеку. И действительно она составляетъ софизмъ, неизбежно вовлекающий въ себя человеческий умъ; его можно назвать самымъ общимъ, самымъ главнымъ софизмомъ человечества.

   Чтобы изложить его всего проще, заметимъ, что онъ опирается на нашей способности отвлечения, на той самой способности, которая образуетъ языкъ. Языкъ, какъ полный и точный выразитель мышления, необходимо отражаетъ на себе и все софизмы мысли. Поэтому мы можемъ вину мысли считать за вину языка, а это особенно удобно потому, что действительно мы чаще хватаемся за слова, чемъ за мысль.

   И такъ мы можемъ сказать, что языкъ насъ обманываетъ, что слова суть постоянный источникъ ошибокъ. Въ самомъ деле унасъ есть слова --  умъ,   сила,   время,   любовь,   чувство   и т. д. Они не выражаютъ ничего действительнаго и определеннаго; они значатъ тоже самое, что некоторый   умъ,   некоторая   сила,   некоторое   время   и т. д. Между темъ мы употребляемъ ихъ такъ, какъ будто они представляютъ что-то существующее и положительно определенное. Такъ мы сравниваемъ нашъ человеческий, следовательно действительный умъ съ   умомъвообще , съ возможнымъ умомъ, и говоримъ: какъ слабъ человеческий умъ. Нашу силу мы сравниваемъ съ   силою   вообще   и говоримъ: какъ слабъ человекъ! Нашу любовь, действительное чувство, мы сравниваемъ съ   любовью   вообще   и говоримъ: какъ ничтожна человеческая любовь! Очевидно при этомъ мы завидуемъ совершенно- воображаемымъ предметамъ.

   Вообще слова закрываютъ отъ насъ действительный миръ и заставляютъ жить въ воображаемомъ. Каждое слово необходимо имеетъ неопределенность, неограниченный объемъ, и мы воображениемъ стараемся наполнить весь этотъ объемъ. Возьмемъ напримеръ слово --  дерево.   Оно представляетъ общий образъ, который мы принимаемъ за действительную форму вещей. Подъ этотъ образъ подходятъ не только все деревья, какия мы видели, но можетъ подойдти и безконечное число деревьевъ, которыя мы выдумаемъ сами; по этому ничто не остановитъ насъ и не помешаетъ намъ, если мы вздумаемъ каждую изъ безчисленныхъ планетъ усадить особенными деревьями. Точно такъ слово   цветъ   представляетъ общее понятие, подъ которое по видимому можетъ подойдти безчисленное множество частныхъ понятий. Въ солнечномъ луче семь цветовъ; ничто не помешало Вольтеру дать Сириусу тридцать девять простыхъ цветовъ. Наконецъ тоже самое происходитъ при понимании словъ --  внешнее   чувство . Подъ этими словами разумеется нечто общее, что есть и въ зрении, и въ слухе, и въ осязании и проч. Ничто не указываетъ намъ на то, что это общее можетъ проявиться только въ пяти или вообще въ определенномъ числе частныхъ формъ, и вотъ мы легко воображаемъ неопределенное число чувствъ.

   Следовательно все сводится на то, что мы не видимъ связи между общимъ и частнымъ; слова всегда выражаютъ нечто общее, отдельныя черты, и мы привыкаемъ думать, что подъ это общее могутъ подходить безчисленныя частности. Такимъ образомъ мы готовы признать возможность безконечно разнообразныхъ комбинаций; миръ является хаосомъ, въ которомъ отдельныя черты вещей сочетаются по воле случая. Таковъ миръ словъ, но не таковъ действительный миръ. Въ немъ все связано и определено, все въ строгихъ отношенияхъ. Науки стремятся именно къ тому, чтобы найдти везде эту правильную зависимость. Такъ ботаникъ, изучая растения, стремится найдти такое понятие о   растении   вообще , чтобы изъ него истекали главные роды растений; ему уже никакъ не придетъ въ голову возможность   золотыхъяблоковъ , или чего-нибудь подобнаго. Такъ зоологъ изъ   своего   научнаго понятия о животномъ заключаетъ, что ни крылатыя лошади, ни исполинския птицы и спруты невозможны. Физику и физиологу предстоитъ вопросъ, почему цветовъ только семь; этотъ вопросъ очевидно того же рода, какъ тотъ вопросъ, который уже многократно старались разрешить физики, именно: отчего зависятъ   три   состояния   телъ и следовательно почему ихъ ни больше, ни меньше. Точно такъ наконецъ наука стремится и къ доказательству того, что   внешнее   чувство можетъ иметь только формы, которыя есть у человека.

Какъ крайний и замечательный примеръ того хаотическаго

понятия о мире, которое рождается отъ миража словъ, приведу здесь заметку о пространстве. Известно, что пространство имеетъ   три   измерения  -- длину, ширину и глубину. Въ Аналитической Геометрии Брашмана, учебнике бывшемъ въ большомъ употреблении у насъ, на одной изъ первыхъ страницъ сказано, что если бы мы имели другое устройство чувствъ, то, можетъ быть, пространство имело бы для насъ другое число измерений, напримеръ четыре. Безъ сомнения это самое смелое предположение изъ всехъ, которыя я приводилъ. Оно почти похоже на то, какъ если бы сказать: можетъ быть, есть планеты, где дважды два не четыре, а пять. Въ самомъ деле пространство есть нечто понимаемое нами также ясно и отчетливо, какъ и   дважды   два ; какъ изъ дважды два следуетъ четыре, не больше и не меньше, такъ и изъ понятия о пространстве следуетъ, что въ немъ три измерения, ни больше ни меньше. Когда мы говоримъ дважды два, мы делаемъ помножение; точно также мы производимъ некоторое действие надъ пространствомъ, когда ищемъ   его   измерений ; результатъ и въ томъ и въ другомъ случае непременно будетъ несомненный. Можно ведь разсматривать пространство не по тремъ измерениямъ. Смотрите на него изъ точки; тогда окажется, что пространство изъ каждой точки идетъ по   всемъ   направлениямъ. Въ этомъ состоитъ его существенный характеръ; въ немъ возможны   все   направления и   все   разстояния; только потому оно и пространство. Следовательно мы знаемъ не какое-нибудь частное и особенное пространство, но   единственное   возможное .

   И потому нельзя предполагать, что на однехъ планетахъ въ пространстве считаютъ четыре измерения, на другихъ десять, на третьихъ сто, тысячу и т. д.

   Впрочемъ, сколько бы мы примеровъ ни приводили, сами по себе они не будутъ вполне убедительны. Но они могутъ послужить для того, чтобы разъяснить общее доказательство; а общее доказательство можетъ проистекать только изъ одного источника, изъ свойствъ самого мышления, т. е. должно привести насъ къ положению --  иначе   мы   мыслить   не   можемъ .

   И такъ заметимъ, что мышление возможно только при   определенности   понятий и   необходимости   выводовъ. Поэтому если мы возьмемъ вещество , то должны представлять его чемъ-то определеннымъ; изъ этой сущности его должны необходимо вытекать его свойства, такия, а не другия. Отъ свойства вещества необходимо зависятъ все его явления. Если человекъ имеетъ въ своемъ составе известное вещество и известныя вещественныя явления, то только при этомъ веществе и этихъ явленияхъ человекъ можетъ-быть человекомъ. Мыслить создание природы, которое было бы выше человека, невозможно. Следовательно невозможно предполагать, чтобы на другихъ планетахъ жизнь проявилась совершеннее или даже иначе, чемъ на планете, где высшее существо есть человекъ.

   Все предыдущее должно привести насъ къ тому, что если мы будемъ последовательно проводить взглядъ, господствующий въ современныхъ изследованияхъ природы, если не увлечемся темъ мнениемъ, которое приводитъ Вольтеръ въ своемъ Микромегасе, т. е., что будто-бы   возможнаго   больше,   чемъ   мы   думаемъ;   то мы будемъ разсуждать следующимъ образомъ:

   Лапласъ доказалъ, что солнечная система образовалась постепенно изъ одного туманнаго шара, следовательно въ основе всей системы лежитъ одно и тоже вещество. Но мы видимъ, что образование планетъ шло неодинаковымъ путемъ. Дальнейшия планеты, которыя образовались раньше всехъ, очень рыхлы, велики, быстро обращаются около оси, имеютъ много спутниковъ, а одна даже кольцо. За темъ вероятно произошолъ сильный переворотъ, и образовался целый поясъ мелкихъ планетъ, которыхъ теперь считютъ многими десятками; После этого перелома началось опять более правильное образовыние планетъ ближайшихъ къ солнцу, къ которымъ принадлежитъ и земля. Эти планеты меньше первыхъ, но плотнее, обращаются около оси медленнее и только одна изъ нихъ въ виде какого-то преимущества имеетъ спутника, именно земля имеетъ луну.

   Очевидно планеты перваго и втораго периода, не только по отдаленности отъ солнца, но и по особенностямъ своего образования, можетъ быть, вовсе негодятся для организмовъ. Что организмы существуютъ на некоторыхъ планетахъ третьяго периода, напримеръ на Марсе, это весьма вероятно. Но полнаго своего развития организмы достигли только на земле; потомучто на земле явился человекъ, признакъ окончательнаго довершения органической жизни. Другия же планеты, не представляя техъ же условий, какъ земля, между-темъ какъ эти условия необходимы для всецелаго развития органической жизни, не могутъ иметь человека. Что они пусты, въ этомъ нетъ ничего особеннаго и страннаго; въ этомъ отношении солнечную систему можно сравнить съ большимъ деревомъ. Земля представляетъ прекрасный цветокъ или вкусный плодъ этого дерева; остальныя планеты и солнце -- его листья, сучки и стволъ. Сравнение съ животнымъ еще удобнее; земля, говоря по старому, есть сердце солнечной системы, а по   поводу --  полушария большого мозга.

   Звезды суть безъ сомнения другия солнцы. Никакой разницы между ними не замечено, и существование планетъ около каждой звезды почти также верно, какъ сходство света отъ солнца и отъ звездъ. Следовательно почти около каждой звезды мы можемъ вообразить себе планету, находящуюся совершенно въ техъ же условияхъ, как земля; на такой планете необходимо долженъ явиться человекъ. Если же многия звезды и не имеютъ планетъ подобнаго рода, то опять тутъ нетъ ничего особеннаго или страннаго. Какъ на земле встречаются пустыри и голыя места безъ всякаго признака травы, такъ и въ безконечной области мира легко могутъ встречаться целыя полосы звездъ, не успевшихъ образовать ни одной планеты, подобной земле.

   Таковъ самый простой и правильный взглядъ на жителей планетъ. Можно сказать, что это и самый обыкновенный взглядъ. Простые смертные, не увлекаясь ни философскими фантазиями, въ роде Вольтера, ни боязливымъ скептицизмомъ ученыхъ мужей, конечно всего естественнее предполагали, что если другие миры населены, то тамъ находятся такия же существа, какъ на земле. Весьма замечательно, что этотъ взглядъ былъ подробно развитъ еще въ то время, когда только-что взяла перевесъ Коперникова система и когда изъ-за нея еще длилась ожесточенная борьба, возбужденная несчастною судьбою Галилея. Именно Гюйгенсъ, одинъ изъ знаменитейшихъ математиковъ и астрономовъ, написалъ сочинение о жителяхъ планетъ; оно долго его занимало и вышло въ светъ только после его смерти, подъ следующимъ заглавиемъ:

   Chrиstиanи Hugenии KosmoJewroV, sиve de Terrиs Coelestиbus, earum que ornatu. Hagae Comиtum, 1698. То есть :

   Зритель м и ра , или о небесныхъ странахъ и ихъ убранстве { Галилей умеръ въ 1642  г . Фонтенелевы разговоры о множестве м и ровъ явились въ 1686 году , и ихъ необыкновенный успехъ зависелъ также отъ смелости его мнен и й для того времени . Гюйгенсъ упоминаетъ объ этихъ разговорахъ; но они ни въ чемъ не могли представить ему пособия или указания.}.

   Въ этой книге авторъ старается последовательно и строго доказать, что жители иныхъ мировъ должны во всехъ существенныхъ чертахъ походить на людей, и точно также другие организмы должны походить на нашихъ животныхъ и наши растения. Соображения его чревычайно просты и часто поражаютъ своею неизысканною меткостию. Такъ напримеръ онъ разсуждаетъ о животныхъ. Животныя планетъ, говоритъ онъ, конечно могутъ разниться отъ нашихъ, но эта разница должна быть незначительна въ сравнении съ темъ различиемъ, которое мы находимъ между разными нашими животными. Въ самомъ деле, животныя необходимо должны двигаться; а движение можетъ быть только трехъ родовъ: или по воздуху -- летание, или въ жидкости -- плавание, или по твердой суше -- хождение и бегание. Следовательно и на планетахъ должны быть эти же три рода животныхъ, летающия, плавающия и бегающия. У летающихъ должны быть крылья, у бегающихъ ноги и т. д.

   Какъ математикъ и астрономъ, Гюйгенсъ особенно ясно былъ убежденъ въ томъ, что и математика и астрономия существуютъ на планетахъ. Что мы считаемъ истиною въ математике, говоритъ онъ, то истина и для целаго мира. Если жители планетъ существа разумныя, то и они должны изобрести геометрию, логарифмы и т. д. Они должны наблюдать небо, и эти наблюдения необходимо будутъ похожи на наши. Положение и разстояние светилъ они должны измерять углами, какъ делаемъ мы; следовательно у нихъ необходимо для этихъ наблюдений должны быть и такие же   угловые   снаряды, разделенные на градусы и  т. д.

   Такими и подобными соображениями Гюйгенсъ старается доказать, что разумные жители планетъ должны иметь руки и ноги и теже внешния чувства, какъ у насъ; что они должны говорить, должны наслаждаться музыкой, жить въ обществахъ и т. п. Доказательства его не всегда сильны и строги; но всегда верны въ основании. Онъ ошибается именно тамъ, где вздумаетъ предположить разницу между людьми и жителями планетъ. Напримеръ онъ говоритъ, что у этихъ жителей можетъ быть другая форма носа и другое положение глазъ; что лицо такого рода для насъ должно казаться отвратительнымъ, но что тамъ, на планетахъ, вероятно къ нему привыкли и находятъ его красивымъ. Гюйгенсъ ошибается; потому что и форма носа и положение глазъ у насъ неслучайны, но съ величайшею строгостию вытекаютъ изъ всего остального устройства нашего тела. Форма для организма есть дело существенное, и предполагать случайныя формы въ такомъ организме, какъ человекъ, невозможно.

   Но вообще книга Гюйгенса, которую мало знаютъ и кажется вообще принимаютъ за неудачную фантазию, неприличную для ученаго мужа, оставляетъ после себя чрезвычайно сильное впечатление. Въ то время, когда она писана, естественныя науки еще недавно поднялись и открывали свою эру первыми, хотя гигантскими шагами. И что жее Читая Гюйгенса, нельзя безъ удивления видеть, что все последующия открытия не только не опровергаютъ его взгляда, но могли бы служить для большаго его подтверждения. Если бы Гюйгенсъ теперь писалъ свою книгу, онъ нашолъ бы для своей мысли несравненно больше доказательствъ; онъ могъ бы развить ее гораздо точнее и строже.

   Отсюда видно, что мысль Гюйгенса принадлежитъ къ числу техъ простыхъ и верныхъ мыслей, которыя переживаютъ века. Какъ я уже заметилъ, до-сихъ-поръ направление астрономии таково, что она все более и более доказываетъ   однообразие   мира.   Не делаетъ ли величайшей чести Гюйгенсу то, что онъ такъ верно и просто понялъ новый духъ, проникавший въ его время въ изследования природые

   И такъ, соглашаясь съ Гюйгенсомъ, мы приходимъ наконецъ къ самому легкому и ясному миросозерцанию. До безконечности идутъ системы планетъ; въ этихъ системахъ встречаются планеты подобныя земле; на нихъ развивается органическая жизнь и во главе ея является человекъ. Везде, до самой глубины небесъ, таже геометрия, астрономия и музыка, такие же глаза и такие же носы.

   Едва ли однако же мы останемся довольны такимъ мирозданиемъ. Въ самомъ деле, от насъ и до безконечности небесъ -- все одно и тоже; какое страшное однообразие! Къ чему это безчисленное повторение однихъ и техъ же явленийе Каждая обитаемая планета есть атомъ, теряющийся въ пучине неба; а все мироздание есть безпредельное накопление такихъ атомовъ, подобныхъ другъ другу; между ними нетъ никакой связи, никакого общаго центра; ничего   целаго   нетъ въ мире и нетъ никакого смысла въ целомъ мире.

   Чтобы яснее видеть, въ чемъ здесь противоречие, перенесемся изъ отношений пространства въ отношения времени; мы увидимъ, что этот тотъ же самый вопросъ. За однимъ поколениемъ людей, идетъ другое; за одною жизнью следуетъ новая жизнь; такимъ образомъ и здесь намъ является неопределенное число повторений одинаковой жизни. Но известно, что мы не смотримъ на эти повторения, какъ на смену совершенно тожественныхъ явлений; мы обыкновенно думаемъ, что старыя поколения хотя отчасти служатъ для новыхъ, что жизнь не совсемъ теряется, но постепенно наростаетъ, что въ целомъ человечество делаетъ успехи. Только при такомъ взгляде история получаетъ смыслъ, и жизнь озаряется светомъ и тепломъ. Въ самомъ деле взглядъ, противоположный этому и видящий въ истории вечное кружение около одной точки, есть взглядъ полнаго отчаяния. Жалобу Соломона, что   нетъ   ничего   новаго   подъ   солнцемъ , повторяли именно люди, мрачно глядевшие на миръ. И въ самомъ деле, что можетъ быть печальнеее  

   Ты правъ, божественный певецъ:

   Века вековъ лишь повторенье!

   Сперва свободы обольщенье,

   Гремушки славы наконецъ;

   За славой -- роскоши потоки,

   Богатства съ золотымъ ярмомъ,

   Потомъ -- изящные пороки,

   Глухое варварство потомъ....

   Мы такъ не думаемъ и, кажется, не ошибаемся. Едва ли можно сказать, что наша эпоха есть повторение египетской или греческой или римской эпохи; мы думаемъ, что все оне послужили намъ, были опорою для нашей эпохи и что мы съумели воспользоваться этою прошлою жизнью. Такъ мы желали бы смотретъ и на весь миръ, на жителей планетъ. Если бы жители одной планеты имели хотя какое-нибудь влияние на жителей другой, какъ это предполагалъ между прочимъ Карлъ Фурье, то это было бы более согласно съ нашими понятиями о значении жизни.

   Принимать, что миръ на всемъ своемъ протяжении состоитъ изъ безконечнаго ряда отдельныхъ повторяющихся явлений, для насъ также странно, какъ принимать, что история есть безпредельное последовательное повторение одинаковыхъ событий. Какъ историю мы представляемъ себе связною, целою, такъ и миръ мы желали бы представлять связнымъ и целымъ.

   Собственно говоря, мы теперь сравниваемъ не совсемъ однородные предметы; но мы легко можемъ дойдти и до точныхъ сравнений. История человечества есть развитие и следовательно когда-нибудь должна довершиться, окончиться. Принимать безконечный прогрессъ невозможно; безконечное путешествие безъ достижения цели совершенно равняется безконечному кружению или стоянию на одномъ месте.

   Напротивъ, чемъ глубже мы признаемъ прогрессъ, чемъ правильнее и непрерывнее его предположимъ, темъ яснее окажется, что онъ долженъ современемъ завершиться.

   И так предположимъ, что жизнь человечества образуетъ правильный циклъ; представимъ себе, что этотъ циклъ окончился, и спросимъ себя, что тогда будетъе Вопросъ этотъ совершенно одинаковъ съ вопросомъ о жителяхъ планетъ; мы знаемъ циклъ органической жизни, которая царитъ на земле; переносимся мыслью на планеты и спрашиваемъ: что тамъ делаетсяе Следовательно и ответъ будетъ одинаковый. Т. е. не можетъ быть ничего другого, кроме новаго появления той же жизни; у насъ или на другихъ планетахъ долженъ начаться опять тотъ же циклъ и долженъ также развиться и кончиться. Эта мысль о безконечномъ повторении техъ же цикловъ жизни также обыкновенна для человеческаго ума, какъ и мысль о жителяхъ планетъ. Вместо многихъ примеровъ приведу здесь мнение древнихъ стоиковъ, какъ излагаетъ его Немезий. "Стоики говорятъ, что когда планеты по широте и долготе придутъ въ те созвездия, въ которыхъ они находились сначала, при творении мира, то произойдетъ всемирный пожаръ и разрушение, а потомъ изъ сущности возстановится миръ въ прежнемъ виде. А такъ какъ звезды должны вращаться подобнымъ прежнему образомъ, то все бывшее въ предъидущемъ периоде, повторится безъ перемены. Снова явятся Сократъ и Платонъ, снова явится каждый человекъ съ теми же друзьями и согражданами. Те же настанутъ поверья, те же встречи, те же предприятия, те же построются города и деревни. И такое возстановление всего произойдетъ не одинъ разъ, но будетъ происходить многократно, или лучше сказать безъ конца."

   Не смотря на старыя слова и понятия, мысль выражена съ замечательною точностию и основательностию.   Звезды   должны   вращатьсяподобнымъ   прежнему   образомъ , это значитъ -- должны наступить те же причины и оне произведутъ те же следствия.   Явятся   Сократъ   иПлатонъ,   это значитъ -- мысль человеческая пойдетъ темъ же путемъ и будетъ претерпевать теже превращения.

   Что же возмущаетъ насъ противъ подобныхъ взглядовъе Очевидно -- потерянная связь между явлениями, потерянное единство мира. Воображая безчисленное множество планетъ, населенныхъ людьми, мы разрываемъ миръ въ пространстве на безчисленныя отдельности; воображая безконечное повторение цикловъ жизни, мы разрываемъ время на безконечное число частей, не имеющихъ одна для другой никакого значения. Такое понимание противно самой сущности человеческаго ума; какъ я сказалъ, все цели науки сосредоточиваются въ томъ, чтобы найдти связь между явлениями, найдти ихъ взаимную зависимость и следовательно ихъ единство. И если въ чемъ-нибудь другомъ мы готовы допустить безконечное, не имеющее смысла повторение явлений, то такое повторение всего менее мы можемъ принять въ явленияхъ ума, въ духовной человеческой жизни, въ глубочайшей жизни человечества. Намъ кажется нелепымъ, неразумнымъ, чтобы духовныя явления пропадали. Мы съ неистощимымъ презрениемъ смотримъ на Китайцевъ за то, что для нихъ пропадаетъ вся наша европейская жизнь; что они ея не ищутъ, а отталкиваютъ; а сами мы гордимся темъ, что мы наследники умственной жизни Римлянъ и Грековъ и даже древнихъ Индийцевъ и что теперь каждое открытие, каждая мысль, где бы они ни родились, отзываются во всехъ концахъ образованнаго мира. Мы стремимся съ жадностию поглощать все явления духа, каковы бы они ни были.

   Такъ точно мы судимъ и о планетахъ. Если тамъ есть   иная   жизнь, иное проявление разума, то величайшая нелепость, какая существуетъ въ мире, самая резкая дисгармония, самое невыносимое противоречие состоитъ въ томъ, что мы не имеемъ сообщения съ этою жизнью. Мы чувствуемъ въ себе неутолимую жажду иной жизни, мы сознаемъ себя совершенно способными къ ней и готовы, какъ Вольтеръ, дружески, на равной ноге разговаривать съ самимъ господиномъ Микромегасомъ и со всякимъ другимъ жителемъ планетъ.

   Отправляясь на планеты, мы именно искали иной жизни; намъ хотелось найдти более глубокое выражение того, что мы чувствуемъ въ себе, более полное воплощение нашихъ идеаловъ. Если же этого нетъ, если тамъ такие же люди, то разумеется для насъ совершенно все равно, живутъ ли они или нетъ. Знакомясь съ новыми лицами, путешествуя по далекимъ странамъ, изучая современные или древние народы, мы любопытны потому, что надеемся на иную жизнь, на что-нибудь новое, хотя вытекающее изъ того же источника. Поэтому, если на планетахъ тоже, что на земле, намъ и не любопытно и не нужно знакомиться съ ними. У нихъ есть Сократъ и Платонъ; но у насъ они тоже есть; у нихъ геометрия и музыка, но мы точно также занимаемся и геометриею и музыкою. Повторяются ли эти явления безконечно или существуютъ только въ одномъ месте, для насъ все равно; къ сущности жизни отъ этого ничего не прибавится. Миръ теряетъ всякую стройность и занимательность; разсматривая его въ целомъ составе, мы получаемъ образъ, который не только не выше, не светлее, но несравненно ниже образа человечества на земле. Миръ не имеетъ центра и не имеетъ истории; населенныя планеты образуютъ не общество, а стадо; безконечные циклы жизни образуютъ не историю, не жизнь, а прозябание, растительное повторение.

   Что же намъ делать для того, чтобы избежать этого противоречияе Остается одно -- уничтожить всехъ жителей планетъ. Это мы всегда можемъ сделать и заметимъ при томъ, что это есть единственная перемена въ мироздании, которая еще остается въ нашей власти. Въ самомъ деле, какъ я уже заметилъ, предполагать иныя, лучшия или высшия существа есть всегда дело трудное и даже невозможное; но предполагать отсутствие какихъ бы то ни было существъ всегда легко и не заключаетъ въ себе ничего невозможнаго. Мы можемъ сказать, что не смотря на безчисленныя системы планетъ, ни въ одной изъ нихъ не удалось образоваться такой планете, какъ земля. Въ настоящее время, какъ известно, звездная астрономия старается определить зависимость нашего солнца отъ звездъ. Если найдется звезда, около которой обращается солнце, и будутъ найдены другия солнцы, обращающияся около той же звезды, то мы можемъ сказать, что наше солнце -- совершенно особенное и что другия звезды, более близкия или далекия въ отношении къ центральному солнцу, по самой сущности дела не годятся для образования планетъ, подобныхъ земле. Такимъ образомъ, чемъ дальше пойдутъ успехи звездной астрономии, чемъ глубже она успеетъ проникнуть во взаимную связь целаго мироздания, темъ яснее можетъ обнаружиться, что звезды такъ или иначе были связаны съ образованиемъ нашей солнечной системы и что следовательно ихъ можно полагать пустыми.

   Что же мы выведемъ изъ всего этогое Очевидно то, что человекъ можетъ и даже необходимо долженъ смотреть на свою жизнь такъ, какъ будто весь остальной миръ пустъ, и какъ будто за цикломъ жизни человечества не последуетъ никакого новаго цикла. Пустота, которую мы такимъ образомъ предположимъ вокругъ себя, не есть что-нибудь страшное и нелепое; потомучто пустота не требуетъ необходимо содержания, которое бы ее наполнило, но на оборотъ содержание необходимо требуетъ пустоты, требуетъ места, чтобы занять его, т. е. пространства и времени. Одинъ день или часъ жизни значитъ больше, чемъ целая пустая вечность, и одно живое существо больше, чемъ целое небо мертвыхъ звездъ.

   Вотъ въ чемъ состоятъ, говоря словами Лалпаса,   наши   истинныя   отношения   къ   природе.

   Какая гордость! скажетъ читатель. Уже ли человекъ можетъ ставить себя такъ высокое Ужели онъ можетъ считать себя въ этомъ мире за единственное богоподобное существое Действительно гордость велика; но не забудьте, что она прилична только   человеку   вообще , а не намъ съ вами въ частности. И чемъ выше мы будемъ ставить   человека   вообще , темъ скромнее должны быть сами: но за то темъ полнее и глубже будутъ удовлетворены наши глубочайшия и заветнейшия стремления. Если въ насъ существуетъ неутолимая жажда   иной   жизни, то этотъ человекъ   вообще , истинно богоподобный человекъ, есть неисчепаемый источникъ для ея утоления. Мы любимъ жить въ тесномъ кружке нашихъ понятий, въ узкомъ мире нашей личности; понятно, что душа бьется и просится изъ этого мира. Постараемся выйдти изъ него; вместо того, чтобы путешествовать на планеты, вникнемъ внимательно въ жизнь другихъ людей; мы откроемъ въ ней новые миры, богатые еще неведомой для насъ красотой и силой. Точно также, вместо того чтобы мечтать о далекихъ грядущихъ векахъ, мы должны благоговейно смотреть на доступное намъ будущее. Душа должна быть вполне раскрыта для веяния новаго духа, для новыхъ откровений, для разоблачения действительныхъ тайнъ, потомучто нетъ ничего таинственнее будущаго.

   И въ подтверждение такого взгляда на жизнь можно привести те самыя слова Киреевскаго, которыя мы указали выше. Нужно было бы только изменить изъ такъ: "Нетъ такого тупого ума, который бы не могъ -- понять своей ничтожности и преклониться передъ силою человеческаго гения; нетъ такого ограниченнаго сердца, которое бы не могло разуметь возможность другой любви, несравненно выше и чище той, которую оно само питаетъ; нетъ такой совести, которая бы не могла благоговеть передъ нравственнымъ величиемъ человека."


наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу
загрузка...
© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования