БИБЛИОТЕКА УЧЕБНОЙ И НАУЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920
Поиск




Рекомендуем прочитать
Аверьянов Л.Я.
Контент-анализ
Работа посвящена особенностям и принципы создания и анализа текста. Большое внимание уделено логической структуры текста и логике предложения. В работе рассматривается процесс образования искусственного понятийного пространства, которое образуют совокупность предложений с заданным словом.

Полезный совет

Если у Вас есть хорошие книги и учебники  в электронном виде, которыми Вы хотите поделиться со всеми - присылайте их в Библиотеку Научной Литературы info@sbiblio.com.

загрузка...
Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 
А/ Б/ В/ Г/ Д/ Е/ Ж/ З/ И/ Й/ К/ Л/ М/ Н/ О/ П/ Р/ С/ Т/ У/ Ф/ Х/ Ц/ Ч/ Ш/ Щ/ Э/ Ю/ Я/

АвторСычев А.А.
НазваниеПрирода смеха или Философия комического
Год издания2003
РазделКниги
Рейтинг0.29 из 10.00
Zip архивскачать (624 Кб)
Обсудить книгу на форумеhttp://www.sbiblio.com/forum/
  Поиск по произведению

Глава III Социальное бытие смеха

§ 1. Смех и структура общества

Этнический юмор. — Юмор и демография. —

Смех и поселенческая структура общества. —

Смех и общественная стратификация. —

Профессиональный юмор

Смех есть специфическое выражение понимания, которое в свою очередь обусловлено набором общественно значимых элементов куль­ туры, включающих нормы, традиции, ценностные ориентации, убежде­ ния. Хотя юмор и является универсальным феноменом, существующим в любом обществе и на любом уровне его структуры, частные формы смеховой стихии, например этнические, профессиональные или посе­ ленческие, невозможно понять без «предпонимания» социокультурных подтекстов, на которых он основан. Действительно, горожанин будет с недоумением слушать шутки о надоях коров и севообороте, филолог с трудом поймет половину историй из сборника «Физики шутят», японца поставит в тупик еврейский анекдот : на юмор решающее влияние ока­ зывает место человека в социальной структуре общества. Знание линг­ вистических методик, литературоведческих теорий и философских обоб­ щений не повлияет на понимание узкоспециальной шутки, если она не вписана в контекст той или иной хорошо знакомой социальной струк­ туры.

Рассмотрение смеха на различных уровнях структуры общества позволяет выделить его социокультурные типы, основанные на оппо­ зициях идентификации и дифференциации ( этнический и, отчасти, профессиональный юмор ), власти и свободы ( профессиональный, де­ мографический и классовый 1 смех ), природы и культуры ( поселенче­ ские типы комического ).

Этнический юмор . Говорить о специфике различных видов этнического юмора на этапе общинно - родовой формы объединения людей не приходится. Различия в формах проявления смеха здесь могут быть только внешними, обусловленными особенностями риту­ альной обрядности, местной системой верований и т. д.; в целом же смех в родовом обществе является достаточно универсальным явле­ нием. На племенном этапе развития общества смех продолжает играть ту же роль ; здесь, однако, возникают некоторые новые тенден­ ции : племя стремится к обособлению, проведению четких границ между собой и другими племенами, «своим» и «чужим». Появляются пред­ посылки к формированию собственно этнического юмора. Во множе­стве мифов и легенд примитивных обществ часто встречаются утри­ рованные, смеховые описания собирательного образа «чужих». Все они строятся по единой схеме : традиционные племенные нормы изме­ няются до неузнаваемости ( так, например, согласно одному из афри­ канских мифов, в чужом племени «пальмы срезают ногой, а воду из пруда зачерпывают головой» 1 ). Подобное разделение «своего» и «чу­жого» способствовало единению племени, утверждению норм, выпол­ няя достаточно важную роль в племенном самосознании.

А также сословный и кастовый смех.

Собственно этнический юмор формируется на стадии развития народностей, которые характеризуются в числе прочего культурной общностью. Несмотря на универсальность смеха культурные разли­ чия обусловливают различия в смеховой традиции, которые и стано­ вятся основой этнического юмора. В европейской смеховой тради­ ции эти различия минимальны : например, создаются шутки, высмеи­ вающие особенности жителей тех или иных местностей ( Абдеры в Греции, Пошехонье в России и т. д.) или представителей разных народностей. Названия народностей при этом меняются от местно­ сти к местности, но сами шутки остаются практически неизменными. Сравнив современные истории русских о чукчах, американцев о по­ ляках и т. п., можно отметить многочисленные совпадения сюжетов и смыслов вплоть до дословного пересказа анекдотов. Здесь необ­ ходимо сказать, что смешные стороны «чужих» трафаретны и их на­ бор устойчив и ограничен — другим народам практически всегда приписываются четыре основных качества : невообразимая глупость, сексуальная распущенность, скупость и нецивилизованность. Подоб­ ные шутки косвенно способствуют развитию самосознания народно­ сти, поскольку «от противного» представляют смеющийся народ в целом как более разумный, щедрый и т. п. Можно заметить, что чем выше степень самосознания народа, тем меньше подобных нацио­ нальных анекдотов в общей доле юмора — в устойчивом и сплочен­ ном обществе их функциональная полезность стремится к нулю.

Если сюжеты европейской традиции во многом повторяются, то этого нельзя сказать о восточных практиках юмора. «Осевое вре­ мя», представив оригинальные философские и этические течения, пре­ допределило дальнейшее культурное размежевание традиций Восто­ ка и Запада ; это отразилось и в своеобразии восточного смеха.

В Китае решающее влияние на юмор оказали древние мифоло­ гические и философские традиции. В гадательной книге «И - Цзин» смех упоминается как один из символов воссоединения ( гексаграмма № 45): «…все сразу соберутся, и будет смех» 1. Смех в китайских традициях понимается больше как коллективное действо ( примечате­ лен размах праздничных мероприятий и популярность театральных действ в Китае ): к неколлективному смеху здесь относятся скорее с осуждением. Индивидуалист, как правило, является объектом насме­ шек :

  • 1 См.: Сказки народов Африки. М., 1976. С. 375. 112

Один человек превыше всего ценил спокойствие и тишину . К несчастью , жилище его находилось между мастерскими медника и слесаря , которые день - деньской стучали , колотили , сверлили , чем доставляли ему невыразимые мучения .

Ах , если бы оба моих соседа переехали куда - нибудь подальше , я бы угостил их на славу ! как - то воскликнул он . И вдруг однаж­ ды оба мастера пришли к нему и сообщили , что собираются переез­ жать . Остается , мол , одно исполнить обещание об угощении . Сосед , страшно довольный этим , устроил роскошный стол . За тра­ пезой он поинтересовался , куда переезжают его соседи . Он в мой дом , а я в его , ответили те , кивая друг на друга 2.

Конфуцианство, поддерживая консервативные традиции, подкреп­ ляло авторитет коллективизма. При этом основной добродетелью провозглашались строгая субординация, беспрекословное подчине­ ние старшим как по чину, так и по возрасту, почитание государства ( как объединяющего общественного принципа ). Свой отпечаток уче­ ние Конфуция наложило на китайский юмор : смех над родителями, начальством, государством, правительством, императором находился под строжайшим моральным запретом и отождествлялся с безнрав­ ственностью и цинизмом. С другой стороны, любой намек на высоко - поставленность объекта смеха мог превратить высказывание в же­сткую сатиру :

Приняв дела , новый чиновник спросил у подчиненного :

•  Как лучше всего вести себя на этой должности ?

•  Первый год , ответил подчиненный , нужно быть чест­ ным , второй наполовину честным , а уж на третий можно быть нечестным .

•  Да , глубоко вздохнул чиновник , разве я дотерплю до третьего года ?

Моральное осуждение открытой смеховой критики приводит к развитию намеков, иносказаний, подающихся в виде притч и поуче­ ний. Большинство китайских шуток и анекдотов представляют собой не более чем назидательные истории, юмор которых мало или вовсе не понятен европейцу.

  • 1 И - Цзин : древняя китайская «Книга перемен» . М., 2000. С. 341. Здесь помимо прочего также можно отметить противопоставление смеха и страха. См. также с. 382 гексаграмму № 51 ( Молния ): Возбуждение . Свершение . Молния приходит и вос­ кликнешь : ого ! А пройдет , и засмеешься : ха - ха ! Молния пугает за сотни верст . Но она не опрокинет и ложки жертвенного вина . В этом толковании помимо противопо­ ставления смеха и страха отмечается также ощущение миновавшей опасности и вне­ запное понимание ее иллюзорности.
  • 2 Здесь и далее см.: Чудаки, шуты и пройдохи Поднебесной . М., 1999.

Китайский философ Лао - цзы утверждал :

Если человек не умеет размышлять , то даже если он про­ чтет гору книг , он заслуживает лишь , чтобы его звали книжным шкафом . Если человек не очистился душой , то даже если он знает весь канон , он будет подобен деревянному идолу .

Это высказывание может показаться юмористическим или даже сатирическим только на фоне гипертрофированной ( по европейским меркам ) вежливости китайцев. Следующий анекдот ( явно не китай­ ского происхождения ) выставляет эту вежливость в комическом све­те, предлагая европейский взгляд на китайский этикет.

Некий чиновник в парадном халате посетил своего знакомого . Только он сел , как притаившаяся на полке с продуктами крыса ис­ пугалась и опрокинула горшок с маслом , которое залило весь халат . Гость был готов разразиться грубой бранью , но тут вошел хозяин . Гость с подобострастной улыбкой начал объяснять свое состояние :

Когда я вошел в ваш почтенный дом и сел на ваше почтенное место , я испугал вашу превосходную крысу , которая опрокинула ваш отменный горшок с маслом на мой никчемный и грубый халат . Это и составляет причину моего жалкого вида в вашем присут - с твии 1 .

Некоторым сходством с китайским юмором обладает юмор япон­ ский . Это касается прежде всего преимущественного коллективизма смеха, его направленности против индивидуализма. В. Цветов, жур­ налист и популяризатор японской культуры, пишет : «Громоподоб­ ный хохот, раздающийся в барах, когда там собираются подгулявшие японцы и принимаются шутить друг с другом, … поначалу создает впечатление, что японцы знают в юморе толк и хорошо его чувствуют. Но, прислушавшись к остротам, вдруг ловишь себя на мысли об ана­ логии между японским юмором и анекдотом о давних приятелях, ко­ торые уже по нескольку раз рассказали все известные им смешные истории, затем пронумеровали их и теперь, назвав лишь номер той или иной истории, вновь хохотали до упаду. Новая острота, удачно придуманный анекдот могут выделить японца из той крохотной об­ щины, что образовалась в баре за столиком. И в результате острослов рискует лишиться компании, если не в этот раз, то уж в следующий непременно» 2.

Групповой смех прямо направлен против чуждости, нестандартности. Тем более важна его роль в воспитании : «Над тобой будут смеяться. На тебя рассердятся. Тебя будут ругать» — набор аргу­ ментов, с помощью которых мать взывает к сознанию непослушного ребенка. Японская мать неспроста пугает шалуна : «Смотри, в дом больше не войдешь». Она грозит ребенку отлучением от семьи — первой общины, по законам которой приучается он жить. Все мате­ ринские аргументы в той или иной степени подразумевают наказание общинным бойкотом» 1.

  • 1 Лебедев В . Страна с тысячью историй // Вестник. 1997. № 9 — 11.
  • 2 Цветов В . Я . Пятнадцатый камень сада Реандзи. М., 1987. С. 76 — 77. Подоб­ ный групповой смех подтверждает слова А. Бергсона о том, что «наш смех — это всегда смех той или иной группы» ( Бергсон А . Смех. М., 1992. С. 13), опровергая, впрочем, его же тезис о смехе как противодействии косности и механицизму. Предпо­ лагая описать смех вообще , Бергсон описывает тем не менее только европейский смех, оставляя восточные практики сферой преимущественных исключений.

Артур Кестлер считает, что японский юмор корректен, мягок и поэтичен, что роднит его с юмором китайским. Вот одна из типичных, по мнению Кестлера, японских юмористических историй :

Хозяин обезьян приказал тысячам своих подчиненных достать отражение луны из воды . Они испробовали массу способов , но их попытки закончились ничем , все пребывали в смятении . Наконец , одна из обезьян достает луну из воды и уважительно отдает ее хозяину , говоря : «Вот то , что вы просили» . Хозяин , довольный на­граждает обезьяну . После этого обезьяна спрашивает : «Кстати , хозяин , что вы собираетесь делать с ней ? » «Ну… Да… Я не думал об этом» 2 .

Тем не менее можно отметить присутствие противоположных тен­ денций в японском юморе. Современный кинематограф и телевизион­ ные программы по уровню жесткости и черного юмора, оставляют американскую индустрию далеко позади, а юмористическая бессмыс­ лица по степени изощренности превосходит английских классиков - абсурдистов. Это оборотная сторона корректности, вежливости, мяг­ кости и поэтичности. Постоянное напряжение и сдерживание себя, церемониальность и этикетность требуют бурной разрядки, где жест­ кость компенсирует вежливость, а абсурд — неукоснительное соблю­ дение правил. Смех здесь похож по функции на избиение резиновой куклы начальника — психотерапевтическую практику, введенную опять же японцами. Можно также отметить, что именно в Японии смех впер­ вые начал рассматриваться как действенное средство терапии и из­ бавления от стрессов, вызванных монотонностью и постоянным на­ пряжением — психотерапевтические «школы смеха» существуют во многих городах страны.

Значительно отличается от западной индийская традиция смеха. В жестко структурированном кастовом обществе свободный смех прак­ тически отсутствует : низшим не позволено смеяться над высшими, высшим не пристало обращать внимания на дела низших. В этих условиях смех вытесняется из обыденной жизни, компенсируя этот недостаток избытком своего появления в ритуалах, мифах, литератур­ ных произведениях. При этом жестко сдерживаемый в обычной жиз­ ни смех выплескивается в ритуальных праздниках в виде деструктивной, опьяняющей, не ограниченной никакими правилами и кастовы­ ми нормами стихии — смех и танцы соединяют человека с небом, делая его на время равным богам.

  • 1 Цветов В . Я . Указ. соч. С. 81 — 82.
  • 2 Humour and Wit // Encyclopedia Britannica. L., 2000. Vol. 9. Р. 5.

Можно отметить, что индийские мифы и эпос изобилуют примера­ ми жестоких и прямолинейных шуток. В «Махабхарате», например, описание битв перемежается постоянными насмешками над против­ ником, а хитроумие героев граничит с коварством и вероломством ; часто со смехом связаны и богоборческие мотивы эпических сказаний. В Индии широко распространена сатирическая литература ( Дандин, Бхартрихари, Харибхадра и др.). В поэзии смех также часто пред­ ставлен как опьяняющая стихия, стоящая «по ту сторону добра и зла» :

Отныне я, клянусь, заброшу все, — Досужий, трезвый разум в том числе, — Теории, премудрости наук И все понятья о добре и зле. Я памяти сосуд опустошу, Навек забуду и печаль и горе, Стремлюсь я к морю пенного вина, Я смех омою в этом зыбком море. Пускай, достоинство с меня сорвав, Меня уносит ураган хмельной ! Клянусь идти по ложному пути : Пьянеть и — в пекло головой ! 1

Особое значение комическому придается в буддизме. Канониче­ ская улыбка Будды символизирует торжество истины просветленного над иллюзиями непросвещенных, знание иллюзорности видимого, то есть понимание сущности мира и смысла человеческого существова­ ния. История знает «смеющегося Будду» — одного из самых почи­ таемых японских святых — Хотея, ставшего постоянно смеяться, до­ стигнув просветления 2. Одним из показателей достижения просветле­ ния смех является в дзэне — китайском варианте буддизма 3.

Специфические особенности имеет исламская традиция понима­ ния смеха. В целом так же, как иудаизм и христианство она относит­ ся к смеху отрицательно. Тем не менее неподцензурный народный юмор представляет классические образцы смеха ; здесь особенно сле­ дует выделить цикл историй о Ходже Насреддине, многие истории из цикла сказок «Тысяча и одна ночь» : их сюжеты намного ближе к европей - ским, чем автохтонные китайские, японские, индийские. Клас­ сические образцы смеха мирового уровня представляет исламское свободомы - слие ; в первую очередь поэзия Омара Хайяма :

Мне свят веселый смех иль пьяная истома, Другая вера мне иль ересь незнакома.

  • 1 Тагор Рабиндранат . Лирика. М., 1967. С. 27.
  • 2 См.: Ошо . Жизнь — любовь — смех. М., 2000.
  • 3 Показательна дзэн - буддистская притча, связывающая радость с пониманием : Один философ , поучая своего ученика , спросил его : «Разве ты не понял ? » Ученик ответил : «Понял» . Тогда философ сказал : «Ты говоришь неправду , ибо о понимании свидетельствует радость , отражающаяся на лице , а не твой ответ» .

Я спрашивал судьбу : «Кого же любишь ты ? » Она в ответ : «Сердца, где радость вечно дома» 1.

Особое отношение к смеху имеет исламское мистическое течение суфиев : в отличие от ортодоксального ислама они считают смех луч­ шим средством освобождения от «пут жизни» и духовного развития. Суфийские притчи часто остроумны, сатиричны и юмористичны ; не­ сомненно, имеется определенное влияние суфийского юмора на цикл анекдотов о Ходже Насреддине.

На наиболее высокой стадии этнической общности — националь­ной основные черты юмора определяются общими чертами психиче­ ского склада, закрепленными в культуре, и национальным самосознанием 2. Национальный юмор — одно из средств закрепления в культуре определенных черт психического склада, идентификации че­ ловека как части нации, отделения себя от представителей других народов, а также, в определенной степени, развенчания национальных стереотипов. Он имеет достаточно сложную структуру, которая варьи­ руется от нации к нации. Подробное рассмотрение проблем националь­ ного юмора будет предпринято в следующем параграфе.

Профессиональный юмор . Юмор, связанный с профессиональ­ ной структурой общества, достаточно неоднороден по своему содержа­ нию. Можно выделить, по крайней мере, четыре основных пласта его бытования : осмеяние профессии как формы власти ; юмор иерархиче­ ски замкнутых профессиональных групп ; юмор, основанный на столк­ новении обыденных и узкоспециальных понятий ; философский юмор.

Первая группа, по сути дела, находится на границах сферы про­ фессионального юмора и связана в первую очередь с осмеянием вла­ сти и лишь во вторую — с признаками профессиональной деятельно­ сти. Образцами подобного юмора являются политический юмор ( ос­ меяние глав государств, государственных чиновников, политиков и политики вообще ), юридический юмор ( осмеяние судов и судей, адво­ катов, милиции или полиции ). В эту же категорию можно отнести смех над представителями духовной власти : школьными учителями, преподавателями, священниками. Особое место занимает медицин­ ский юмор как смех над людьми, обладающими властью над челове­ ческой жизнью и здоровьем.

Комизм осмеяния профессии как формы власти основан на несо­ ответствии между профессиональными функциями и реальным поло­ жением вещей. Это снижает образ профессии и власти в целом, избав­ ляя смеющегося от страха перед авторитетом : священник пьет и пре­ любодействует ; учитель выражается грубо и неграмотно ; судья реша­ ет дело, исходя из размера взяток ; врач по рассеянности пишет в графе «причина смерти» свою фамилию.

Если осмеяние профессии как формы власти характерно для обще­ ства в целом, то юмор замкнутых профессиональных групп направлен в большей степени на внутригрупповые отношения. Стан­дартным примером такого смеха может служить армейский юмор. Он, по сути дела, выражает ту же тенденцию осмеяния власти : выс­ шие чины здесь представлены в самом непритязательном интеллекту­ альном свете, а венцом тупоумия является, конечно, генералитет :

  • 1 Хайям О . Рубаи. М., 1999. С. 58.
  • 2 См.: Крапивенский С . Э . Социальная философия. М., 1998. С. 118 — 119.

Встречает генерал своего школьного приятеля .

Как же ты умудрился стать генералом ? Ведь ты в школе вечно твердил : «Я ничего не знаю ... » .

А я и сейчас говорю : «Я ничего не знаю ... Но к утру чтоб было ! » .

Оборотная сторона армейского смеха — изощренное издеватель­ство старших по званию над рядовыми. Этот вид агрессивного юмора направлен против любого инакомыслия, или инаковости, недопустимых в унифицированной стихии беспрекословно выполняющих приказы солдат. Такой юмор достаточно часто пародируется в литературе :

Полковник остановился перед вольноопределяющимся . Тот от­ рапортовал :

Вольноопределяющийся ...

Знаю , сухо сказал полковник , выродок из вольноопреде­ ляющихся ... Кем были до войны ? Студентом классической филосо­ фии ? Стало быть , спившийся интеллигент ... Да - с , продолжал полковник , снова обращаясь к вольноопределяющемуся , и с та­ ким вот господином студентом классической философии приходит­ ся мараться нашему брату . Kehrt euch ! Так и знал . Складки на шинели не заправлены . Словно только что от девки или валялся в борделе . Погодите , голубчик , я вам покажу 1 .

Совершенно иная структура характерна для юмора, основанного на столкновении сфер обыденных и узкоспециальных отношений. Юмор большей части подобных профессиональных анекдотов основан на раз­ личных — омонимических, ситуационных — вариациях qui pro quo :

Математик в больнице .

Больной , какое сегодня число ?

Целое , положительное .

** *

А у нас вчера под окнами НЛО висело…

Кто ж его под «окнами» ставит , надо было под LINUX , тог­да бы не зависло ...

Функции анекдотов и шуток, жестко отграничивающих специфи­ ческую сферу деятельности от обыденной жизни, аналогичны функци­ ям этнического юмора : углубляя процесс самоидентификации, соци­ альная группа отделяет себя от других групп. Подобно тому, как представители средневековых цехов узнавали друг друга по опреде­ ленным условным знакам и жестам, современные профессионалы уз­ нают друг друга по специфическим шуткам.

  • 1 Гашек Я . Похождения бравого солдата Швейка : В 2 т. М., 1998. Т. 1. С. 308. 118

Философский юмор стоит особняком в классификации типов ко­ мического ; более подробно он будет рассмотрен далее.

Юмор и демография . С понятием смеха достаточно четко можно соотнести три демографических фактора : духовное здоровье населе­ ния, половую и возрастную структуру общества.

Социальная потребность в смехе особенно очевидно проявляется в жизни первобытного общества : здесь смех исполняет роль противо­ веса страху и серьезности ежедневной борьбы за выживание : неслу­ чайно празднествам, где смех занимал ведущее место, отводилось до трети календарного года. Компенсируя ежедневное напряжение буд­ ней, смех играл важную роль в сохранении психического здоровья общества. Начиная с XVII века удельный вес смеха в системе компен­ сирующих факторов понижается ; появляются новые явления, прини­ мающие на себя функции возмещения : в настоящее время этими фак­ торами выступают средства массовой информации, компьютерная ком­ муникация, кинематограф и т. д. Смех присутствует здесь, но в гораз­ до меньших дозах. Однако в кризисные периоды жизни общества — в условиях войны, экономических кризисов, господства тоталитарных режимов — удельная доля смеха повышается. Расцвет советской са­ тиры и карикатуры — при этом не формальный, а реально востребо­ ванный обществом — наблюдается во время Великой Отечественной войны. Василий Теркин — один из самых заметных литературных персонажей военного времени :

Жить без пищи можно сутки, Можно больше, но порой На войне одной минутки Не прожить без прибаутки, Шутки самой немудрой 1.

Советский официоз породил невообразимое количество ком­ пенсационных анекдотов и определил расцвет юмористической дис­ сидентской литературы ; таким же образом официальная идеология королевской Франции была осмеяна Вольтером, а разрушающаяся Австро - Венгерская империя была сатирически описана Ярославом Га­ шеком. Экономический кризис в России конца ХХ века пред­ определил количественный скачок эстрадного и кинематографичес­ кого юмора ; хотя его качество не на высшем уровне, но феноменаль­ ная востребованность говорит о его несомненных терапевтических возможностях.

В периоды кризиса смех направлен на сохранение здравого смысла, социального оптимизма и ценностей свободы — факторов, без которых духовное здоровье общества невозможно. В эти периоды смеховая кор­ рекция позволяет воспроизводить поколение не «ушибленных» пропа­ гандой, а критично настроенных и психически полноценных людей.

Другая проблема, связанная с демографическими вопросами сме­ ха, относится к половым различиям в восприятии и создании юмора.

  • 1 Твардовский А . Т . Избр. М., 2000. С. 202 — 203.

«Смех есть нечто мужское, а плач — нечто женское», — замечает Иммануил Кант в «Антропологии». Эта точка зрения часто высказы­ вается как в обыденных дискуссиях, так и в некоторых научных рабо­ тах. Имеется статистика, доказывающая, что мужчины более способны к юмору 1 ; обоснованием этого превосходства иногда служат биологи­ ческие факторы — например, большая агрессивность мужчин ( размер участков коры головного мозга, которые ограничивают агрессию, у муж­ чин меньше, чем у женщин ). В защиту этого положения также указы­ вают на недостаток женщин - юмористов, сатириков и прочих профес­ сионалов в области смеха. Тем не менее малое количество не подразу­ мевает низкое качество. Так, обращаясь к литературе, можно утверж­дать, что Тэффи ничуть не уступает Аркадию Аверченко, а юмор Аст - рид Линдгрен не менее забавен, чем юмор Алана Милна. Это доказы­ вает, по крайней мере, что пол не накладывает никаких особых ограни­ чений на способность шутить. Что касается восприятия юмора, то здесь способности женщин также не уступают мужским ( если не превосхо­ дят их ).

Противоречия в попытках дифференциации юмора по признаку пола связаны прежде всего с недифференцированным подходом к био­ логическому и социальному в человеке. Очевидно, что биологические различия мужчины и женщины не играют заметной роли в характере смеха — женщина с хорошим чувством юмора ничуть не уступает мужчине ; на чувство юмора накладывает определенный отпечаток только система социальных ролей.

В процессе социализации и в традициях семейного и школьного воспитания можно выявить четкие установки, имеющие отношение к смеху. Так, почти в каждой группе детей ( например, в школьном клас­ се ) имеется ребенок, выполняющий функции клоуна, шута. Стремле­ ние оказаться в центре внимания этот ребенок обнаруживает в виде паясничания и передразнивания, постоянной готовности смешить. Подобное шутовство, как правило, не особенно приветствуется, но в случае с мальчиками, принимается как вариант нормы : мальчики дол­жны с детства показывать самостоятельность и независимость сужде­ ний, которая выражается в определенной доле непослушания. В слу­ чае с девочками клоунские выходки пресекаются более жестко — стереотипы воспитания подразумевают ненормальность женского шу­ товства и необходимость привлекать внимание иным образом, хоть бы тем же плачем, о котором писал Кант. Ограничения, имеющиеся по отношению к женскому шутовству как своеобразному оксюморону, зафиксированы в языке, где отсутствуют соответствия женского рода для слов «клоун», «шут», «паяц», «балагур» и т. д.

Еще один фактор, оказывающий влияние на смех, связан с возра­ стом. Детская улыбка вызвана всем новым, необычным, однако не пугающим. Здесь ребенок еще не отделяет свое Я от окружающего мира ; улыбка в большей степени маркирует его собственное состоя­ ние удовольствия и его внутренние ощущения. Макс Истмен пред­ лагает следующий «безотказный способ заставить ребенка рассмеять­ ся» : сделать «страшное лицо», тут же дополнив его улыбкой или сме - хом 1. Осознав нереальность опасности, ребенок смеется ; здесь четко видна связь этого «опыта» с определением смеха Аристотелем, но еще более явно — с недостатком понимания при виде «страшного лица» взрослого и избытком понимания при виде улыбки этого же взросло­ го. Улыбка — ключ к пониманию того, что опасность иллюзорна.

  • 1 См.: Holland N. N. Laughing: A Psychology of Humor. L ; Ithaca, 1982. P. 63. 1 20

С учетом сказанного более понятен переход ребенка к смеху над другими с того времени, как только он начинает отделять себя от окружающих : если собственный испуг или неудовольствие могут пе­ ревесить радость понимания его иллюзорности, то в случае со смехом над другим все возможные неприятности достаются на долю чужого. С этого момента смех ребенка проходит целый ряд этапов развития, в которых можно выделить две основные тенденции : интеллектуально­ го превосходства и противодействия.

В первом случае ребенок смеется над ошибками других : напри­ мер, если его сверстник неправильно произносит звуки и слова, хуже считает или ведет себя несообразно ситуации. Смех здесь является точным показателем успешности социализации и качества интеллек­туального развития : ребенок будет смеяться над другим только в том случае, если реально превосходит второго в чем - то. Смех, сопровожда­ ющий момент решения интеллектуальных загадок и игр, — косвенная разновидность смеха над другим : ребенок смеется над своим преды­ дущим состоянием непонимания, представляя свое прошлое Я в каче­ стве другого. При этом чем сложнее и запутаннее была задача, тем больше становится дистанция между настоящим и прошлым состоя­ нием Я и соответственно тем интенсивнее смех.

Если тенденция интеллектуального превосходства в смехе очер­ чивает этапы роста и окончательно оформляется, когда ребенок стано­ вится взрослым, то вторая тенденция — противодействия уводит в противоположном направлении. Формальная социализация ребенка предусматривает его неукоснительное следование четким правилам, нормам, соблюдение ограничений, предписаний, установок. Любые со­ циальные ограничения вызывают соответствующее противодействие, которое проявляется в том числе в смехе. Выше уже говорилось о детском шутовстве ; другой формой «смехового бунта» является юмор бессмыслицы, когда ребенок искажает слова, произносит бессмыслен­ ный, но ритмический набор звуков, который его явно забавляет. Поз­же следуют целые истории, где отсутствует или перевернута логика. Эта игра со словами и звуками ( которая, как правило, воспринимается взрослыми неодобрительно, если не запрещается ) — попытка освобо­ диться от диктата регламентаций. З. Фрейд полагает, что ребенок «пользуется игрой для того, чтобы избежать гнета практического ра­ зума» 1. С другой стороны, игра с обратными смыслами подразумева­ ет, что ребенок уже уяснил правильные смыслы.

  • См.: Eastman M. Enjoyment of Laughter. N. Y., 1948. P. 37.

Если интеллектуальный юмор развивается параллельно со взрос­ лением, то юмор противодействия, напротив, с возрастом угасает. Ви­ димо, это дало основание О. Бальзаку сказать : «Мы смеемся только будучи детьми, и, когда мы взрослеем, смех исчезает и меркнет как пламя лампы». Юмор, однако, переживает, по крайней мере, еще два взлета после этапа раннего детства : в подростковом возрасте и во время вступления молодежи во взрослую жизнь.

Подростковый юмор более бескомпромиссен, чем юмор ребенка : противодействие является его стержнем. Подросток формирует уни­ кальность своей личности, отталкиваясь от других, пытаясь выделить­ ся из массы ; недостаток опыта не позволяет ему самовыражаться в сфере деятельности взрослых, например в профессиональных заняти­ ях или творчестве. В подобных условиях насмешка — наиболее про­ стой способ привлечь внимание к себе и завоевать авторитет. Как уже говорилось, Т. Гоббс полагает, что смех свойственен «большей частью тем людям, которые сознают, что у них очень мало способностей, и вынуждены для сохранения уважения к себе замечать недостатки у других людей» 2. В данном случае подросток объективно выступает наиболее точным примером подобного человека с ограниченными спо­ собностями и максималистскими потребностями. Тем не менее крити­ ческий заряд, который несет в себе подростковый смех, несмотря на весь его нигилизм, полезен, поскольку он выполняет необходимую на этом этапе взросления функцию самовыражения и осознания своего Я, формирования самостоятельности и критического отношения к суж­ дениям окружающих.

Нигилистичность подросткового смеха приобретает более мягкие черты в пору вступления молодежи во взрослую жизнь. Однако соци­ альное и личностное самоопределение молодежи встречает противо­ действие. В отличие от первобытного общества с его сравнительно короткой инициацией - скачком во взрослое состояние в современном мире молодежь оказывается в более длительном промежуточном со­ стоянии, «подвешении», поскольку ключевые позиции в социальной структуре, как правило, заняты более опытными предыдущими поко­ лениями. Непременная проблема «отцов и детей» отражается во вза­ имном противодействии поколений : молодежь компенсирует свою «социальную промежуточность» формированием контр - и субкуль­ тур. Смех над ценностями отцов, однако, уже нельзя назвать только нигилистичным : помимо отрицания молодежь также предлагает свои, новые ценности, которые могут быть востребованы обществом в буду­ щем.

  • 1 Фрейд З . Остроумие и его отношение к бессознательному. СПб.; М., 1997. С. 128.
  • 2 Гоббс Т . Соч.: В 2 т. М., 1991. Т. 2. С. 44.

В периоды стабильности в обществе нигилистичный смех являет­ ся временным — после краткого периода самоопределения молодежь обретает искомый статус и уходит от отрицания, вливаясь в ранее критикуемое общество. Однако в том случае если общество пережи­ вает серьезный кризис ( когда налицо разрыв поколений ), при кото­ ром ценности старших поколений девальвируются под воздействием изменившейся действительности, контркультурные ценности транс­ формируются в основу для новой официальной культуры. Так, на­ пример, произошло с коммерциализированной и вписанной в офици­ альную картину мира XX века культурой протеста западной молоде­ жи шестидесятых. Таким образом, путем критики и отрицания насле­ дия отцов молодежь готовит почву для создания обновленной, более приспособленной к изменившейся действительности культуре : логи­ ка развития общества предполагает возможность использовать эти идеи для скорейшей стабилизации общества в случае кризиса.

Период зрелости характеризуется уменьшением роли контркуль­ турного юмора. Человек, нашедший устойчивое место в социальной структуре и принявший общие нормы и ценности как собственные, в качестве объекта смеха скорее выберет примеры отступления от этих норм. Несложно заметить, что в любой малой группе, где имеются представители как молодежи, так и зрелого поколения, смех в большей степени направлен на лиц иного поколения. При этом мотив смеха будет различным для разных поколений : молодежь осмеивает негиб­кость, догматичность, боязнь нововведений зрелого и пожилого поко­ ления, а последние склонны к насмешкам над неопытностью, ошибка­ ми и непрофессионализмом молодежи. В первом случае смех высту­ пает как попытка вырваться из плена догм и косности, во втором — как санкция, необходимая для успешного вхождения в общество соци­ ализации. Нетрудно провести параллели между смехом людей зрело­ го возраста и молодежи, смехом традиционных и демократических культур, консервативных социальных институтов ( например, церкви ) и контркультурных традиций ( ереси, карнавал ). Таким образом, в воз­ растном юморе взаимодействуют два социокультурных типа смеха : санкционирующий, или регламентирующий, характерный для устой­ чивых замкнутых социальных образований, и свободный, «вольный» смех как феномен неустоявшихся, постоянно изменяющихся групп и личностей — молодежи, маргиналов, революционеров, ниспровергате­ лей вся и все и т. д.

Смех и общественная стратификация . Статусные, иму­щественные, образовательные, властные различия групп и лично­стей оказывают несомненное влияние на систему их социальных и культурных ролей, а следовательно, на характер восприятия и со­ здания комического. Основной фактор, определяющий характер сме­ ха, несомненно, связан с проблемами высокого или низкого социального статуса и соответственно наделенностью или обде - ленностью властью.

Исторически смех, выраженный в обрядах, ритуалах и празднич­ ной жизни, служил противовесом социальному неравенству, нивели­ руя сословные и кастовые различия. Утопические интенции смеха моделировали всеобщее, хотя и временное равенство, принижая высших и возвышая ничтожных. Особенно показательны праздники в условиях кастового устройства. Так, М. Мариотт пишет об индийском холи — ежегодном деревенском торжестве, посвящен­ ном богу Кришне : «…то был порядок, прямо противоположный соци­ альным и ритуальным принципам обыденной жизни. Каждый бунтарский акт во время холи подразумевал какие - то противополож­ ные, позитивные правила из повседневной социальной жизни в дерев­ не. Кто эти улыбающиеся мужчины , которых так безжалостно бьют по головам женщины ? Это самые зажиточные крестьяне из брахманов , а бьющие… это жены батраков из низких каст , ре­месленников или слуг наложницы и кухарки своих жертв » 1. Нечто подобное происходило и на римских сатурналиях, где рабы играли роль хозяев, а хозяева — рабов, на средневековых карнавалах с пародированием священнослужителей и т. д. При этом можно заметить прямое соответствие между жесткостью и устой­ чивостью социальной структуры, с одной стороны, и степенью свободы во время праздника — с другой.

Жесткость и иерархичность структур подчинения со временем приобретала все более мягкие и скрытые формы : европейская циви­ лизация постепенно отказывалась и от утративших функциональность смеховых эгалитарных обрядов. Тем не менее смех сохранил это уто­ пическое стремление к равенству и упразднению властных раз­ личий — оно переместилось в область литературных произведений, анекдотов, народной сатиры, шуток и т. д. Объект смеха в большин­ стве случаев представлен как некто наделенный властью — глава государства, чиновник, лицо высшего сословия, богатый человек, уче­ ный или священник ( последние как лица, обладающие духовной вла­ стью ). При этом задачей смеха всегда было принижение образа вла­ сти, низведение его на один уровень с обычной жизнью, что снимает с него всякий сакральный и пафосный налет, освобождает от подсозна­ тельного или сознательного страха перед высшим авторитетом. Сле­ дует заметить, что комизм развенчания — следствие не только генети - че - ской символики равенства, но и самой техники смешного — чем пафоснее и выше объект смеха, тем сильнее он ударяется об обыден­ ность при своем падении, чем трепетнее мы думаем о нем, тем избы­ точнее будет понимание его ничтожества.

Подобные тенденции развенчания священного можно увидеть в феномене классового смеха в интерпретации марксистской филосо­ фии. Смех над отжившими формами социальных отношений здесь вписан в историю общества : его пики приходятся на кризисные периоды смены формаций, когда уходящий класс пытается удержать ускользающую власть. Демиургом смеха здесь предстает сам объек­ тивный ход истории : «хитрость истории» по Марксу проистекает «не из остроумия отдельных лиц, а из комичности самих ситуаций» 1. Иначе говоря, такой смех есть прежде всего порождение определенных соци­ альных условий, за долгое время подготовивших атмосферу для вос­ приятия комического — высветив углубившиеся противоречия и по­ казав смехотворность старого миропорядка. Так, смех над богами еще за несколько столетий до Лукиана воспринимался бы как циничное святотатство : потребовалось время для коренных изменений в обще­ ственном сознании для создания и восприятия именно лукиановского, «безбожного» типа смеха. Таким же примером исторически обуслов­ ленного и социально подготовленного комического является смех М. Сервантеса и Вольтера, А. Чехова и С. Довлатова и др.

  • 1 Цит. по : Тэрнер В . Символ и ритуал. М., 1983. С. 248. 124

Тем не менее представление о смехе только как о «революцион­ ном оружии» не совсем правомерно. Смех может быть использован и другой стороной конфликта. Высмеиванию можно подвергнуть все новое, выходящее за рамки консервативных стандартов ; история пред­ лагает немало примеров из этого ряда : от насмешек фракиянок над Фалесом до советских карикатур на стиляг, от осмеяния распятого Христа до одобрительного смеха на сталинских съездах. Это — смех, усиливающий конформизм, укрепляющий status quo в социальной иерархии, освящающий власть традиций, обычаев, сословий, каст, клас­ сов и т. д.

В своей смысловой наполненности подобный смех значительно проигрывает смеху вольному : он линеен, однонаправлен, лишен воз­ рождающих начал, его смысл состоит только в дискредитации, «сим­ волическом убийстве» противника. Происходит это прежде всего по­ тому, что смех превращается из самостоятельного и самодостаточного явления в часть чего - то иного. Этим иным является идеология гос­ подства : практически все явления, попадающие в сферу идеологиче­ ского притяжения, теряют свою автономность и занимаются обслужи­ ванием власти. «Идеологически подкованное» комическое так же, как и мораль, религия, искусство, наука, превращаясь в рупор властных интересов, остается похожим на себя только на формальном, термино­ логическом уровне, по своей сути и содержанию будучи не более чем лозунгом и агитплакатом.

Смех и поселенческая структура общества . Искусство, ремесла, политика, философия — городские феномены. Ряд факто­ ров ( достаточно большой объем свободного времени, возмож­ность получения качественного образования, хорошие возможнос­ ти для самовыражения, широкий диапазон разнородных социальных контактов ) предопределил ведущую роль городов в социокультур­ном процессе.

  • Маркс К . Соч.: В 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс . М., 1995. Т. 12. С. 142.

Город по сравнению с деревней предполагает свободу деятельно­ сти : человек не находится здесь под постоянным контролем ; в усло­ виях многообразия более четко проявляется индивидуальность. Куль­ тура города рационалистична и эстетически утончена ; таков и город­ ской юмор.

Если городской юмор окультурен, рационалистичен, абстрактен то юмор деревенский, напротив, приземлен, иррационалистичен, конкре­тен. Различия между городским и деревенским юмором наиболее чет­ ко проявляются в их связке с языковыми традициями. В качестве одного из наиболее выраженных можно привести пример с мордов­ ской и русской традицией юмора в такой зоне этнического контакта, как Республика Мордовия. Помимо того что в сельской местности с компактным проживанием мордвы национальный юмор присутствует как преимущественно деревенский, а русский — как часть городской культуры, свое влияние имеют языковые факторы, достаточно четко маркирующие тип юмора. Так, популярные в России разнообразные анекдоты рассказываются в мордовской деревне с не меньшей частот­ ностью, чем в городе, но только по - русски, даже если весь основной разговор ведется на родном языке. На мордовском языке рассказы­ ваются конкретные истории о реально произошедших событиях.

В мордовском деревенском юморе трудно отыскать едкую соци­ альную сатиру. Абстрактную мизантропическую агрессию, направлен­ ную на весь мир или на существующие социальные порядки и харак­ терную для многих русских политических анекдотов, в национальном юморе сменяет сатирическое описание конкретных представителей вла­ сти. Более того, в шутках если и упоминается какой - либо представи­ тель власти, то в большей степени осмеивается лишь его конкретный порок, а не власть в целом. Объекты смеха более конкретизированы и локализированы, часто шутки тесно привязаны к какой - либо общине и непонятны уже за ее пределами. Следует особенно выделить сати­рические песни или частушки, которые направлены на определенных лиц — соседей, родственников, близких. В них достаточно часто встре­ чаются конкретные имена и фамилии людей, чьи пороки осмеиваются.

Помимо бытовых историй, которые составляют постоянно изме­ няющуюся и обновляющуюся часть юмора, деревенская смеховая куль­ тура тесно связана со стабильным, неизменным пластом юмора — фольклорным смехом. Для создания непринужденной праздничной атмо - сферы в деревне часто используются поговорки и пословицы, перешучивания, юмористические и сатирические песни. Многие из них сохраняют явно выраженную связь с народными языческими обрядами. Примеры такого юмора можно встретить в различных праз­ дничных ритуальных действах.

Оппозиции конкретность—абстрактность, традиционность—нова­ торство, естественно, не являются показателями различий русского и мордовского юмора. Те же особенности можно отметить и в юморе русской деревни, однако в современной мордовской жизни языковые различия позволяют определить границы городского и деревенского юмора точнее.

При расширенном понимании оппозицию городского и деревен­ского юмора можно трактовать как оппозицию культура — природа. Более того, историческим истоком последней выступают именно раз­ личия в поселенческой структуре : античная теория смеха, а иногда и поздние концепции, говоря о смехе «достойном» и «вульгарном», име­ ет в виду именно городской и деревенский смех. Аристофан противо­ поставляет афинский юмор деревенскому мегарскому фарсу ; Цице­ рон объявляет необходимым элементом истинного смеха urbanitas — «городской лоск», выводя тем самым грубый деревенский юмор за пределы риторики и эстетики. Деление на комический и «грубый» смех в немецких эстетиках, по сути, воспроизводит деление на город­ скую и деревенскую культуру.

Оппозиция природа — культура, совмещаясь с оппозицией тради­ ционность — свобода, составляет своеобразные «поселенческие» ко­ ординаты смеха. Можно отметить разную трактовку традиций и сво­ боды в смехе в деревенском и городском юморе. Для деревни ( приро­ды ) обыденная жизнь подразумевает четкую регламентацию ; высмеи­ вается любой, нарушающий традицию, то есть основной функцией смеха здесь является санкционирующая. Свободный смех имеет чет­ кий хронотоп — праздничную жизнь, связанную ритуальными фольк­ лорными элементами, санкционирующими освобождение от регла - ментаций. В случае же с городским смехом свобода относительно рав­ номерно распределена в обыденной жизни. Если деревенский смех цикличен — от обыденной строгости до праздничных взрывов, то го­ родской представляет прямую линию, более свободную, чем деревенская обыденность, но никогда не достигающую вершин воль­ ного праздничного смеха. Освободившийся от фольклорных тради­ций ритуальной «вольницы» городской смех более рационален, утончен, но и более холоден, абстрактен, отчужден от природной своей составляющей.

Резюме

1. Этнический юмор формируется на стадии развития народно­ стей, которая характеризуется в числе прочего культурной общностью. Его главная функция — четкое отграничение «своего» от «чужого», что способствует единению, утверждению норм, дифференциации от других этносов и играет достаточно важную роль в народном само­сознании.

Хотя смех универсален, культурные различия обусловливают раз­ личия в смехе, которые становятся основой этнического юмора. В ев­ ропейской смеховой традиции эти различия минимальны, чего нельзя сказать о восточных практиках юмора. «Осевое время», представив оригинальные философские и этические течения, предопределило даль нейшее культурное размежевание традиций Востока и Запада, что отразилось в своеобразии восточного смеха.

В Китае и Японии решающее влияние на юмор оказали древние мифологические и философские традиции, освящавшие жесткий кол­ лективизм, неотделимость личности от общества, приоритет массовых действий и взаимопомощь. В индийском кастовом обществе смеховая стихия вытесняется из обыденной общественной жизни, компенсируя этот недостаток избытком смеха в ритуалах, мифах, литературных произведениях. Жестко сдерживаемый в обычной жизни смех вы­ плескивается в ритуальных праздниках в виде деструктивной, опья­ няющей, не ограниченной никакими правилами и кастовыми нормами стихии. Особое значение комическому придается в буддизме : канони­ ческая улыбка Будды символизирует торжество истины просветлен­ ного над иллюзиями непросвещенных, знание иллюзорности видимо­ го, то есть понимание сущности мира и смысла человеческого суще­ ствования. Своеобразное отношение к смеху имеет исламское мисти­ ческое течение суфиев : в отличие от ортодоксального ислама они счи­ тают смех лучшим средством освобождения от «пут жизни» и духов­ ного очищения.

2. Юмор, связанный с профессиональной структурой общества, достаточно неоднороден по своему содержанию. Можно выделить четыре основных пласта его бытования : осмеяние профессии как формы власти ; юмор иерархических замкнутых профессиональных групп ; юмор, основанный на столкновении обыденных и узкоспециальных понятий ; философский юмор.

Первая группа, по сути дела, находится на границе профессио­нального юмора и связана в первую очередь с осмеянием власти и лишь во вторую — с признаками профессиональной деятельности. Юмор замкнутых профессиональных групп направлен по большей части на внутригрупповые отношения. Стандартным примером тако­ го смеха может служить армейский юмор. Совершенно иная структу­ ра характерна для юмора, основанного на столкновении сфер обыден­ ных и узкоспециальных отношений. Юмор большей части подобных профессиональных анекдотов основан на различных ( омонимических, ситуационных ) вариациях qui pro quo ; функции анекдотов и шуток, жестко отграничивающих специфическую сферу деятельности от обы­ денной жизни, аналогичны функциям этнического юмора : углубляя процесс самоидентификации, социальная группа отделяет себя от дру­ гих групп. Особняком в классификации типов комического стоит философский юмор.

3. Со смехом достаточно четко можно соотнести три демографи­ ческих фактора : духовное здоровье населения, половую и возраст­ ную структуру общества. В переломные периоды жизни общества — в условиях войны, экономических кризисов, господства тотали­ тарных режимов — удельная доля смеха повышается. Во времена кризисов смех направлен на сохранение здравого смысла, социального оптимизма и ценностей свободы — факторов, без которых духовное здоровье общества невозможно. В эти периоды смеховая коррекция позволяет воспроизводить поколение критично настроен­ ных и психически полноценных людей, препятствуя тем самым деградации нации.

Биологические различия мужчины и женщины не играют замет­ ной роли в характере смеха — женщина с хорошим чувством юмора ничуть не уступает мужчине. На чувство юмора, однако, накладывает определенный отпечаток система социальных ролей. В процессе соци­ ализации и в традициях семейного и школьного воспитания можно выявить четкие установки, имеющие отношение к смеху. Если маль­ чики должны с детства показывать самостоятельность и независимость суждений, необходимые для развития юмористического творчества, то в случае с девочками чересчур независимое и свободное поведение жестко пресекается — стереотипы воспитания подразумевают ненор­ мальность женского шутовства.

Еще один фактор, оказывающий влияние на смех, связан с возра­ стом. Смех ребенка является точным показателем успешности его со­ циализации и качества интеллектуального развития : ребенок будет смеяться над другим только в том случае, если он сам реально превос­ ходит объект осмеяния. Подростковый юмор более бескомпромиссен. Критический заряд, который несет в себе подростковый смех, несмотря на весь его нигилизм, полезен, поскольку он выполняет необходимую на этом этапе взросления функцию самовыражения и осознания сво­ его Я, формирования самостоятельности и критического отношения к суждениям окружающих. В молодежном смехе проблема «отцов и детей» отражается во взаимном противодействии поколений : моло­ дежь компенсирует свою «социальную промежуточность» формиро­ ванием контр - и субкультур. Смех над ценностями отцов, однако, уже нельзя назвать только нигилистичным : помимо отрицания молодежь также предлагает свои, новые ценности, которые могут быть востребо­ ваны обществом в будущем. Таким образом, путем критики и отрица­ния наследия отцов молодежь готовит почву для создания обновлен­ ной, более приспособленной к изменившейся действительности куль­ туры : логика развития общества предполагает возможность использо­ вать эти идеи для скорейшей стабилизации общества в случае кризи­ са.

4. На характер восприятия и создания комического оказывают влияние статусные, имущественные, образовательные, властные раз­ личия групп. Основной фактор, определяющий характер смеха, не­сомненно, связан с проблемами высокого или низкого социального статуса и соответственно наделенностью или обделенностью властью. Исторически смех, выраженный в обрядах, ритуалах и праздничной жизни, служил противовесом социальному неравенству, нивелируя со­ словные и кастовые различия. При этом задачей смеха всегда было принижение образа власти до уровня обычного человека, что снимало с нее всякий сакральный и пафосный налет, освобождало от подсозна­ тельного или сознательного страха перед высшим авторитетом. По­ добные тенденции развенчания священного можно увидеть в феноме­ не классового смеха. Смех над мертвыми, отжившими формами соци­ альных отношений здесь вписан в историю общества : его всплески приходятся на кризисные периоды смены формаций. Такой смех есть прежде всего порождение определенных социальных условий, за дол­ гое время подготовивших атмосферу для восприятия комического, высветив углубившиеся противоречия и показав смехотворность ста­ рого миропорядка.

Смех, как, впрочем, и любое оружие, может быть использован дру­ гой стороной конфликта. Высмеиванию можно подвергнуть все новое, все выходящее из ряда консервативных стандартов. Подобный смех значительно проигрывает вольному, освободительному смеху в своей смысловой наполненности : он линеен, однонаправлен, лишен возрож­ дающих начал, его смысл состоит только в дискредитации, «символи­ ческом убийстве» противника. Происходит это потому, что смех пре­ вращается из самостоятельного и самодостаточного явления в часть чего - то иного. Этим иным является идеология господства : практиче­ ски все явления, попадающие в сферу идеологического притяжения, теряют свою автономность и занимаются обслуживанием власти.

5. Оппозиция природа — культура, совмещаясь с оппозицией тра­ диционность — свобода, составляет своеобразные «поселенческие» координаты смеха. Можно отметить разную трактовку традиций и свободы в смехе в деревенском и городском юморе. Для деревни ( при­ роды ) обыденная жизнь подразумевает четкую регламентацию. Выс­ меивается любой, нарушающий традицию, то есть основной функцией смеха является санкционирующая. Свободный смех имеет четкое ме­ сторасположение — праздничную жизнь, связанную ритуальными фольклорными элементами, санкционирующими освобождение от рег - ламентаций. В случае же с городским смехом свобода относительно равномерно распределена в обыденной жизни. Если деревенский смех цикличен — от обыденной строгости до праздничных взрывов, то го­ родской представляет прямую линию, более свободную, чем деревен­ ская обыденность, но никогда не достигающую вершин вольного празд­ ничного смеха. Освободившийся от фольклорных традиций ритуаль­ ной «вольницы» городской смех более рационален, утончен, но и бо­лее холоден, абстрактен, отчужден от природной составляющей.

§ 2. Проблемы национального юмора

Британский национальный юмор . — Французский национальный юмор . — Американский национальный юмор

Чувство юмора представляет собой один из принципиальных ком­ понентов национального характера — в той или иной мере этот тезис признается большинством исследователей проблемы. Национальный юмор выполняет ряд различных функций : во - первых, он является одной из условных меток, благодаря которым человек однозначно определяется как «свой» или «чужой». Во - вторых, юмор закрепляет в культуре определенные черты психического склада, идентифицируя человека как часть нации и отделяя его от представителей других народов.

Одной из сложностей, возникающей при анализе национального характера с точки зрения смеха, можно назвать стереотипное пред­ ставление об определяющих чертах того или иного этноса, выражен­ ное в юморе. Герой большинства юмористических историй, шуток, анек­ дотов или комедий — это до абстрактности отвлеченный типаж с ги­перболизированными типическими чертами, явно отличный от конк­ ретного представителя того или иного народа. Юмор, таким образом, представляет в большей степени мифологизированную картину наци­ онального характера ; хотя нельзя не отметить, что и сам национальный характер основан как на реальных чертах, так и на мифологемах.

Необходимо оговориться, что стереотипы не возникают без причин и представляют определенные, более или менее адекватные слепки с реальности. Стереотипы национального юмора намного адекватнее от­ ражают действительность уже в силу их противостояния стереоти­ пам идеологическим, почти всегда сознательно искажающим реаль­ ность. Национальный характер — это абстрактное обобщение, «иде­ альный тип». Менталитет — грамматика культурного кода, а пользу­ ясь грамматикой одного и того же языка, можно говорить высоким и низким стилем, стихами и прозой и даже в модернистском ключе, ме­ нять правила самой грамматики.

Еще одним аргументом в пользу необходимости изучения нацио­ нального юмора может служить тот факт, что юмористические стерео­ типы, обладая изначально несерьезной — гиперболизированной и шар­ жевой — природой, воспринимаются как игровые условности. Это означает, что смех, закрепляя национальные стереотипы на уровне аб­ страктных мифологем, по сути, разрушает их в реальности. Изучение национального характера с помощью анализа этнического юмора, та­ ким образом, представляется достаточно обоснованным ( конечно, с учетом известной доли условности как первого, так и второго ). Неко­ торые основания такого анализа на примере различных типов нацио­ нального юмора приводятся ниже.

Британский национальный юмор . Подчеркнутая консерва­ тивность британского характера делает анализ национального юмора достаточно сложной и противоречивой задачей : традиционная маска сдержанности скрывает истинное отношение к явлениям. Реальность проявляется на грани полушутливого намека, чтобы, как чеширский кот Льюиса Кэрролла, внезапно исчезнуть, оставив лишь отблеск улыб­ ки. Действительно, символика юмора у британцев концентрируется скорее в улыбке, чем в звуках громкого смеха. «Громкий смех нельзя совместить с les bienseances , ибо он свидетельствует только о шумном и диком веселье толпы, готовой потешаться над какой - нибудь глупо­ стью. Что же касается настоящего джентльмена, то смех его часто можно увидеть, но очень редко услышать», — пишет Т. Честерфилд 1. В английской философской традиции открытый смех, как правило, представляется этически ущербным — теория превосходства Т. Гоббса является классическим тому подтверждением.

Таким образом, традиционный кодекс поведения предписывает британцу быть невозмутимым, подчеркнуто вежливым и учтивым, то есть пытаться сохранять серьезность во всех случаях жизни. Он дол­ жен скрыть улыбку при виде какой - либо непреднамеренной несураз­ ности, учтиво промолчать, заметив комическую неловкость, ошибку иностранца в языке или поведении. Однако хрестоматийная британ­ ская серьезность, как ни странно, хорошо уживается со знаменитым английским чувством юмора. Как английская погода чередует солнце и туман, а английский этнос сочетает саксонскую практичность и нор­ маннскую куртуазность, так и английский характер совмещает в себе и оптимистическую улыбку, и хмурый сплин. Здесь, однако, нет ника­ кого парадокса ; юмор становится юмором только на фоне серьезно­сти, а серьезное, в свою очередь, кажется более значимым на фоне развлекательности. Жан - Поль в «Приготовительной школе эстети­ки» вскользь касается тем национального юмора : «У серьезных на­ ций, — пишет он, имея в виду прежде всего англичан, — более высо­ кое и проникновенное чувство комического» 2.

Одной из характерных черт британского юмора является весьма явственно ощущаемая симпатия к объекту осмеяния. Хорошему анг­ лийскому юмору чужды прицельные циничные выпады и сухая ми­зантропия. Уже в «Кентерберийских рассказах» Дж. Чосера, одного из основателей английской литературы, яркие юмористические харак­ теристики представителей различных сословий ренессансной Англии совмещаются с мягкой снисходительностью к их недостаткам. Шекс­ пировский Фальстаф в отличие от, например, «Скупца» Мольера вы­ зывает не только неприятие, но и определенную симпатию. В «Ярмар­ ке тщеславия» У. Теккерей представляет далекие от идеальных ха­ рактеры с легким юмором и без какого - либо намерения осудить их, «бичуя нравы». Явно симпатизирует своим героям и один из самых ярких юмористов ХХ века — Дж. К. Джером.

  • 1 Честерфилд Т . Письма к сыну. М., 1993. С. 52.
  • 2 Жан - Поль . Приготовительная школа эстетики. М., 1981. С. 142.

Филантропичность английского юмора во многом покоится на ярко выраженном фундаменте тактичности. Чувство такта — одна из важ­ нейших добродетелей британца, подразумевающаяся как бы a priori :

Чем отличается джентльмен по воспитанию от джентльмена по рождению ?

Одна и та же ситуация . Джентльмен снимает номер в гостини­ це , входит в ванную и обнаруживает , что там моется женщина .

Джентльмен по воспитанию :

Мадам , тысяча извинений и т . д . Джентльмен по рождению :

Простите , сэр . Я , кажется , где - то здесь оставил свои очки .

Английская вежливость предполагает отсутствие прямых выпа­ дов, предпочитая тонкие полунамеки и недоговоренности, направлен­ ные против прямых оскорблений объекта смеха. В ситуации, когда необходимо дать негативную оценку, выразить недовольство, резкие высказывания вуалируются описаниями и сравнениями, что создает обилие эвфемизмов. Дурака в худшем случае будут именовать «ли­ цом, не совсем компетентным в некоторых сферах», а лжецу скажут скорее нейтральное «не сочиняйте», чем обвиняющее «не лгите» :

Английский бизнесмен получил письмо от коллеги . Письмо гласи­ ло : «Дорогой сэр , поскольку мой секретарь дама , я не могу про­ диктовать ей то , что о вас думаю . Более того , поскольку я джен­тльмен , я не имею права даже думать о вас так . Но так как вы ни то , ни другое , я надеюсь , вы поймете меня правильно» .

Британия — изолированный остров, который пытается жить по своим особым правилам и традициям, отграничившись от континента. Недосказанность, скрытность английского юмора, основанная на наме­ ках, часто понятных только в узком кругу, в некоторой мере покоится на определенном этноцентризме. Именно поэтому отстраненному от английской культуры человеку трудно ухватить многие тонкости. Зна­ ние языка не подразумевает понимание шуток, для этого необходимо нечто большее — знание традиций, специфических групповых и про­фессиональных ценностей, малозаметных социальных и культурных взаимосвязей, жаргона улиц или закрытых учебных заведений. Чело­ век иной культуры может только приблизиться к пониманию этих тонкостей, но в очень редких случаях понять. Английские прилага­ тельные foreign , alien обозначают одновременно и «иностранный» и «чуждый», в обыденной речи — «удаленный от британского эталона», «нецивилизованный» :

Во время путешествия по Европе английские туристы оскорби­ лись , когда кто - то назвал их иностранцами .

Как вы смеете называть нас иностранцами ? возмути­ лись они . Ведь мы же англичане . Это вы иностранцы .

Изоляционизм британца поддерживается приверженностью традициям, которые тщательно сохраняются практически во всех сферах жизни Великобритании. Достаточно вспомнить политическое устрой­ ство страны, прецедентное право, бытовые привычки англичан. Эта традиционность является также частым предметом шуток :

Два англичанина провели двадцать лет на необитаемом остро­ ве , и , как выяснилось , даже не познакомились . На вопрос о причи­ нах этого они резонно заявили : «Нас некому было друг другу пред - с тавить ! »

Хрестоматийная английская внешняя сдержанность, обособленность, законопослушность, традиционность имеет свою обратную сторону. В структуре британского национального характера можно обнаружить определенные компенсирующие ( почти в психоаналитическом пони­ мании ) элементы. В качестве примеров можно привести нездоровый с точки зрения других культур интерес к телесным наказаниям или парадоксально сочетающуюся с почти патологическим уважением к законам популярность криминальных романов ( А. Конан - Дойль, А. Кристи, Г. К. Честертон и др.).

Компенсацией английской сдержанности в некоторой мере высту­ пает английская эксцентричность. Унифицированное воспитание и незыблемые ценности заставляют искать выход для индивидуализ­ ма в культивировании разнообразных «странностей» и необычных хобби. Как правило, эти странности безобидны, не выходят за рамки дозволенного и вносят в образ британца легкий добродушный юмор. Своеобразное описание «типично английских» чудачеств предприни­ мает, например, Л. Стерн в «Тристраме Шенди». По принципу ком­ пенсации, видимо, построен типичный для Англии «абсурдный юмор» :

•  Сэр , вчера я проходил мимо Вашего дома .

•  Спасибо . Смысл этого и подобных анекдотов следует искать не только и не столько в самом анекдоте, сколько в социальных условиях, вызвав­ших его появление. В мире закрытых школ, профессиональных ин­ститутов с многовековыми традициями, строгих норм поведения и четких границ между позволенным и непозволительным абсурд — безобидная отдушина для «деконструкции реальности», свободного существования вне правил. Неслучайно наполненные блестящим аб­ сурдным юмором повести о приключениях Алисы написал не просто англичанин, но еще и специалист в области точных математических правил Льюис Кэрролл.

Закрывая тему британского юмора, необходимо отметить, что Со­ единенное Королевство — не моноэтническая страна, а ярко выра­ женная зона этнического контакта. Свои специфические особенности имеет как юмористическое отношение англичан к шотландцам, ир­ландцам и другим составляющим население страны нациям, так и особенности их собственного этнического юмора.

Шотландцы, к примеру, — мишень для насмешек по поводу их торговых наклонностей и необыкновенной скупости :

Медную проволоку изобрели шотландцы , когда двое из них не смогли поделить монету в пять пенсов .

Юморист Стивен Ликок также отмечает некоторую грубоватость шотландских шуток, особенно в их сравнении с английскими, склон­ ность шотландцев к черному юмору. В качестве образца он приводит такую историю :

Умирающая жена просит мужа :

•  Джон , хотя ты и не любишь Джанет , я прошу тебя пойти с ней рядом за моим гробом .

•  Хорошо , но имей в виду , что этот день для меня будет ис­ порчен .

Ярким примером грубого и жесткого черного юмора может слу­ жить творчество наиболее известного на сегодняшний день современ­ ного шотландского писателя Иэна Бэнкса 1.

Такие карикатурные черты шотландца, как скупость, полное отсут­ ствие щепетильности, конечно, преувеличены, но основаны они на ре­ альных предпосылках : Шотландия представляет собой индустриаль­ ную часть страны, где буржуазная предприимчивость всегда ценилась и проявляла себя намного ярче, чем в английских аристократических домах.

Образ ирландца в английских анекдотах это прежде всего образ человека, противостоящего всем законам и правилам, — зеркальное отображение законопослушного англичанина :

Благотворительница говорит ирландцу , отбывающему срок наказания в тюрьме :

•  Я знаю , у вас пять братьев . Надеюсь , они навестят вас на Рождество .

•  О , нет . Кто же их выпустит ?..

Свободолюбие ирландца и его неприятие закона более понятно, если обратиться к истории Ирландии : колониальная политика Анг­ лии держала остров в повиновении во многом за счет жестких и не­справедливых по отношению к коренным жителям законов. В таких условиях бунтарский дух и умение смеяться над ограничениями ста­ ли важными и ценными качествами. Чрезвычайно показателен в этом отношении ряд самых ярких представителей литературы ирландского происхождения : Лоренс Стерн, Джонатан Свифт, Оскар Уайльд, Бер­нард Шоу, Джеймс Джойс, Сэмюель Беккет. Произведений этих авто­ ров достаточно, чтобы почувствовать все оттенки комического — от резкой сатиры Свифта до модернистской иронии Джойса, от тонкого парадокса Уайльда до абсурдистского гротеска Беккета. Можно так­ же вспомнить ирландское происхождение знаменитых лимериков ( Лимерик — город в Ирландии ) — популяризированных Эдвардом Лиром юмористических стихов, на которых выросло не одно поколение детей. Примечательно, что в иерархии личностных качеств ир­ ландца и сегодня чувство юмора и умение мгновенно ответить шут­ кой на шутку — на одном из первых мест. Это не просто важный, а конституирующий компонент национального характера. В подтверж­дение данной мысли можно привести следующий факт, отмеченный Х. Мэрфи : «В Великобритании ирландцы госпитализируются с диаг­ нозом „шизофрения“ значительно чаще, чем англичане. В ирландс­кой культуре поощряется живость речи и особый тип остроумия — насмешки с двойным смыслом, что увеличивает сложность и умень­ шает ясность информации. При этом жертва насмешек не только дол­ жна понять такую информацию, но и быстро отреагировать на нее» 1.

  • 1 См. напр.: Бэнкс И . Осиная фабрика. СПб., 2003. В книге приводится в числе прочих рецензия из Sunday Express : «Глупая, скверная, злорадно - садистская небыли­ ца о семейке шотландских психов».

Французский национальный юмор . Еще Юлий Цезарь в «Записках о Галльской войне» и Страбон в «Географии» отмечали галльскую жизнерадостность, склонность к плотским удовольствиям, грубый и вольный юмор и остроту ума. Французская культура испы­ тала сильное влияние античной учености, франкской воинственности, христианской религиозности и многих других более или менее важ­ ных факторов, однако эти черты все еще остаются ярко выраженными в структуре национального характера. Особенно стоит отметить та­ кую составляющую «французского духа», как остроумие ; не случайно слово esprit можно перевести на русский язык не только как «остро­умие», но и как «дух, ум, характер».

Остроумие можно охарактеризовать как творческую способность замечать точки соприкосновения разнородных понятий, реалий и со­ вмещать их в единое, внешне парадоксальное, но точное по своей сути суждение. Это качество, несомненно, подразумевает высокие интел­ лектуальные способности, быстрый ум, умение взглянуть на объект с различных точек зрения. «Изящно шутить и занимательно расска­ зывать о пустяках умеет лишь тот, кто сочетает в себе изысканность и непринужденность с богатым воображением : сыпать веселыми остро­ тами — это значит создавать нечто из ничего, то есть творить», — писал известный французский моралист Ж. де Лабрюйер в своих «Характерах» 2. Примеры подлинного французского остроумия мож­ но найти в ставших пословицами высказываниях, цитатах из произве­ дений Мишеля Монтеня, Франсуа Рабле, Ж.- Б. Мольера, Вольтера, Анатоля Франса и многих классиков литературы Франции.

Остроумие, естественно, присуще не только французам. Характер­ ной чертой истинного французского остроумия в отличие, например, от формальной тяжеловесности и внутренней глубины остроумия не­ мецкого, считается легкость, даже легкомысленность, изящество, вне­ шняя эффектность фразы, создаваемая иногда в ущерб ее содер­ жанию. Естественно, что наиболее удачным механизмом подобного остроумия стал каламбур, основанный на фонетических, то есть внешних созвучиях. Игра слов, широко использовавшаяся еще в антично­ сти, во Франции Х VII — Х I Х веков превращается в искусство, соеди­ няясь с куртуазной галантностью и распространяясь по всему циви­ лизованному миру как очередной образчик парижского beau gobt . Далеко не все каламбуры остались в истории мирового юмора ; мно­ гие забыты, как и другие вышедшие из моды вещи, забыты и когда - то злободневные поводы к ним. Некоторые, впрочем, интересны и сейчас как вершины малооцененного жанра. Наиболее часто приводится выс­казывание наполеоновского времени : « Pas tous les Corses sont gredins , mais buona parte » ( Не все корцисканцы подлецы, но buona parte , где buona parte переводится с итальянского как «большая часть», и, соот­ ветственно, звучит как фамилия Наполеона ).

  • 1 Цит. по : Стефаненко Т . Этнопсихология. М., 1999. С. 145.
  • 2 Размышления и афоризмы французских моралистов Х VI — Х VIII веков. СПб., 1994. С. 267.

Интересна также леген­ да, согласно которой французский король попросил одного из при­ дворных острословов представить самого монарха объектом остроты. Находясь в несколько затруднительном положении, поскольку не вся­ кая двусмысленность по такому поводу может быть благосклонно принята монархом, придворный все - таки с честью вышел из положе­ ния, скаламбурив : « Le roi n ' est pas un sujet » ( Король — не sujet , где sujet одновременно и объект и подданный ).

Остроумие, как уже говорилось, является интеллектуальной спо­ собностью, основанной на творческом, а следовательно, и теоретиче­ ском мышлении. Эта связь неслучайна ; фундамент остроты — ясный и расчетливый разум, соединяющий разнообразие смыслов. Рациона­ лизм, склонность к теоретизированию и построению абстракций — еще одна важная черта французского характера. Математика и фило­софия являются важнейшими составляющими интеллектуального ба­ гажа образованного француза, по крайней мере, со времен картезиан­ ского cogito . Этим француз резко отличается, скажем, от практичного англичанина с его скрупулезным эмпиризмом. Фрэнсис Бэкон назвал бы французское мышление «путем паука», создающего нить теорети­ ческих рассуждений из себя самого. Добродетель француза — стро­ гая логика, ясность, непротиворечивость логических построений. Если речь излишне запутана и нелогична, француз скажет : « Mais v ous пе parlez pas Franga is ! » — Вы говорите не по - французски !

Склонность французов к логике обыгрывается в ряде шуток :

Дочь разговаривает с матерью :

•  Да , он получает сто тысяч франков в месяц , но он старый , лысый и толстый !

•  Ты рассуждаешь неправильно . Логичнее будет так : да , он старый , лысый и толстый , но он получает сто тысяч франков в месяц !

Рационализм предполагает склонность к сомнению ; француз, как правило, ничего не принимает на веру, если явление не имеет явных логических предпосылок. Произведения известных мыслителей Фран­ ции пронизаны пафосом критичности и скептицизма — от ренессан - сных работ М. Монтеня, классицистической афористики Б. Паскаля, Ф. де Ларошфуко, Ж. де Лабрюйера, знаменитого dubio , поставлен­ ного в основу философских построений Р. Декарта, до современной постструктуралистской и деконструктивистской парадигмы, представ­ ленной именами М. Фуко, Ж. Дерриды, Р. Барта. Скептический па­ фос последних, впрочем, принялся за пересмотр и самих логических предпосылок. На бытовом уровне скептицизм рядового француза также проявляется достаточно явно — от фрондистской настороженности по отношению к государственным институтам и политике до сомне­ний в обыденных мелочах :

Мишель приходит на работу , раскрывает газету и читает в ней сообщение о своей смерти . Он тут же снимает трубку телефо­ на , набирает номер и кричит жене :

•  Нет , ты читала ?! А жена в ответ :

•  Конечно , читала . Но скажи лучше ... откуда ты звонишь ? Острота ума, скептицизм и склонность к построениям глобальных теорий ни в коей мере не ограничивают знаменитую французскую эмоциональность и чувственность. Они, скорее, дополняют друг друга, гармонично сочетаясь, как кислое и сладкое, горькое и острое, в слож­ ном искусстве национальной кулинарии, где самые обычные продукты приобретают особый вкус, поданные под пикантным соусом. Легко­ мыслие и непостоянство, любовь к плотским удовольствиям и развле­ чениям — черты характера, которые в пуританской Англии или пунк­ туальной Германии вызвали бы неприятие или раздражение, кажутся вполне приемлемыми и достаточно симпатичными в поведении фран­ цуза. Особенно феерическим представляется гимн плоти и чувствен­ ным удовольствиям в «Гаргантюа и Пантагрюэле» Франсуа Рабле. Пикантны и чувственны многие характеры Вольтера в «Философских повестях» и особенно в «Орлеанской девственнице» :

И пальцем проверяет тут Шандос : Иоганна все по - прежнему ль девица ? «Черт побери тесьму ! » — хрипя, бранится. Но вот тесьму и вправду черт унес. Шандос встряхнуть свою тряпицу тщится 1.

Франция — страна, впервые представившая миру популярные эро­ тические и порнографические романы, откровенность в покрое одеж­ ды, когда - то шокировавший Европу канкан, эротический кинема - то - граф. Неудивительно, что французы в восприятии иностранцев часто предстают в антураже сексуальности и адюльтеров :

Жан признается жене :

Дорогая , я должен тебе сказать , что у меня появилась дру­гая… Не та , что была раньше .

Избитые темы перверсий и супружеских измен, тем не менее, не кажутся банальными даже у такого бытописателя житейской пошло­ сти, как Гюстав Флобер. На них, явно или косвенно, но почти всегда лежит оттенок романтичной французской куртуазности и галантнос­ ти, унаследованных от норм придворного этикета и классицистичес­ кой литературности. Возможно, для самих французов галантные фор­ мулы вежливости уже не несут никакого смысла как стандартные обороты в речи или традиционные механические отписки в письмах, но все же они привносят несомненный и трудноуловимый элитный шарм в язык, иногда — вполне юмористический. Если бы приведен­ ное выше, в разделе об английском юморе письмо коллеге по бизнесу писал француз, то, возможно, оно выглядело бы так :

  • 1 Перевод под редакцией М. Лозинского. 138

Французский бизнесмен получил письмо от коллеги .

Письмо гласило : «Мсье , вы подлец . Соблаговолите принять заверения в моем глубочайшем почтении и совершенной преданно­ сти , честь имею быть , милостивейший государь , Вашим покорным слугой» .

Галантная изящность, куртуазная изысканность, непринужденное остроумие основываются на оптимистическом мировоззрении. Оп­тимизм этот кажется легковесным и поверхностным, и, по словам Вольтера, является глупой «страстью утверждать, что все хорошо, когда все плохо», однако он гораздо глубже, чем обычно представля­ ется. Здоровый оптимизм и юмор Кола Брюньона, героя Ромена Ролана, его умение смеяться над неудачами и над собой делают Колу истинно национальным героем. Оптимизм и вера в будущее не поки­ дали членов организации антифашистского сопротивления, даже когда победа казалась абсурдной, а сама деятельность сопротивления — мифом о Сизифе в интерпретации Альбера Камю. Видимо, самое известное в литературе проявление французского оптимизма в «по­граничной ситуации» — перед лицом смерти можно найти в катрене Франсуа Вийона :

Я — Франсуа, чему не рад, Увы, ждет смерть злодея, И сколько весит этот зад, Узнает завтра шея 1.

Французы с легкостью смеются над собой, а это, как известно, при­ знак качественности юмора и уверенности в себе. Показательно, на­пример, что Шарль де Голль собирал карикатуры и шаржи на самого себя и даже издал несколько популярных книг «Де Голль в карика­ туре». В литературе звучит еще более глобальный смех над героичес­ кой историей Франции — в «Острове пингвинов» Анатоля Франса, ее святынями — в вольтеровской поэме о Жанне д'Арк. Несомненно, что народ, который может себе позволить посмеяться над своими не­ достатками и качествами, — сильный народ.

В один из дней бог создал Францию . Любуясь своим детищем , он рассуждает :

Да , тут я превзошел сам себя . Такой красоты , такого разнообразия нет ни в одной другой стране ... Пожалуй , даже слишком хорошо получилось . Надо это как - то уравновесить .

Перевод И. Эренбурга.

И тогда бог создал французов .

Французы, конечно, не однородная этническая масса. Достаточно велики различия между франкским севером и романским югом. Даже жители различных департаментов имеют свои особенности в интер­претациях французского юмора. Так, гасконцы безрассудны и хваст­ ливы, брентонцы упрямы и медлительны, нормандцы хитры и предпри­ имчивы и т. д. Роль недалеких в обоих смыслах соседей во француз­ ском юморе играют жители Бельгии :

Житель Бельгии положил блоху на лист бумаги и скомандовал : «Прыгай ! » . Блоха прыгнула . Тогда он ей оторвал все лапки , снова положил на бумагу и скомандовал : «Прыгай ! » Блоха ни с места .

Бельгиец объясняет сыну :

Видишь , если блохе оторвать лапки , она становится глухой .

При всех внутриэтнических различиях и таких парадоксах наци­ онального характера, как, например, совмещение рассудочности и эмо­ циональности, французский менталитет на удивление гармоничен. Популярность «Трех мушкетеров» Александра Дюма во многом свя­зана именно с такой гармоничностью. Гасконская храбрость и хваст­ ливость д'Артаньяна, галльская сила и склонность к плотским утехам Портоса, куртуазная галантность Арамиса и аристократическое благо­ родство Атоса в сумме составляют идеальный национальный харак­ тер, классический esprit de la France .

Американский национальный юмор . При всем богатстве культурных влияний, сформировавших американскую нацию, фунда­ мент ее традиций — англосаксонский. Английский язык — государ­ ственный язык США, американская литература и фольклор возникли как продолжение британских. При всем этом трудно отыскать юмор, кардинальнее отличающийся от английского, чем американский.

Определяющий фактор здесь, по - видимому, психология первоот­ крывателей новых земель. Пионеры, осваивавшие североамери­канский континент, были в основной своей массе авантюристами, кочевниками, любителями приключений, не сумевшими найти выход своей энергии в размеренной и устоявшейся жизни Старого Света. Многие из них имели серьезные проблемы с законом, кого - то влекла страсть к легкой наживе. Соответственно их юмор отличался от юмо­ ра среднего, сдержанного и законопослушного, англичанина. Аме­риканский юмор — умный, бесшабашный, открытый — был прежде всего средством разрядить обстановку, отвлечься от опасной и непредсказуемой жизни на границах цивилизованного мира :

Приезжий спрашивает прохожего в маленьком городке штата Техас :

•  Где у вас самый тихий отель ?

•  За углом , сэр . Там вчера застрелили постояльца , который шумел .

Характерной чертой американского юмора является склон­ность к преувеличениям. Гиперболизация, возможно, обусловлена «метафизикой ландшафта» Нового Света с его бескрайними про­сторами и разнообразием природных условий так же, как англий­ ская склонность к литотам — ограниченностью и разграниченностью изолированной островной территории. Примечательно, что Соеди­ненные Штаты лишены мифологического эпоса с его преувели­ченными характеристиками эпохальных деяний героев и богов. Роль мифологических героев в некоторой степени приняли фольк­ лорные персонажи. В Новом Свете творцами фольклора в отличие от вассального оседлого населения Европы были кочевники - первопро­ ходцы с их свободолюбием, грубым юмором и преимущественно меркантильными интересами ; соответственно фольклорные персона­ жи привлекались из низкой, комической сферы. Первоначальные герои шуток и анекдотов, например знаменитый Коннектикутский Янки с его находчивостью, превращались в героев всенародных, национальных. Истории о них обрастали подробностями, складыва­ лись в циклы. Америка для самоутверждения и преодоления комп­лексов по поводу вторичности своей культуры требовала мифо­ логии ; персонажи анекдотов становились такими героями, и анекдот дополнялся всеми присущими мифу фантазиями и преувеличениями. Интересно, что именно Коннектикутского Янки Марк Твен переносит ко двору короля Артура ; оригинальный американский миф встре­ чается с классическим мифом Старого Света. В плане преувеличений эти мифы равны, в плане взаимоотношений комизма и серьезности — разнонаправлены.

Вторичность и относительная молодость американской культуры, компенсируемая широко распространенным коллекционированием предметов искусства ( от картин до средневековых замков, по частям перевозимым в США ), мифологизацией недавнего прошлого, «куль­ турным туризмом», часто обыгрывается в шутках и анекдотах. Евро­ пейцам приезжий американец представляется нуворишем с достаточ­но низким культурным багажом. Американский турист, которого можно встретить на всех континентах во все времена года, по обыденному мнению, скорее отдает дань моде, чем эстетическим наслаждениям. Известный английский юморист С. Паркинсон иронизирует по этому поводу : «Это очень вальяжно — временно прекратить деловые опера­ ции и возвратиться через полгода с репутацией человека, повидавшего свет» 1.

Американские туристы плывут в гондоле . Жена спрашивает у му жа :

•  Это Рим или Венеция ? Муж , глядя в программу :

•  Сегодня четверг , значит , это Венеция .

Паркинсон С . Н . Законы Паркинсона. М., 2000. С. 157.

Размытость культурных стандартов, по мнению Марка Твена, в американском юморе выражается грубоватым «нанизыванием несура­ зиц и нелепостей в беспорядке и зачастую без всякого смысла и цели» 1. Юмор нелепости в принципе встречается во многих национальных шутках, однако в американской комической традиции его роль действительно сравнительно высока :

Спасаясь от погони , два ковбоя укрылись в лесу и , подпрыгнув , повисли на ветках . Индейцы промчались под ними .

•  Тебе не тяжело висеть ? спросил один ковбой .

•  Нет .

•  А мне тяжело .

•  А ты вытащи ноги из стремян . Особенно ярко юмор нелепости проявляется в ряде некоторых американских кинокомедий. В эстетически значимом виде он подан, в частности, в фильмах Чарли Чаплина, где нелепость — конституиру­ ющая основа как самого сценического образа актера, так и многих комедийных сцен. Подобный юмор, однако, не всегда выдерживает не только эстетические, но и этические критерии. Марк Твен приводит в качестве примера следующую историю :

В ходе битвы , солдат , чья нога была оторвана ядром , попросил другого солдата доставить его в тыл . Ядра проносились над ними , и одно из них оторвало раненому голову , что , однако , ускользнуло от спасителя . Последнего окликнул офицер , который спросил :

•  Куда ты направляешься с этим туловищем ?

•  В тыл , сэр , он потерял ногу .

•  Ты хотел сказать , голову , болван ! Тем временем солдат , освободившись от ноши , стоял , глядя на

нее в совершенном замешательств е :

Так точно , сэр ! Так оно и есть , как вы сказали . Но он - то мне сказал , что это нога !!! 2

Юмор нелепости здесь переходит обычные границы, вторгаясь в область человеческих страхов, прежде всего страха смерти, становясь черным юмором. Удельный вес черного юмора в американской культуре довольно велик. По крайней мере, в популярных сборниках американских анекдотов число историй, так или иначе играющих на человеческих страхах, на порядок выше, чем в аналогичных англий­ ских, французских или русских изданиях. Причины подобной ситуа­ции, по - видимому, также следует искать в традициях американ­ ского фронтира, где опасности подстерегали первопроходцев повсю­ ду, а вещи назывались своими именами. Юмор играл здесь защитную, точнее, подбадривающую функцию : психолог Анвер Зив, например, сравнивает черный юмор с насвистыванием мелодии ребенком, идущим ночью по темным улицам. При помощи этого свиста он пытается отогнать от себя страх, доказать себе, что ничего опасного во­ круг нет 1.

  • 1 Твен М . Собр. соч.: В 12 т. М., 1961. Т. 11. С. 7.
  • 2 Там же. С. 9.

Черный юмор является попыткой отгородиться от угрозы, сказав себе : «То, что происходит, происходит с другими. Это не может про­ изойти со мной». Анри Бергсон называет такое отстраненное состоя­ ние «анестезией сердца», полагая, что оно имманентно присуще смеху. Зигмунд Фрейд считает, что таким образом человек подавляет нега­ тивную окраску вещей, ему неприятных :

Маленький Джон приехал в зоопарк со своим отцом . Возле клетки со львом мальчик неожиданно разволновался .

•  Что тебя беспокоит , Джон ? спрашивает отец .

•  Если лев выберется из клетки и нападет на тебя , то на каком автобусе мне нужно будет ехать домой ?

Образ смерти в этой истории тщательно завуалирован комизмом ситуации, страх снимается смехом. В юморе, который связан с опасно­ стями профессиональной деятельности, например в военном, защит­ ная психологическая функция проявляется еще ярче. Классические примеры подобного юмора можно найти, например, в книге «Улов - ка -22 » Дж. Хеллера.

Шумный, открытый смех, перенасыщенный преувеличениями, не­ лепостями, черным юмором, превалирует в американской традиции комического, не являясь, тем не менее, единственно возможным. В жилах американцев течет не только кровь авантюристов и кочевников. Ог­ ромное влияние на американскую культуру оказала и этика пересе­ленцев, покинувших Европу из - за религиозных притеснений и гоне­ний. Заповеди Б. Франклина и «отцов - основателей», сформирован­ ные на важнейших для протестанта нравственных принципах, — поряд­ ке, решительности, трудолюбии, честности, справедливости и т. д., — являются стержнем американского воспитания .

М. Вебер достаточно убедительно соотносит развитие капитали­ стической экономики с идеологией протестантизма. Истоки бурного промышленного развития Америки он видит, в частности, в системе этических ценностей религиозных переселенцев. Тому же Б. Франк­ лину принадлежат известные афоризмы «Время — деньги» и «День­ ги делают деньги» ; богатство у него прямо ассоциируется с работо­ способностью. Центральная протестантская добродетель — трудолю­ бие и сейчас прочно укоренена в американской системе ценностных ориентиров :

Глава фирмы навещает служащего :

Джон , сознаюсь , я подозревал , что вы симулируете . И я рад , что вы действительно тяжело больны .

В современной Америке авантюризм органично совмещается с ува­ жением к закону. Особенно заметно это у представителей благополуч­ ных и материально обеспеченных социальных слоев, а также вдали от шумных многонациональных мегаполисов, в небольших городках, где религиозная культура и традиции сохранились в сравнительной чистоте. Поддержание порядка и законности подразумевается здесь как бы a priori :

  • См.: Ziv A. Personality and Sense of Humor. N. Y., 1984. P. 51.

Американский студент прочел «Архипелаг ГУЛАГ» и удивился : «Если действительно нарушались законы , почему никто не позво­ нил в полицию ? »

Патриархальные уклады белых протестантских городков, тем не менее, все труднее сохранять. Миллионы прибывающих эмигрантов привносят в американскую культуру свои традиции и, конечно, юмор : подавляющая часть американских комиков и юмористов — эмигранты в первом поколении. Но самое большое влияние на современный юмор оказывает индустрия массовой культуры, формирующая вкусы аудито­ рии всей страны. Качественный скачок, сделанный ею в ХХ веке, пол­ ностью изменил мировоззренческие установки общества.

Лозунг массового смеха, до сих пор остающийся руководством к действию, сформулировал в свое время основатель жанра кинокоме­ дии Мак Сеннет : «Важно только, чтобы зритель смеялся — тогда он не думает». Намек, тонкая ирония, остроумие — все, что нуждается в умственной обработке для адекватного восприятия, снимается, остав­ ляя потребителю физический комизм падений и неловкостей, откры­ тый физиологический юмор, прозрачные каламбуры, снабжаемые к тому же для минимализации мыслительной деятельности закадровым смехом. Отрицая мысль, массовая культура обращается к материаль­ ному миру, к телесности.

С телесностью связаны также мотивы сексуального, физиологи­ ческого юмора. Тело здесь — вещь среди вещей, хорошо продавае­ мая ( бодибилдинг, конкурсы красоты, эротика ). Материализм мас­совости, по сути, равен вещизму — юмор в рекламе, фильмах, пропагандирующих стиль жизни поколения Next и прочее, проповедует прежде всего идеал потребителя как безликого объекта среди вещей, унифицированного пользователя, созданного для удов­ летворения бизнеса. «Нельзя быть честным и процветающим», — гла­ сит истина шоу - бизнеса. Клиент должен досыта наесться тем, чего жаждет — насилием и цинизмом, черным юмором и сексом. Искусст­ во и жизнь в массовой культуре все больше превращаются в при­быльное зрелище, где нет уже ни искусства ни жизни.

Массовая культура США мало отличается от современной евро­ пейской или российской ; американский стиль жизни сегодня — объект пропаганды во всем мире. Хочется надеяться, что экспансия шоу - биз­ неса вызовет противодействие — в виде здоровой иронии и интеллек­ туального юмора, поскольку главная цель настоящего смеха — разоб­ лачение мнимых ценностей. Пока читают книги Марка Твена, Курта Воннегута, Роберта Шекли, смотрят фильмы Чарли Чаплина и Вуди Аллена, такой смех остается залогом здоровья общества.

Резюме

  1. Чувство юмора является важным компонентом национального характера. Национальный юмор выполняет ряд функций : во - первых, он является показателем принадлежности человека к некоей этниче­ ской группе ; во - вторых, он закрепляет в культуре определенные черты психического склада, идентифицируя индивида как часть нации ; в - третьих, юмор отделяет человека от представителей других народов, способствуя тем самым более четкому осознанию национальной само­ бытности. Отдельно следует отметить, что юмор не только воспроиз­ водит и закрепляет представления о чертах национального характера, но и разрушает наиболее преувеличенные и расхожие стереотипы, идео­ логические пропагандистские штампы.
  2. Английский юмор предполагает сдержанность, отсутствие пря­ мых выпадов, обилие намеков и недоговоренностей. Отстраненному от английской культуры человеку трудно ухватить многие тонкости, поскольку для понимания шуток необходимо знание традиций, спе­ цифических групповых и профессиональных ценностей, малозамет­ ных социальных и культурных взаимосвязей, жаргона улиц или зак­рытых учебных заведений.
    Английские внешняя сдержанность, обособленность, законопослуш­ ность, традиционность имеют обратную сторону. В структуре британ­ ского национального характера можно обнаружить определенные ком­пенсирующие элементы ; так, компенсацией сдержанности в некоторой мере выступает английская эксцентричность. Унифицированное вос­питание и незыблемые ценности заставляют искать выход для инди­ видуализма в культивировании разнообразных «странностей» и не­ обычных хобби, «абсурдного юмора».
  3. Специфические особенности имеет как юмористическое отно­ шение англичан к шотландцам, ирландцам и другим составляющим население страны нациям, так и их собственный этнический юмор. Шотландцы являются мишенью для насмешек по поводу их торговых наклонностей и необыкновенной скупости ; эти карикатурные черты, конечно, преувеличены, но основаны на реальных предпосылках : Шотландия представляет собой индустриальную часть страны, где буржуазная предприимчивость всегда ценилась и проявляла себя на­ много ярче, чем, скажем, в английских аристократических домах. Образ ирландца — это прежде всего образ человека, противостоящего всем законам и правилам, зеркальное отображение законопослушного ан­ гличанина. Свободолюбие ирландца и его неприятие закона более понятно, если обратиться к истории колонизации Ирландии : в этих условиях бунтарский дух и умение смеяться над ограничениями ста­ новились важными и ценными качествами.
  4. Типичными особенностями французского национального ха­ рактера считаются жизнерадостность, склонность к плотским удо­ вольствиям, острота ума. Характерной чертой французского остро­ умия в отличие, например, от формальной тяжеловесности и внутренней глубины немецкого остроумия, считаются легкомысленность, изя­ щество, внешняя эффектность фразы, создаваемые иногда в ущерб ее содержанию ; наиболее удачным механизмом подобного остроумия яв­ ляется каламбур, основанный на внешних созвучиях.
    Фундаментом французского остроумия выступает ясный и рас­ четливый разум, соединяющий разнообразие смыслов. Рационализм предполагает также склонность к сомнению ; француз, как правило, ничего не принимает на веру, если явление не имеет явных логических предпосылок. Острота ума, скептицизм и склонность к построениям глобальных теорий ни в коей мере не ограничивают чувственность : рациональность и эмоциональность, скорее, дополняют друг друга. Га­ лантная изящность, куртуазная изысканность, непринужденное остро­ умие основываются на оптимистическом мировоззрении. Здоровый оптимизм и юмор, умение французского народа смеяться над неудача­ ми и над собой делают юмор важным компонентом национального характера.
  5. Определяющим фактором в развитии американского юмора стала психология первооткрывателей новых земель. Американский юмор— шумный, бесшабашный, открытый — был прежде всего средством раз­ рядки обстановки, отвлечения от опасной и непредсказуемой жизни на границах цивилизованного мира. Характерной чертой этого юмора является склонность к преувеличениям и мифологизации смеховых ситуаций и персонажей. В американской комической традиции также сравнительно высока роль «юмора нелепости» и черного юмора. В условиях американского фронтира, где опасности подстерегали пер­вопроходцев на каждом шагу, юмор играл защитную и подбадриваю­ щую роль.

Огромное влияние на американскую культуру оказала протестант­ ская этика переселенцев, покинувших Европу из - за религиозных при­ теснений и гонений : в современной Америке авантюризм органично сочетается с уважением к закону, которое также часто обыгрывается в юморе. Особенно заметно это у представителей благополучных и ма­ териально обеспеченных социальных слоев, а также вдали от шум­ ных многонациональных мегаполисов, в небольших городках, где ре­ лигиозная культура и традиции сохранились в сравнительной чис­тоте.

ХХ век превратил смех в феномен массовой культуры. Намек, тонкая ирония, остроумие — все, что нуждается в умственной обра­ ботке для адекватного восприятия, постепенно снимается. Потреби­ телю предлагаются физический комизм падений, неловкостей, откры­ тый физиологический юмор, прозрачные каламбуры, снабжаемые закадровым смехом ; массовая культура обращается к материальному миру, телесности, постепенно изменяя параметры восприятия смеха и нивелируя национальные различия в юморе.

§ 3. Философский смех

Античность . — Западно - европейская философия .

Русская философия

Смех, взятый как универсальная цельность и ценность, — объект рассмотрения философского знания ; частные науки способны пред­ ложить картину лишь какой - либо из многочисленных сторон стихии комического. Однако отношения философии и смеха не ограничива­ ются традиционным подходом, где философ — всегда исследователь, а смех — неизменно предмет исследования, открывающий свои смыслы ( или, что происходит чаще, окончательно запутывающий в них ). Смех открыто или явно, содержится в самой философии, и, исследуя этот смех, философия рефлектирует над собой, пересматривая собственные основания.

Комическое, интегрированное в систему философского знания, имеет достаточно сложную структуру и может быть рассмотрено на различ­ ных уровнях. Прежде всего, философия, как и любой другой вид профессиональной деятельности, обладает своим специфическим ти­ пом юмора, основанным на столкновении двух планов — обыденного и профессионального. Подобный философский юмор не отличается от других видов профессионального смеха, выполняя те же задачи — являясь показателем принадлежности к определенной группе, объеди­ няя членов этой группы и отделяя их от непосвященных.

Тем не менее философии присущ юмор, характерный только и исключительно для этой науки. «Есть всегда нечто смехотворное в философском дискурсе, который хочет извне диктовать закон дру­ гим, указывать им, где лежит их истина и как ее найти, или же когда он берется вести рассмотрение по их делу в научно - позитивном духе… 1 », — пишет Мишель Фуко. В главе «Философия как паро­дия и гротеск» работы «Философия возможного» Михаил Эпштейн выводит эту смехотворность из универсальности и высокой степени философского обобщения. Любая философская универсалия гро - тескна, поскольку совмещает свойства разных предметов ; так, под понятие «субстанция» подпадают и свинья и Сократ. Универса­ лия, продолжает Эпштейн, тоже пародийна, поскольку общее поня­ тие, чем более обобщено ( сгущено, преувеличено ), тем менее соот­ ветствует действительности 2. На этой универсальности, оторванной от актуальности, основано, в частности, следующее определение логи­ ки Амброзом Бирсом : «Логика : искусство думать и рассуждать в прямом соответствии с ограниченностью и беспомощностью человеческого недомыслия . В основе логики лежит силлогизм , со­стоящий из большой и малой посылок и заключения например :

  • 1 Фуко М . Воля к истине. М., 1996. С. 1.
  • 2 См.: Эпштейн М . Философия возможного. СПб., 2001. С. 138 — 144.

Большая посылка : шестьдесят человек могут выполнить некий объем работы в шестьдесят раз быстрее , чем один человек . Малая посылка : один человек может выкопать яму для столба за шестьде­ сят секунд . Заключение : шестьдесят человек могут выкопать яму для столба за одну секунду .

Сие может быть названо силлогизмом арифметическим , в ко­ тором , сочетая логику и математику , мы достигаем удвоенной до­ стоверности и оттого счастливы вдвойне» 1 .

Основополагающий уровень философского смеха — критический. Создание новой философской системы — всегда бунтарство, револю­ ционность, опровержение доминирующих норм и догм. Смеются над обыденными регламентациями киники ; в «Философских повестях» Вольтера сатира становится единственно возможным философским отношением к миру ; Ницше призывает надеть на мудрость «венок смеха» ; Маркс и Энгельс бросают насмешки «в лицо умирающему миру» с нищетой его респектабельной философии ; «…рассмеяться над философией, — пишет Деррида, — такова на самом деле форма про­ буждения». В столкновении философских систем и мнений рождает­ ся противоречивое самосознание эпохи. Следующая шутка в какой - то мере отражает эту противоречивость :

Два основных закона философии .

Закон первый : для каждого философа имеется противополож­ ный философ . Закон второй : они оба неправы .

Обыгрывание профессионального стиля и терминов, внутренняя пародийность и гротесковость философского знания, его критические сатирические черты, тем не менее, являются лишь одной из сторон философского смеха. Главное же отличие, выводящее философ­ ский смех за пределы профессионального ( хотя и достаточно специ­ фического ) юмора, коренится в природе самой философии. Она не просто теоретический научный дискурс, но сознательный экзи­стенциальный выбор, убеждение и образ жизни. Для Демокрита и киников, Жан - Поля и Ницше смех — способ существования в мире, определяющий не только теоретические предпочтения, но и поступ­ ки, не только миросозерцание, но и деятельность по преобразова­нию общества.

В каждую эпоху смех соотносился с философией по - разному, не переставая, тем не менее, оставаться собой. Понимание античности не­ возможно без понимания смеха софистов и киников, иронии Сократа, сарказма Лукиана. Западно - европейская философия прошла испы­ тание смехом Вольтера, иррациональной философией, иронией роман­ тиков и остается под воздействием иронии постмодернистской. Рус­ ская философия ставит вопросы о сущности смеха Алексея Хомякова и Владимира Соловьева, юмора философов - шестидесятников и др.

  • 1 Бирз А . Из словаря сатаны // Дмитриев А. В. Социология юмора. М., 1996. С. 199 — 200.

История смеха в философии — тема, соотносимая с историей самой философии. Попытка понять пути развития смеха, предпринятая ниже, может служить лишь введением в тему.

Античность . Лаэрций пишет о первом из «семи мудрецов» — Фалесе :

«Говорят , будто однажды старуха вывела его наблюдать звез­ ды , а он свалился в яму и стал кричать о помощи , и старуха ему сказала : „Что же ты , Фалес ? Ты не видишь того , что под ногами , а надеешься познать , то , что в небесах ? “» 1.

Платон, вспоминая эту историю в «Теэтете», дополняет образ фи­ лософа : «Так вот, такой человек, общаясь с кем - то лично или выступая на людях… вызывает смех не только у фракиянок, но и у прочего сброда, на каждом шагу по неопытности попадая в колодцы и туники, и за эту ужасную нескладность слывет придурковатым» 2.

Платон, конечно, считает этот смех над философом признаком не­ посвященности и приземленности «всякого сброда». В разряд непо­ священных, без сомнения, попадет и Диоген Лаэртский, путающийся в философских системах и сдабривающий жизнеописания философов апокрифическими анекдотами. Последний, по распространенному мне­ нию, вошел в историю философии только по причине отсутствия бо­ лее серьезных сведений об античных философах 3.

Поздние историки тщательно очищают сведения Лаэрция от бы­ товых и анекдотических подробностей. Не теряют ли рафинирован­ ные описания античной философии нечто важное и ценное для пони­ мания особенностей эпохи и ее мысли ? «Можно только удивляться, — заключает по этому поводу Алексей Лосев, — насколько же ново­ европейские излагатели античной философии скучны и далеки от са­ мого духа и стиля античного мышления, несмотря на свое безуслов­ ное превосходство в методах последовательно - исторического или си­ стематически - логического изложения философии древних» 4.

Действительно, античная философия, как можно заключить по со­ хранившимся фрагментам, является не только и не столько сводом правил и отвлеченных рассуждений. Это не академическое теоретизи­ рование, а образ жизни ; ее экзистенциальный стержень — не серьез­ность, а gaya scienza — веселая наука мудрости 5. Генсек ; и аосркх — смех и мудрость — в античности не противопоставляются. Более того, и то и другое признается характерными чертами человека, отличаю­ щими его от животных и приближающими к богам ( неслучайно у Гомера мудрые олимпийские боги смеются «несказанным» смехом ). Символическая связка «мудрость и смех» наиболее четко проявляет себя в образе Демокрита, у которого смех становится показателем муд­ рости, а мудрость проявляет себя через смех. Два прозвища Демок­ рита — мудрый философ и смеющийся философ в этом отношении взаимозаменяемы.

  • 1 Диоген Лаэртский . О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., 1979. С. 73.
  • 2 Платон . Теэтет. Л., 1936. С. 82.
  • 3 В статье Диоген Лаэртийский Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефро­ на утверждается «полное отсутствие критики, переполнение книги нелепыми анек­ дотами из жизни философов, отсутствие философского дарования в авторе».
  • 4 Лосев А . Ф . Диоген Лаэрций и его метод // Диоген Лаэртский . Указ. соч. С. 5.
  • 5 Концепция «веселой науки» Ф. Ницше складывается именно под влиянием досократической философии, в частности Лаэрция. На эту тему, предопределившую будущие исследования, он писал свое наградное сочинение еще будучи студентом в Лейпциге.

У Лаэрция и других древних историков можно также отметить, что моральные сентенции античных философов всегда перемешаны с остроумными высказываниями и вызывающими смех поступками. Те же «греческие мудрецы» в различных свидетельствах предстают да­ лекими от современного понимания мудрости : это не только рассуди­тельные старцы, но и удачливые хитрецы и обманщики, ниспроверга­ тели полисной морали, язвительные острословы, часто — развратники и преступники, иногда — глупцы и объекты насмешек.

Не обращать внимания на подобные нелицеприятные характери­ стики отцов - основателей европейской философии — значит не пони­ мать своеобразной сущности античной философии, ее глубинного и тесного родства со стихией комического. Можно сказать ( и это будет частично обоснованно ), что бытовые и анекдотические подробности жизни философов — не более чем вымысел и искажение фактов.

Однако для древнегреческой философии не имеет значения, падал ли Фалес в колодец или соответствует ли действительности, например, то, что Диоген занимался рукоблудием на городской площади. Важно, что эти истории воспринимались не только широкими массами, но и учеными жизнеописателями как нечто само самой разумеющееся, как черты, дополняющие и проявляющие образ философа. Несложно за­ метить, что образ этот во многом наследует черты мифологического смехового образа трикстера : здесь проявляется стремление развен­ чать все священное в мифологическом образе мира ; ярко выраженные индивидуальные и часто индивидуалистические черты, противостоя­ щие мифологическому коллективизму ; свободомыслие и самостоятель­ ность суждений. Древний философ так же, как и его предшественник трикстер, внутренне антонимичен — его асоциальность и пренебреже­ ние общепринятыми нормами поведения позволяет ему, с одной сто­ роны, создавать оригинальные непредвзятые концепции и творить новое, а с другой — заставляет «падать в колодцы» и совершать глупости в повседневной жизни.

Связь символики образа трикстера с образом древнего филосо­ фа неслучайна. Трикстер был синтетически включен в миф как га­ рант изменений, возможности вырваться из круга коллективной тра­ диционности и застоя. Однако он был, по сути, только указанием на возможность этого индивидуального прорыва — сам по себе он на­столько прочно вписан в традицию, что исполнял всего лишь терапевтическую функцию сублимации асоциальных желаний, «выпуска пара». Разрушение общинных традиций, кризис мифологического мировоззрения, накопление опыта позволили отдельным личностям пойти по «пути трикстера» в повседневной жизни, инициировав реальный процесс индивидуализации. Процесс заманчивый с точки зрения поиска истины и обличения суеверий, опасный — с точки зрения отрыва от коллективного мнения и возможной последующей обструкции.

Собственно говоря, философ — побочный продукт процесса рас­ пада черт трикстера. Большую близость к нему сохранили фигуры шута, юродивого, фольклорного дурака. Хотя и здесь не все одно­значно. Философ - киник Диоген, например, своим образом жизни и высказываниями гораздо больше напоминает шута и юродивого, чем современного ему философа Платона. Падающий в колодец Фалес и аристофановский софист Сократ вполне соответствуют обра­ зам фольклорного дурака — первый напоминает «высокомудрого» глупца из басни Эзопа 1, последний прямо соотносится со стандарт­ ной фигурой ученого - шарлатана из народного комического театра.

Неслучайно, что в «Облаках» Аристофан выводит Сократа в виде софиста. В истории философии связь софистики со стихией ко­ мического 2 часто игнорируется. Между тем существующие трак­ товки софистической философии оставляют больше вопросов, чем ответов. Преобладает негативная точка зрения о софистах как о про­ фессиональных обманщиках, мастерски запутывающих собеседни­ ка, проповедниках адиафоры, не замечающих разницы между добром и злом, ложью и истиной. В позитивных подходах резонно отмечается важная роль софистов в повороте философии от природы к человеку, в постановке лингвофилософской проблематики означаемого и означающего, в становлении формальной логики. Обе точки зрения принципиально взаимодополнительны — они не противоречат ни друг другу, ни имеющимся фактам. Однако при этом почти всегда из виду упускается смеховой элемент. Фор­мально любой софизм — например «Рога» ( «что ты не терял, ты имеешь ; ты не терял рогов, стало быть ты рогат» ) — представ­ляется обманом и мошенничеством, делом, несомненно, предосу­дительным. Тем не менее трудно представить человека, который после разговора с софистом серьезно уверовал бы в свою рогатость ( если только не фигуральную ). Наиболее адекватной ка­ жется трактовка софизмов Вильгельмом Виндельбандом, который относил их к сфере шутки : «Тот большой смех, каким пользовались эти шутки в Греции, особенно в Афинах, обусловливается юношеской склонностью к остроумным выходкам, любовью южан к болтовне и про­ буждением разумной критики повседневных привычек» 1.
  • 1 Эзоп . Басня 40 // Басни . М., 1994. С. 56. Мораль : «Эту басню можно применить к таким людям, которые хвастаются чудесами, а сами не в силах сделать и того, что может всякий».
  • 2 Здесь необходимо напомнить, что, согласно Аристотелю, первая философская книга о смехе была написана именно софистом — Горгием из Леонтин.

Софизм, действительно, прежде всего шутка — обман не может быть его целью, поскольку любой хоть немного мыслящий человек вынесет из разговора с софистом скорее уверенность в истинности того, что опровергается ( своеобразное reductio ad absurdum ). Однако эта шутка, как и любая другая форма философского смеха, ставит ряд серьезных мировоззренческих проблем, в том числе вопросы об адекватности повседневного языка описания мира, о соответствии обы­ денного знания реальности, о центральном месте человека в мире, о невозможности существования раз и навсегда данной и неизменной истины ( мифологической, философской, обыденной ). Иначе говоря, цель софистики — это смех, отвергающий самодовольство ложного всезна­ ния и утверждающий необходимость постоянного интеллектуального напряжения для понимания изменчивой и парадоксальной действи­ тельности.

Софистика — постановка проблемы, первый шаг к классической философии. Сократ продолжает эту традицию — в некоторых своих диалогах он внешне более софистичен, чем, например, Протагор или Горгий. Однако он делает следующий шаг, утверждая необходимость существования истины. Впрочем, он еще достаточно скептично отно­сится к возможности полного ее постижения — «Я знаю, что я ничего не знаю» ( само это изречение можно при желании отнести к разряду софистических парадоксов ).

Смеховая стихия достаточно сильна в философии Сократа. Одна­ ко вера в существование истины редуцирует этот смех, ограничивая его сферу глупостью и незнанием, поскольку смех над знанием ставил бы саму истину под сомнение. Именно поэтому Сократ использует более разумные и четко направленные формы смеха — мягкий юмор, блиста­тельную иронию, язвительный сарказм. По сравнению с мироощущени­ ем Демокрита или софистов позиция Сократа более серьезна, но серьез­ ность эта не ведет к отрицанию смехового аспекта мира как такового. Сократ не приемлет лишь того, что переливается через край, представ­ ляется явно лишним, в целом же он, как отмечает Платон, признает, что «человеческая жизнь есть трагедия, смешанная с комедией».

Иронию — базисный компонент диалектики Сократа — можно определить как форму редуцированного смеха, выражающую скепти­ цизм или насмешку, скрытую под маской нарочитой серьезности. Иро­ нических замечаний и насмешек в диалогах Сократа предостаточно. В «Кратиле», например, он таким образом оценивает софизм :

«Если бы я прослушал пятидесятидрахмовый урок Продика , то тотчас бы об этом узнал , но я слушал только однодрахмовый урок» .

  • 1 Виндельбанд В . История древней философии. Киев, 1995. С. 48. 152

Диоген Лаэртский приводит такие строки Тимона, характеризую­ щие эти черты философа :

Каменотес , болтун и реформатор мира ,

Князь колдовства , изобретатель каверз , спорщик ,

Заносчивый насмешник и притворщик 1.

В платоновских диалогах о насмешках Сократа говорят его собе­ седники.

Феаг : «Ты давно уже , Сократ вышучиваешь меня и насмехаешь - ся» 2. Горгий : «Ты смеешься ? Это , видимо , еще один способ опровер­ жения : если тебе что скажут , в ответ насмехаться , а не возра - жать» 3. Гиппий : «Плохим смехом смеешься , Сократ ! Если ему нечего сказать на это , а он все же смеется , то он станет предметом насме­ шек для других» 4 .

В самом деле, сократовская манера вести диалог довольно нео­ бычна — она отличается и от обыденных споров, и от игровой эврис­тики софистов ( которая, в принципе, есть всего лишь элитарная фор­ ма того же спора, где собеседники отстаивают свою правоту всеми способами ). Сократ же, исходя из наличия объективной истины, пыта­ ется направить усилия спорящих в единое русло. Путем осторожных вопросов он выясняет границы незнания собеседника, чтобы вывести его на путь знания, которое заложено глубоко внутри человеческой сущности. В этом отношении ирония, снимающая покровы ложного знания, должна была коснуться истинной, глубинной природы челове­ ка — здесь несомненна близость иронической майевтики и эвристики к концепции драматического катарсиса.

Рано или поздно участник диалога, запутанный иронией, входит в противоречие самому себе. Эти тупиковые моменты в диалогах при­ званы показать невежество собеседника, подтолкнуть его на путь к знанию. Чаще, однако, случалось так, что это «притворство» вызывало резкое недовольство граждан Афин. А. Боннар представляет себе их чувства таким образом : «... посмеявшись, народ начинает беспокоить­ ся. В конечном счете чего хочет этот Сократ ? Что значит эта игра в избиение ? Это странное упорство в желании показать и свое соб­ ственное незнание ? Вчера он чинил людям допрос по поводу морали, заставляя зевак смеяться над совершенно приемлемыми определени­ ями высшего блага или гражданского долга. Что же он не верит ни в добродетель, ни в долг гражданина, этот учитель иронии ? » 5.

Сократическая ирония, несомненно, настраивала афинян против философа ( что сыграло свою роль на процессе против Сократа ). Не­ многие выдержали испытание этой иронией — ведь за этим легким притворством она скрывала мощнейшие основы логического мышле­ния. Здесь ирония как «форма редуцированного смеха» превращает­ ся в средство, при помощи которого торжествует разум. В ней — переход от детства цивилизации к более трезвому и более скептичес­ кому взгляду на мир.

  • 1 Притворство по - гречески sipcovsia — отсюда и само понятие «ирония».
  • 2 Платон . Собр. соч.: В 4 т. Т. 1. М., 1990. С. 118.
  • 3 Там же. С. 509.
  • 4 Там же. С. 399.
  • 5 Боннар А . Античная цивилизация : В 3 т. М., 1994. Т. 1. С. 306.

Греческий исследователь К. Варналис приписывает Сократу та­ кие слова : «Ирония не начало философии, а ее конец. Нужно пройти через трагедию раздумья и отчаяния, чтобы дойти до смеха, до горько­ го смеха» 1. В самом деле, насмешки Сократа, кажется, больше разру­ шают, чем созидают. Однако горечь и недовольство философа — не принцип жизни, а стимул к самоулучшению и нравственному очище­ нию. Д. Милль, саркастически заметив некогда, что лучше быть недо­ вольным Сократом, чем довольной свиньей, был, несомненно, прав. Тот, кто способен пройти по пути Сократа, не испугавшись горечи осозна­ ния своего невежества, сдает сложнейший экзамен на способность к рациональному мышлению, а следовательно, согласно Сократу, и на способность к истинным суждениям. К таким собеседникам ( среди них Платон, Ксенофант, Антисфен и др.) он обращается в ином тоне — отрицающая ирония, выполнив свою функцию, сменяется на положительную философию. На место иронии здесь приходит мягкий юмор. Переход от иронии к юмору хорошо заметен на примере диа­ логов с Евтидемом — если первые выдержаны в саркастическом тоне, то последующие — доверительны и доброжелательны. Й. Хейзинга, например, считал сократический юмор «легкой, игровой формой сло­ весного искусства... Под видом шутки в „Софисте“ спорщики затра­ гивают коренные принципы философии древних мыслителей. В „Про - тагоре“ в юмористическом тоне рассказывается миф об Эпиметее и Прометее» 2. В «Кратиле» Сократ говорит : «по поводу облика этих богов есть и серьезное и шутливое объяснение, ибо также и богам бывает угодно развлечься» 3.

Таким образом, sipcovsioc Есокростоис ; — не признак абсолютного отрицания и не «конец философии». Она — начало пути к самосовер­шенствованию ; отрицание, подразумевающее будущее возрождение ; принцип, выражающий стержневую природу комического — его двой­ ственность и стремление к целостности. По этому поводу М. М. Бах­ тин замечает : «На античной же почве сложилась… форма серьезнос­ ти, также лишенная догматизма и односторонности и способная пройти через горнило смеха, — форма критической философии. Основопо­ ложник ее — Сократ — был непосредственно связан с карнавальны­ ми формами античности, которые оплодотворили сократиче - ский диа­ лог и освободили его от односторонней ригористической серьез­ ности... Подлинная открытая серьезность не боится ни пародии, ни иронии, ни других форм редуцированного смеха, ибо она ощущает свою причастность незавершенному целому мира» 4.

  • 1 Варналис К . Подлинная апология Сократа. М., 1935. С. 47.
  • 2 3 Хейзинга Й . Homo ludens. В тени завтрашнего дня. М., 1992. С. 171.
  • Платон . Собр. соч. Т. 1. С. 613. 4 Бахтин М . М . Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1990. С. 136.

«Смеховая серьезность» еще более редуцируется на фоне разви­ тия классической философии — у Платона и Аристотеля. Смех ото­ двигается на задний план, уступая место все более тотальной серьезно­ сти. Уже у Платона тематика диалогов постепенно отходит от реаль­ ных описаний бесед Сократа ; спор собеседников превращается в спор идеологий, а исторический Сократ — в абстрактное лицо, излагающее идеи автора. У позднего Платона Сократ уже не собеседник, а мудрец, обладающий готовой истиной ; смеховое наполнение, явственно ощу­ щавшееся в ранних диалогах, постепенно исчезает. Аристотель, как и Платон, относится к смеху с неодобрением, изгоняя его из философии в сферу незначимых развлечений.

Причины редукции смеха в универсальных концепциях Платона и Аристотеля ясны : смех отрицает возможность существования неиз­ менной, раз и навсегда заданной истины. Что же касается предложен­ ных концепций, то они претендуют именно на окончательное разреше­ ние большинства философских проблем. Платон и Аристотель предла­ гают новое понимание философии, где рациональные доводы и логич­ ность мысли требуют серьезной однозначности в трактовке философ­ ских проблем : заданная истина здесь несоизмеримо дороже привязан­ ностей и чувств.

Глобальная перестройка философии — от гениальных озарений и чудачеств досократиков до логического и строго рационального миро­воззрения — еще не означает, что смех в философии терпит пораже­ ние и отступает, полностью освобождая место серьезности. Стихия комического находит новое русло : недостаток смешного в рациональ­ ной философии академиков и перипатетиков компенсируется избыт­ ком смешного в кинизме.

Основатель кинизма Антисфен был, как и Платон, одним из учени­ ков Сократа. Однако если второй воспринял от учителя веру во все­ силие человеческого разума в деле поиска истины, то первый — веру в иронию, юмор, сарказм и их действенность в изменении челове­ ка и общества к лучшему. Примечательно, что до Сократа учителем Антисфена был теоретик смеха софист Горгий.

Кинизм прежде всего, негативная философия, отрицающая ценно­ сти и идеалы античного социального устройства. Открытый сатири­ ческий смех и постоянный эпатаж — стержень кинизма. Свобода сло­ ва и поведения — важнейшая его ценность, освященная традициями архаичных праздников, смеховой магии и шутовства. Кинизм может рассматриваться как необходимый противовес социальным, главным образом идеологическим и философским, стереотипам, утвержда­ющий — как ранее смеховой магический ритуал — эгалитарность, право на оригинальность и индивидуальность. Сакральность смеш­ного, все еще явственно ощущавшаяся в античности, и социальная направленность философии кинизма позволили ей просуществовать до самого конца античного периода — почти тысячу лет.

Наиболее известный киник, ученик Антисфена Диоген — «Безумствующий Сократ» древности — получил известность благодаря сво­ ему эпатирующему образу жизни, остроумию и едкому сарказму. Уже в поздней античности о Диогене складывались легенды как об идеаль­ном философе, своим смехом разрушающем социальные устои. Изве­ стны апокрифы о его беседах с Филиппом и Александром Македон­ ским, где киник, как позднее и христианский юродивый, предстает фи­ гурой, обладающей священным правом говорить правду в лицо власть имущим. Специфика практической философии Диогена проявляется в сознательной эксцентрике, эпатажном поведении, зеркально воспро­ изводящем общепринятые нормы. Это поведение, с одной стороны, повторяет «оборотничество» праздничных магических ритуалов, где нарушение табу было священным и общеобязательным, и, с другой — конституирует особый социальный и моральный код, в сфере воздействия которого существует киник. Киник, таким образом, в одиночку воспроизводит праздничное двоемирие : он живет в на­ личном мире по законам мира иного , более правильного, свободно­ го от сословных предрассудков, от жажды роскоши и власти, от лицемерия. Смех киника над социальным порядком, таким обра­ зом, есть смех над его ограниченностью, смех же над самим киником воспринимается посвященным, как смех самой глупости.

«Диогену сказали : „Многие смеются над тобой“ . Он ответил : „А над ними , может быть , смеются ослы ; но как им нет дела до ослов , так и мне нет дела до них“» . И далее : «Ему сказали : „Тебя многие поднимают на смех“ ; он ответил : „А я все никак не подни - мусь“» 1 .

Среди множества киников наиболее интересны две фигуры — Гип - пархия и Менипп. Гиппархия была полноправным философом - жен­ щиной, что подчеркивает неиллюзорную действенность эгалитарных принципов кинизма в частности и эмансипационную роль смеха в целом. Что касается Мениппа, прозванного «серьезно - смешным», то именно у него окончательно оформляется поэтика смеховой литерату­ ры, соединяющей фольклорные мотивы, шутки и остроумие с серьез­ ным философским содержанием. С Мениппа начинается сквозная литературно - смеховая традиция, ведущая к римской сатире, трудам Лукиана, византийскому серьезно - смеховому диалогу и далее к Эраз­ му, Рабле, Вольтеру.

Западно - европейская философия . Теологическая философия Средневековья, пришедшая на смену античности, отрицает смех, дово­ дя до логического завершения идеи Платона и Аристотеля о нежела­ тельности сосуществования комического и обретенной истины. «Страх божий», ставший добродетелью верующего a priori , противопоставлен смеховой стихии. Философский смех уходит на маргиналии — в пре­ следуемое вольнодумство ( что художественно показано, например, в «Имени Розы» Умберто Эко ), в теоретические положения ересей и сект ( прежде всего арианство и ряд направлений гностицизма ), в не­ подцензурный фольклор, университетские коридоры, где студенчество еще сохраняло некоторые права и свободы. В западном христианском мире философский смех насыщает карнавал. На востоке философия смеха концентрируется преимущественно в «подвиге юродства».

  • 1 Диоген Лаэртский . Указ. соч. С. 251 — 252. 156

Философское значение юродства еще практически не раскрыто ; более того, юродивым, как правило, отказывают в какой бы то ни было философичности. Тем не менее их генетическая связь с философией кинизма очевидна : двоемирие, эпатаж, «смеховая вольность» слова, «из­ наночное» поведение полностью соответствуют киническому смехово - му миру. По сути, юродивый продолжает дело киника, но на другом — религиозном субстрате. Философия юродства, несомненно, должна рас­ сматриваться как полноправная часть византийской и русской филосо­ фии, предопределившая многие их позднейшие черты— максимализм, аскетизм, утопизм, мессианство, эсхатологизм и т. д.

В ренессансной философии смеховая стихия реабилитируется — у Эразма, Рабле, Монтеня. Однако уже в XVII веке на волне возрожден­ ного рационализма серьезность берет реванш. Декарт ультимативно изгоняет юмор из философии, как, впрочем, и другие чувства и страсти, «засоряющие» логическую чистоту и прозрачность cogito 1. Показательно картезианское определение смеха, оставляющее далеко позади любые, самые рациональные античные попытки его анализа : «… как легкое , вздуваясь , так и воздух , выходя , толкают все мускулы диафрагмы , груди и горла , посредством чего двигаются лицевые мускулы ; выра­ жение лица с таким неясным и громким голосом и называют сме­ х ом » 2.

Это бесстрастное естественно - научное описание воспроизводит толь­ ко внешние признаки и механические воздействия смеха — сущность же этого чувства остается за пределами картезианского подхода. Более того, в диапазоне этого подхода она не играет никакой роли. Таким же образом вне рационального метода Декарта остаются многие экзистен­циальные характеристики человека : анализ чувств, потрясений, эмоций заменяется механистическим анализом их проявлений, которые пред­ стают в виде окончательных и исчерпывающих истин. О. Розеншток - Хюсси пишет по этому поводу, что «сегодняшние естествоиспытатели, поголовно следующие картезианской практике, считают, что они сами не должны испытывать воздействий и что их долг состоит в том, чтобы вести себя холодно, незаинтересованно, нейтрально и бесстрастно. Они стремятся полностью исключить юмор. Они подчинены строгому за­ прету и следуют требованию, чтобы они — притом совершенно бессознательно — испытывали действия страстей только по пустякам, и все потому, что они не отважатся признать страсти величайшим капиталом человеческого исследования» 1.

  • 1 Здесь можно отметить близость картезианской агеластики и агеластики христи­ анской и в этой связи истоки cogito ergo sum Декарта в средневековом мышлении. См. у Августина : «Для меня в высшей степени несомненно, что я существую… Если я обманываюсь, то потому уже существую…». ( Августин Блаженный . Творения : В 8 ч. Киев. 1905. Ч. 4. С. 217.)
  • 2 Декарт Р . Соч.: В 3 т. Казань, 1914. Т. 1. С. 180.

В XVII веке о смехе также пишут Т. Гоббс, Ф. Бэкон и другие ; однако это уже не философский смех, а, как и у Декарта, лишь один из объектов рационального анализа. Б. Спиноза симптоматично провоз­глашает : «Не плакать, не смеяться, а только понимать», обосновывая тем самым агеластический принцип теоретического познания. Просве­ щение, впрочем, не отрекаясь от рационализма, вновь обращается к комическому. Эти уступки связаны прежде всего с тем, что действия просветителей были направлены на широкие массы, а смех во все времена был одним из наиболее радикальных средств убеждения и вызывал народный отклик быстрее, чем тезисы серьезного теоретиче­ ского трактата. Здесь достаточно сравнить почти забытые философ­ские труды Вольтера и его же «Философские повести». Смех «Фило­ софских повестей» — квинтэссенция просветительской мысли и сим­ вол целой эпохи — доказал свою действенность, кардинально изменив умонастроения всей европейской цивилизации, породив миллионы как последователей, так и недоброжелателей. Впрочем, сам Вольтер отно­ сился к своим повестям в духе нововременного рационализма — как к безделкам, которые будут забыты, уступив место серьезным тракта­ там. «Хитрая» история распорядилась иначе.

Особый интерес вызывает фигура философа, завершающего пери­ од Просвещения и открывающего эпоху немецкой классической фи­ лософии, — Иммануила Канта. В биографиях он предстает челове­ ком, всецело посвятившим свою жизнь науке, с расписанием работы на годы вперед, отказавшимся от семьи, никогда не покидавшим Кенигс­ берг : человеком, полностью отрекшимся от страстей ради серьезных занятий философией. Между тем он очень высоко ценил юмор, счи­ тая его «утешением, данным человеку провидением» и лучшим лекар­ ством от каждодневных забот. В своих произведениях он часто ост­роумен и ироничен, в жизни, по воспоминаниям современников, он был остроумен почти всегда.

Основным отдыхом Канта, отчасти компенсировавшим тяжелую повседневную работу, был обеденный разговор с друзьями и знако­ мыми. Единственным требованием к ним было остроумие, умение шутить и рассказывать анекдоты — умение вызывать смех. Неостро­ умный человек, попавший в эту компанию, никогда не приглашался вновь : человеку без чувства юмора Кант отказывал в способности быть не только философом, но и простым собеседником. Будучи тео­ ретиком юмора, завершающим просветительскую традицию его рас­ смотрения, Кант оказал несомненное влияние на формирование по­зднейшей немецкой и мировой теории комического.

  • 1 Розеншток - Хюсси О . Значение юмора для выживания // Вопр. философии. 1997. № 8. С. 148.

В классическую эпоху немецкой мысли юмор был поднят на не­ досягаемую философскую высоту Жан - Полем, однако эпоху опреде­ лила другая форма комического — ирония. Ф. Шлегель писал, что «философия — это подлинная родина иронии, которую можно было бы назвать логической красотой» 1. Философская ирония в очередной раз показала разрыв между должным и сущим, идеалом и несовер­ шенной реальностью. У романтиков — Т. Гофмана, Л. Тика, Дж. Бай­ рона — ирония вновь конституирует двоемирие, подчеркивая соци­ альную косность, тупоумие сословных норм, отживших стереотипов и ритуальных регламентаций. Сарказм уживается не только со смехом и умудренной улыбкой понимающего ситуацию философа и поэта, но и с трагичностью его судьбы в мире грубой реальности — здесь коми­ ческое уже выходит из сферы чистого смеха. Шлегель и в большей степени Зольгер превращают эту иронию в основной мировоззренчес­ кий принцип : она становится стержнем философии, адекватно описы­ вающим эпоху.

Показательно, что и для Карла Маркса было характерно не толь­ ко публицистическое остроумие, но и умение находить смешное в обы­ денной жизни. В доказательство можно сослаться на образ Маркса в интерпретации Ф. Меринга : «В кругу своей семьи и друзей он всегда был самым общительным, веселым, остроумным собеседником. Из широкой груди его часто раздавался непринужденный смех, и тот, кто искал в нем „доктора красного террора“, как стали называть Маркса со времени Коммуны, видел перед собою в действительности не мрач­ ного фанатика и не кабинетного мечтателя, а вполне светского чело­ века, который в совершенстве владел искусством остроумной бесе­ ды» 2.

Новый этап реабилитации философского смеха связан с усилени­ ем иррационализма, обратившегося к изучению чувств, эмоций, стра­ стей человека, его волевых характеристик и интуиции. Артур Шопен­ гауэр, Анри Бергсон, Зигмунд Фрейд превращают смех в один из важ­ нейших объектов исследования, но реально соединить смех и филосо­ фию удалось, пожалуй, только Фридриху Ницше. «Сколь многое еще возможно ! — пишет философ. — Так научитесь же смеяться поверх самих себя ! Возносите сердца ваши, вы, хорошие танцоры, выше, все выше ! И не забывайте также и доброго смеха ! Этот венец смеющего­ ся, этот венец из роз, — вам, братья мои, кидаю я этот венец ! Смех признал я священным ; о высшие люди, научитесь же у меня — сме­ яться ! » 3 Генсек ; и аосркх — смех и мудрость — у Ницше соединяются, как и в античности, откуда он вынес свое понимание философии как «веселой науки». Мудрость для Ницше — это смеющаяся, бодрству­ ющая мудрость дня, которая насмехается над всеми «бесконечными мирами». «Мое стремление к мудрости так кричало и смеялось во мне, — пишет он, — поистине, она рождена на горах, моя дикая мудрость ! — моя великая, шумящая крыльями тоска. И часто уноси­ ло оно меня вдаль, в высоту, среди смеха ; тогда летел я, содрогаясь, как стрела, через опьяненный солнцем восторг» 1.

  • 1 Шлегель Ф . Эстетика. Философия. Критика : В 2 т. М., 1983. Т. 1. С. 282 — 283.
  • 2 Меринг Ф . Карл Маркс. История его жизни. М., 1957. С. 527.
  • 3 Ницше Ф . Так говорил Заратустра. К генеалогии морали. Минск, 1997. С. 267.

Умение смеяться и страсть к насмешкам для Ницше были первы­ ми и основными признаками духовного здоровья, поскольку именно они позволяют относиться со скептицизмом и критикой ко всяким претензиям на истину, заданность и предопределенность. Все безу­ словно предрешенное — статичную мораль, принципы социального устройства, незыблемые религиозные истины — философ безоговороч­ но относил к области патологии. Возводя смех на трон философской мудрости, Ницше признавал за ним приоритетную способность отри­ цать иллюзорный мир разума и регламентаций и вступать в мир по­ длинного бытия — экстаза, страсти и постоянных изменений, мир в котором должен существовать совершенный человек.

Ницшеанский смех окрасил собой практически все иррациональ­ ные философские течения ХХ века. Особенно следует выделить эссе - истику Жоржа Батая как крупнейшего продолжателя смеховой тео­рии Ницше. Концепция gaya scienza оказала влияние на этимоло - гизм Мартина Хайдеггера, людическую теорию Йохана Хейзинги, «ар­ хеологию знания» Мишеля Фуко 2. Жак Деррида и большинство пред­ ставителей современного постмодерна понимают под «веселой нау­ кой» собственно философию как пространство игрового столкнове­ния смыслов в отличие от гегелевского понимания философии как системного и линейного процесса приращения знаний : «Рассмеяться над философией ( над гегельянством ) — такова на самом деле форма пробуждения — значит апеллировать к определенной „дисциплине“, к определенному „методу медитации“, признающему тропы философа, понимающему его игру, лукавящему с его уловками, мешающему его карты, предоставляющему ему разворачивать его стратегию, усваива­ ющему его тексты. Затем, благодаря этому подготовившему его тру­ ду… раздается взрыв смеха» 3.

Русская философия . Работ, посвященных философскому сме­ху в русской традиции, практически нет : связано это, как кажется, не с отсутствием такового, а с сознательным игнорированием его роли. Имеются исследования, посвященные проблеме комического, у Чернышевского, Белинского, Герцена, но это именно исследования теорий комического, а не смеха как компонента философского мировоззре­ ния мыслителей. Однако если западническая традиция еще находит­ ся в фокусе исследований истории теории комического, то попытка выяснить место смеха в русской религиозной философии изначально кажется обреченной на провал : все неортодоксальные случаи, под­ тверждающие наличие смехового компонента в мировоззрении рели­ гиозных философов, вызывали и до сих пор вызывают скорее недо­ умение, чем понимание.

  • 1 Ницше Ф. Указ. соч. С. 168.
  • 2 В предисловии к «Словам и вещам» ( М., 1976. С. 31.) Мишель Фуко пишет, что эта программная книга вызвана к жизни «смехом, который колеблет все привычки нашего мышления — нашего по эпохе и географии — и сотрясает все координаты и плоскости, упорядочивающие для нас великое разнообразие существ, вследствие чего утрачивается устойчивость и надежность нашего тысячелетнего опыта Тождественно­ го и Иного».
  • 3 Деррида Ж . Невоздержанное гегельянство // Танатография Эроса. СПб., 1994. С. 136.

Смех как компонент мировоззрения религиозных мыслителей — большая тема для серьезного исследования. Здесь же можно приве­ сти несколько характерных примеров, которые тем не менее представ­ ляют симптоматичную картину парадоксального сосуществования смеха и религии.

Н. А. Бердяев, говоря о личности ведущего идеолога славянофиль­ ства Алексея Степановича Хомякова (1804 — 1860), пишет следу­ ющее : «Любил Хомяков острить и смеяться, он вечно смеялся и смех его, по - видимому, некоторых соблазнял. Заподазривали его искрен­ ность. Может ли быть верующим вечно смеющийся человек ? Не есть ли это показатель легкости, недостаточной серьезности и глубины, мо­ жет быть, скепсиса ? » Поставив вопрос, Бердяев пытается ответить на него : «Смех — явление сложное, глубокое, мало исследованное. В стихии смеха может быть преодоление противоречий бытия и подъем ввысь. Смех целомудренно прикрывает интимное, священное. Смех может быть самодисциплиной духа, его бронированием. И смех Хомя­ кова был показателем его самодисциплины, быть может, его гордости и скрытности, остроты его ума, но никак не его скептицизма, неверия или неискренности. Смех прежде всего очень умен. Смех будет и в высшей гармонии» 1.

Не меньше вопросов вызывает смех Владимира Соловьева — центральной фигуры русской религиозной философии. Об этом смехе упоминают практически все современники, встречавшие фи­лософа. «Очень много было в нем детского, — пишет сестра фило­софа М. С. Безбородова, — способность же смеяться и дурачиться — совершенно исключительная, так что иногда достаточно было пу­ стяка, чтобы заставить его закатиться самым задушевным, захлебы­ вающимся смехом, разносившимся на далекое пространство кругом» 2. Андрей Белый в «Арабесках» описывает Соловьева так : «Бессиль­ный ребенок, обросший львиными космами, лукавый черт, сму­щающий беседу своим убийственным смешком : хе - хе». С. М. Со­ ловьев пытается дать описание этого смеха : «Много писали о смехе Вл. Соловьева. Некоторые находили в этом смехе что - то истериче­ ское, жуткое, надорванное. Это неверно. Смех В. С. был или здоровый олимпийский хохот неистового младенца, или мефистофелев­ский смешок хе - хе, или и то и другое вместе».

  • 1 Бердяев Н . А . Алексей Степанович Хомяков. Томск, 1996. С. 35.
  • 2 Здесь и далее о смехе Вл. Соловьева цит. по : Лосев А . Ф . Вл. Соловьев. М., 1994. С. 28 — 32.

А. Ф. Лосев, приводя эти и другие свидетельства, заключает : «Смех Соловьева очень глубок по своему содержанию и еще не нашел для себя подходящего исследователя. Это не смешок Сократа, стремивше­ гося разоблачить самовлюбленных и развязных претендентов на зна­ ние истины. Это не смех Аристофана или Гоголя, где под ним крылись самые серьезные идеи общественного и морального значения. И это не романтическая ирония Жан - Поля, когда над животными смеется чело­ век, над человеком — ангелы, над ангелами — архангелы и над всем бытием хохочет абсолют, который своим хохотом и создает бытие и его познает. Ничего сатанинского не было в смехе Соловьева, который по своему мировоззрению все - таки проповедник христианского вероуче­ния. И это уже, конечно, не комизм оперетты или смешного водевиля. Но тогда что же это за смех ? ».

Приблизиться к пониманию смеха Вл. Соловьева помогают преж­ де всего его юмористические произведения : шуточные пьесы и стихи, пародии. В области пародии он может считаться классиком : на фоне почти полного отсутствия качественного юмора на рубеже веков его известные пародии на символизм кажутся наиболее чистым воплоще­ нием жанра :

Мандрагоры имманентные Зашуршали в камышах, А шершаво - декадентные Вирши — в вянущих ушах 1.

«Три пародии на символизм» можно считать шуткой, отдыхом мастера, если бы не один парадокс : в своих стихах философ наносит чувствительный и сильнейший удар эстетике, ярким представителем которой ( что бы ни говорили ) был он сам : русские символисты боль­ шей частью своих образов обязаны поэзии Вл. Соловьева. Естественно, эту непоследовательность можно логически объяснить : разочарова­ нием в молодом поколении или даже ревностью перед неожиданной популярностью других. Однако «три пародии» — не единичный случай, а часть системы. Легко отметить, что Вл. Соловьев пародиру­ ет только любимых поэтов — В. Жуковского, М. Лермонтова, а с наибольшей иронией относится к самому себе.

Дж. Д. Корнблатт, пытаясь дать ответ на вопрос о сущности сме­ ха Соловьева, анализирует его юмористическую поэму «Три свида­ ния» (1898), которая, видимо, может послужить наиболее адекватным ключом к пониманию сущности вопроса 2. Это автобиографическая поэма, посвященная известным мистическим видениям философа, в теоретическом наследии Соловьева сложившимся в космический образ Софии. Видения в поэме даны в сниженном, иногда юмористичес­ ком, иногда ироническом духе. Естественно, подобная легкомыслен­ ная трактовка событий мало сочетается с обычными представлениями о ми - стическом и религиозном опыте : поэма часто приводится как до­казательство того, что мистика Соловьева была не более чем позой и даже, возможно, мистификацией.

  • 1 Русская литература ХХ века в зеркале пародии. М., 1993. С. 40.
  • 2 См.: Kornblatt J. D. On laughter and Vladimir Solovev's Three Encounters//
  • Slavic Review. 1997. № 3 (Vol. 57). P. 563 — 584. 162

Тем не менее анализ творчества заставляет предположить прин­ ципиально иное отношение философа к смеху. Необходимо отметить, во - первых, его преимущественное определение человека как animal ridens — не политическое, не общественное, а именно смеющееся жи­ вотное — Соловьев вычленяет из аристотелевского наследия то, что является наиболее близким к его мировосприятию. Можно указать на глобальное, космическое понимание смеха Соловьевым :

Из смеха звучного и из глухих рыданий Созвучие вселенной создано.

Все это слагается в картину смеха как вселенской мистической силы , которая сама по себе может осуществить прорыв от мира конечных вещей к миру идей, от представлений к действительности. Хотя Вл. Соловьев и враждебно относился к Ф. Ницше, но в плане понимания смеха как мистической силы мнения философов сближа­ ются. Однако здесь нельзя не увидеть различий : если у Ницше смех символизирует уход индивида от социальных ограничений, то смех Вл. Соловьева подразумевает «сосмеяние», это коллективный смех, в котором ощущается присутствие мудрости — Софии 1.

Смех и мудрость, смех и мистический опыт имеют общие онтоло­ гические корни. «Наш смех, — заключает Дж. Корнблатт, — как и сама София, объединяет горний и дольний миры, пронизывая и тело и душу, и изменяя их таким образом, что они предстают такими, какими они есть на самом деле : неразделимыми и бесконечными. Смеяться вместе с Соловьевым, из - за Соловьева, или даже над ним — значит сопровождать Софию во вселенском богочеловеческом процессе» 2. Связь смеха и софийной мистики несомненна, однако, как представ­ ляется, она не ограничивается только отмеченным Дж. Корнблатт воз­ вышением смеха до мистической силы. Эта связь выражена и в сни­ жении мистики до уровня комического. Только в последнем случае мистика становится частью развивающейся «живой жизни», а не вы­ мученной абстракцией или галлюцинацией психически нездорового человека ; единственно в этом случае можно начинать разговор о ре­ альности мистического опыта.

  • 1 Мудрость и смех у Вл. Соловьева, как и в древней философии, смыкаются. Интересно отметить лондонские исследования философа древнееврейских рукописей и каббалистических трактатов, где мудрость обозначается словом hokhmah ; совпаде­ ние слова по звучанию с русской «хохмой», возможно, и случайно, но, определенно, символично.
  • 2 Kornblatt J. D. Op. сit. P. 584.

Парадоксально, но проблема смеха при всей ее значительности для Владимира Соловьева полностью игнорировалась или оценива­ лась строго отрицательно его последователями — представителями «философии всеединства» — Павлом Флоренским, Сергием Булгако­ вым, поэтами - символистами — Александром Блоком 1, Андреем Бе­ лым и другими. Открытые переменам и обновлению философские концепции Вл. Соловьева, где смех играл роль противовеса догматиз­му — как собственно философскому, так и мистическому, религиозно - му 2, сменились стройными концепциями наследников — схожими с оригиналом по форме, но не всегда по духу свободомыслия.

Впрочем, наступал новый век и в предчувствии тревожного буду­ щего смех умолкал, заглушенный самым действенным страхом — стра­ хом перед неизвестностью. «Серебряный век» — время исповеди, эк­ зальтации, серьезности, но не время философского смеха. Еще более серьезной была вторая четверть века ХХ — эпоха утверждения дог­ матических идей и борьбы с инакомыслием. Леонид Столович, говоря о тридцатых годах, пишет : «Я не припоминаю сейчас философского юмора тех лет, но комически абсурдных ситуаций было предостаточ - но» 3. Комичность приводимых им далее ситуаций проблематична и проявляется скорее апостериори ; абсурдность же их несомненна. Эпоха требовала молчания : самые безобидные шутки могли стать причиной, по крайней мере, «товарищеского» клеймления и последующих же­стких санкций. Однако «опыт безъязыкости» не мог продолжаться вечно. Ренессанс философского смеха закономерно совпадает с идео­ логическими и культурными переменами шестидесятых годов. Опре­ деленная степень свободы становится катализатором для искусствен­ но сдерживаемой ранее стихии комического. «В течение долгих лет крайности жизни — трагедия и смех — приходили неполными, иска­ женными, фальшивыми, — пишут Петр Вайль и Александр Генис. — Общество, потрясенное крайней, неведомой прежде степенью трагиз­ ма ( лагеря ), задохнулось и рванулось к свежему глотку воздуха — настоящей, запретной прежде веселости. Смех стал синонимом прав - ды» 4.

  • 1 «Много ли мы знаем и видим примеров созидающего, „звонкого“ смеха, о кото­ ром говорил Владимир Соловьев, увы ! — сам не умевший, по - видимому, смеяться „звонким смехом“, сам зараженный болезнью безумного хохота ? Нет, мы видим всегда и всюду — то лица, скованные серьезностью, не умеющие улыбаться, то лица — судо­ рожно дергающиеся от внутреннего смеха, который готов затопить всю душу челове­ ческую, все благие ее порывы, смести человека, уничтожить его ; мы видим людей, одер­ жимых разлагающим смехом, в котором топят они, как в водке, свою радость и свое отчаяние, себя и близких своих, свое творчество, свою жизнь и, наконец, свою смерть». ( Блок А . Ирония // Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1962. Т. 5. С. 345 — 349.)
  • 2 Что касается отношения к религии, то здесь достаточно показательны работы Вл. Соловьева «История и будущность теократии». Загреб, 1887. «Россия и вселен - ская церковь». Париж, 1888.
  • 3 Столович Л . Философия. Эстетика. Смех. СПб., 1999. С. 273.
  • 4 Вайль П . 60- е : мир советского человека / П. Вайль, А. Генис. М., 2001. С. 148.

Правда эта, однако, растворяясь в массовой культуре шестидеся­ тых, приобретает странные, искаженные черты : экзальтированные, на­ полненные «молодежным задором» и оптимистическим энтузиазмом. Этот оптимизм не столько раскрывал, сколько скрывал действитель­ ную ситуацию под маской веселого смеха, обладая при этом всеми чертами социального заказа. Щедро разбросанные в художественной литературе и публицистике анекдоты, шутки сейчас могут показаться искренними только ностальгирующему любителю ретро. «Едва сняв катаракту с глаз народа, на него тут же надели розовые очки», — пишет о шестидесятниках Эрих Соловьев 1.

Философский юмор шестидесятых был иным — менее оптими­ стичным и более серьезным : он не идеализировал действительность. Мир советского человека во времена оттепели не перестал быть менее нелепым, происходило «как в абсурдном дурном сне : выполне­ ние анекдотов», — писал Мераб Мамардашвили 2. Однако для осо­ знания этой абсурдности был необходим взгляд со стороны с точки зрения осознаваемой нормы. В этих условиях неподцензурная часть философии шестидесятых приобретает характерные сатирические черты. Мамардашвили пытается дать определение феномена «сати­ рической философии» : «Сатира — это жанр со своими особенностя­ ми, а не ненависть к людям и издевательство над ними. Это именно способ, т. е., следуя законам жанра, слова, она хочет прийти к поясне­ нию определенных состояний, а не судить людей, у которых бывают эти состояния» 3.

Отличительной чертой сатиры в советской философии действительно является именно описательность, а не ненависть к объекту смеха. Ко­ мическое абсурда было разлито повсюду : его необходимо лишь уви­ деть непредвзятым взглядом и подчеркнуть. В «Зияющих высотах», где Советский Союз пародийно выведен под именем города Ибанска, Александр Зиновьев пишет :

« Анекдоты рождались в невероятных количествах на такие темы , которые , казалось , в принципе неподвластны анекдоту и смеху вообще . Но самое поразительное в этой эпидемии анек­ дотов заключалось в том , что в анекдотах не было ничего анекдо­ тичного . Они просто в краткой афористичной и образной форме пересказывали то , что регулярно наблюдали ибанцы в своей повседневной жизни . Один ибанец спрашивает другого , например , почему исчезли из продажи шапки из ондатры . „Потому , отве­чает другой , что ондатры размножаются в арифметической прогрессии , а номенклатурные работники в геометрической . Кроме того , давно не производился отстрел начальства“ . И это не анекдот , а чистая правда . Или спрашивает один ибанец другого , сколько человек погибло в недавней железнодорожной катастрофе . „Пятьдесят человек“ , ответил ибанец . „А , — говорит первый , значит по - старому пятьсот“ . Дело происходи­ ло вскоре после денежной реформы , по которой денежные знаки заменили в пропорции десять к одному . Интересно , что в катаст­ рофе действительно погибло около пятисот человек» .

  • Соловьев Э . Ю . Прошлое толкует нас. М., 1991. С. 5. Мамардашвили М . К . Мой опыт нетипичен. СПб., 2000. С. 314. Там же. С. 361.

Философский смех шестидесятых — смех над глупостью, волею судеб оказавшейся судьей ума. При этом обычное, нередко даже не­ преувеличенное описание этой действительности имело более чем комический эффект. Философский смех позволял временно отстра­ ниться от реальной жизни и, глядя на нее со стороны, почувствовать абсурдность всего, что происходит.

Нетрудно заметить, что начало пути философов - шестидесятни­ ков — Эриха Соловьева, Эвальда Ильенкова, Александра Зиновьева и других было временем возрождения философского смеха. Философ­ ские капустники были не менее популярны ( и не только в философ­ ских и студенческих кругах ), чем театральные премьеры 1 ; статьи и заметки из юмористической стенгазеты Института философии ходили в многочисленных копиях и пересказах : философия вновь станови­ лась живой наукой, а не собранием догм. Антидогматизм — наиболее характерная черта философии шестидесятников. Неслучайно симво­ лом философской свободы становились работы Эвальда Ильенкова ( «Диалектика абстрактного и конкретного в „Капитале“ Маркса» ), логические труды Александра Зиновьева ( например, кандидатская дис­ сертация «Восхождение от абстрактного к конкретному», посвящен­ ная логике «Капитала» ), которые отчетливо противопоставлялись уп­ рощенным и вульгаризированным представлениям философии, иду­ щей «кратким курсом ВКП ( б ) ». То, что критика «советского марк­сизма» велась с марксистских позиций, также не было случайнос­ тью — философия Маркса, пронизанная пафосом бунта, критичности, разрушения, находилась в явном противоречии с однозначным кон­ серватизмом «указов и решений».

Философский смех явился точным отражением пафоса измене­ний : он также начинался с критики ущербного догматизма функцио­неров от философии. Митрофан Лукич Полупортянцев — собира­ тельный образ подобного функционера, созданный Э. Соловьевым, Э. Ильенковым и другими, — прочно вошел в философский фольк­лор. В середине шестидесятых в стенгазете Института философии АН СССР появилась «автобеография» Митрофана Лукича, положив­ шая своеобразное начало философскому юмору шестидесятых :

  • 1 В романе «Рай в шалаше» Галина Башкирова, пытаясь художественно воссо­ здать культурную атмосферу эпохи, симптоматически говорит о философских капуст­ никах, которые «сочиняет всем известный Эрик Соловьев» ( Башкирова Г . Б . Рай в шалаше. М., 1979. С. 127).

Вышел я из народа . До 1937 года жил тихо , без повышений . Из - за наличия вакантных мест сделался приказом кандидатом фило­ софских наук . Был перспективным работником , наушным сотруд­ ником . Мною написано много автобеографий , сигналов и моногра­ фий . Важнейшие из них следующие :

  1. «Империалиствующие империалисты» (1931 г . 8 стр ., 2 изд . «Наука» , подготовлено к печати в 3 т .)
  2. Приказ об отчислении группки империалиствующих империа­ листов и примкнувшего к ним аспиранта Семитского (1938 г .)
  3. «Меньшивиствующие идеалисты это империалиствующие гомосексуалисты» (1932 г ., в соавторстве , а 2 изд . 1938 г . уже без соавторства .)
  4. «Вейсманиствующие менделисты - морганисты» (1949 г .)
  5. «Вершина мировой философской мысли» (1950 г .)
  6. «Еще одна вершина мировой философской мысли» (1951 г .)
  7. «Памир ( крыша мира ) мировой философской мысли» (1952 г .)
  8. «Смертоубивцы в белых халатах» ( «Советская культура» от 3 февраля 1953 г ., удостоена Сталинской премии ).
    После этого по случаю инсульта находился в творческом отпу­ ску . Вернувшись к плодотворному научному труду , написал :
  9. «Кукуруза как вершина мировой агрономической мысли» (1961 г .)
  10. «Кукуруза как пример волюнтариствующего субъективиз­ ма» (1965 г .)
  11. «Экзистенциализм» (1966 г .)

И всего этого не стыжусь . Предлагаю избрать меня в академи­ ки , потому что мне уже 55 лет .

Позднее появилась также достаточно популярная в «интеллигент­ ских кругах» песня Эриха Соловьева «Митрофан Полупортянцев и Исаак Гершензон» ( исполняется на мотив романса «Мой костер в тумане светит» ).

Нельзя сказать, что философский юмор приветствовался в отте - пельные шестидесятые. После выхода одного из номеров стенгазеты в ЦК был направлен донос на Э. Ильенкова, где, в частности, утвержда­ лось, что «... изображение ( в газете ) членов партии в виде собак и голых ведьм... не способствует авторитету звания члена партии... ». Вопрос о номере стенной газеты обсуждался на бюро Ленинского рай­ кома партии г. Москвы, где выступление было признано «ошибочным и идеологически вредным». За «бездоказательное охаивание» и дру­ гие прегрешения секретарь партбюро получил выговор, а и. о. редак­ тора стенгазеты — строгий выговор с занесением в учетную карточку. Было предписано «укрепить редколлегию и улучшить идеологиче­скую работу в коллективе» 1.

  • 1 Кривоносов Ю . И . Физики и философы продолжали шутить... // ВИЕТ. 1995. № 4. С. 74 — 79.

Итак, шестидесятые годы сумели создать только иллюзию свободы ; оазисными они были лишь в сравнении со сталинской эпо­ хой и последующими застойными семидесятыми. Но в эпоху шести­ десятых чувствуется надежда на будующее. В следующее десятиле­ тие эта надежда уже потеряна ; иллюзии рушатся. «Веселые идеалисты с удивлением обнаружили на собственном лице не улыбку, а гримасу смеха : смеяться они устали, да и причин становилось все меньше и меньше. Поскольку жизнь продолжалась, смех пришлось ввести в рамки, учитывающие время, место, обстоятельства. То есть пойти на компромисс : основу и суть цинизма. Бодрый пафос и веселый идеа­ лизм завели общество 60- х в тупик : светлого будущего не оказалось, а неожиданная необходимость социального компромисса обернулась нравственным цинизмом. Шестидесятники заигрались» 1.

Середина семидесятых положила конец надеждам. Исчезли ил­люзии по поводу потенций «истинного марксизма» предложить ре­ ально воплощаемый в реальной жизни идеал. Оптимизм смеха - весе­лья сменился пароксизмами смеха горького, циничного, злого, сарка­ стического. Написанные в 1974 году «Зияющие высоты» Зиновьева оставляют тяжелое впечатление ; «ибанское общество» и его законы сейчас кажутся больше нелепыми, чем смешными. В середине семиде­ сятых проходит действие еще более мрачной повести Владимира Кан­ тора «Крокодил». У героев Кантора, сотрудников философского жур­ нала, несомненно, присутствуют «рудименты шестидесятых» — к при­ меру, то же стремление к игре и анекдотам. Но смысл ( а точнее, бес­ смысленность ) и игры и смеха тонут в угаре беспробудного пьянства и тяжелого алкогольного веселья. Вот выпившие герои пытаются сыграть роли Сократа, Филеба и Платона, провести диалог по поводу блага, который, конечно, кончается мордобоем. Анекдоты, постоянно присутствующие в речи персонажей, относятся к юмору шестидеся­ тых, потерявшему всякий комизм в бесконечных повторениях и уже не говорящему никому ничего нового :

У нас д - давно устоялось анекдотическое мышление . Мы мыс­ лим анекдотами , а не категориями разума . Анекдотами и разгова­ риваем . Информации деловой и мыслительной друг другу не сообща­ ем . О чем это говорит ? спьяну Сашей овладевало иногда жела­ ние обличительно порассуждать . Д - да , о чем это г - говорит ? О том , что мы… Ч - черт , не знаю… 2

Смех семидесятых — странный смех. В нем нет неожиданности, «внезапности славы». То, о чем писал, например, Зиновьев, было не столько сатирой, сколько жестким описанием действительности. Более того, эта нелепость была понятна всем и без «Зияющих высот». Смех не поддерживался эвристикой или литературными находками ; он жил только за счет своей неофициозности, постоянного нарушения идеологических табу, создания чувства сопричастности к когорте «недоволь­ ных». Но даже учитывая, что недовольными и осознающими нелепость общественной жизни были почти все, включая «работников идеологи­ ческого фронта», открытый, публичный смех был все еще поступком и держался исключительно под воздействием обаяния этого поступка.

  • 1 Вайль П . Указ. соч. С. 151.
  • 2 Кантор В . Крокодил // Нева. 1990. № 4. С. 115. 168

Конец ХХ века разрушил «катакомбный» советский юмор : кри­ тика, в том числе смеховая, вырвавшись на страницы периодики и книг, уже не вызывала бурной реакции. Крушение официоза сделало юмор бесцельным ; оппозиционность перестала быть поступком, стилем жиз­ ни и философствования. Философия превращалась, с одной стороны, лишь в одну из форм профессиональной деятельности с соответству­ ющим языковым юмором терминов и понятий, с другой стороны, в постсовременное философствование, где смех сменился иронией. Вы­зревавший в эпоху шестидесятых оригинальный и качественный юмор, не только критичный, но и утверждающий некие новые свободные формы философствования, сейчас как бы застывает в ожидании соци­ альной оформленности, которую можно было бы непредвзято оценить и описать «под знаком смеха». Нечто подобное было на рубеже дру­ гих веков — столетие назад. Чем закончится это ожидание — неизве­ стно.

Резюме

  1. Философии присущ особый юмор, характерный только и ис­ ключительно для этой науки. Высокий уровень абстрактности и обоб­ щенности предполагает конфликт философских понятий с обыденно­ стью, где философия может рассматриваться как пародирование ре­ альности. Следующий уровень философского смеха — критический. Создание новой философской системы — всегда бунтарство, револю­ ционность, опровержение доминирующих норм и догм. Главное же отличие, выводящее философский смех за пределы профессионально­ го ( хотя и достаточно специфического ) юмора, коренится в природе самой философии. Она — не просто теоретический научный дискурс, но сознательный экзистенциальный выбор, убеждение и образ жизни. Философский смех — способ существования в мире, определяющий не только теоретические предпочтения, но и поступки.
  2. В какой - то мере философ наряду с шутом, юродивым, фольк­ лорным дураком — побочный продукт процесса распада черт трик - стера. Его смех отвергает самодовольство ложного всезнания и утвер­ ждает необходимость постоянного интеллектуального напряжения для понимания изменчивой и парадоксальной действительности. Таковым является смех Демокрита, софистов, Сократа, киников. Античный смех в целом предстает не как академическое теоретизирование, а как об­ раз жизни ; его экзистенциальный стержень — веселая наука мудро­ сти ; смех и мудрость в античности не противопоставляются, а подра­ зумевают друг друга.
  3. В XVII веке на волне возрожденного рационализма чувства и стра­ сти изгоняются из философии как «засоряющие» логическую чистоту и прозрачность cogito . Хотя о смехе пишут Томас Гоббс, Фрэнсис Бэкон и другие, это уже далеко не философский смех, а лишь один из объектов рационального анализа. Бенедикт Спиноза симпто - матично провозглашает : «Не плакать, не смеяться, а только понимать», обосно­ вывая таким образом агеластический принцип теоретического позна­ ния. Просвещение вновь обращается к комическому. Эти уступки были связаны прежде всего с тем, что действия просветителей направлены на просвещение широких масс, а смех во все времена был одним из наиболее радикальных средств убеждения и вызывал народный отклик быстрее, чем тезисы серьезного теоретического трактата. Особый интерес вызывает фигура философа, завершающего период Просве­ щения и открывающего эпоху немецкой классической философии, — Иммануила Канта, который очень высоко ценил юмор, считая его «уте­ шением, данным человеку провидением» и лучшим лекарством от каж­ додневных забот. В классическую эпоху немецкой мысли юмор был поднят на недосягаемую философскую высоту Жан - Полем, однако эпоху определила другая форма комического — ирония. Философская ирония в очередной раз показала разрыв между должным и сущим, идеалом и несовершенной реальностью.
  4. Новый этап реабилитации философского смеха связан с усилени­ ем иррационализма, обратившегося к изучению чувств, эмоций, страстей человека, его волевых характеристик и интуиции. Шопенгауэр, Бергсон, Фрейд превращают смех в один из важнейших объектов исследования, но действительно соединить смех и философию удалось, пожалуй, толь­ ко Ницше. Умение смеяться и страсть к насмешкам для него представ­ ляются первыми и основными признаками духовного здоровья, поскольку именно они позволяют относиться со скептицизмом и критикой ко вся­ким претензиям на истину, заданность и предопределенность. Все бе­зусловно предрешенное — статичную мораль, принципы социального устройства, незыблемые религиозные истины — Ницше безоговорочно относил к области патологии. Возводя смех на трон философской муд­ рости, философ признавал за ним приоритетную способность отрицать иллюзорный мир разума и регламентаций и вступать в мир подлинно­ го бытия — экстаза, страсти и постоянных изменений — мир, в котором должен существовать совершенный человек.
  5. Смех как компонент философского мировоззрения у русских мыслителей XIX века рассмотрен достаточно мало. Тем не менее ана­ лиз смеха у Алексея Хомякова, Владимира Соловьева позволяет пред­ ставить их философские идеи в объемном виде, рассмотреть их в новом ракурсе, способствующем более адекватному пониманию их наследия.

Начало XX века было временем исповеди, экзальтации, серьезно­ сти, но не философского смеха. Еще более серьезной была вторая четверть века XX — время утверждения догматических идей и борьбы с инакомыслием. Ренессанс философского смеха закономерно совпадает с идеологическими и культурными переменами шестидесятых годов. Определенная степень свободы становится катализатором для искусственно сдерживаемой ранее стихии комического. Философский смех шестидесятых — Э. Ю. Соловьева, Э. В. Ильенкова, А. А. Зино­ вьева — был смехом над догматизмом, глупостью, волею судеб оказав­ шимися судьями ума. Этот смех позволял временно отстраниться от реальной жизни и, глядя на нее со стороны, почувствовать абсурдность всего того, что происходит.

Конец XX века разрушил «катакомбный» советский юмор : кру­ шение официоза сделало юмор бесцельным, оппозиционность пере­ стала быть поступком, стилем жизни и философствования. Философ­ ский смех в начале XXI века как бы застывает в ожидании социальной оформленности, которую можно было бы непредвзято оценить и опи­ сать «под знаком смеха».

Избранные работы о комическом

  1. •  Аристотель . Поэтика. Риторика. – СПб.: Азбука, 2000. – 348 с.
  2. •  Бахтин М . М . Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневе­ковья и Ренессанса. – М.: Художественная литература, 1990. – 543 с.
  3. •  Бергсон А . Смех. – М.: Искусство, 1992. – 127 с.
  4. •  Борев Ю . Б . Комическое. – М.: Искусство, 1970. – 269 с.
  5. •  Гусев С . С ., Тульчинский Г . Л . Проблема понимания в философии. – М.: Политиздат, 1985. – 192 с.
  6. •  Демин В . И . Многоцветие смеха : Комическое в мордовской литературе. – Саранск : Мордовское книжное издательство, 1998. – 144 с.
  7. •  Дземидок Б . О комическом. – М.: Прогресс, 1974. – 224 с.
  8. •  Дмитриев А . В . Социология юмора. – М.: Издательство РАН, 1996. – 214 с.
  9. •  Дмитриев А . В . Социология политического юмора. – М.: РОССПЭН. 1998, – 332 с.
  10. •  Жан - Поль . Приготовительная школа эстетики. – М.: Искусство, 1981. – 448 с.
  11. •  Карасев Л . В . Философия смеха. – М.: РГГУ, 1996. – 224 с.
  12. •  Кунильский А . Е . Смех в мире Достоевского. – Петрозаводск : Изд - во ПГУ, 1994. – 88 с.
  13. •  Курганов Е . Похвальное слово анекдоту. – СПб : Изд - во журнала «Звез­да», 2001. – 288 с.
  14. •  Лихачев Д . С ., Панченко А . М ., Понырко Н . В . Смех в Древней Руси. – Л.: Наука, 1984. – 296 с.
  15. •  Лосев А . Ф ., Шестаков В . П . История эстетических категорий. – М.: Искус­ство, 1965. – 374 с.
  16. •  Лук А . Н . Юмор, остроумие, творчество. – М.: Искусство, 1977. – 183 с.
  17. •  Луначарский А . В . О смехе // Советский фельетон. – М.: ГИХЛ, 1959. – С. 439 - 442.
  18. •  Нанси Ж .- Л . Смех, присутствие // Комментарии. – 1997. – № 11. – С. 194-214.
  19. •  Пивоев В . М . Ирония как феномен культуры. – Петрозаводск : ПГУ, 2000. – 106 с.
  20. •  Писачкин В . А . М. М. Бахтин о «правах» и статусе смеха в одолении зла // Философия Бахтина и этика современного мира. – Саранск, Изд - во МГУ. – 1992. С. 13 – 21.
  21. •  Пропп В . Я . Проблемы комизма и смеха. – М.: Лабиринт, 1999. – 288 с.
  22. •  Разуваев В. В. Политический смех в современной России. – М.: ГУ - ВШЭ, 2002. – 264 с.
  23. •  Розеншток - Хюсси . О . Значение юмора для выживания // Вопросы фило­софии. – 1997. – № 8. – С. 147 – 150.
  24. •  Рюмина М . Л . Тайна смеха, или Эстетика комического. – М.: Знак, 1998. – 251 с.
  25. •  Санников В . З . Русский язык в зеркале языковой игры. – М.: Языки славян­ ской культуры, 2002. – 552 с.
  26. •  Смех : истоки и функции . Сб. ст. / Под ред. А. Г. Козинцева. – СПб.: Наука, 2002. – 221 с.

173

  1. •  Соловьев А . Э . Истоки и смысл романтической иронии // Вопросы фило­софии. – 1984. – № 12. – С. 97 – 105.
  2. •  Спенсер Г . Физиология смеха. // Опыты научные, политические и фило­софские. – Минск : Литература, 1998. – С.799-811.
  3. •  Столович Л . Философия. Эстетика. Смех. – СПб., Тарту : б / и, 1999. – 384 с.
  4. •  Феноменология смеха : Карикатура, пародия, гротеск в современной куль­ туре : Сб. статей. – М.: Минкультуры РФ, 2002. – 272 с.
  5. •  Фрейд З . Остроумие и его отношение к бессознательному. – М.: Наука, 1994. – 300 с.
  6. •  Фрейденберг О . М . Поэтика сюжета и жанра. – М.: Лабиринт, 1997. – 448 с.
  7. •  Хейзинга Й . Homo ludens. В тени завтрашнего дня. – М.: Прогресс, 1992. – 464 с.
  8. •  Цицерон , Марк Туллий . Три трактата об ораторском искусстве. – М.: Нау­ка, 1972. – 471 с.
  9. •  Чернявский М . Н . Теория смешного в трактате Цицерона «Об ораторе» // Цицерон : Сб. статей. – М.: Изд - во МГУ, 1959. – С.105-144.
  10. •  Шмелева Е . Я ., Шмелев А . Д . Русский анекдот : Текст и речевой жанр. – М.: Языки славянской культуры, 2002. – 144 с.
  11. •  Шопенгауэр А . Мир как воля и представление : В 2 т. – М.: Наука, 1993.
  12. •  Aubouin E. Technique et psychologie du comique. – Marseilles : OFEP, 1948. – 272 p.
  13. •  Baudelaire Ch. De l ' essence du rire // Baudelaire Ch. Ecrits sur l ' art. – P.: Le livre de poche, 1999. – P. 281 – 304.
  14. •  Eastman M. Enjoyment of Laughter. – N. Y.: Simon and Shuster, 1948. – 368 р.
  15. •  Gruner Ch. The Game of Humor: a Comprehensive Theory of Why We Laugh. – New Brunswick, N.J. : Transaction, 1997. – 197 p.
  16. •  Gutwirth M. Laughing Matter: An Essay on the Comic. – Ithaca : Cornell Uni­versity Press, 1993. – 209 p.
  17. •  Holland N.N. Laughing: A Psychology of Humor. – Ithaca : Cornell University Press, 1982. – 232 p.
  18. •  Koestler A. The Act of Creation. – N. Y.: Hutchinson Press, 1964. – 751 р.
  19. •  Kushel K.-J. Laughter: A Theological Reflection. – N. Y.: Continuum, 1994. – 150 p.
  20. •  Le rire // Le Philosophoire. – 2002. – N 17.
  21. •  Palmer J. Taking Humour Seriously. – L., N. Y.: Routledge, 1994. – 203 p.
  22. •  Piddington R. The Psychology of Laughter. – N. Y.: Gamut Press, Inc., 1963. – 224 p.
  23. •  Sanders B. Sudden Glory: Laughter as Subversive History. – Boston : Bea­con Press, 1995. – 328 p.
  24. •  Ziv A. Personality and Sense of Humor. – N. Y.: Springer Publishing Com­pany, 1984. – 194 p.
СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы

Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования







Web Researching Center © Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2013