3. Научные школы

К истории Сектора психологии Института философии АН СССР

Из всех конкретных, частных наук психология, пожалуй, наиболее органично связана с философией. Уже в период своего возникновения в качестве самостоятельной (прежде всего экспериментальной) науки в середине XIX столетия она строилась на методологических основаниях, созданных Декартом, Локком, Лейбницем и другими философами XVII-XVIII веков. Впоследствии на ее развитие оказали очень сильное влияние механистический и вульгарный материализм, махизм, неореализм, прагматизм, позитивизм и т.д. Основатель первой в мире психологической лаборатории (1879 г.) В.Вундт был не только психологом, но и философом.

В нашей стране психологическая наука тоже издавна была связана с философией (и с богословием). Вот как обобщают эту связь авторы Энциклопедического словаря «Россия»[1], изданного 100 лет назад: после падения гегелевской системы наступил период разочарования в философии и «вместе с тем период господства материализма и позитивизма»[2]. Но затем с 1870-х годов опять начал возрастать интерес к философии — прежде всего в университетах и духовных (богословских) академиях. «Руководящая роль в этом оживлении философии принадлежала психологии; ей удобнее всего было сломить влияние материализма и ослабить значение позитивизма, в котором она не находила себе надлежащего места» (там же). А потому легко понять, что о И.М.Сеченове в этом справочнике говорится лишь как об «отце русской физиологии», но не о его вкладе в разработку основ психологической науки.

Сеченов занимал преимущественно материалистические позиции и поэтому был вытеснен из университетской психологической науки, где господствующее положение было у философов и психологов идеалистического направления (в университетах ему разрешили работать только в качестве физиолога). В результате Сеченов не смог создать свою школу в психологии.

Таким образом, в дореволюционную эпоху официальная психологическая наука занимала в основном идеалистические позиции, а после победы советской власти, наоборот, все более господствующие высоты на уровне государственной идеологии начали захватывать материализм и диалектический материализм. Последний термин, впрочем, обозначает не только примитивную официальную советскую философию (как обычно думают за рубежом, а теперь и у нас), но, напротив, и прямую антитезу этой до предела упрощенной идейной системе, разрабатываемую уже в 50 —60-ые годы нашими наиболее профессиональными философами[3]. В их трудах, развивающих перспективную систему идей марксовой философии, в той или иной степени представлен «третий путь» в философии — третий по отношению и к материализму, и к идеализму. Но в тот период он мог называться, конечно, только диалектическим материализмом (подробнее см.[4]). Именно в таком историческом контексте и нужно проанализировать трудные пути взаимодействия между философией и психологией в системе отечественной Академии наук.

***

55 лет назад — 22 февраля 1945 г. — Президиум Академии наук СССР принял Постановление: разрешить Институту философии АН СССР организовать сектор психологии. Так впервые за всю историю АН СССР началось формирование психологической лаборатории в составе «Большой» Академии[5].

В этот период наша страна переживала огромный духовный подъем, приближая поистине героическими усилиями на фронте и в тылу теперь уже скорую победу над гитлеровским фашизмом. В таких условиях небывало возросшая актуальность морально-психологической проблематики становилась все более очевидной и понятной. Тем не менее общая ситуация во всех науках и, в частности, в психологической продолжала оставаться крайне сложной и противоречивой.

Несмотря на отдельные идеологические послабления, на которые сталинский тоталитарный режим был вынужден пойти в первые годы Великой Отечественной войны, советские люди, в том числе ученые, по-прежнему жили под гнетом строжайшего политического контроля и непрекращающихся репрессий (хотя и не столь массовых, как в 30-ые годы). Вместе с тем даже среди интеллигенции отчасти сохранялся и благодаря близкой победе укреплялся харизматический ореол вождя — Сталина, которому тогда многие приписывали все достижения и успехи советского народа. Вот как впоследствии свидетельствовал об этом известный физик академик И.М.Франк: «Вспоминая то время, следует отметить, что мы, по крайней мере те, кто не сидел в лагерях, в самом деле считали Сталина вдохновителем и организатором наших побед. Если быть честным перед самим собой, то надо признать, что мы искренне в это верили... Тогда мы... совершенно не знали истинного размера репрессий и количества невинно расстрелянных или находившихся в лагерях ГУЛАГа. И самое главное — никто не мог заподозрить какой-либо вины Сталина в смерти миллионов ни в чем не повинных людей. Правда, которая теперь для нас открылась, тяжела и мучительна»[6].

Легко понять, каким трудным и противоречивым было положение также и в психологической науке. С одной стороны, уже в 30-е годы многие советские психологи (прежде всего психотехники, т.е. специалисты в области психологии труда) были арестованы, сосланы и даже расстреляны, ряд важнейших отраслей психологии попали под запрет (например, психоанализ, педология, социальная, историческая, юридическая и т.д. психология), в последующие годы невосполнимый урон нашей науке нанесли также идеологические кампании, связанные с лысенковщиной, с борьбой против космополитизма, с так называемой «павловской» сессией АН СССР и АМН СССР в 1950 г., с псевдодискуссиями в области философии, биологии, языкознании, политэкономии и т.д.

Но, с другой стороны, даже в условиях этих убийственных гонений многие советские психологи мужественно и успешно продолжали развивать свою многострадальную науку в единстве ее теоретических, экспериментальных и прикладных разделов. Например, уже в 30 —40-е годы в результате методологических, теоретических, экспериментальных и прикладных исследований были созданы первые исходные и очень разные варианты теории деятельности, разработанные С.Л.Рубинштейном, А.Н.Леонтьевым, Б.М.Тепловым, А.А.Смирновым, Б.Г.Ананьевым и многими другими. Это стало возможным , конечно, лишь в психологии, но не в советской философии, ибо в условиях сталинистского тоталитаризма философы не могли развивать категорию деятельности, поскольку по понятным причинам она отсутствовала в «философском» лексиконе главного «философа» страны Сталина. Вот почему первоначально теория деятельности создавалась на протяжении нескольких десятилетий именно в психологии, так как последняя в отличие от философии, истории и т.д. находилась не в центре, а на периферии официальной идеологии.

Советские философы приступили к систематической, весьма плодотворной и все более обобщенной разработке проблемы деятельности на рубеже 60 —70-х годов.

С 80-х годов вся в целом теория деятельности, развитая философами, психологами, социологами и т.д., заслуженно привлекает к себе внимание многих наших зарубежных коллег — специалистов в области соответствующих гуманитарных и общественных наук, которые все более активно участвуют в ее изучении и дальнейшей разработке. По инициативе наших иностранных коллег начато проведение Международных Конгрессов по теории деятельности. Состоялись четыре таких Конгресса (1986, Западный Берлин; 1990, Финляндия; 1995, Москва; 1998, Дания). Но вернемся к нашей психологии 30-40-ых годов.

В тот период советские психологи сумели даже организационно укрепить свою науку. Например, уже в 30-ые годы были сильные кафедры психологии в пединститутах в Ленинграде (С.Л.Рубинштейн и его сотрудники) и в Харькове (А.Н.Леонтьев, А.В.Запорожец и их сотрудники). В 1941 г. создан Институт психологии в Тбилиси (Д.Н.Узнадзе и его коллеги), в 1945 г. — в Киеве (Г.С.Костюк и его сотрудники), в 1942 —1944 гг. организованы кафедры и отделения психологии в МГУ (С.Л.Рубинштейн) и в ЛГУ (Б.Г.Ананьев). С 1943 —1944 гг. психология упрочила свое положение в системе учрежденной тогда Академии педнаук РСФСР. В состав этой академии вошел организованный еще Г.И.Челпановым в 1912 —1914 гг. Московский Психологический институт — старейший в нашей стране[7]. И вот, наконец, в 1945 г. психологическая наука впервые получила «прописку» в высшем научном учреждении страны — в Академии наук СССР.

Этим качественно новым этапом своего официального оформления и развития психология обязана прежде всего С.Л.Рубинштейну — его выдающемуся таланту ученого, лидера и организатора науки.

Краткая хронология тех событий такова. В 1940 г. Рубинштейн сумел опубликовать свой первый фундаментальный труд — «Основы общей психологии». Это была своего рода Библия субъектно-деятельностного подхода (в психологии) и соответствующей теории, опирающейся на многочисленные экспериментальные исследования. «Основы» сразу же получили заслуженное признание у большинства психологов. Когда началась Великая Отечественная война, Рубинштейн добровольно остался в осажденном Ленинграде, потому что считал своим гражданским долгом в качестве проректора (при отсутствии ректора) организовывать работу пединститута им. А.И.Герцена в суровых условиях вражеской блокады. В первую, самую тяжелую блокадную зиму (1941/42 гг.) он работал также над будущим, вторым изданием своих оригинальных «Основ общей психологии», существенно дополняя, развивая и улучшая их первый вариант 1940 г.

В апреле 1942 г. первое издание его «Основ» было удостоено высшей в то время — Сталинской — премии по представлению ряда психологов, а также выдающихся ученых В.И.Вернадского и А.А.Ухтомского, издавна и глубоко интересовавшихся проблемами психологии, философии и методологии, внесших свой оригинальный вклад в развитие этих наук и высоко оценивших философско-психологический труд Рубинштейна. (Вторым лауреатом Сталинской премии в области нашей и смежной науки стал в 1948 г. выдающийся физиолог и психофизиолог Н.А.Бернштейн — автор новаторского труда «О построении движений», опубликованного в 1947 г.)

После исторического доклада Н.С.Хрущева на ХХ съезде КПСС в 1956 г., начавшего (хотя и непоследовательно) разоблачать преступления Сталина, Сталинские премии переименовали в Государственные. Но и в наше время остается очевидным, что в 40-е годы присуждение этих премий в большинстве случаев объективно выражало общественное признание бесспорных достижений и заслуг многих выдающихся деятелей науки, техники и искусства. Перечислю для примера лишь некоторых лауреатов Сталинских премий 1941 —1943 гг.: в области науки и техники — А.И.Абрикосов, С.Н.Бернштейн, Н.Н.Бурденко, С.И.Вавилов, В.И.Вернадский, С.В.Ильюшин, С.А.Лавочкин, П.Л.Капица, А.Н.Колмогоров, В.А.Котельников, А.Н.Крылов, В.А.Обручев, С.Л.Рубинштейн, Н.Н.Семенов, Е.В.Тарле и др.; в области искусства — А.П.Довженко, И.В.Ильинский, И.С.Козловский, С.Я.Лемешев, М.Б.Нестеров, Л.П.Орлова, М.С.Сарьян, А.Т.Твардовский, Г.С.Уланова, А.И.Хачатурян, Н.К.Черкасов, М.А.Шолохов, Д.Д.Шостакович, С.М.Эйзенштейн и др. Однако уже и в то время — в начале 40-х годов — лауреатами высшей премии становились также и погубители науки и философии, например Т.Д.Лысенко, М.Б.Митин, Г.Ф.Александров и др.

Сталинские лауреаты обладали тогда большим авторитетом в государственных органах и в широких кругах общественности и, значит, могли до некоторой степени влиять на ход событий в сфере своей профессиональной деятельности. Вот почему 1 октября 1942 г. беспартийный Рубинштейн был назначен директором Московского Института психологии и в том же октябре организовал кафедру (а потом и Отделение) психологии в МГУ. Будучи заведующим этой кафедрой, он пригласил на работу в МГУ многих москвичей (А.Н.Леонтьева, А.Р.Лурию, Б.М.Теплова и др.) и не-москвичей (своих ленинградских учеников А.Г.Комм, Д.И.Красильщикову, М.Г.Ярошевского и др., а также учеников А.Н.Леонтьева: П.Я.Гальперина, А.В.Запорожца и др.). Во втором случае он обеспечил сотрудникам по кафедре не только вызов в Москву (во время войны Москва была закрытым городом), но и прописку вместе с жилплощадью. Первый в МГУ выпуск дипломированных психологов состоялся в 1948 г. (В 1966 г. лауреат Ленинской премии А.Н.Леонтьев на базе Отделения психологии организовал факультет психологии МГУ.)

В сентябре 1943 г. прошли первые после начала войны большие выборы в Академию наук СССР. В ее состав был выдвинут 691 кандидат. Из них избраны 36 академиков и 58 членов-корреспондентов, в том числе А.П.Александров, А.И.Берг, А.А.Благонравов, С.В.Ильюшин, М.В.Келдыш, И.К.Кикоин, И.В.Курчатов, А.Н.Несмеянов и др.[8]. Членом-корреспондентом был избран также и С.Л.Рубинштейн, ставший первым ученым, представляющим психологическую науку в АН СССР. В том же 1943 г. его назначают членом Комиссии по подготовке всех материалов, связанных с организацией Академии педагогических наук РСФСР. В марте 1944 г. Совнарком РСФСР утвердил первых действительных членов и членов-корреспондентов этой академии (в том числе и тех, кто работал в вышеупомянутой Комиссии). Но — вопреки всеобщему ожиданию — Рубинштейна среди них не оказалось; из психологов были выбраны только К.Н.Корнилов и А.А.Смирнов. Со слов Рубинштейна мне известно, что против его избрания в АПН РСФСР категорически возражал Президент этой академии и нарком просвещения РСФСР В.П.Потемкин[9] (знавший его с начала 20-х годов по Одессе). Рубинштейн, как и Теплов, был избран академиком АПН РСФСР несколько позже — в 1945 г.

В итоге в АПН сложилась очень трудная для Рубинштейна обстановка. Он не имел поддержки «сверху» — со стороны В.П.Потемкина, вице-президента АПН К.Н.Корнилова и др. И «снизу» — со стороны многих сотрудников Московского Института психологии, которые вслед за К.Н.Корниловым, Н.Ф.Добрыниным и др. не принимали теорию деятельности[10].

По этой причине Рубинштейн в 1945 г. ушел с должности директора Института. Его бывший заместитель беспартийный А.А.Смирнов стал новым руководителем данного учреждения. Но главное заключалось в том, что Рубинштейн начал создавать новый центр психологической науки, призванный разрабатывать основные фундаментальные проблемы психологии, выходящие далеко за пределы лишь педагогической психологии и практики (наиболее актуальной для АПН РСФСР). Именно таким центром с 1945 г. и становился сектор психологии в Институте философии АН СССР. На базе этого сектора Рубинштейн надеялся в будущем организовать Институт психологии АН СССР. На работу в сектор он пригласил в качестве штатных и нештатных сотрудников (по совместительству и т.д.) ведущих специалистов в области психологии, психофизиологии и т.д. Б.Г.Ананьева, Н.А.Гарбузова, А.Г.Комм, С.В.Кравкова (и его сотрудников Г.В.Гуртового, Л.И.Селецкую и др.), Д.И.Красильщикову, Н.Н.Ладыгину-Котс, Г.З.Рогинского, Б.М.Теплова, Л.А.Шифмана др. Новое поколение психологов было представлено в секторе сотрудниками и аспирантами Е.А.Будиловой, А.Я.Марковой, Е.Н.Соколовым, А.Г.Спиркиным, Е.В.Шороховой, А.Л.Ярбусом, М.Г.Ярошевским и др. (см. воспоминания о Рубинштейне Будиловой, Соколова, Ярошевского и др.)[11].

Теоретические и экспериментальные исследования проводились по четырем основным направлениям: 1) общая психология (психология личности, познания и сознания); 2) психофизиология; 3) генетическая психология; 4) история психологии. По проекту Рубинштейна в Институте философии на верхнем этаже (Волхонка, 14) были построены специальные изолированные помещения для проведения экспериментов с помощью новейшей экспериментальной аппаратуры, полученной по репарациям из Германии.

Первые послевоенные годы ознаменовались научными результатами фундаментального значения. Например, в 1946 г. Рубинштейн опубликовал второе, существенно расширенное издание «Основ общей психологии». Кравков разработал наиболее актуальную в то время проблематику психофизиологии органов чувств (взаимодействие между ними и их связь с индивидом в целом, с его центральной нервной системой — см. Указатель трудов сотрудников сектора психологии, публикуемый в конце этой статьи). В 1946 г. Кравков был выбран членом-корреспондентом АН СССР и стал вторым психологом, вошедшим в состав «Большой» Академии (третьим психологом, избранным членом-корреспондентом АН СССР, был Б.Ф.Ломов — с 1976 г.). Гарбузов создал основы принципиально новой концепции зонной природы слухового восприятия[12]. Его оригинальные работы были выдвинуты на соискание Сталинской премии. Ладыгина-Котс проводила свои глубокие экспериментальные и теоретические исследования в области эволюционной психологии (на материале высших обезьян). Ананьев и Теплов разрабатывали актуальные проблемы истории отечественной психологии. Теплов в 1946 г. издал очень хороший учебник по психологии для средней школы. Время было суровое, и потому в целях подстраховки первое издание вышло под редакцией Рубинштейна и под грифом Института философии АН СССР и Института психологии АПН РСФСР. Говорили тогда[13], что учебник понравился Сталину; в результате беспартийного Теплова назначили заведующим кафедрой логики и психологии Академии общественных наук при ЦК ВКП(б) (с 1952 г. — КПСС).

После войны по решению ЦК партии в средней школе было введено преподавание логики (формальной) и психологии. В качестве первого школьного учебника логики переиздали дореволюционный учебник Г.И.Челпанова.

Возможно, что главной причиной таких неожиданных нововведений стало резко усилившееся примерно с 1943 г. желание Сталина восстановить те или иные традиции царской России, одновременно упраздняя некоторые символы революционной советской эпохи. Например, с 1943 г. в Рабоче-Крестьянской Красной Армии ввели военные погоны (вместо прежних петлиц), в том же году в средних школах началось раздельное обучение девочек и мальчиков (в самый разгар войны!), в 1944 г. без объяснения причин Сталин закрыл журнал «Под знаменем марксизма», в 1946 г. Наркоматы переименовали в Министерства, а Красную Армию — в Советскую и т.д. Поскольку в дореволюционных гимназиях преподавали логику и психологию, то теперь то же самое сделали и в советских школах. По крайней мере, в этом последнем случае такая «реставрация» укрепила официальный статус обеих наук.

Однако с 1947 —1948 гг. опять начали сгущаться тучи. Сталин развязал мощную идеологическую кампанию по борьбе с космополитизмом (антипатриотизмом, «преклонением перед иностранщиной» и т.д.). В итоге наиболее преданные борзописцы стали доказывать, что Россия — родина слонов...

В психологии главным космополитом был объявлен Рубинштейн (в результате антинаучной критики его «Основ общей психологии»). Сталинская премия не спасла его от несправедливых гонений (как и Н.А.Бернштейна). В результате в 1949 г. его уволили с должностей заведующего кафедрой и Отделением психологии в МГУ и заведующего сектором психологии Института философии АН СССР и даже запретили печататься[14]. В конце 1945 г. Рубинштейн подал заявление с просьбой освободить его по собственному желанию от обязанностей заместителя директора Института философии АН СССР; эту его просьбу удовлетворили в 1948 г. Вместо Рубинштейна заведовать кафедрой поручили Теплову, а после его добровольного ухода с должности — Леонтьеву (с февраля 1951 г.). А заведующими сектором психологии стали сначала С.А.Петрушевский, затем Е.Д.Варнакова, но они не справились с этой руководящей работой, и потому в 1951 г. или в 1952 г. сектор закрыли. Часть его сотрудников перешла в сектор философских вопросов естествознания Института философии, остальные были уволены.

После смерти Сталина (5 марта 1953 г.) постепенно начались реабилитация и восстановление в правах оставшихся в живых бывших «космополитов», «антипавловцев» и т.д. — П.К.Анохина, Н.А.Бернштейна, Л.А.Орбели, С.Л.Рубинштейна и др. Прежним сотрудникам и аспирантам сектора психологии стало легче печататься (например, в середине 50-х годов Е.А.Будилова и Е.В.Шорохова издали в виде книг свои ранее защищенные кандидатские диссертации). В мае 1956 г. Рубинштейн добился восстановления сектора психологии в Институте философии и принял на работу наряду с прежними сотрудниками (Н.Н.Ладыгиной-Котс, Е.В.Шороховой и др.) своих новых учеников: Л.И.Анцыферову, Е.А.Будилову, Ф.А.Сохина, затем К.А.Славскую (ныне Абульханову), А.В.Брушлинского и др. В секторе работали также Н.С.Мансуров, Н.И.Панкратова, С.А.Петрушевский (затем уволенный в 1959 г.) и др.

Под непосредственным руководством Рубинштейна опять начались интенсивные целенаправленные исследования в области методологии, теоретической и экспериментальной психологии и истории психологии. Особенно активно и успешно на основе нового принципа детерминизма разрабатывалась Рубинштейном оригинальная философско-психологическая концепция человека, его психики, деятельности, поведения и созерцания, теория мышления как деятельности и как процесса и т.д. Ладыгина-Котс продолжала изучение психики обезьян в плане генетической психологии. Ученики Рубинштейна исследовали актуальные проблемы психологии личности, сознания, мышления и истории психологии (подробнее см.[15]).

Но 11 января 1960 г. в самом расцвете своих творческих сил и новых замыслов скоропостижно и неожиданно скончался основатель и руководитель сектора психологии Рубинштейн. Заведовать сектором стала Е.В.Шорохова, которой в первую очередь пришлось защищать и укреплять теперь неизбежно ослабленные позиции первой психологической лаборатории в АН СССР (подробнее см.[16]). Под руководством Шороховой сектор блестяще подготовил и провел в мае 1962 г. Всесоюзное совещание по философским вопросам психологии и физиологии высшей нервной деятельности. Главной целью совещания для психологов было окончательно восстановить самостоятельность психологической науки, которую в 1950 г. на так называемой «павловской» сессии АН СССР и АМН СССР начали в директивном порядке «физиологизировать», отрицая (вопреки И.П.Павлову) ее собственный предмет исследования. В итоге в 1962 г. совместными усилиями психологов, физиологов и философов начали устанавливаться нормальные конструктивные взаимоотношения между обеими науками: психологией и физиологией. В результате сектор вновь укрепил свои позиции в системе психологических учреждений. В этом большая заслуга прежде всего Е.В.Шороховой.

Помимо прежних уже упоминавшихся психологов в секторе появились новые сотрудники и аспиранты: Т.И.Артемьева, В.Г.Асеев, В.И.Башилов, М.И.Бобнева, Т.М.Денисовская, И.А.Джидарьян, О.И.Зотова, В.З.Коган, В.П.Левкович, С.С.Паповян, К.К.Платонов, Э.М.Пчелкина, Г.С.Тарасов, И.И.Чеснокова, Г.Х.Шингаров, П.Э.Ярве и др. Во многом по-новому осуществлялись методологические, теоретические и экспериментальные психологические исследования личности, группы, деятельности, сознания и самосознания, мышления в соотношении с компьютерами и математическими структурами, взаимосвязей между природным и социальным и т.д. Активное участие сотрудники сектора приняли в подготовке и проведении в Москве XVIII Международного Психологического Конгресса (1966 г.).

Особая заслуга принадлежит сектору в окончательной «реабилитации» социальной психологии. В 1963 г. на II Съезде Общества психологов СССР с Пленарным докладом «Проблемы общественной психологии» выступили Шорохова, Мансуров и Платонов[17]. В докладе были раскрыты предмет и задачи этой ветви психологической науки, что означало ее полное восстановление в правах. На предыдущем, первом Съезде Общества психологов СССР (1959 г.) социальная психология не была представлена, все еще оставаясь во многом под запретом. Тот, кто хотел писать о ней в позитивном плане, вынужден был делать это эзоповым языком. Например, так поступил Рубинштейн в труде «Бытие и сознание»[18], где он обосновал свое оригинальное понимание предмета социальной и исторической психологии, не используя, однако, двух последних терминов в позитивном смысле.

***

В данной статье не ставилась задача сколько-нибудь подробно проанализировать главные направления научной деятельности сектора психологии. Речь лишь о том, чтобы кратко раскрыть основные события (забытые, малоизвестные, совсем не известные и т.д.), характеризующие очень сложную историю этого сектора. Его дальнейшая судьба хорошо знакома большинству психологов и философов.

16 декабря 1971 г. Президиум АН СССР принял решение об организации Института психологии. Инициатором его создания и первым директором был Б.Ф.Ломов[19]. У истоков Института психологии стояли выдающиеся психологи А.Н.Леонтьев, Б.Ф.Ломов, А.Р.Лурия, В.Д.Небылицын, В.А.Пономаренко, Б.Ф.Поршнев, Е.В.Шорохова и др. Большую поддержку психологам в создании Института оказали П.К.Анохин, А.И.Берг, В.П.Кузьмин, В.В.Парин, Б.Н.Петров, П.Н.Федосеев и др. Особенно большую роль в этом деле сыграл тогдашний президент АН СССР М.В.Келдыш.

В 1972 г. в состав нового института был переведен сектор психологии из Института философии АН СССР. Е.В.Шорохова стала одним из заместителей директора Б.Ф.Ломова.

Б.Ф.Ломов заложил исходные методологические основы научно-исследовательской деятельности института: определяемая системным подходом комплексность проводимых исследований, гармоничное сочетание фундаментальных и прикладных работ, многовариантность конкретно-научных подходов к изучению актуальных проблем.

На этой основе сейчас разрабатывается общая для Института тема — психология человека как субъекта[20] (индивидуального и группового) в конкретно-исторических условиях реальной жизни (деятельности, общения, поведения и т.д.).

Институт входит в состав Отделения РАН, которое с 1992 г. называется Отделением философии, социологии, психологии и права (т.е. в его название добавлено слово «психология»). Теперь все более ширится и углубляется разработка фундаментальных психологических проблем в «Большой» Академии. Методологической основой этой разработки сейчас становится во многом новая идея детерминизма, преодолевающая две известные крайние позиции: 1) бытие определяет сознание (материализм); 2) сознание, вообще психическое определяет бытие (идеализм).

По отношению к обеим этим крайностям есть наиболее перспективный, как бы «третий путь» (не золотая середина!) в решении столь фундаментальной общей проблемы детерминизма. Это субъектно-деятельностная теория, разработанная С.Л.Рубинштейном, его учениками и последователями. Для данной теории не психическое и не бытие сами по себе, а субъект, находящийся внутри бытия и обладающий психикой, творит историю. В процессе своей деятельности, общения, созерцания и т.д. люди все глубже познают, преобразуют, развивают, переживают и т.д. реальную действительность (природу, общество, самих себя), все полнее и адекватнее раскрывая и используя ее объективные закономерности, стремясь выявить и преодолеть свои ошибки и заблуждения. В меру этого они сознательно и бессознательно, рационально и интуитивно прокладывают свой жизненный путь. Детерминизм не есть предопределенность, детерминация — это процесс, т.е. она не дана изначально в готовом виде, а, напротив, формируется субъектом как самоопределение в ходе деятельности, поведения и т.д. А потому — вопреки издавна и до сих пор широко распространенной теперь точке зрения — детерминизм человеческой активности не исключает, а предполагает свободу. Решающую роль играет здесь творчество; оно осуществляется только субъектом (т.е. людьми, а не животными, не машинами, не Богом и т.д.). Этот принцип детерминизма, основанный также на философской антропологии[21], сейчас разрабатывается дальше в Институте психологии РАН в процессе теоретических, экспериментальных и прикладных исследований.

Указатель основных трудов сотрудников сектора психологии Института философии АН СССР (1945 —1972 гг.)[22]

I.  Монографии

1. Ананьев Б.Г. Очерки психологии. Л., 1945.
2. Ананьев Б.Г. Очерки истории русской психологии XVIII и XIX веков. М., 1947.
3. Анцыферова Л.И. О закономерностях элементарной познавательной деятельности. М., 1961.
4. Брушлинский А.В. Культурно-историческая теория мышления. М., 1968. (Опубликовано также на япон. яз.)
5.  Брушлинский А.В. Психология мышления и кибернетика. М., 1970. (Опубликовано также на нем. и япон. яз.)
6.  Будилова Е.А. Учение И.М.Сеченова об ощущении и мышлении. М., 1954.
7.  Будилова Е.А. Борьба материализма и идеализма в русской психологической науке (Вторая половина XIX — начало ХХ в.). М., 1960.
8. Будилова Е.А. Философские проблемы в советской психологии. М., 1972. (Опубликовано также на нем. яз.)
9. Войтонис Ю.Н. Предыстория интеллекта (к проблеме антропогенеза). М.-Л., 1949.
10.  Гарбузов Н.А. Зонная природа звуковысотного слуха. М.-Л., 1948.
11. Гарбузов Н.А. Зонная природа темпа и ритма. М.-Л., 1950.
12.  Гуртовой Г.К. Глаз и зрение. М., 1959.
13. Кравков С.В. Взаимодействие органов чувств. М.-Л., 1948.
14. Кравков С.В. Глаз и его работа. М.-Л., 1950.
15.  Кравков С.В. Цветовое зрение. М., 1951.
16.  Ладыгина-Котс Н.Н. Развитие психики в процессе эволюции организмов. М., 1958.
17. Ладыгина-Котс Н.Н. Конструктивная и орудийная деятельность высших обезьян. М., 1959.
18.  Ладыгина-Котс Н.Н. Предпосылки человеческого мышления. М., 1965.
19. Платонов К.К. Занимательная психология. М., 1962. 2-ое изд. М., 1964.
20. Платонов К.К. Психология религии: факты и мысли. М., 1967.
21.  Платонов К.К. Вопросы психологии труда. М., 1970.
22. Платонов К.К. О системе психологии. М., 1972.
23. Платонов К.К. Проблемы способностей. М., 1972.
24. Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. М., 1946. (Опубликовано также на нем., кит. и япон. яз.)
25. Рубинштейн С.Л. Бытие и сознание. М., 1957. (Опубликовано также на нем. яз.)
26.  Рубинштейн С.Л. О мышлении и путях его исследования. М., 1958. (Опубликовано также на нем. яз.).
27.  Рубинштейн С.Л. Принципы и пути развития психологии. М., 1959. (Опубликовано также на нем. яз.).
28. Славская К.А. Мысль в действии. М., 1968.
29.  Спиркин А.Г. Происхождение сознания. М., 1960.
30. Шорохова Е.В. Материалистическое учение И.П.Павлова о сигнальных системах. М., 1955.
31.  Шорохова Е.В. Проблема сознания в философии и естествознании. М., 1961.
32. Ярбус А.Л. Роль движений глаз в процессе зрения. М., 1965.
33.  Ярошевский М.Г. Проблема детерминизма в психологии XIX в. Душанбе, 1961.

II. Сборники статей

1.  Исследования мышления в советской психологии /Отв. ред. Е.В.Шорохова. М., 1966. (Опубликовано также на нем. яз.)
2.  Исследования по психологии восприятия /Под ред. С.Л.Рубинштейна. М.-Л., 1948.
3. История и психология /Под ред. Б.Ф.Поршнева и Л.И.Анцыферовой. М., 1971.
4. Личность. М., 1971.
5. Методологические и теоретические проблемы психологии /Отв. ред. Е.В.Шорохова. М., 1969. (Опубликовано также на нем. яз.)
6. Некоторые проблемы личности. М., 1971.
7. Основные направления исследований психологии мышления в капиталистических странах /Отв. ред Е.В.Шорохова. М. 1966.
8. Проблемы личности: Материалы симпоз. Т.  I. М., 1969.
9.  Проблемы личности: Материалы симпоз. Т. II. М., 1970.
10.  Проблемы сознания: Материалы симпоз. М., 1966.
11. Процесс мышления и закономерности анализа, синтеза и обобщения (экспериментальные исследования) /Под ред. С.Л.Рубинштейна. М., 1960.
12.  И.М.Сеченов и материалистическая психология /Под ред. С.Л.Рубинштейна. М., 1957.
13. Современная психология в капиталистических странах /Отв. ред. Е.В.Шорохова. М., 1963.
14.  Сознание. М., 1967.
15. Структурные и функциональные основы психической деятельности /Отв. ред. Е.В.Шорохова, С.А.Саркисов. М., 1963.
16. Тезисы докладов на Совещании по вопросам психологии познания. М., 1957.
17. Труд и личность /Под ред. К.К.Платонова. М., 1965.
18.  Учение И.П.Павлова и философские вопросы психологии /Отв. ред. С.А.Петрушевский. М., 1952.
19.  Философские вопросы физиологии высшей нервной деятельности и психологии. М., 1963.

Из истории советской эпистемологии: жизнь и труды И.В.Кузнецова[22]

Иван Васильевич Кузнецов (1911—1970) был одним из самых известных и авторитетных в нашей стране специалистов в области истории и философии естествознания. В конце 40-х — начале 50-х гг. ХХ века он стал одним из «отцов-основателей» нового направления исследований в нашей стране — «философских проблем естествознания», которое, по сути дела, порывало с господствующими нормами мышления в жестком идеологическом русле диалектического и исторического материализма и было способом включения советских философов в те разделы мировой философской мысли, которые называют современной «философией и методологией науки» и «эпистемологией».

1. Судьба. Научная работа. Основные идеи

Иван Васильевич родился 7 сентября 1911 г. в семье токаря — рабочего московского завода (при советской власти завод получил имя Войтовича). И мать, и отец были выходцами из очень бедных крестьянских семей Тульской губернии. Матери — Александре Васильевне — в юности пришлось просить милостыню, чтобы помочь своим родителям прокормить большую семью, многочисленных братьев и сестер. Тяжелые переживания этой поры привели к тому, что она дала самой себе клятву: вырастить одного ребенка (мальчика), дать ему хорошее образование и «вывести в люди» (она страстно мечтала о том, чтобы сын стал «профессором»). Удивительно то, что ее мечтам удалось сбыться. Отец — Василий Иванович — был высококвалифицированным рабочим, зарабатывал неплохо. Мальчика воспитывали не по-крестьянски, а по образцам интеллигентных семей: рано научили читать и считать, одевали в мягкие вельветовые курточки с бантом, брали уроки музыки, готовили к поступлению в гимназию...

Революция не разрушила семейных планов: после окончания средней школы Иван Кузнецов достаточно легко поступил на физический факультет Московского государственного университета. По словам Ивана Васильевича, ему всегда хотелось стать философом — но он считал, что подлинное философствование невозможно без фундаментального образования в области естественных наук. А «царицей» естествознания была, конечно, физика. И он изучал ее со страстью. Его наставником на физфаке был, в частности, Юрий Борисович Румер, замечательный ученый и педагог. И первый вклад в науку студента Кузнецова — это подробная запись лекций по квантовой механике любимого учителя. Курс лекций Ю.Б.Румера был опубликован в 1935 г. В предисловии автор указал, что в зимнем семестре 1933/34 гг. на физфаке МГУ была выделена из студентов четвертого курса специальная группа теоретиков, которым и был прочитан данный курс. «При своей работе, — писал Ю.Б.Румер, — я пользовался помощью моих студентов П.Зребного и особенно И.Кузнецова, которым приношу мою искреннюю благодарность»[23].

В 1935 г. Иван Кузнецов закончил учебу с «красным дипломом» и был рекомендован в аспирантуру Научно-исследовательского института при физфаке МГУ. Правда, ему не удалось закончить аспирантуру: необходимо было зарабатывать на жизнь. В 1937 г. Иван Васильевич начал работу в Гостехтеориздате — крупнейшем издательстве того времени, специализированном на выпуске естественнонаучной и технической литературы. Очень быстро он был назначен главным редактором этого издательства (ему исполнилось тогда только 26 лет!).

Еще студентом второго курса он начал преподавать физику на физико-математическом факультете Московского Государственного Педагогического института им. Карла Либкнехта. Вел спецпрактикум, а с 1939 г. читал лекции по теоретической физике (аналитическая механика, теория электромагнитного поля, теория относительности, квантовая механика и др.). Весной 1941 г. Иван Васильевич закончил свою кандидатскую диссертацию «Поляризация электронов». Работа уже была обсуждена и получила положительные отзывы от профессоров кафедры теоретической физики МГПИ им. К.Либкнехта. Однако текст диссертации был утрачен во время войны.

В апреле 1941 г. Иван Васильевич был призван на территориальные сборы в Красную Армию, где и встретил начало Великой Отечественной войны. Попал в артиллерийский полк, был помкомвзвода, затем — командиром взвода. Как выпускник физфака он имел звание старшего лейтенанта и был назначен начальником разведки артиллерийского дивизиона... 2 февраля 1943 г. И.В.Кузнецов получил распоряжение срочно выехать в столицу. Он был вызван в Москву в счет «1000» по распоряжению ЦК ВКП(б), что было для него совершенной неожиданностью[24]. (В Коммунистическую партию он, как многие из его поколения, вступил на фронте.) Это был первый из списков, составленных в Центральном Комитете после победы в Сталинграде, для отзыва с арены военных действий части советской интеллигенции. Таким образом в 1943 г. И.В.Кузнецов начал свою работу в Отделе науки ЦК ВКП(б) в качестве инструктора, а затем — заместителя заведующего отделом.

Через четыре года ему удалось уволиться из аппарата ЦК, чтобы иметь возможность полностью сосредоточиться на научной работе. Добровольный уход с такой престижной должности — редчайший случай, и это вызывало даже некоторые трудности, особенно в последующем трудоустройстве. С 1948 г. Иван Васильевич работал в секторе философских проблем естествознания Института философии АН СССР (с начала 50-х по 1963 гг. был заведующим сектором), покидая его только на тот краткий период, когда, по распоряжению Президиума АН, был назначен заместителем директора, а затем и.о. директора Института истории естествознания и техники АН СССР (1954 —1956 гг.).

Иван Васильевич не горевал о своей утраченной во время войны диссертации. Еще в военные годы у него сформировалась совершенно новая идея исследований: анализ принципа соответствия — важнейшего методологического принципа физики ХХ века — в контексте теории познания, рассмотрение принципа соответствия в качестве механизма исторической преемственности в развитии физического знания. И эта новая тема полностью захватила его[25]. В 1948 г. кандидатская диссертация «Принцип соответствия в современной физике и его философское значение» была успешно защищена в Институте философии АН СССР и вышла в виде монографии.

Иван Васильевич показывал Сергею Ивановичу Вавилову рукопись своей будущей книги. (Их еще до войны связывали теплые человеческие и профессиональные отношения, со времен совместной работы в Гостехтеориздате.) Ознакомившись с ней, академик написал: «Глубокоуважаемый Иван Васильевич! Я прочел Вашу работу, она показалась мне интересной и новой по постановке вопроса. Вы правы, что до сего времени почти не обращали внимания на теоретико-познавательное значение принципа соответствия в физике. С Вашими выводами философского характера можно, по-видимому, согласиться полностью»[26].

1948 год вообще был счастливым — по исполнению многих планов и начинаний. Вышла в свет книга о принципе соответствия и брошюра «Характерные черты русской науки». Опубликованы два тома коллективного труда «Люди русской науки. Очерки о выдающихся деятелях естествознания и техники». И.В.Кузнецов был составителем и ответственным редактором этих томов, а также автором ряда биографических очерков.

Иван Васильевич начал собирать материал для большой обобщающей работы «Философия и физические теории». Однако реализация собственных научных замыслов несколько осложнилась. В конце 1948 г. С.И.Вавилов уговорил его стать заведующим редакцией физики в Большой Советской энциклопедии. По рассказу И.В., он сказал примерно следующее: «Если Вы придете в редакцию физики БСЭ, я сброшу с себя хотя бы одну нагрузку, я знаю, что мы почти единомышленники в области физики и философии. Вы почти единственный, кому я могу довериться полностью.» Ну разве я мог отказаться?!»[27].

Были, правда, и другие события, в ту пору нередко омрачавшую жизнь советского исследователя (равно как в философской, так и в научной среде), а именно — идеологическая «проработка» за допущенные в работе идейные огрехи. Во время публичной дискуссии по книге «Принцип соответствия...» И.В.Кузнецов был обвинен в космополитизме, в пропаганде западной науки (в частности, методологических принципов «буржуазной» физики). «Проработка» состоялась в Институте философии 10 марта 1950 г., но серьезных последствий для будущего не имела[28].

В 1953 г. Иван Васильевич был приглашен для работы в Институте истории естествознания и техники АН СССР. Однако очередная «партийная проработка» в 1956 г., вызванная конфликтом с заместителем директора Валерией Алексеевной Голубцовой (которая была женой премьер-министра Г.В.Маленкова и потому встречала полную поддержку своим начинаниям в Президиуме Академии наук), привела к тому, что он покинул ИИЕТ[29].

Кузнецов стал организатором и первым главным редактором периодического издания «Вопросы истории естествознания и техники» (с 1980 г. — журнал, издаваемый РАН). По его инициативе и под его редакцией изданы труды ряда выдающихся естествоиспытателей ХХ века: В.Гейзенберга, М.Лауэ, М.Планка, Дж.Бернала, Луи де Бройля, Л.Бриллюэна. Он приложил много сил для издания неопубликовавшихся ранее философских и историко-научных трудов В.И.Вернадского.

Иван Васильевич был членом редколлегии таких научных журналов, как «Природа», «Наука и жизнь», «Вопросы философии», заместителем председателя редколлегии серии «Классики науки», основанной С.И.Вавиловым. В 1961 г. по совокупности научных трудов И.В.Кузнецову была присуждена ученая степень доктора философских наук, а вслед за тем в 1962 г. за активную педагогическую деятельность присвоено звание профессора.

Делом своей жизни он считал развитие, расширение и углубление исследований по философии и истории естествознания. При его деятельном участии прошли многие совместные теоретические конференции физиков, биологов, математиков, кибернетиков, философов и историков науки. Научные итоги этих совещаний, конференций, острых методологических дискуссий были отражены на страницах коллективных изданий[30]. В 1957 г. И.В.Кузнецов участвовал в создании коллективного учебника «Основы марксистской философии», и написанные им главы («Материя и формы ее существования», «Материя и сознание») даже сейчас неожиданно удивляют и увлекают своим нестандартным, недогматическим стилем. В 1961-1965 гг. вышло расширенное издание (в 4-х томах) книги «Люди русской науки». У него было множество учеников, аспирантов и товарищей-единомышленников, которые еще в трудные годы давления единой официальной идеологии создавали атмосферу свободных дискуссий и творческого поиска, доброжелательного отклика на самостоятельную мысль. И немало отечественных ученых связывали свой интерес к философско-методологическим и историческим аспектам своей научной дисциплины с тем импульсом, который они получили при чтении его научных трудов и от общения с ним.

В чем же состояли главные идеи, направляющие философский поиск И.В.Кузнецова? Что было главным в его научном наследии?

При всем многообразии тематики его научной, издательской и педагогической деятельности, можно отчетливо проследить основной вектор всех его интересов — поиск исторических закономерностей, определяющих динамику смены основополагающих естественнонаучных теорий, а также исследование структуры физического знания.

Наука в ХХ веке пережила мощное обновление почти всех фундаментальных теорий, почти радикальное преобразование общей научной картины мира. Это происходило в течение жизни одного-двух поколений ученых, и можно смело утверждать, что никогда еще бурное развитие научного знания не бросало столь серьезного вызова людям, которые стремились быть на переднем крае научных исследований. Необходимо было не только усваивать новые научные результаты, обновлять экспериментальные методики, разрабатывать новые идеи, но и менять сами основы научного мышления.

Выдающийся французский историк науки Александр Койре высказал идею, что этот непосредственный опыт переживания революционной ломки основных научных представлений дает возможность вывести на принципиально новый уровень весь фронт историко-научных и связанных с ними философско-методологических исследований. Он писал: «Мы, пережившие два или три глубоких кризиса нашего способа мыслить («кризис оснований» и «утрату абсолютов» в математике, релятивистскую и квантово-механическую революции), разрушившие старые идеи и сумевшие адаптироваться к новым, мы более способны по сравнению с нашими предшественниками понять кризисы и полемику прошлого. Я считаю, что наша эпоха особенно благоприятствует исследованиям, а равно и обучению такому предмету, который может быть назван историей научной мысли. Мы больше не живем в мире ньютоновских или даже максвелловских идей и потому способны рассматривать их одновременно извне и изнутри, анализировать их структуры, постигать причины их недостатков и слабостей...»[31].

И эти слова будто очерчивают горизонты исследовательских устремлений И.В.Кузнецова, словно указывают, почему основополагающим был интерес к истории естествознания и философии науки.

«Подсказку» философии науки, казалось, делала сама наука. «В течение последних десятилетий постепенно все яснее и определеннее в физике складывалась одна в высшей степени замечательная идея, неуклонно пробивающаяся через поток сменяющих друг друга физических воззрений, — писал И.В.Кузнецов. — Суть этой идеи состоит в формулировке некоторого закономерного взаимоотношения между теориями, признанными ныне «классическими», и новейшими теориями, возникающими под напором неумолимых фактов, неустанно поставляемых природой все возрастающему искусству экспериментаторов»[32]. Речь шла о принципе соответствия, который в 1913 г. сформулировал Нильс Бор и который сыграл такую важную эвристическую роль в создании атомной теории. И.В.Кузнецов на большом фактическом материале истории науки показал, что принцип соответствия имеет, по сути дела, универсальное методологическое значение.

В 60-е гг. И.В.Кузнецов упорно размышляет над проблемой структуры научной теории. Он намеревался предпринять подробный критический анализ работы известного французского физика и философа Пьера Дюгема «Физическая теория, ее цель и строение» на основе обобщения истории развития физики ХХ столетия[33]. В предисловии к своей книге Дюгем писал, что источник основных положений его труда — повседневная практика науки. К тому же стремился в своих построениях И.В.Кузнецов. Философия науки черпает свои идеи из развития естествознания, вдохновляется им и в конечном итоге призвана служить ученым, прогрессу человеческого познания. Основные концептуальные итоги своих поисков он представил в работе 1967 г. «Структура физической теории»[34]. Характеризуя эту статью в целом, можно утверждать, что она представляет серьезную и значимую попытку содержательного подхода к анализу физической теории; другими словами, перед нами достойный образец исследовательской работы в рамках эпистемологии.

Но не менее важным, чем эти конкретные результаты, можно считать то, что, благодаря энергии И.В.Кузнецова, в тот период, когда отечественная философия могла развиваться только в жестких колеях диалектического материализма, группа людей, занимавшихся философскими проблемами естествознания, сумела сохранить (или возродить) живую, самостоятельную мысль, создать атмосферу дружной, коллективной работы во имя углубления философских исследований. Традиции отечественной философии науки оказались весьма плодотворными, что окончательно прояснилось, когда закончился период идейного и социального изоляционизма и наше научное сообщество стало работать в тесном контакте с зарубежными коллегами.

Этот веселый, доброжелательный, приветливый человек в годы расцвета своих творческих сил был тяжело болен, что привело его к ранней кончине. С 1963 г. Иван Васильевич уже не выезжал в Институт философии, не мог непосредственно участвовать в семинарах, выступать на конференциях и симпозиумах... Он жил и работал в доме, который семье пришлось выстроить за городом, в «ближнем» Подмосковье, во Внукове. Но последние семь лет были продуктивны в научном плане: он много писал, руководил работой аспирантов, сектор проводил некоторые свои заседания прямо у него в рабочем кабинете или за большим столом в саду, под яблонями...

24 ноября 1970 г. он вышел из дома и, оказалось, что ушел навсегда. Он не сумел ни с кем попрощаться: умер мгновенно, как сказали бы в старину — «от разрыва сердца».

Друзья и коллеги издали лучшее из его научного наследия, стремились развивать круг начатых исследований. В 1974 г. вышла книга, посвященная памяти И.В.Кузнецова, — «Проблемы истории и методологии научного познания» (отв. ред. Б.М.Кедров, Н.Ф.Овчинников). В 1975 г. была издана монография «Избранные труды по методологии физики (на подступах к теории физического познания)», куда вошли основные, ключевые статьи Ивана Васильевича (в редакционную коллегию этого издания входили Б.М.Кедров, И.А.Акчурин, У.В.Раджабов, Ю.В.Сачков). В 1979 г. в Институте истории естествознания и технике была опубликована в серии «Методологические принципы физики» коллективная монография «Принцип соответствия» (отв. редакторы Б.М.Кедров, Н.Ф.Овчинников), где в качестве первой главы переиздана работа И.В.Кузнецова 1948 г.

2. В плену времени...

Нельзя не коснуться тех болезненных вопросов, которые связаны с ролью И.В.Кузнецова в организации идеологических дискуссий по проблемам методологии физики и оценки им работы ведущих физиков ХХ века. Как все это выглядит для нынешнего историка и современного философа, дистанцированного от бурных дискуссий прошлого самим течением времени и освобожденного от необходимости исповедывать ту «марксистско-ленинскую платформу», к которой столько лет накрепко были привязаны и советские философы, и деятели советской науки?

Единственно возможной парадигмой философствования в те времена была, как известно, система диалектического и исторического материализма. Иван Васильевич, несомненно, относился к тем людям, которые верили в силу этого «исключительно верного» учения и были искренними пропагандистами этого мировоззрения, не замечая, что творческая его компонента давно выдохлась и учение превратилось в чисто партийную идеологию. Однако и сводить его научные труды и все, что он делал в философии науки, к простым определениям, типа — «ортодокс», «штатный идеолог», «партийная ищейка» и т.п., было бы крайне неверно и несправедливо.

Главная задача, поставленная официальной идеологией в лице тогдашнего партийного руководства перед советскими философами, которые были сведущи в естествознании, в период конца 40-х — начала 50-х гг., состояла в разоблачении так называемого «космополитизма» и «физического идеализма». Некоторые участники событий тех лет и даже историки пытаются теперь возложить вину за развязывание ожесточенной идеологической кампании на эти темы исключительно на «невежественных философов». Однако анализ исторических документов — как научных публикаций того времени, так и архивных документов — не подтверждает этой точки зрения. В рядах весьма активных борцов за идеологическую чистоту советской физики состояли многие ученые (физики и математики), иногда весьма крупного ранга, научные заслуги которых бесспорны (С.И.Вавилов, А.Д.Александров, Д.И.Блохинцев, Б.М.Вул и др.).

Весьма основательное исследование дискуссий тех лет, основанное на изучении архивов и большого массива публикаций, проведено А.С. Сониным[35]. Книга этого автора при непредвзятом ее чтении показывает, в частности, как сложна была подлинная историческая картина и как непросто разобраться в мотивах поступков многих действующих лиц. Философы играли свою роль в той идеологической кампании, но отнюдь не были ведущими персонами, их позиции часто отличались непоследовательной «мягкотелостью» и сами они временами попадали под шквал безжалостной критики как «космополиты» и пропагандисты «буржуазной науки».

Как уже говорилось выше, самому И.В.Кузнецову крепко досталось за идейные ошибки, допущенные им в книге «Принцип соответствия в физике и его философское значение». В своем обзоре этой дискуссии А.А.Максимов сделал следующее заключение: «Обсуждение книги И.В.Кузнецова... показало, что эта книга страдает серьезными пороками... Из обсуждаемой книги не видно марксистского подхода автора ее к критике буржуазных теорий в области науки. И.В.Кузнецов некритически отнесся к теориям буржуазных физиков — Бора, Гейзенберга и других — и, по существу, подменил учение Ленина об объективной истине, о соотношении относительной и абсолютной истины «принципом соответствия ”»[36].

Сложившаяся ныне традиция обличать преступления «невежественных философов» восходит, вероятно, к яркой обличительной речи В.А.Фока на семинаре ФИАНа 27 января 1953 г., направленной против печально знаменитого «Зеленого тома»[37], где статьи Р.Я.Штейнмана и И.В.Кузнецова, а также их выступления во время семинара, показались ему особенно «антинаучными».

В заключительном слове В.А.Фок выразился так: «Как было, скажем, лет 15-20 назад? Физики тогда диалектический материализм не знали или очень немногие из них знали. Часто делали ошибки. Теперь физики очень упорно и со все возрастающим интересом стали изучать диалектический материализм и сейчас они, можно сказать, основные вещи в нем знают и продолжают изучать все глубже и глубже.

С другой стороны, что стало с нашими философами? 20 лет назад они физики не знали, но мы — физики  — считали тогда, что они по крайней мере знают философию. К сожалению, нам и в этом отношении пришлось разочароваться. Никакого прогресса в изучении физики незаметно, а в некоторых случаях заметен даже регресс... Физики делают большие успехи в изучении философии и могут уже на почве философии вступать в спор и защищать тезисы диалектического материализма против профессиональных философов. А философы совершенно не в состоянии спорить с физиками и против физики. Мое пожелание сводится к тому, чтобы философы более глубоко изучали физику, прежде чем выступать против физиков»[38].

То, что было остроумным «шахматным ходом» в пылу давней полемики, вовсе не служит хорошим подспорьем для исторического анализа, не может и не должно быть отправной точкой для понимания прошлого. Разве можно, вообще говоря, всерьез отнестись к словам Фока о необыкновенных успехах советских физиков в овладении учением диалектического материализма?!.. Тогда почему половина этой речи должна восприниматься всего-навсего как «защитный ход», а половина — как подлинная оценка? История в своем стремлении к точной подаче фактического материала предъявляет также требования к объективности интерпретаций, и ее цель вовсе не состоит в том, чтобы «заклеймить противника» и «выиграть» конкретный спор — в данном случае по поводу «физического идеализма», возникновение которого к тому же обусловлено весьма непростыми обстоятельствами общественной ситуации. Напоминание об этом сегодня звучит просто тривиально. Тьма была общей...

Мифы о «философствующей братве»[39], едва ли не погубившей всю советскую науку, а также о вопиющей «невежественности» тогдашних философов, должны быть решительно отброшены.

Как бы там ни было, но сегодня можно сказать со всей определенностью: не был Иван Васильевич Кузнецов ни «ревнителем», ни «гонителем», ни «доносителем», ни «чистым ортодоксом». Доказательств тому множество — благодарная память друзей и учеников, коллег по работе в Институте философии и Институте истории естествознания и техники, воспоминания близких, переизданные труды.

Что было действительно важным для личного мировоззрения И.В.Кузнецова? С фронта он вернулся, потрясенный увиденным в первые ужасные годы отступлений и поражений. Виновником того, что страна в первые же месяцы войны оказалась буквально на краю пропасти, считал «вождя мирового пролетариата» — И.В.Сталина. Естественно, об этом говорилось только дома и только среди своих, письменных свидетельств тому нет.

Но другого вождя — В.И.Ленина — Кузнецов почитал до конца жизни как мыслителя экстракласса. К сожалению, ленинский стиль публицистики и полемики, несомненно, был для него образцом для подражания. Не этот ли образец «ленинского стиля» воспроизводили Штейнман и Кузнецов на знаменитом философском семинаре в ФИАНе? О «компромиссах со своей профессиональной совестью» (такое выражение встречается в работе А.С.Сонина) здесь говорить не приходится. Скорее, — о неудачном (с нашей, современной точки зрения) выборе философских авторитетов.

Когда же это было возможным, И.В.Кузнецов пытался изменить стиль и тон жесткого обсуждения, а критические замечания высказывать только на пользу дела, по-товарищески. Характерна в этом отношении его попытка придать другой смысл «правилам игры» во время дискуссии в Институте философии 14 января 1947 г. при обсуждении книги Г.Ф.Александрова «История западноевропейской философии».

В своем выступлении Иван Васильевич остроумно сформулировал тезис о необходимости научных ошибок, что, судя по стенограмме, вызвало веселую поддержку зала: «В заключение хочу сказать, что нам нужно осудить не только теоретические ошибки в области философии, но и «ученых», у которых нет никаких теоретических ошибок, потому что нет никаких теоретических высказываний (смех, аплодисменты). Существование таких людей действует глубоко развращающим образом на все области науки»[40].

Не следует ли именно эти слова И.В.Кузнецова сделать ключевыми для понимания особенностей его лексики, его стиля даже тогда, когда он неистово «разоблачает» ошибочные, с его точки зрения, интерпретации фундаментальных физических теорий ХХ века?

Великий французский историк Марк Блок писал: «...в наших трудах царит и все освещает одно слово: «понять»... Даже действуя, мы слишком часто осуждаем. Ведь так просто кричать: «На виселицу!» Мы всегда понимаем недостаточно. Всякий, кто отличается от нас — иностранец, политический противник, — почти неизбежно слывет дурным человеком. Нам надо лучше понимать душу человека хотя бы для того, чтобы вести неизбежные битвы, а тем паче, чтобы их избежать, пока есть время. При условии, что история откажется от замашек карающего архангела, она сумеет нам помочь излечиться от этого изъяна»[41]. Хотелось бы, чтобы историки науки советского периода приняли эти слова и как свою собственную установку.

30 июля 1927 года шестнадцатилетний московский школьник Ванюша Кузнецов записал в своем дневнике: «Мне сейчас кажется, что природа ошиблась, сотворив меня в это время, в это переходное время от двух противоположных эпох — эпохи барщины, угнетенья и светлой эпохи «равенства, братства и любви». Ошибка непоправима! Нам не дано два раза жить!

Живи там, куда забросила тебя природа, живи тогда, когда природа хочет!

А интересно бы пожить в этих двух мирах»[42].

Этому человеку довелось жить в одно определенное время, которое он определил как «переходное», в том мире, зловещие черты которого осознаются нами гораздо лучше и острее, чем теми, кто жил в нем. И был он — советским человеком, хотя и с живой, романтичной, мятущейся душой. Но каждый знает: «времена не выбирают, в них живут и — умирают»...

* * *

Подводя краткий итог, нам хотелось бы подчеркнуть, что с течением времени становится особенно ясным, что философские труды Ивана Васильевича послужили основанием для рассмотрения нового круга проблематики, не помещаемой в рамки традиционной онтологии и гносеологии диалектического материализма. Его идеи все еще проходят критическую проверку временем, и работа научного сообщества, ведущаяся как в нашей стране, так и за рубежом, по сути дела показывает, что в этих идеях жизнеспособно, а что требует существенной переработки или дальнейшего развития.

Поэтому далее мы постараемся обсудить именно те аспекты решения проблем, связанных с анализом принципа соответствия, а также анализа структуры научной теории, которые представляются наиболее спорными и уязвимыми с современной точки зрения.

3. Принцип соответствия в контексте современных историко-научных исследований

Представление о механизме преемственности в развитии знания имеет серьезное методологическое значение как для работы философа, так и для историка науки. Этим определяется важность специального анализа принципа соответствия и его интерпретаций в различных контекстах интересов методологии, философии науки и историко-научных исследований.

Общенаучное и методологическое значение принципа соответствия связано с указанием на возможность находить рациональное объяснение тому факту, что с появлением новых теоретических постулатов действие физических законов, установленных старыми теориями, не отменяется. Именно эту сторону дела подчеркнул в свое время И.В.Кузнецов, в трудах которого принцип соответствия получил наиболее широкое философское толкование. Обобщающая формулировка, предложенная им, звучала так: «Теории, справедливость которых была экспериментально установлена для определенной группы явлений, с появлением новых теорий не отбрасываются, но сохраняют свое значение для прежней области явлений как предельная форма и частный случай новых теорий. Выводы новых теорий в той области, где была справедлива старая «классическая» теория, переходят в выводы классической теории. Математический аппарат новой теории, содержащий некоторый характеристический параметр, значения которого различны в старой и новой области явлений, при надлежащем значении характеристического параметра переходит в математический аппарат старой теории»[43].

С момента появления книги И.В.Кузнецова в 1948 г. началось довольно активное критическое обсуждение высказанных им идей в нашей отечественной литературе. В этих дискуссиях встречался и «идеологический хлам», к которому можно отнести обсуждение книги в Институте философии в 1950 г., были и серьезные размышления, интересные попытки продолжить и углубить понимание поднятой темы. История этих поисков весьма содержательно и подробно рассмотрена Н.Ф.Овчинниковым[44].

Мы же остановимся только на одной возможной «точке» критического анализа принципа соответствия, имеющей, впрочем, принципиальное значение. Некоторые зарубежные авторы — философы и историки науки — высказали ряд серьезных аргументов, ставящих под сомнение положение, что принцип соответствия представляет закономерность исторического развития науки. Суть этой аргументации в следующем: при возникновении новых теорий понятия и уравнения старых теорий настолько переосмысляются, что, строго говоря, эти переосмысленные понятия уже не могут считаться принадлежащими прошлому. Поэтому история науки представляет процесс рождения и жизни все новых и новых теорий, ниспровергающих и отрицающих теории прошлого. Видеть же историю развития науки через призму принципа соответствия — значит стоять на точке зрения кумулятивизма.

Так, например, П.Фейерабенд рассуждал следующим образом: допустим, что Т — старая теория, а Т 1 — новая теория, приходящая ей на смену, и Д — эмпирическая область, где подтверждаются и Т, и Т 1. Можно ли утверждать, что наличие эмпирической области Д свидетельствует о том, что Т 1 «переходит» в Т и что Т является «логическим следствием» Т 1? Для обсуждения этого вопроса Фейерабенд приводит следующий пример из истории физики. Аристотелевская теория движения опиралась на представление о том, что движение есть процесс, возникающий из непрерывного действия источника движения (силы). Это подтверждалось широко известными фактами. Однако она не объясняла, скажем, движения камня, брошенного рукой. Начальное предположение было со временем дополнено теорией стимула («импетуса»), согласно которой рука сообщает стимул к движению, и после того, как камень отрывается от бросившей его руки, он продолжает движение под действием сообщенного стимула. Стимул постепенно расходуется на преодоление сопротивления среды, и когда он станет равным нулю, камень упадет на землю. Отсюда следовало, что в безвоздушном пространстве стимул тела остается постоянным. Последнее утверждение экспериментально неотличимо от закона инерции механики Ньютона. Заметим, однако, следующее: теория стимула утверждает, что существует некая сила, ответственная за прямолинейное равномерное движение тела, а классическая механика — наличие такой силы отрицает в принципе. И поэтому теория стимула и классическая механика — несовместимы и несоизмеримы, следовательно, нельзя утверждать, что одна «переходит» в другую[45].

Т.Кун также подчеркивал, что «выведение» старой теории (Т) из новой (Т 1) неправомерно с точки зрения адекватности изображения историко-научного процесса. В принципе возможно «выведение» законов ньютоновой механики из законов релятивистской механики, однако эти выведенные законы не могут быть, строго говоря, названы «законами Ньютона». Кун показал, что физическое содержание эйнштейновских понятий существенно отличается от содержания ньютоновых понятий, хотя называются они одинаково[46].

Итак, как же разобраться в этом активно ведущемся споре?

Целесообразно начать со строгого различения, с одной стороны, современной теоретической системы знаний и связей внутри этой системы, а с другой — исторического процесса развития или смены теорий (систем знания), связей и переходов в этом процессе. Включение в логическую связь различных знаний (приведение их в систему) отнюдь не обязательно означает наличие эквивалентных генетических связей.

Было бы серьезной ошибкой, рассматривая логическую последовательность в изложении и обосновании современных концепций, просто проецировать эту последовательность на прошлое, постулируя там наличие тех же логических элементов, но во временной последовательности. Однако тенденция рассмотрения исторических событий науки через призму логики обоснования современной теории существует и даже более того — довольно обычна и традиционна.

В связи с этим интересно вспомнить весьма поучительное исследование Дж.Холтона, посвященное анализу роли эксперимента Майкельсона-Морли в процессе создания теории относительности Эйнштейном[47].

В 1954 г. некий Ф.Давенпорт (исторический факультет Монмаутского колледжа, штат Иллинойс) обратился к Эйнштейну с письмом и попросил прямо ответить на вопрос, помог ли ему чем-либо опыт Майкельсона. В своем ответном письме, которое теперь достаточно широко известно, Эйнштейн высоко оценивает значимость эксперимента Майкельсона для развития науки вообще, но недвусмысленно указывает: «Когда я развивал свою теорию, результат Майкельсона не оказал на меня заметного влияния. Я даже не могу припомнить, знал ли я о нем вообще, когда я писал свою первую работу по специальной теории относительности»[48].

Интересно выяснить, замечает Холтон, почему же мнения других авторов — философов и историков науки — так сильно отличаются от мнения самого Эйнштейна? В чем причина удивительного их единомыслия в отношении предполагаемой генетической роли опыта Майкельсона?

С точки зрения Дж.Холтона, представление о том, что рождение новой теории происходит в качестве ответа на загадочные эмпирические открытия — это, попросту говоря, соблазнительный порядок изложения истории науки. Почему же этот порядок кажется столь соблазнительным? Следует ясно видеть дидактические цели, которые свойственны большинству историко-научных выступлений и историко-научным экскурсам в учебниках. Для воспитания молодого поколения ученых имеет очень большое значение ясное, недвусмысленное, индуктивное аргументирование в пользу совершившегося научного открытия. Отсюда и возникает большая вероятность того, что изложение историко-научных событий будет подчеркивать генетическую связь, ведущую от эксперимента к теории. Холтон замечает, что могут присутствовать и другие мотивы — например, сократить в своем изображении период сомнений научного сообщества, который последовал за публикацией Эйнштейна 1905 года.

Сами участники исторических событий — Майкельсон и Эйнштейн — вовсе не придавали проведенному эксперименту того значения, которое было ему приписано общественным мнением. Майкельсон первоначально назвал свой опыт просто «неудачей», а Эйнштейн считал его влияние на себя «косвенным».

Однако для тех, кто строит логико-методологические модели научного развития, характерна та или иная абсолютизация процесса научного познания. В данном случае — «желание видеть теорию в виде логически завершенной структуры, возникающей из эмпирических наблюдений, в конце концов заставляет их принять предполагаемую историческую последовательность на пути, ведущем к открытию»[49].

С нашей точки зрения, как отмечалось выше, следует различать знания в момент их реального исторического формирования и — в процессе их существования в рамках последующих теоретических систем. Будем различать эксперимент Майкельсона как реально происходившее событие в 1880 г. и «эксперимент Майкельсона», который является элементом современной теории относительности. Аналогично этому следует различать механику Ньютона как историко-научное явление и «ньютонову механику» как способ существования некоторого круга знаний в рамках современной научной культуры. Трансформация исходной системы знания в процессе трансляции, в переходе из века в век представляет собой неизбежный результат и выражение особого процесса — культурной ассимиляции.

Наука постоянно «переписывает» свое прошлое, включая его в новые и новые теоретические системы; она постоянно занята поисками и установлением связей и переходов между различными отделами имеющихся знаний. В этом процессе «переписывания» наука создает непрерывность своего развития, как бы созидает континуум своей эволюции, которую подчас ошибочно принимают за реальный ход истории. Именно поэтому так своеобразна и трудна задача современного историка науки, который хочет знать, «как на самом деле было», постичь и описать не ньютонову механику, а механику Ньютона. Можно сказать, что историку мешает прежде всего его собственная компетентность в современной науке.

Постараемся на простом примере рассмотреть некоторые моменты трансформации исходного знания в процессе последующего научного развития. Вспомним в связи с этим описанную в работе И.В.Кузнецова историю закона Бойля о соотношении объема и давления газа[50].

Около 1660 г. Бойль экспериментально установил закон, согласно которому при постоянной температуре объем и давление газа связаны соотношением PV=const. Уже в XVIII в. было замечено, что при известных условиях, например вблизи точки конденсации, когда давление газа приближается к упругости насыщенного пара, закон Бойля оказывается неприложимым. Физики пришли в связи с этим к выводу, что отступления от закона Бойля — это признак того, что газ близок к точке сгущения[51].

Потом обнаружились и другие отклонения. В 1827 г. Депре устанавливает, что различные газы при равном давлении сжимаются неодинаково. Наконец в 1847 г. Реньо провел серию точных опытов и показал, что зависимость давления газа от объема на самом деле достаточно запутанная.

Но и тогда физики не отказались от закона Бойля. Вот как писал об этом Д. И. Менделеев: «Когда оказалось... что Бойль—Мариоттом закон не строго применим к газам, даже и к таким постоянным, как водород и азот, тогда стало укрепляться мнение о том, что названный закон строго применяется только к предельному, весьма разреженному состоянию, когда газы наиболее далеки от перехода в жидкое состояние. Тогда составилось и затем укрепилось понятие о так называемом совершенном газе, в совершенстве следующем как закону Мариотта, так и закону Гей-Люссака. Это понятие положено в основание современного учения о газах и не подвергалось до сих пор, сколько мне известно, ни однажды никакому сомнению»[52]. Иначе говоря, обнаружив, что закон Бойля не выполняется практически, физики стали говорить, что он приложим к «идеальным газам». Закон Бойля — это закон для «идеальных газов».

В чем же причина такого глубокого «консерватизма» физиков, не желающих отринуть установленный закон, хотя масса точных экспериментов не подтверждала его?

Несомненно, рано или поздно научная теория сталкивается с контраргументами — эмпирическими явлениями, которые в сущности ей противоречат. Однако физики не торопятся расстаться с «опровергнутой» теорией. Например, в рассмотренном случае было построено такое представление об объекте (онтологическая модель), согласно которому закон Бойля оказывается истинным для некоторого предельного случая — для так называемых «идеальных газов». Поведение Реньо, обнаружившего веские контрпримеры, но тем не менее не отбросившего с ходу «неверный» закон, — это стратегия поведения серьезного ученого. Наконец, новые представления о газах, построенные в результате работ Д.И.Менделеева и других, были совмещены со старыми, и закон Бойля не был отброшен как ложный, но включен в систему новых понятийных представлений.

Но тот ли это закон Бойля, который был установлен в 1600 г.? Строго говоря, — нет, ибо закон Бойля 1660 г. не предполагал никаких «идеальных газов». Закон Бойля после трудов Реньо, Менделеева и других — это новый закон, потому что переосмыслена его отнесенность к объекту. Можно даже сказать, что два закона Бойля — это два высказывания, у которых совпадают только «предикаты», но «субъекты» высказывания разные.

Ходячее мнение гласит, что классическая механика верна (истинна) при пренебрежении релятивистскими эффектами. Так утверждают: соблюдение ограничивающих условий показывает только, что теория Ньютона совершенно справедлива, но не абсолютно, а лишь в некоторой ограниченной области. Критика прежней теории в физике — это всего-навсего критика «притязаний» теории на применение без ограничений[53].

Но дело обстоит не так просто. Если суждение меняется только в том смысле, что в нем появилось ограничение или условие, при котором высказывание становится справедливым, то означает ли это, строго говоря, что само высказывание не изменилось? Допустим, имеется суждение: «Библиотека К. насчитывает четыре тысячи томов». Потом появляется другое: «Библиотека К. насчитывает четыре тысячи томов... если не считать художественной литературы». Означает ли эта поправка, что изменилась только «сфера применимости» данного суждения, а не само суждение?

Получается так, что хотя с историко-научной точки зрения мы должны признать, что Т (старая теория) и Т 1 (приходящая на смену, новая теория) — действительно разные теории, однако разумная стратегия поведения ученого состоит в том, чтобы тем не менее найти переход от Т 1 к Т, т.е. ассимилировать исходное знание. Приемы и методы ассимиляции (принятия) старой теории (Т) в новую (Т 1) различны. Принцип соответствия является среди них одним из важнейших. Разумность прежней точки зрения объясняется на базе онтологических представлений новой теории. Этот принцип ведет к такому переосмыслению и переформулированию старой теории, при котором она находит свою «область применимости» в рамках новой — хотя бы как «предельный» или «вырожденный» случай.

Ученый (а не историк науки!) реализует принцип соответствия путем преобразования и переписывания старой теории Т на основе современной теории Т 1 в реконструированную теорию Т'. Если Т «несоизмерима» с Т 1, то Т' хорошо интерпретируется как предельный или частный случай Т 1. Тем самым принцип соответствия выступает как методологическая установка современной науки, вытекающая из присущего ей идеала единства знания.

Принцип соответствия упорядочивает представления прежних эпох и объясняет их правомерность с точки зрения истины. Но можно ли на этом основании утверждать, что принцип соответствия выступает и как принцип историко-научной реконструкции? Вообще говоря, принципы ассимиляции прошлого по своим гносеологическим функциям могут быть сопоставлены с географической картой. Формирование Карты Мира — это синтез знаний о Земле, полученных разными исследователями в различных условиях и в разное время. Здесь есть и процесс упорядочивания, систематизации знаний, добытых в разное время, здесь возникают и проблемы, связанные со «стыковкой» и переводом на общий язык знаний, полученных в разных контекстах. Принцип соответствия в сущности и демонстрирует, что разные знания могут поместиться на одной «карте науки» — упорядочивает, например, отношения между квантовой механикой и ньютоновой, хотя для этого необходимо прежде превратить механику Ньютона — в ньютонову механику, т.е. необходимо определенное переписывание первой, скажем, на языке новой математики (соответствие между квантовой и классической механикой получается лишь тогда, когда уравнения последней переписаны в гамильтоновой форме).

Однако как Карта Мира не может помочь в объяснении формирования, скажем, древних карт первобытных племен или того, как строились древнегреческие «обозрения земли» () логографами, точно так же принцип соответствия не может помочь в реконструкции онтологических моделей теорий, ставших достоянием прошлого.

Очевидно, что любой современный ученый мыслит в рамках определенной системы нормативов, к числу которых принадлежит и такой мощный методологический принцип, как принцип соответствия. Но можно ли представить дело таким образом, что наука исторически развивается в соответствии с современной эвристикой? Вероятно, нет, ибо сами методологические принципы современной науки — продукт истории. Кун как историк науки подчеркивал, что в традициях логического позитивизма — смотреть на научное познание через призму тех логическо-методологических правил, которые задают структуру современных систем знания. В истории науки это неминуемо приводит к «презентизму» и модернизации в изображении прошлого. В частности, объясняя связь тех или иных систем знания из объекта, т.е. с помощью онтологической модели (как это делает принцип соответствия), мы явно становимся на позиции принятых в настоящее время концепций — как представлений об объекте, так и представлений о методологических правилах научного исследования. Онтологическая модель, казалось бы, предписывает ученому и определенный характер действий.

Но историк науки должен не столько опираться на современную онтологическую модель, сколько понять ее историческую обусловленность. Будучи историком физики, он не должен опираться на методологические принципы физики. Один из постулатов историко-научного исследования состоит в признании необходимости занять позицию «внешнего наблюдателя», избавиться от «захваченности» жизнью современного научного сообщества. В частности, принцип соответствия историк познания должен брать не как средство своей работы, а как объект своего исследования и рассматривать как ассимиляционный механизм развития науки.

4. Анализ физической теории: категориальные трудности

Вероятно, самое интересное в научном наследии И.В.Кузнецова — это именно то, что его работы оказывались в подлинном смысле слова «толчковыми», спонтанно открывающими новые горизонты философских размышлений и исследований.

Сегодня, на наш взгляд, можно выявить в его работах несколько таких интеллектуальных инициатив, которые подхватывались сообществом; поставленные проблемы интенсивно обсуждались, и зачастую обнаруживалось, что исследователи, незаметно для себя, оказывались уже в новой сфере поисков и в незнакомом круге вопросов...

Хотелось бы отметить, что Иван Васильевич демонстрировал возможности так называемого эмпирического анализа научного знания. Это был, по сути, выход за рамки догматического диамата с его «всезнайством» относительно того, как развивается и как должна развиваться наука (от явления — к сущности, от живого созерцания — к абстрактному мышлению, от относительной истины — к абсолютной и тому подобное...). С конца 40-х гг. в отечественной философии появляются настойчивые попытки обратиться к реальным научным текстам и их анализу. Это общее умонастроение привело к развитию конкретных эмпирических исследований, которые проводились в Москве, Минске, Новосибирске... Соответствующий поворот — от традиционной философской гносеологии к философии и методологии науки — происходил и на Западе.

На базе работ самого И.В.Кузнецова, его учеников и последователей, а также работ более молодого поколения (Г.П.Щедровицкого, В.А.Костеловского, В.М.Розина, В.С.Степина, М.А.Розова и др.) активно формировалась новая область — эпистемология, появлялись основания для дифференциации эпистемологической проблематики от традиционной гносеологической. Задачей эпистемологии, как это было выявлено уже в дальнейшем, является анализ знания, причем в центре внимания оказывается не проблема истины, т.е. соотнесение знания с реальностью, а проблема строения знания, в частности — выявление структуры научной теории. Встал вопрос о специфике такого анализа, его задачах и особенностях — вопрос, оставшийся во многом спорным и до сегодняшнего дня. Попытка такого анализа представлена статьей Ивана Васильевича «Структура физической теории», которой он в период своих поисков 60-х гг. придавал важнейшее значение.

Как же выглядит эта работа с позиций сегодняшнего дня?

Заметим, что термин «структура» здесь декларирован в самом заголовке работы. Правомерность его в контексте задач анализа научной теории, кажется, не вызывает никаких сомнений.

«В структуре физической теории, — писал И.В.Кузнецов, — можно выделить следующие основные части: основание, ядро, воспроизведение...»[54]. Что же собой представляют эти части? Начнем с основания. Сюда входят следующие элементы: эмпирический базис, идеализированный объект и понятия, которые автор называет физическими величинами. Постараемся понять, как именно вводятся перечисленные элементы. Внимательно вчитаемся в текст этой работы: «Для того, чтобы возникла потребность в создании какой-либо новой теории, необходимо обнаружение фактов, которые не могут быть приведены в соответствие с ранее существовавшей теоретической системой, противоречат ей»[55]. «Чтобы совершить переход от эмпирического базиса к совокупности новых понятий, нужен некоторый посредствующий мост. Им служит особый элемент структуры теории, который можно назвать идеализированным объектом, то есть абстрактной моделью, наделенной небольшим числом весьма общих свойств и простой структурой»[56]. «Вместе с разработкой и уточнением схемы идеализированного объекта происходит введение целой системы фундаментальных понятий. Каждое из них призвано быть характеристикой определенного свойства этого объекта или некоторого аспекта его. Эти характеристики называются физическими величинами»[57].

Стоит вчитаться в эти отрывки и создается впечатление, что автор описывает вовсе не структуру, а некоторую необходимую, с его точки зрения, последовательность акций, в ходе которых формируется теория. Точнее, он фиксирует некоторую общую феноменологию исторического процесса, пытаясь представить ее в качестве образца или нормы. Такой ход мысли продолжается и далее, когда речь идет уже о ядре теории. Главным элементом здесь является система общих законов, выраженных в математических уравнениях. «Только на основе некоторого идеализированного объекта могут быть сформулированы фундаментальные уравнения теории. С другой стороны, установление системы этих уравнений, находящих при дальнейшем развитии теории опытное подтверждение, ведет к более детальной и глубокой разработке самого идеализированного объекта или даже к его решительной перестройке. В истории физики не раз бывало, что...»[58]. Совершенно очевидно, что в данной статье речь идет о формировании и развитии физической теории, неслучайно же автор ссылается здесь на историю физики.

По сути дела, в статье И.В.Кузнецова фиксируются этапы исторического формирования теории и делается попытка представить это в виде некоторой нормы. Автор, правда, понимает, что здесь невозможно сформулировать какие-либо точные предписания: «От эмпирического базиса до ядра теории для мысли исследователя не существует каких-либо однозначных и строго определенных логических путей»[59]. И все же изложение строится так, точно мы описываем некоторые правила построения теории, описываем некоторый образец. Таковы особенности предложенного подхода. Весьма любопытно, что исторический процесс начинает функционировать здесь как образец для человеческой индивидуальной деятельности.

Рассмотрим также и третью, последнюю «часть» теории, которую автор назвал воспроизведением. Речь здесь идет о функционировании готовой, сформировавшейся теории при объяснении конкретных явлений. Здесь-то как раз существуют достаточно строго определенные логические пути, на что и указывается в данной статье: «Иным оказывается переход от ядра теории к ее следующему «этапу», где важнейшими структурными элементами выступают объяснение совокупности известных эмпирических явлений и предсказание новых физических явлений. Эти элементы должны предстать как система строго выводимых следствий, получаемых из ядра теории путем логической дедукции, подчиненной точно сформулированным математическим спецификациям»[60]. Автор как бы «проговаривается», указывая на переход к следующему этапу. Правда, последнее слово он ставит в кавычки, что свидетельствует о понимании возникающих здесь трудностей. Вопрос остается: что же мы описываем — структуру теории или этапы ее исторического формирования? И как может функционирование теории быть в то же время ее частью?

Категориальные неувязки подобного рода характерны для эпистемологических поисков того периода. С одной стороны, мы пытаемся анализировать строение или структуру теории — такова поставленная сознательно задача, с другой — мы реализуем какой-то совсем другой подход, выявляя основные этапы формирования и функционирования теоретического знания. Следует зафиксировать противоречие между поставленной задачей и избранным методом ее решения. Это, впрочем, вовсе не индивидуальная ошибка, это характерно для первых отечественных эпистемологических работ.

Существенно в конечном итоге то, что прекрасное знание фактуры современной теоретической физики, а также глубокое и ясное представление об истории физической науки дало возможность И.В.Кузнецову показать подлинную сложность изучаемого феномена.

Научные идеи имеют свою судьбу, они могут жить и работать даже тогда, когда им на смену уже пришли другие представления и концепции. Карл Поппер выразительно писал: «Даже если новая теория нашла раннюю смерть... она не должна быть забыта; следует помнить о ее привлекательности, и история должна засвидетельствовать нашу благодарность ей за то, что она завещала нам новые... факты и вместе с ними новые проблемы, за то, что она служила прогрессу науки в течение своей плодотворной, хотя и краткой жизни»[61].

Иван Васильевич Кузнецов — в числе тех, кто сумел оставить след не только в ментальном мире современников, но и в «третьем мире» — мире Науки, мире высказанных Идей и поставленных Проблем.

[1] Составлен Т.И.Артемьевой и Е.В.Шороховой.

[2]Энциклопедический словарь «Россия». СПб, 1898.

[3] Там же. С. 834.

[4] См., например: Рубинштейн С.Л. Бытие и сознание М., 1957; Копнин П.В. Философские идеи Ленина и логика. М., 1969; Ильенков Э.В. Идеальное // Философская энциклопедия. 1962. Т. 2 и др.

[5] Психологическая наука в России ХХ столетия /Под ред. А.В.Брушлинского. М., 1997.

[6] В конце 60-ых годов в Институте истории естествознания и техники АН СССР был создан сектор психологии научного творчества (под руководством М.Г.Ярошевского).

[7]Франк И.М. Что мы хотим рассказать о С.И.Вавилове // Сергей Иванович Вавилов. Очерки и воспоминания. Изд. 3-е. М., 1991. С. 44.

[8]Боцманова М.Э., Гусева Е.П., Равич-Щербо И.В. Психологический институт на Моховой. М., 1994.

[9]Губарев В. Фронт Академии // Правда. 1985. 11 марта.

[10] А.В.Антонов-Овсеенко писал, что в Наркомате иностранных дел до войны «главным бериевским агентом был заместитель наркома В.Потемкин, академик, член ЦК ВКП(б) с 1939 г.» (Юность. 1988. № 12. С. 73).

[11]Абульханова-Славская К.А., Брушлинский А.В. Философско-психологическая концепция С.Л.Рубинштейна. М., 1989; Боцманова М.Э., Гусева Е.П., Равич-Щербо И.В. Психологический институт на Моховой. М., 1994; Применение концепции С.Л.Рубинштейна в разработке вопросов общей психологии /Под ред. К.А.Абульхановой. М., 1989; Психологическая наука в России ХХ столетия /Под ред. А.В.Брушлинского. М., 1997; Сергей Леонидович Рубинштейн. Очерки, воспоминания, материалы (Серия «Ученые СССР»). М., 1989; Страницы истории: о том, как был уволен С.Л.Рубинштейн // Вопр. психологии. 1989, № 4 и № 5.

[12] См.: Сергей Леонидович Рубинштейн; Ярошевский М.Г. Интервью // Психол. журн. 1991. № 2;. Ярошевский М.Г. Первый очаг психологических исследований в Российской Академии наук // Вопр. психологии. 1995. № 3.

[13]Гарбузов Н.А. Отрывки из книг «Зонная природа звуковысотного слуха» и «Зонная природа темпа и ритма» // Психологический журнал. 1990. № 3.

[14]Гуревич К.М. Интервью // Психологич. журнал. 1991. № 4.

[15] См. О. Этом, например, Леонтьев А.Н. О книге С.Л.Рубинштейна «Основы общей психологии» (с комментариями А.А. и Д.А.Леонтьевых и М.Г.Ярошевского) // Психол. журн. 1993. № 4.

[16]Абульханова К.А.-Славская А.Н. К истории союза психологии и философии // Вопр. философии. 1996. № 5; Абульханова-Славская К.А. Поколение шестидесятых — конформизм или мужество? // Психол. журн. 1993. № 3; Абульханова-Славская К.А., Брушлинский А.В. Философско-психологическая концепция С.Л.Рубинштейна. М., 1989; Перестройка психологии: проблемы, пути решения (Круглый стол) // Вопр. психологии. 1988. № 1; Садовский В.Н. Философия в Москве в 50-е и 60-е годы // Вопр. философии. 1993. № 7; Шорохова Е.В. Интервью // Психол. журн. 1992. № 6; Ярошевский М.Г. Интервью // Психол. журн. 1991. № 2; Ярошевский М.Г. Первый очаг психологических исследований в Российской Академии наук // Вопр. психологии. 1995. № 3; Matth дus W. Sowjetische Denkpsychologie. G цttingen. 1988; Payne T.R. S.L.Rubinstein and the Philosophical Foundations of Soviet Psychology. Dordrecht. 1968; Wertsch J. An Introduction // The Concept of Activity in Soviet Psychology. N. Y., 1979.

[17]Шорохова Е.В. Интервью // Психол. журн. 1992. № 6.

[18] Вопросы психологии. 1963. № 5.

[19]Рубинштейн С.Л. Бытие и сознание. М., 1957. С. 232-242.

[20]Ломов Б.Ф. Выступление на Торжественном собрании, посвященном 15-летию со дня образования Института психологии АН СССР // Психол. журн. 1991. № 4; Пономаренко В.А. У каждого свой Ломов // Психол. журн. 1991. № 4.

[21]Брушлинский А.В. Проблемы психологии субъекта. М., 1994.

[22]Степин В.С. Философская антропология и философия науки. М., 1982; Фролов И.Т. О человеке и гуманизме. М., 1989.

[23]Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ (код № 97-03-04366).

[24] Румер Ю.Б. Введение в волновую механику. М., 1935. Ч. 1. С. 3.

[25] Об этом сделана соответствующая запись в военном билете И.В.Кузнецова. Кто был инициатором этого вызова с фронта точно не известно, но с большой степенью вероятности можно предположить, что им был Сергей Георгиевич Суворов, весьма авторитетный в партийных кругах человек. (Одно время он работал в Отделе науки ЦК, затем — заместителем главного редактора в журнале «Успехи физических наук» вплоть до своего ухода на пенсию.)

[26] Друзьям И.В. говорил, что идею написать книгу о принципе соответствия ему подсказал С.И.Вавилов. Возможно, тот считал, что Иван Васильевич справится с такой задачей лучше и глубже, чем кто-либо другой. Сам же Президент Академии наук не имел возможности заняться подобной работой в силу своей непрекращающейся занятости. Рассказывали, что иногда Сергей Иванович называл принцип соответствия «загадочным»...

[27] Письмо академика С.И.Вавилова — И.В.Кузнецову. 21. 1V. 1948 // Принцип соответствия. М., 1979. С. 263.

[28] Цит. по: Кузнецова Р.Х. Страницы из «Повести жизни» // ВИЕТ. 1994. № 1. С. 130.

[29] Отчет о проведенном мероприятии (автор — А.А. Максимов) см.: Вопр. философии. 1950. № 2. С. 378-387.

[30] Об истории взаимоотношений с В.А.Голубцовой и уходе из ИИЕТ см.: Кузнецова Р.Х. Страницы из «Повести жизни» // ВИЕТ. 1994. № 1.

[31] См.: Философские проблемы физики элементарных частиц (М., 1963), О сущности жизни (М., 1964), Диалектика в науках о неживой природе (М., 1964), Проблема причинности в современной физике (М., 1960).

[32]Койре А. Направление исследований и проекты обучения // ВИЕТ. 1993. № 1. С. 22.

[33] Кузнецов И.В. Принцип соответствия в современной физике и его философское значение. М., 1948. С. 7.

[34] Н.Ф.Овчинников вспоминал, что Иван Васильевич тогда в шутку предлагал назвать эту будущую книгу «Анти-Дюгем»...

[35] Кузнецов И.В. Структура физической теории // Вопр. философии. 1967. № 11. С. 86-98.

[36]Сонин А.С. «Физический идеализм». История одной идеологической кампании. М., 1994.

[37]Максимов А.А. Обсуждение книги И.В.Кузнецова «Принцип соответствия в современной физике и его философское значение» // Вопр. философии. 1950. № 2. С. 387.

[38] Философские вопросы современной физики. М., 1952. Как указывалось в предисловии, с выходом этого сборника «будет положен конец «нейтралитету» советских физиков в отношении борьбы материализма с идеализмом» (С. 4).

[39] Цит. по: Сонин А.С. «Физический идеализм». С. 179.

[40] Это грубое выражение допустил А.М.Блох в своей публикации «Идеологические бредни Эйнштейна» (Независ. газ. 1997. 3 июня). В этой, мягко выражаясь, некорректной газетной статье содержится ряд выпадов против И.В.Кузнецова, изображенного автором безответственным человеком, с легкой руки которого власти чуть было не остановили работу над советским атомным проектом, к тому же еще и дезертиром («незаконная демобилизация в 1943 г. из рядов Красной Армии»). Со стороны А.М.Блоха это просто клевета и недостойное историка науки ничем не подкрепленное, взятое с потолка, хлесткое утверждение.

[41] Цит. по: Кривоносов Ю.И. Сражение на философском фронте (философская дискуссия 1947 года — пролог идеологического погрома науки) // Вопр. истории естествознания и техники. 1997. № 3. С. 68.

[42]Блок Марк. Апология истории. М., 1973. С. 79.

[43]Кузнецов И.В. Дневник, тетрадь № 2 (24 июля—16 августа 1927 г.) // Семейный архив Н.И.Кузнецовой.

[44]Кузнецов И.В. Принцип соответствия в современной физике и его философское значение. М., 1948. С. 8.

[45] См.: Мамчур Е.А., Овчинников Н.Ф., Огурцов А.П. Отечественная философия науки: предварительные итоги. М., 1997. С. 179-198.

[46] См.: Feyerabend P. Explanation, reduction and empiricism // Minnesota Studies in the philosophy of science. Minneapolis, 1962, v.  3; Никифоров  А.Л. Методологическая концепция Фейерабенда // Вопр. философии. 1976. № 8.

[47]Кун Т. Структура научных революций. М., 1975.

[48]Холтон Дж. Эйнштейн и «решающий эксперимент» // Успехи физических наук. 1971. Т. 104, вып. 2.

[49] Там же. С. 297.

[50] Там же. С. 312.

[51]Кузнецов И.В. Принцип соответствия и современной физике и его философское значение. М., 1948. С. 90-92.

[52]Кедров Б.М. Энгельс о химии. М., 1971. С. 179-180.

[53]Менделеев Д.И. Сочинения. М.-Л., 1939. Т. VI. С. 519.

[54] См.: Гинзбург В.Л. Как развивается наука? // Природа. 1976. № 6.

[55]Кузнецов И.В. Структура физической теории. С. 87.

[56] Там же.

[57] Там же. С. 88.

[58] Там же.

[59] Там же. С. 90.

[60] Там же. С. 94.

[61] Там же. С. 95.

[62]Поппер К. Логика и рост научного знания. М., 1983. С. 368.

наверх страницы