Философия и наука: проблемы взаимодействия в советский период отечественной истории

Разработка философских проблем науки — важная часть европейской культурной традиции ХХ века. Внимание к науке и ее философско-методологическим основаниям обусловлено социокультурными процессами, происходившими в мире в этот период. Не прошли мимо этих вопросов и отечественные философы после октябрьской революции. Не занимаясь деталями сложного и противоречивого процесса взаимодействия философии и науки, отметим, что в конце ХХ века, когда Россия ищет новые пути цивилизационного развития, налаживая качественно иные отношения с миром, важно верно оценить пройденный путь. При этом социально-мировоззренческая значимость выработки адекватного образа недавнего прошлого в области философии науки не только в методологической значимости полученных в прежние годы результатов, хотя и это важно, сколько в общекультурной значимости правильного отношения к прошлому. Ведь мир не может с уважением относиться к нам, если мы не будем сами уважать себя, ту часть своей истории, которая заслуживает уважения.

Социально-онтологическая значимость по возможности непредвзятой оценки того, что произошло в области философской мысли в советский период, связана с тем, что недифференцированно-нигилистическое отношение к прошлому — одна из причин того глубокого системного кризиса, в котором оказалась страна после начала радикальных социально-экономических трансформаций, названных перестройкой. Ошибка по отношению к прошлому состояла, на мой взгляд, не столько в том, что критиковали свое прошлое — это было необходимо, поскольку без этого невозможно было осознание сути произошедшего, — сколько в том, что «нужна была критика без ненависти, без ожесточения, с желанием понять, чем осудить»[1]. К сожалению, такой совет не был услышан. Видимо, в обществе за прошлые десятилетия накопилось слишком много невысказанной обиды, зла, желчи, чтобы спокойно и рационально разобраться в произошедшем. Сегодня, после ожесточенной преимущественно эмоциональной критики своего прошлого, по-видимому, заканчивается очередной период обличения и опровержения. Видимо, сознание устает не только восхвалять, одобрять, но и обличать, критиковать. При этом еще раз подчеркнем, что речь идет не о нужности критического отношения к своему моноидеологическому прошлому, а о необходимости более спокойного, рационального, учитывающего возможности времени отношения к тому, что произошло в различных областях действительности, в том числе в области философских проблем науки. Разумеется, провозгласить такую задачу легче, чем осуществить.

Сложность систематического концептуального анализа проблемы взаимодействия философии и науки в моноидеологический период отечественной истории связана с рядом факторов. Во-первых, с широтой проблемы, ее многоаспектностью, противоречивостью и многослойностью. Во-вторых, с тем, что мы все были вовлечены в этот процесс, «родом» оттуда и нам трудно, если вообще возможно, абстрагироваться от этого обстоятельства. Подобная вовлеченность в происходившее, в том числе и в философский процесс, является, с одной стороны, позитивным фактором, открывающим доступ к происходящему, а с другой — подобная вовлеченность в определенных условиях может играть отрицательную роль. Положительная роль вовлеченности — в знании эмпирической реальности, таких деталей, факторов, которые трудно-доступны или совсем недоступны исследователю, изучающему происходящее через много лет по оставшимся источникам. Вовлеченность дает возможность ощутить аромат эпохи, жить в ее мировоззренческом климате и делает излишним столь необходимое историку, изучающему другую культуру, вживание в эту эпоху, культуру. К тому же вовлеченность в происходящее позволяет исследователю пользоваться не только текстами, работами других авторов, но и живыми свидетельствами участников происходившего. Вместе с тем вовлеченность не столько открывает истину, сколько создает иллюзию обладания истиной. На самом деле вовлеченность в то, что происходило, во многом закрывает доступ к истине, поскольку, вовлеченный в происходящее  — «плохой свидетель», он участник, и как участник полон живых впечатлений и ему трудно быть объективным относительно своих коллег и себя. При этом участник происходящего зачастую делает свои личные убеждения о происходившем основой теоретических обобщений. Последнее уязвимо с научной точки зрения в силу многообразия форм бытия философии и узости знания каждым из участников этого процесса. Подобные суждения нельзя трактовать как абсолютную закрытость происходившего для его участников. Разумеется, нет. Речь идет о необходимости различения научного, объективного, всестороннего исторического анализа происходившего с учетом не только текста, но и контекста и подтекста, оценок, суждений свидетелей, непосредственных участников процесса — специалистов в той или иной конкретной отрасли философского знания и субъективных впечатлений тех, кто творил в эту эпоху. Поэтому для того, чтобы впечатления и оценки участников происходившего носили не столько личный, сколько объективный характер, они должны носить систематический рационально-концептуальный характер. Следует помнить, что изучать духовно-философский процесс в СССР не легче, если не сложнее, чем изучать немецкую или французскую философию в определенный период их развития. Наконец, в-третьих, в процессе попыток концептуального осмысления особенностей функционирования философской мысли в стране мы встречаемся с многозначностью смысла большинства употребляемых для оценки понятий, концептуальной непроясненностью и расплывчатостью таких базисных категорий, как идеология, философия, тоталитаризм и им подобных смыслообразующих категориальных структур, используемых как исходные для оценки происходящего и происходившего. Принципиальная значимость этого обстоятельства связана с тем, что от того, что подразумевается под философией, марксизмом, идеологией, какой смысл вкладывается в эти несущие основную смысловую нагрузку категории, во многом зависят ожидания и оценки происходившего в анализируемой области. При этом речь идет не только о смысловой их непроясненности, но и, главным образом, многозначности смысла этих категорий. И если, например, частью философско-методологической мысли считать работы неопозитивистов, например того же Р.Карнапа, Г.Рейхенбаха, позже Т.Куна, И.Лакатоса и др., то неясно почему надо ставить под сомнение вклад отечественных философов и методологов науки, работавших в другой системе координат над теми же проблемами, в развитие философско-методологической культуры?!

Одно из трагических последствий моноидеологизма, независимо от того, как называлась эта идеология, — безымянность. С 1917 года только В.И.Ленину, а позже И.В.Сталину было позволено дополнить ряды классиков. С тех пор никто не имел права претендовать на свое собственное видение сущего, поскольку неявно предполагалось, что главные истины уже содержатся в работах классиков. Ни один смертный, разумеется, не мог, живя в этой системе координат, выдвинуть свою концепцию бытия, познания, человека и т.д. Все по идее комментировали и разрабатывали диалектический и исторический материализм. Однако мысль жила, по-своему развивалась и внутри этого монолита, поскольку никто четко не представлял себе предмет, границы того, что называлось диалектическим материализмом. Поэтому внутри официально разрешенного диалектического и исторического материализма существовало множество различных течений. Здесь были свои гегельянцы, свои неопозитивисты, свои гносеологи, свои онтологи и т.д. Не случайно, что время от времени возникали острые дискуссии по работам отдельных авторов и произведениям. К тому же многие положения, составлявшие ядро диалектического материализма, а именно то, что мир материален и находится в непрестанном развитии, что материя бесконечна, неисчерпаема и ее развитие подчиняется определенным законам, что истина процесс и т.д. и т.п. входят во многие другие философские системы, эти положения допускают множество различных интерпретаций. Тем самым они создавали достаточно широкое поле для относительно свободных размышлений, особенно в области философии и методологии науки. В этом смысле диалектический материализм в общеконцептуальном плане в деидеологизированной форме не хуже и не лучше многих философских систем. Поэтому прав Л.Грэхэм, когда доказывает, что «если бы диалектический материализм в СССР смог развиваться свободно, то он, несомненно, двигался бы в направлении, совместном с общими положениями немеханистического и нередукционистского материализма»[2]. Об этом свидетельствуют факты, в частности многообразие интерпретаций того, что называлось диалектическим материализмом в 60-80-ые гг. по сравнению с 30-40-ми или 20-ми годами. К тому же достаточно сравнить марксистскую философскую мысль в исполнении таких партийных ортодоксов, как М.Б.Митин или Ф.В.Константинов, и таких, например, философов, как П.В.Копнин, Э.В.Ильенков, М.К.Мамардашвили и др., не говоря уже о многочисленных представителях философии науки, чтобы понять, что «виновата» не только и не столько философия Маркса и даже не то, что называлось диалектическим материализмом, сколько тотальная идеологизация общества и мысли. Канонизация и догматизация одного учения или того, что написано одним человеком с помощью власти, силы, несовместимо не только с диалектикой и материализмом, но и с любой другой формой мысли, пытающейся свободно размышлять о природе сущего и месте человека в мире. При этом мысли трудно противостоять силе. Мысль может победить только в принципе, впоследствии. При столкновении философии и власти последняя оценивает результаты мысли не внутринаучными и философскими критериями, а внешними по отношению к мысли критериями, а именно политической и идеологической преданностью.

Начавшееся с 1917 года противостояние двух миров привело к прагматико-инструменталистскому толкованию всех процессов, происходивших в стране, в том числе и процессов в области философии. Методом осознанной или неосознанной инструментализации и прагматизации всех форм духовно-практического освоения мира становится наука. Отсюда позиция С.К.Минина, настаивавшего на том, что «термин “философия марксизма ”, во-первых, антилогичен, во-вторых, опасен и вреден, в-третьих, когда он не опасен, он излишен и уже по одному этому вреден»[3]. Отсюда вывод о том, что новому обществу «нужна наука, только наука, просто наука»[4].

Опираясь на тектологические аргументы к близкому утверждению приходил и такой влиятельный теоретик 20-х гг., как А.А.Богданов, доказывавший, что «наука сделает ненужной философию, как уже теперь не нужна религия»[5]. Впоследствии несмотря на критику философского нигилизма С.К.Минина и его сторонников, равно как и идей А.А.Богданова, постепенно произошла сциентизация духовно-идеологической сферы общества на советский манер, что нашло отражение в «онаучивании» философии, мировоззрения, идеологии и т.д. Следствием этого явились научная идеология, научная философия, научное мировоззрение, научный атеизм и т.д. Важность систематического осмысления подобного «онаучивания» всех форм духовно-практической жизни общества связана с тем, что без этого трудно или невозможно понять специфику использования философских понятий, идей, методов, равно как и идеологических и мировоззренческих конструкций в эти сложные годы, уяснить тот новый смысл, который вкладывается в термины мировоззрение, идеология, философия, и главное выяснить, что происходит с самой наукой в условиях жесточайшего контроля власти над мыслью, когда объектом идеологических манипуляций становится сама наука, которую пытаются приспосабливать к уровню тех, кто «заказывает музыку». Ведь не случайно именно в этот период начинаются дискуссии о реконструкции науки. В общемировоззренческом смысле программа реконструкции науки означала попытку идеологического контроля над всеми достижениями естественных наук. В середине 20-х годов, когда идеи Минина, Энчмена и им подобных отошли на второй план, то проблема соотношения философии и науки стала одной из центральных в дискуссиях между так называемыми «механистами» и “диалектиками” (группой Деборина). Обсуждая вопрос о статусе философии в социуме, соотношении философии и науки и механисты и диалектики исходили из абсолютного приоритета науки. Существенное различие их позиции при этом состояло в том, что механисты делали ставку на наиболее общие достижения естественных наук (например, на законы сохранения в физике), тогда как диалектики делали ставку на науку, прошедшую «экзамен» у диалектического материализма. Тем самым диалектический материализм, чей смысл был смутным и неопределенным, оказывался решающей инстанцией. Поэтому с утверждением А.М.Деборина на страницах «Правды» в 1929 г., что «В связи с процессом назревания нового реконструктивного этапа в развитии нашего хозяйства выдвинулась также задача “реконструкции” всей науки на основе марксистско-ленинской диалектики», не согласились бы механисты, считавшие, что, наоборот, философские положения должны в конечном итоге проверяться достижениями науки, преимущественно механики. С точки зрения одного из последователей А.Деборина Н.Карева, «сама наука становится научной, лишь поскольку она проникается диалектическим материализмом»[6]. Вот почему «сциентизация» по-советски отличается от традиционной сциентизации на Западе.

Философски содержательным по проблематике и отчасти по уровню обсуждения был отмеченный выше спор между механистами и сторонниками А.М.Деборина, названных сперва диалектиками, а затем «меньшевиствующими идеалистами». В ходе этой дискуссии были высказаны интересные суждения со стороны его участников по многим философским вопросам, но ее исход был предрешен политическими мотивами. В этой связи ныне представляется недостаточно убедительной позиция тех авторов, которые считают, что для будущего философской мысли в стране было бы лучше, если бы в споре одержали победу не диалектики, а механисты, поскольку «модель философии», которую исповедывали «механисты», гораздо более соответствовала представлениям основоположников марксизма о роли философии в марксистской теории, ее предмете, задачах и функциях, чем модель «диалектиков». Такая оценка имевших место дискуссий исходит не только из определенного толкования самих споров, но и работ основоположников марксизма о философии, поскольку неоднократное настаивание одного из лидеров механистов И.И.Степанова-Скворцова на том, что «диалектическое понимание природы — суть механистическое понимание», как бы ее не интерпретировать, не передает по меньшей мере всего многообразия марксистского видения бытия. Участвовавший же в дискуссиях на стороне механистов И.А.Боричевский, упрекая своего коллегу А.К.Тимирязева за использование закона перехода количественных изменений в качественные, говорил: «Это чисто гегельянская терминология; положительной науке она и даром не нужна»[7]. В целом концептуальный анализ имевших место споров между механистами и диалектиками показывает недооценку механистами сугубо философской проблематики, чрезмерное сближение и даже стремление к растворению методов философии в методах естественных наук.

Другой вопрос — неясность границ и предмета марксистской философии, возможность ее различных истолкований. К тому же сами основоположники марксизма были, на наш взгляд, в определенном смысле сциентистски ориентированными мыслителями. Однако это другой, самостоятельный вопрос. Его обсуждение увело бы нас в сторону от анализируемой темы. Сейчас же отметим, что упрощенным является представление, будто философскими вопросами естествознания занимались только механисты, а диалектики игнорировали этот круг проблем. Во-первых, и среди диалектиков были специалисты по философским проблемам естествознания. Так философскими проблемами физики активно занимался один из известных сторонников А.М.Деборина — Б.М.Гессен, а философско-методологическими вопросами биологии — А.И.Агол и другие. Поэтому положение о том, что механисты ориентировались на науку, а диалектики и их сторонники на философию Плеханова и Гегеля, не передает главного в их споре. Что же касается победителей в споре между механистами и деборинцами, то в этом споре не было победителей. Потерпели поражение философия, мысль. Вот почему мне представляется, что характеризовать сталинскую модель философии как системно-онтолого-мировоззренческую, как это делают отдельные авторы, — значит иметь дело, говоря герменевтическим языком, только с текстом, не учитывая контекст и особенно подтекст. Сталинское толкование любых явлений, в том числе и философских концепций, жестко было связано с его политической установкой, — для победы над оппонентами и упрочения своей власти любые средства хороши, в том числе и рассуждения о диалектическом и историческом материализме, языкознании, усилении классовой борьбы по мере строительства социализма и т.д. Кстати, это обстоятельство специально подчеркивали «подручные» И.В.Сталина. Так М.Б.Митин писал: «Товарищ Сталин учит нас политически подходить к философским системам и философской борьбе, не ограничиваться только теоретической характеристикой данной философской системы или течения, а возможно точно характеризовать их политический эквивалент»[8]. К тому же победа А.Деборина и его сторонников была чисто символической, поскольку через несколько месяцев после формального завершения дискуссии с механистами началась жесткая критика позиции самих диалектиков, закончившаяся ярлыком «меньшинствующий идеализм», поскольку «с гениальной прозорливостью, с величайшим умением разоблачать всякую маскировку врага, какой бы тонкой и завуалированной она ни была, товарищ Сталин раскрыл меньшевистскую сущность воззрений деборинской группы...»[9]. В этих словах ключ к пониманию дальнейших событий в области не только философии, но и других сфер жизни. Поэтому хотя спор между механистами и их критиками начинался как содержательно-философский, поскольку вопрос стоял о предмете философии, ее функциях, характере взаимоотношений с естественными и общественными науками, но закончился постановлением, то есть не углублением предмета спора, не новыми идеями, а партийным осуждением одной точки зрения. Это было новым явлением в жизни общества и отражало новое положение философии в стране и новое взаимоотношение власти и философии. С этого времени, а это восходит примерно к 1929 году, все духовные процессы стали контролироваться более жестко, чем до этого, и мысль постепенно уходит в подполье. Занятие философией, если под ней понимать свободные размышления о сути Природы, Человека и Бога, становится опасным. Впрочем, видимо, нелогично ожидать от моноидеологической социально-политической системы плюралистической философии. В подобных условиях философия и наука только тогда имеют право функционировать, если они партийные, что на языке того времени означает поддержку происходивших политико-идеологических процессов. Если до этого определенным авторитетом (аргументом) в дискуссиях могли быть не только Г.В.Плеханов и В.И.Ленин, но и Г.Гегель, то с начала 30-х г. подобное становится невозможным. Сталинская модель философии, которую и до выхода работы И.В.Сталина «О диалектическом и историческом материализме» пытались предугадать М.Б.Митин, П.Ф.Юдин, Э.Кольман и иже с ними, постепенно вытесняет из духовного пространства собственно философские концепции. Именно с начала 30-х гг. И.В.Сталин с помощью М.Б.Митина, Э.Кольмана и др. превращается в гениального мыслителя. Как писал Э.Кольман, «в лице т.Сталина мы имеем не только гениального политического вождя партии и международного рабочего движения, но имеем величайшего теоретика, величайшего мыслителя»[10].

Начало 30-х г. — идеологическая подготовка репрессий 1937—1938 гг., в котором осознанно или неосознанно участвовали многие философы, ставшие впоследствии сами жертвами. Типичны в этом отношении судьба и стиль критики позиции механистов одним из известных сторонников А.Деборина, позже репрессированного Н.Карева, который, рецензируя сборник трудов механистов «Диалектика в природе», задавал еще не типичный для того времени вопрос — «чей» «социальный заказ» выполняют спорящие стороны?, и отвечал: «С законной тревогой должно спросить себя: что же дальше? Не слишком ли много свободы получают гнилостные процессы, куда устремляются они, что именно несут они с собою, как их изолировать и обезвредить?»[11].

Попытки некоторых участников дискуссий, например Я.Стэна — тоже сторонника А.М.Деборина, — развести политические и философские аспекты спора, были подвергнуты резкой и необоснованной критике. Например, М.Д.Каммари, критикуя тезис Я.Стэна о том, что «можно говорить о политике в области философии, но нельзя рассматривать философию как частную форму политики»[12], заявил, что позиция Стэна «означает аполитизм философской работы и это означает, что между философией и политикой существует разрыв, а т.Стэн прикрывает этот разрыв фразами о своеобразии философии и политики»[13].

Ключевым, системообразующим словом становится слово «борьба». Борьба не только с капитализмом и капиталистами, но и с теми, кто не так как власть понимает борьбу с этим капитализмом. Начинается борьба с теми, кто не борется, и с теми, кто недостаточно активно борется и недостаточно активно строит новое общество. Разумеется, что считать «достаточным» определяла власть и чиновники, выступавшие от ее имени. При этом борются не только с другими, с теми, кто допускает ошибки, но и с самими собой, ибо все по-своему ошибались в прошлом, когда, не зная будущего, жили по другим нормам, жили, действовали иначе, чем сейчас. Борьба пронизывает все сферы, она объединяет, борющимся кажется, что их это не коснется, и сами того не подозревая, готовят свою погибель. При этом борьба пронизывает все сферы жизни: науку и культуру, промышленность и сельское хозяйство, спорт и медицину. Многие люди, самых различных областей, стали заложниками и жертвами той идеологической борьбы, в которую они втянулись или которую они начали. Борьба с «левыми», «правыми», «троцкистами», махистами, идеалистами и механистами становится самоцелью. Борьба питает саму себя, она становится самоценной. Власть, породив такой стиль, не только не препятствовала тотальной борьбе, но время от времени «подкладывала дрова» в огонь борьбы, чтобы она не затухала. И это по-своему естественно, ибо только в условиях борьбы власть чувствовала свою необходимость и могла контролировать происходившее.

В этих условиях происходит резкое сужение пространства мысли, особенно философской мысли, что было губительным для будущего страны. Отучив стратегически осмысливать сложные социально-политические, экономические и антропологические вопросы, власть предопределила кризис страны в будущем, ибо она не знала, куда ее вела.

Об идеологической оценке всех процессов, происходивших в стране, в том числе и в области философии и науки, свидетельствуют названия некоторых рецензий, опубликованные во втором номере журнала «Книга и пролетарская революция» за 1932 г.: «Против реакционных теорий на военно-научном фронте» (о книге проф. Светина «Критика стратегических и военно-исторических взглядов». — М.-Л., 1931.), «Буржуазная реакция под маской “марксистского языкознания” (на книгу Е.Поливанова “За марксистское языкознание”. — М., 1931), “Буржуазная вылазка” (на книгу О.Форш “Сумасшедший корабль”) и т.д. и т.п. Подобный стиль распространяется и на научные издания. Типична в этом смысле рецензия на книгу американского ученого А.Смита «Введение в неорганическую химию». — М.: Гиз, 1931, тт.1-2: «В период обострения классовых боев борьба на идеологическом фронте принимает особенно широко развернутые формы, так как здесь враг чувствует себя еще достаточно сильным. Одним из участников такого фронта является химия, где по существу еще не начата борьба. Пользуясь этим, классовый враг ведет наглое наступление в прикрытой и завуалированной форме как с позиций открытого идеализма, так и механизма и меньшевиствующего идеализма»[14]. Не комментируя приведенные строки, говорящие о духе и стиле критики начала 30-х гг. сами за себя, отметим, что новая атмосфера наиболее ярко проявилась в многочисленных выступлениях Э.Кольмана, например в его статье «Вредительство в науке». В ней он доказывал, что нет объективной, бесклассовой, свободной от политики науки и «подмена большевистской политики в науке, ... борьбы за партийность науки либерализмом тем более преступны, что носителями реакционных теорий являются маститые профессора, как махист Френкель в физике, виталисты Гурвич и Берг в биологии, Савич в психологии, Кольцов в евгенике, Вернадский в геологии, Егоров и Богомолов в математике “выводят” каждый из своей науки реакционнейшие социальные теории»[15]. Приведенная выдержка типична для начала 30-х годов. И это лучшее подтверждение тезиса о подавлении философии, начиная с 30-х гг. В этих условиях философская мысль вынуждена была принять иные формы, обставлять себя многочисленными цитатами из классиков, особенно из работ Ленина и Сталина, «уйти» в конкретные области знания. Однако — и это хочется специально подчеркнуть — даже в этих сложнейших для свободных размышлений условиях философская мысль не прекратила свое существование. И тогда были философы, которые разрабатывали актуальные философско-методологические проблемы развивающегося естественнонаучного познания. Разумеется, их было не много, но они были. Приведем несколько примеров.

В 1931 г. в Лондоне состоялся Второй Международный конгресс по истории науки и техники. На нем с докладом «Социально-экономические нормы механики Ньютона» выступал Б.М.Гессен, который своим докладом оказал решающее влияние на формирование экстерналистской модели развития научного знания. Отмечая значение доклада Б.М.Гессена для развития науковедения и методологии науки, Дж.Нидам в предисловии к новому (1971 г.) изданию книги «Наука на распутье», где были опубликованы доклады советских участников, писал: «Возможно, самый значительный вклад русских был внесен Борисом Гессеном, который сделал фундаментальный доклад по марксистской историографии науки... Этот доклад имел огромное влияние в течение последних сорока лет, и его влияние еще не исчерпалось». Это отмечал и другой известный английский науковед Д.Прайс: «Главным событием конгресса был, несомненно, значительный вклад советской делегации, и особенно доклад Гессена, в котором вся сила диалектического метода использовалась для анализа мира Ньютона»[16]. Б.М.Гессену принадлежат также интересные работы по философско-методологическим проблемам теории относительности и квантовой механики[17].

Отметим также работы другого российского философа С.Ф.Васильева по методологическим проблемам неклассической физики и истории науки. Ряд его важных работ был опубликован в малоизвестном сугубо академическом журнале «Архив истории науки и техники», позже оказавшимся в спецхране, и потому недостаточно известен даже специалистам. Между тем именно С.Ф.Васильев один из первых проанализировал многие принципиальные философско-методологические проблемы квантовой механики, в частности, ему принадлежит одна из первых концептуальных разработок методологического статуса, границ и эвристических возможностей принципов соответствия, дополнительности, наблюдаемости[18].

Исследования философов Б.М.Гессена, С.Ф.Васильева, С.Ю.Семковского способствовали концептуальному расширению трактовки реальности, причинности, пространства, времени, закономерности. Наконец, именно в этот самый сложный период развития страны ведущие ученые, особенно физики, имевшие своеобразный иммунитет из-за связи с оборонной тематикой, защищали новую неклассическую физику от идеологически-невежественной и опасной критики А.А.Максимова, В.Е.Львова и других. Такая защита была связана с развитием категориального строя мышления и естественно приводила к выходу в сферу философии и методологии науки. В этом отношении принципиальную философско-методологическую значимость имели многочисленные выступления А.Ф.Иоффе, С.И.Вавилова, В.А.Фока по философским проблемам физики. Так в 30-е гг. С.И.Вавилов в работе «Старая и новая физика» (1933 г.) проанализировал эвристические и методологические возможности метода математической гипотезы. Особое внимание философскому анализу исходных понятий квантовой механики в 30-е гг. уделял В.А.Фок[19]. Во многих статьях он исследовал соотношение физического и математического в квантовой механике, уточнил физический смысл волновой функции Шредингера, показал необходимость изменения содержания понятий траектория, импульс, состояния системы и т.д. в связи с фундаментальностью принципа неопределенностей в квантово-механической области. При этом В.А.Фок внес существенный вклад не только в разработку математического аппарата квантовой механики, но, исходя из принципиального единства новой физики и философии, уделял большое внимание выяснению философско-методологического содержания неклассической физики, специфики нового взаимоотношения субъекта и объекта в квантовой механике, предмету новой теории, статусу принципа дополнительности. Последнее было особенно актуальным ввиду того, что многие физики, признававшие новые квантово-механические представления, отрицали принципиальную значимость принципа дополнительности Н.Бора. Между тем именно с идеей дополнительности была связана основная философско-методологическая новизна, привнесенная квантовой механикой. Обсуждение смысла и статуса принципа дополнительности выводило на общефилософский уровень, поскольку было связано с анализом проблем реальности, соотношения субъекта и объекта, причинности и т.д. В эти же годы Ф.М.Гальперин и М.А.Марков показали, что в новой квантово-механической области теряет смысл не столько принцип причинности, сколько требования, предъявляемые к причинности[20]. Исходя из этого, они попытались дать непротиворечивую интерпретацию принципа неконтролируемого взаимодействия прибора и объекта. Эти идеи были позднее развиты в известной статье М.А.Маркова «О природе физического знания»[21].

Начиная с 20-х гг. концептуальным осмыслением закономерностей развития биосферы, соотношения духа и природы, особенностей функционирования сознания и жизни занимался В.И.Вернадский[22]. Значительны результаты В.И.Вернадского не только в изучении биосферы и выдвижении идеи ноосферы, но и в области изучения тайн времени, единства эмпирического и теоретического, закономерностей развития науки, статуса философии и религии в культуре. Ныне в условиях экологического и глобального кризиса актуализируются идеи В.И.Вернадского о перерастании биосферы в ноосферу, его мысли о социальной ответственности ученых. Осознание возрастающей роли науки в обществе привело В.И.Вернадского к систематическому рассмотрению проблемы «мораль и наука», постановке ряда важных методологических вопросов истории науки[23]. Такой целостный подход к науке позволил В.И.Вернадскому предвосхитить (в 1922 г.) опасности, связанные с возможностью военного применения атомной энергии. К сожалению, по идеологическим и политическим причинам идеи В.И.Вернадского не заняли тогда подобающего им места в интеллектуальной жизни страны, как и большинство других философско-методологических разработок. Однако это не снижает их научной, философско-методологической и социальной значимости.

С конца 50-х и особенно в 60-х гг. в стране происходят сложные социально-идеологические процессы, связанные со смертью И.В.Сталина и 20-м съездом КПСС. Начинается обновление страны. Последнее сказалось и на философских работах, особенно на работах по философско-методологическим проблемам неклассической науки. Это нашло отражение в ставших традиционными Всесоюзных совещаниях по философским проблемам естествознания с участием не только философов, но и ведущих естествоиспытателей. В эти годы по философско-методологическим и социальным вопросам науки выступают не только известные физики и астрофизики В.А.Фок, В.А.Амбарцумян, В.Л.Гинзбург, Я.Б.Зельдович, Д.И.Блохинцев, Я.А.Смородинский, В.С.Барашенков и другие, но и такие выдающиеся естествоиспытатели, как П.Л.Капица, Н.Н.Семенов и др. Впервые получают дальнейшее развитие результаты, полученные в исследованиях С.Ю.Семковского, Б.М.Гессена, С.И.Вавилова, С.Ф.Васильева, А.Ф.Иоффе по философским проблемам теории относительности и квантовой механики в 20-30-е годы. Все больше и больше осознается интеллектуально-мировоззренческая и методологическая значимость результатов неклассической науки. И соответственно значительное развитие получила философия и методология науки. Сделанное в этой области столь основательно и многообразно, что требует специального рассмотрения. Разумеется, и эти работы носили печать своего времени и социального климата, но в лучших исследованиях того периода по философии и методологии науки социальный климат не оказал принципиального влияния. Можно предположить, что, начиная с ХХ съезда КПСС, в стране начинается новый этап во взаимоотношении науки и власти. Власть начинает осознавать опасность борьбы с естественными науками. С этим связана поддержка самими властными структурами исследований в области философских проблем естествознания.

Однако область социально-гуманитарного знания остается под жестким идеологическим контролем. К сожалению, ни тогда, ни сейчас, равно как и в предшествующие периоды, власть не осознавала целостность науки, принципиальное единство не только естественных и технических наук, но и естественных и социально-гуманитарных наук. Операционально-утилитарное отношение к науке в конечном итоге ущербно и должно было привести и привело к кризису тех отношений, которые на этой основе строятся. Непонимание принципиальной значимости социально-гуманитарного знания отрицательно сказывалось и на исследованиях в области философии и методологии науки.

Подводя предварительный итог сказанному, отметим, что в определенной мере правы те авторы, которые считают, что события 1917 года в России радикальным образом повлияли на положение философии в стране. Постепенно подавлялась определенная интеллектуальная традиция, а именно религиозно-философская традиция осмысления сущего. Вместе с тем явно или неявно получило определенное развитие идеолого-прагматический тип философствования, связанный с наукой. При этом и этот процесс — разработка философских проблем развивающегося естествознания — не был простым делом. Однако систематический анализ происходивших процессов показывает, что в период моноидеологии доказывать наличие философского содержания в той или иной научной концепции и его концептуальный анализ были способом развития философской мысли, поскольку тем самым происходило расширение поля смыслов, углубление содержания тех или иных понятий, считающихся частнонаучными. Вот почему, например, столь большое внимание философы, стремившиеся мыслить нестандартно, уделяли неклассическим физическим концепциям, позволявшим расширить традиционные представления о реальности, причинности, закономерности в связи с обсуждением онтологического статуса случайности и всеобщности вероятностных представлений и т.д.

Философско-методологический анализ новых неклассических физических концепций был наиболее развитой школой философствования в ситуации, когда размышлять о новых тенденциях бытия, если о них не сказано ничего у классиков марксизма или в партийных документах, было затруднительно. Поскольку неклассические релятивистские и квантово-механические представления о мире привели в движение весь категориальный аппарат науки и его методологический инструментарий, то концептуальное осмысление логики становления этих неклассических физических идей приводило к более глубокому пониманию не только физического пространства, времени, причинности, реальности и т.д., но и пространства, времени, причинности, реальности и т.д. как инструментов самопостижения человека и постижения мира культуры.

Не случайно догматики и ортодоксы от диалектического материализма выступали против диалектического характера мышления А.Эйнштейна или Н.Бора, тогда как новое, преимущественно послевоенное поколение философов, занимавшихся концептуальным осмыслением результатов релятивистской и квантовой механики, защищали А.Эйнштейна, Н.Бора и других не только как физиков, но и как философов. Это была реальная форма бытия философии и методологии науки в тот период. Догматики и ортодоксы от марксизма понимали опасность расширения культурного поля философствования не только для себя лично, но и тех норм мыслетворчества, которые они установили в стране, начиная со второй половины 20-х гг. Последнее принципиально важно, поскольку М.Б.Митин, Ф.Константинов, П.Н.Федосеев при всем их различии не могли не понимать, что, разрешив включить в философско-методологические авторитеты А.Эйнштейна или Н.Бора, они создают опасный прецедент, поскольку это может привести к невозможности дальнейшего систематического контроля мысли. К тому же догматики и ортодоксы могли во всех подобных ситуациях ссылаться на классика, уверявшего, что «Ни единому из этих профессоров, способных давать самые ценные работы в специальных областях химии, истории, физики, нельзя верить ни в едином слове, раз речь заходит о философии»[24]. Между тем новая неклассическая физика положила начало новому этапу взаимодействия философии и научной мысли, поскольку неклассическая наука, будучи рефлексивной, имплицитно включает в себя многие философско-методологические положения. В неклассической науке нет резкой границы между естественнонаучными и философско-методологическими компонентами. Изменился стиль научного мышления, характер научной рациональности. Возросли требования к философско-методологической культуре ученых. Как отметил М.Борн, теоретическая физика «революционизировала самые основные понятия, например о пространстве и времени (теория относительности), о причинности (квантовая теория), а также о субстанции и материи (атомистика). При всем этом теоретическая физика научила нас новым методам мышления (принцип дополнительности), применимость которых выходит за рамки физики. В последние годы я был занят попытками формулирования философских принципов, выводимых из науки»[25]. Усиление взаимозависимости философско-методологической рефлексии и нового неклассического этапа развития науки было связано с принципиальной ненаблюдаемостью объектов познания, их объективной неопределенностью и статистичностью. Эти и другие качественные изменения в основаниях науки приводили к тому, что «логическая основа (физики — К.Д.) все больше и больше удаляется от данных опыта, и мысленный путь от основ к вытекающим из них теоремам, коррелирующихся с чувственными опытами, становится все более трудным и длинным»[26]. В подобной ситуации ученые, прокладывавшие путь к новым реальностям, не могли не философствовать. При этом их философско-методологические представления были не менее важны для целостного, а не операционального понимания новейших достижений, чем их физико-математический аппарат. Вот почему в новых условиях следует признать общекультурную значимость философско-методологического осмысления не только релятивистской и квантовой механики, но и других фундаментальных достижений кибернетики, биологии, системного движения.

Разумеется, приведенная выше оценка В.И.Лениным высказываний ученых по философским проблемам не характеризует полностью его отношения к философским проблемам естествознания. Ему принадлежат ряд важных высказываний в данной области, которые служили опорой и для творчески мыслящих философов и естествоиспытателей в жестких дискуссиях с догматиками и ортодоксами. Таковы, например, его мысли о неисчерпаемости электрона, о том, что «механика была снимком с медленных реальных движений, а новая физика есть снимок с гигантски быстрых реальных движений...»[27] и т.д. и т.п. Все эти и им подобные положения, при всей их терминологической уязвимости («снимок» и др.), по духу давали возможность защищать новые релятивистские представления о мире, что и делали те философы и физики, которые отстаивали достижения новой физики.

Ошибки в постановке и решении философских проблем естествознания, идеологизация взаимоотношения философии и конкретных наук о природе, особенно в 20-50-е гг., сказались различным образом на философско-методологических исследованиях 60-80-х гг. Из всех последствий отметим, на мой взгляд, один из наиболее зримых. Суть его в том, что у философов, начиная с этого времени, а именно с 60-х гг., появляется своего рода «комплекс вины» перед наукой, учеными-естествоиспытателями, поскольку даже тем молодым исследователям, которые не принимали участие в идеологической критике теории относительности, квантовой механики, генетики и кибернетики, становится неудобно спорить с физиками, биологами и другими учеными по многим вопросам, лежащим на границе конкретной науки и философии, даже по тем вопросам, которые находятся преимущественно в их компетенции. Отсюда боязнь натурфилософии, суждений онтологического характера, уход в гносеологию и методологию науки. И хотя подобный акцент — уход в методологическую проблематику — и принес значительные позитивные результаты, но все же его следует признать явлением временным, связанным со спецификой постановки и решения философских проблем естественных наук в определенных социокультурных условиях.

Таким образом, подводя кратко итоги, можно сказать, что, конечно, правы те авторы, которые считают, что события в октябре 1917 г. в России существенно повлияли на тип философствования в стране, поскольку она перестала быть преимущественно религиозно-идеалистической и стала во многом идеологопрагматичной. Однако и это, на мой взгляд, важно — если оценивать произошедшие в Европе и в России философско-мировоззренческие сдвиги по большому счету, то и там и здесь ведущие формы духовно-практической жизни людей, а именно религия, мораль, искусство, нравственность, были отодвинуты на периферию сознания и в определенном смысле стали маргинальными. Вектор развития стали определять наука и философия, ориентировавшаяся на науку. Другой вопрос, особенности, методы маргинализации европейской и российской духовности, поскольку в европейской мысли сциентизация духовной сферы и форм рациональности произошла естественным путем и уходит своими корнями в Новое время и подготовлена эпохой Просвещения, тогда как в России такой процесс происходил не столько путем убеждения, сколько силой, особенно явно с 20-х по 50-е гг. И не была укоренена в социальной и культурной памяти народа. Либерализация, начавшаяся после смерти И.В.Сталина, расширила горизонт личности, общества и философии, но это расширение не коснулось фундаментальных основ взаимоотношения власти и мысли о месте человека в социуме. Просто изменилась форма прагматичности власти, она во многом, видимо, поняла ошибочность идеологических компаний против естественных наук, которые можно использовать в своих целях. Поэтому она «разрешила» философствовать относительно природы науки, структуры научного знания, логики его функционирования. Однако поскольку эти вопросы тесно связаны с более широким кругом проблем, а именно с актуализирующимися эколого-глобальными процессами, усиливающимся разрывом между наукой и нравственностью, ведущим к углублению «антропологической катастрофы», то идеологический контроль над этими вопросами сохранялся. Естественно, начиная с 60-х гг. характер контроля над мыслью изменился, изменился и стиль философствования, из философии все больше уходит явная ругань, идеологические штампы становятся редкостью и встречаются только в работах откровенных ортодоксов. Такие изменения происходят в области истории философии, философских проблем естествознания, логики и методологии научного познания, критики современной буржуазной философии. Вместе с тем в области осмысления социальной сферы сохранялся жесткий идеологический контроль до процессов, вызванных перестройкой. Только в эпоху перестройки начинается отход от многих стереотипов и в сфере социально-гуманитарной мысли.

Осмысливая пройденный этой отраслью философской мысли путь, мы видим, что сложный и противоречивый процесс взаимосвязи философии, науки, идеологии упрощался не только в странах социализма, хотя именно здесь такое упрощение достигло крайности, но и оппонентами марксистской философии. В частности, сама марксистская традиция осмысления реальности и научного знания большинством западных методологов науки отвергалась как полностью ошибочная, что было ответом на «присвоение» марксизма идеологами ленинизма.

К тому же следует помнить и то обстоятельство, что мир был разделен на противостоящие «блоки» и это находило то или иное отражение во всех концепциях, начиная с социально-политических и кончая философскими текстами. Двуполярность мира задавала определенные рамки видения этого мира и выход за пределы этого представлял значительные трудности. Подобная двуполярность была общей для идейной жизни, втянутых в противостояние стран, идей, людей. И хотя в одних условиях, а именно в условиях стран, названных социалистическими, идеологический контроль был особенно явным, жестким, а в западных странах — неявным, но подобная ситуация была данностью, реальностью, в которой формировались поколения людей, и потому сказывалось на все принципиально значимое в этих странах. Разумеется, влияние этого противостояния по разному сказывалось на различные сферы бытия и мысли, но социально-мировоззренческий климат был пропитан соответствующим воздухом и даже самые дальнозоркие не ставили под сомнение «основания», пытаясь придать человеческий характер всему, что происходило в той или иной стране.

Философия при всей ее ангажированности идеологией, начиная с 60-х гг., сохраняла некоторую дистанцию от власти, что находило отражение в ее языке, проблематике, методах анализа тех или иных проблем. Величина дистанции, автономность были, разумеется, относительными. Но они были реальными для философских проблем естественных наук в силу специфики наук о природе, их места в структуре социального бытия.

Отношения философии и физики в годы советской власти

Распад Советского Союза и крушение тоталитарного строя означали крутой поворот в истории нашей страны. Глубокое осмысление этого поворота не является задачей настоящей статьи. Мы касаемся лишь вопроса об отношении философии и науки (главным образом физики) в советском обществе.

Как известно, сначала господствующей, а затем и единственно разрешенной философией в этом обществе была марксистская философия. И если в первые годы советской власти существовали немарксистские философские течения, то после высылки из страны большинства видных русских религиозных философов (1922 г.) — так называемый «философский пароход»)  — любые философские «штудии» должны были так или иначе «коррелировать» с марксизмом.

Ученые, по ходу своей профессиональной деятельности сталкивавшиеся с философской проблематикой, были должны или отгораживаться от нее (что не всегда получалось и все равно не спасало от идеологических обвинений), или принимать марксистскую «фразеологию» и в ее рамках осмысливать эту проблематику. Это обстоятельство надо постоянно иметь в виду, когда мы анализируем философские вззрения ведущих совтских физиков (А.Ф.Иоффе, И.Е.Тамм, С.И.Вавилов и многие другие).

И второе, пожалуй, более важное обстоятельство. Не надо вкладывать только одиозный смысл в термины «диалектический материализм» и «марксистская философия». Мы и сегодня считаем, что в этой философии (именно философии, а не социально-политической доктрине) было и есть много верного. Мы, правда, не стали бы сегодняшние взгляды называть «диалектическим материализмом», хотя бы в силу того, что за этим термином тянется устойчивый шлейф одиозных ассоциаций. Мы также очень скептически относимся к диалектике как особой философской дисциплине.Но под флагом «диалектического материализма» были получены важные философские результаты как в работах физиков, так и в работах многих советских философов, игнорировать которые было бы, на наш взгляд, большой ошибкой. Особенно сейчас, когда на науку идет широкое наступление со стороны самых различных идейных и общественно-политических течений. На этом фоне рассмотрение взаимоотношений науки и философии в Советском Союзе имеет не только исторический интерес.

Физика и философия: формирование идеологического пресса в 20—30-е годы

В 20-е годы внутри советского марксизма сформировались два лагеря, которые выступали с бурными взаимными упреками, вели острые дискуссия по проблемам философии естествознания. Этим проблемам в 20-е годы вообще уделялось огромное внимание, организовывались различные институты, секции, академии, которые были призваны решать философские вопросы науки и техники, ибо они приобрели большую актуальность в связи с грандиозными планами социалистического строительства, электрификации всей страны, реконструкции всего народного хозяйства, с необходимостью «догонять», а затем и «перегонять». В этих условиях сформировались «механисты» и «диалектики», которые решали вопрос об отношении марксизма к науке, в частности, что делать с «буржуазной» наукой и как развивать «пролетарскую» науку. Во главе этих двух направлений стояли исследователи, многие из которых пришли в марксизм и в революционное движение в конце XIX — начале XX века, получили хорошее философское образование (например, в Бернском университете), сыграли активную роль в свершении Октябрьской революции и затем занимали достаточно высокие государственные, партийные и научные посты. Именно такими деятелями предстают перед нами Л.И.Аксельрод (Ортодокс), И.И.Скворцов-Степанов, А.М.Деборин и многие другие. Так что 20-е годы заполнены идейным противоборством двух профессионально образованных марксистских группировок, в которые входили и некоторые естествоиспытатели (И.И.Агол, Б.М.Гессен, С.Г.Левит, А.К.Тимирязев и др.). В чем же состояла суть их представлений и сколь принципиальны были их разногласия?

Исходные посылки были общими как для «механистов», так и для «диалектиков» — это были общие представления марксизма начала 20-х годов. Например, все соглашались, что уязвимы самые основы буржуазной науки, которая бросается в объятия к самому чистейшему идеализму и даже теологии.

A. M.Деборин стал лидером концепции «диалектиков», которая была сформулирована уже к середине 20-х годов. Это направление придавало большое значение изучению диалектики Гегеля, развитию материали стической диалектики как методологии современного естествознания, разработке диалектической логики как логики современной теоретической науки (которая должна сменить старую формальную логику, удовлетворявшую эмпирическую науку предшествующего периода).

Однако общие представления о революционности буржуазии и ее науки в XVIII веке и о последующем кризисе буржуазной науки в XIX—XX веках, когда она превращается фактически в «буржуазную лженауку», получили в марксизме 20-х годов еще одно преломление, породив направление «механистов». Следует отметить, что в философии и естествознании «механисты» существовали задолго до 20-х годов, до Октябрьской революции и изначально не всегда были связаны с марксизмом. Дело в том, что многие ученые так и не смогли «акклиматизироваться» в условиях краха механицизма, который произошел в ходе развития ряда теорий «неклассического» естествознания, — это в первую очередь теория электромагнетизма, теория относительности Эйнштейна, квантовая физика и др. В ходе развития подобных теорий была выяснена неуниверсальность и неуникальность механической исследовательской программы, невозможность познания всего природного многообразия в ходе редукции к механике и к механическим моделям.

Однако для многих ученых крах механицизма ассоциировался с крахом науки и материализма, что заставляло их вести ожесточенные бои с немеханическими физическими теориями и побуждало к попыткам развить им взамен некие механические паллиативы. Например, А.К.Тимирязев выступал против теории относительности Эйнштейна еще до Октябрьской революции. Когда же в марксизме была развита концепция «механистов», то он не просто примкнул к ней, но и стал одним из ее лидеров, привнеся в эту концепцию ряд физических аргументов.

Период с 1924 по 1928 годы был заполнен становлением и развитием двух направлений — «механистов» и диалектиков». С одной стороны, в рамках этих направлений были проведены многочисленные исследования по философии естествознания и проанализированы концепции крупнейших представителей современного естествознания (М.Планк, А.Пуанкаре, А.Эйнштейн и др.), а с другой стороны, велись острые научные дискуссии, в ходе которых были вскрыты многие реальные слабости и ошибки обоих направлений. Но постепенно оппоненты стали переходить от критики отдельных положений в работах своих «конкурентов» к попыткам доказать общую несостоятельность конкурирующего направления: наше направление — ортодоксальный марксизм, а их направление — ревизия марксизма! В соответствии с такой ситуацией «механисты начинают уделять большое внимание не столько разработке своей доктрины (здесь речь скорее шла о выяснении отношения механицизма к различным научным теориям и концепциям, например к дарвинизму, фрейдизму и т.д.), сколько критике концепции «диалектиков» (одни и те же ошибки «диалектиков» кочуют по многочисленным работам «механистов») и выяснению сути возникших разногласий. «Механисты» усиленно муссируют в печати миф о том, что «диалектики» являются «абстрактными философами», которые на основании философии Гегеля пишут обо всем, не зная ничего[28].

Среди многочисленных «грехов» Н.И.Бухарина и правой оппозиции было и увлечение механицизмом — именно так расценивалась бухаринская теория равновесия, его теория производительных сил и т.д. Все это сгубило «механистов», ряды которых стали быстро таять.

Наступил недолгий период торжества «диалектиков». Они отдавали себе отчет в том, что необходимо всемерно повышать профессиональный уровень естествоиспытателей-материалистов. Активизируется работа кружка физиков—математиков—материалистов при Секции естественных и точных наук Комакадемии — в этом кружке с лекциями выступают С.И.Вавилов, А.Я.Хинчин, В.Г.Фесенков и многие другие ведущие советские физики и математики. В органе этой секции журнале «Естествознание и марксизм» публикуются работы известных советских и зарубежных естествоиспытателей. «Диалектики» пытались создать необходимую базу для союза философов-марксистов и естествоиспытателей-материалистов с профессиональными учеными, которые держались в стороне от идеологизированных баталий «механистов» и «диалектиков». Завязываются творческие связи с видными советскими физиками. Так летом 1929 года при секции естественных и точных наук Комакадемии были организованы курсы для преподавателей физики, перед которыми выступили с лекциями по теории относительности, квантовой механике и т.д. такие известные советские физики, как И.Е.Тамм, С.И.Вавилов и Г.С.Ландсберг.

С легкой руки Сталина 1929 год вошел в историю как год великого перелома. И это действительно был великий перелом. К 1929 году Сталин фактически расправляется со сколь-нибудь организованным противостоянием ему внутри партии. В решении основного вопроса социального развития страны, вопроса о коллективизации, он фактически отказывается от добровольного кооперирования крестьян и, по сути дела, принимает программу насильственной коллективизации, за которую в свое время критиковал Л.Д.Троцкого. Сокрушив своих основных оппонентов в Политбюро (Л.Д.Троцкого, Г.Е.Зиновьева, Л.Б.Каменева, Н.И.Бухарина, А.И.Рыкова), сначала с помощью двух последних обвинив первых трех в левом уклоне, а затем двух последних — в правом, Сталин берется за наведение порядка во всех других областях. Именно в это время в газете «Правда» к фамилии Сталина почти как имя прилипает эпитет «великий».

Дискуссии «механистов» и «диалектиков» при всех ошибочных утверждениях с той или другой стороны протекали в пределах идейно-научной борьбы. Теперь ситуация резко меняется. Как «механисты», так и «деборинцы» прежде всего получают политическую оценку. Все это происходит с прямой подачи Сталина. В декабре 1930 года он встречается с группой «молодых икапистов» (слушателей Института Красной Профессуры) и дает им боевое задание. Вот как это задание формулирует один из участников встречи: «Беседа товарища Сталина с бюро-ячейки ИКП философии и естествознания явилась переломным моментом во всей борьбе с деборщиной. Товарищ Сталин указывал, что необходимо разворошить и перекопать весь хлам, который накопился в вопросах философии и естествознания, разворошить все, что написано деборинской группой, все, что есть ошибочного на философском участке... С гениальной прозорливостью, с величайшим умением разоблачать всякую маскировку врага, какой бы тонкой и завуалированной она ни была, — товарищ Сталин раскрыл меньшевистскую сущность воззрений деборинской группы... со всей большевистской остротой поставил задачу борьбы на два фронта в области философии: против меньшевиствующего идеализма ипротив механицизма>»[29] . Мы позволили себе столь длинную выписку с тем, чтобы читатель прочувствовал весь аромат того времени. Чеканный и суровый стиль — это уже не полемика, не идейная борьба. Нужно не дискутировать, нужно разоблачать. Вождь четко формулирует, задачу: «Необходимо разворошить и перекопать весь хлам, который накопился в вопросах философии и естествознания». Ясно, что тут уже не до нюансов. Надо действовать, и действовать оперативно. 23 декабря 1930 года — 6 января 1931 года происходит известная дискуссия на заседани и президиума Комакадемии. Здесь формируется взгляд на науку значительно более резкий, чем тот, который мог лишь смутно проглядывать в дискуссиях «механистов» и «диалектиков». Здесь четко формируется тезис о неспособности старой буржуазной науки обеспечить социалистическую реконструкцию народного хозяйства. Нужна новая, отличная от буржуазной, советская наука. Этот тезис многократно повторяется у многих участников дискуссии, но, пожалуй, наиболее четко это сделано в заключительном слове заведующего секцией естествознания Комакадемии О.Ю.Шмидта: «Мы разбивали какое-нибудь учение на кирпичики и выбирали кирпичики, которые нам подходят, вместо того, чтобы строить свою науку, в которую достижения буржуазной науки войдут, но войдут уже в снятом виде, а не так, как теперь»[30].

Подобная концепция науки действительно является свидетельством «великого перелома». Сталин, характеризуя год великого перелома, видит его в том, что в колхозы пошел середняк. Конечно, в совершенно другом смысле, но середняк пошел не только в колхозы. Середняк пошел и в искусство, и в философию, и в науку. Точнее говоря, середняку была туда широко распахнута дверь. Ведь для того, чтобы действительно развивать науку, .философию, искусство, надо обладать хотя бы минимумом профессиональной подготовки (не говоря уже о таких мелочах, как талант и совесть). Для того чтобы разоблачать, ворошить хлам, проводить в жизнь вздорные установки об особой пролетарской науке, требовалась только нахрапистость и бессовестность (талант тут, если угодно, только мешал — если есть хоть какая-то доля правды в пушкинском «гений и злодейство—две вещи несовместные»). Разумеется, что вреден для такой работы и высокий уровень профессиональной подготовки — он просто несовместим с попытками создания особой пролетарской науки, отличной от науки мировой, а, разумеется, никак не буржуазной, если это требует пояснения.

Он выступил на этой сессии с докладом «Развитие атомистических воззрений в XX веке», где, в частности, указал, «что и сейчас все-таки существуют выпады, когда философы становятся поперек дороги историческому прогрессу физики и говорят: «Назад, назад, ничего не допущу, все идеализм; назад на 30 лет»... Но я бы сказал, что отвергая совершенно такую постановку вопроса, где развитие науки считается идеализмом, все-таки с опаской принимается каждая новая научная теория, каждое новое познание природы. Не только в их толковании, но и в самих теориях ищется идеализм».[31] Здесь А.Ф.Иоффе настаивает на действительно принципиальном моменте: недостаточно отказаться от нелепого, но совершенно неверного мнения, что развитие науки является идеализмом (и тогда борьба против идеализма означает борьбу против науки), надо еще отдавать себе отчет в том, что столь же нелепо искать идеализм в самих физических теориях — идеалистическим может быть только их толкование, но не они сами.

Подобные нелепые утверждения проистекают не в последнюю очередь от некомпетентности: физическая теория критикуется невежественными людьми, которые, будучи не в состоянии понять ее глубокий смысл, ограничиваются критическим (если это можно назвать критикой) разбором вырванных из контекста положений или принципов, например принципа дополнительности или соотношения неопределенностей из квантовой механики. Как правило, все ограничивается подведением такого положения под противоречие какому-либо положению марксизма (или ищется аналогия в каком-нибудь каноническом тексте, например в «Анти-Дюринге» Ф.Энгельса или «Материализме и. эмпириокритицизме» В.И.Ленина), а затем навешивается ярлык «идеализм». Соответственно ведущие физики нашей страны (С.И.Вавилов, А.Ф.Иоффе, И.Е.Тамм, А.В.Фок и другие) уделяют в 30—40-х годах большое внимание критике невежественной критики. Более того, в 30-е годы физики не только отражали «кавалерийские наскоки» философских демагогов, но и вели позитивные разработки философских вопросов физики. Ярким примером могут служить статьи В.А.Фока «К дискуссиям по вопросам физики» и К.Никольского «О путях развития теоретической физики в СССР», которые были опубликованы в журнале «Под знаменем марксизма» в № 1 за 1938 год. Сюда же следует отнести и статью К.Никольского «Основные принципы современного атомизма», которая была опубликована в этом же журнале чуть позже (№ 1—2, 1941). В этих статьях заложены многие принципы, на основе которых разрабатывались философские интерпретации квантовой механики.

Послевоенное лихолетье

Великая Отечественная война отодвинула на второй план эти дискуссии. Более того, во время войны крепло убеждение, что после ее победоносного окончания многое должно измениться (эти настроения хорошо показаны в романе В.Гроссмана «Жизнь и судьба»). И первые послевоенные годы, казалось бы, оправдывают, такие умонастроения. Развертывается дискуссия по вопросам внутривидовой борьбы, направленная против доморощенных построений Лысенко, отрицающего эту борьбу. Причем и для Лысенко, и для его противников, о общем-то, было ясно, что внутривидовая борьба была лишь поводом. В это же время появляется ряд действительно интересных работ, посвященных философским проблемам физики (Б.М.Кедров, И.В.Кузнецов, М.Э.Омельяновский).

В мае 1946 г. Президиум АН СССР принимает решение о создании в Институте философии специального сектора философских вопросов естествознания. Первым заведующим этим сектором становится президент АН СССР С.И.Вавилов (в разные годы во главе этого сектора стояли видные советские философы  — Б.М.Кедров, И.В.Кузнецов, М.Э.Омельяновский). В оценке мотивов, приведших к созданию сектора, на наш взгляд, наличествуют две тенденции. Ведущие советские ученые (и прежде всего С.И.Вавилов) понимали огромную значимость философской проблематики в идеологически окрашенной атмосфере страны, понимали важность квалифицированного анализа философских проблем, поставленных ходом развития естественных наук. Философские дискуссии 50-х годов, в ходе которых настойчиво звучали мотивы создания «новой» советской (пролетарской, социалистической, марксистской — все эти эпитеты выражали одну и ту же тенденцию) науки, отчетливо обозначали огромную опасность, нависшую над наукой настоящей и подлинной. Для предотвращения этой опасности (или хотя бы ее демпфирования) было жизненно важно привлечь к совместной работе крупных ученых, с одной стороны, и квалифицированных, не догматически мыслящих философов — с другой.

Нам представляется, что современного читателя (забывшего за давностью лет или не ощутившего по молодости) полезно познакомить с общей атмосферой дискуссий тех лет. Для этого нет лучше средства, чем взять подлинные тексты и сегодняшними глазами пробежаться по ним. Авторы не ставят перед собой задачу скрупулезно изложить всю историю послевоенного лихолетья, они хотят лишь на ряде ярких примеров показать, в чем состояло и как конкретно проявлялось идеологическое давление на физику.

Со времени создания квантовой механики прошло уже 20 лет, математический формализм работал безупречно, в сфере своей компетенции она давала точные предсказания и не наталкивалась ни на какие противоречия с опытом. Вместе с тем физический смысл используемого формализма оставался предметом бурных, по сути своей глубоко философских дискуссий. Важнейшими вехами этих дискуссий были знаменитый Сольвеевский конгресс 1927 года и дискуссия по статье А.Эйнштейна, Б.Подольского и Н.Розена «Можно ли считать квантово-механическое описание физической реальности полным?». Основными диспутантами выступили два величайших физика XX века: Эйнштейн и Бор. В этой дискуссии, не завершенной, кстати, и в наши дни[32], Эйнштейн отстаивал в общем и целом достаточно традиционные позиции. Речь шла о природе физической реальности и детерминизме. Не подвергая ни малейшему сомнению эвристичность и плодотворность квантовой механики, Эйнштейн выражал глубокое сомнение в том, что даваемое ею описание физической реальности является полным. Принципиально вероятностный характер квантовых процессов был неприемлем для Эйнштейна. В письме к своему другу (и научному оппоненту) М.Борну Эйнштейн выразил свое кредо в шутливом афоризме «Бог не играет в кости».

Прямо противоположной была позиция Бора. Он безоговорочно принимал принципиально вероятностный характер квантовых процессов, отчетливо сознавая, что это требует, в свою очередь, более глубокого анализа природы физической реальности. В процессе выработки интерпретации квантовой механики, требовавшей отказа от классических идеалов, физики были вынуждены заняться анализом многих традиционно философских проблем. В ходе этого анализа Бор и его единомышленники (как, впрочем, и Эйнштейн) допускали ряд формулировок, не всегда могущих быть принятыми ревнителями философской чистоты.

В идеологически окрашенной атмосфере советской науки обычный прием состоял в том, что брались отдельные философские высказывания того или иного крупного ученого и подвергались не столько критике, сколько оценке в максимально крепких выражениях (наймит, цепной пес, кровавая собака, мухолюбы-человеконенавистники и пр., и пр.). Статья М.А.Маркова, продолжая лучшие традиции философско-физических дискуссий довоенной поры (А.Ф.Иоффе, В.А.Фок, И.Е.Тамм и др.), задавала совсем иной тон. М.А.Марков берет тезис Д.Джинса («Точное знание внешнего мира становится для нас невозможным») и аргументировано показывает, что этот тезис не вытекает из содержания квантовой механики. Для этой цели ему приходится дать глубокий гносеологический анализ основных особенностей квантовой механики. Основная идея М.А.Маркова состоит в том, что в квантовой механике прибор играет существенно иную роль, чем в классической физике. Если в последней прибор лишь усиливал разрешающую способность наших органов чувств, то в квантовой механике он является средством перевода микроявлений на макроскопический язык. Человек как макроскопическое существо не способен иметь непосредственный образ микроявлений, он всегда имеет дело с макропроекциями микромира. Вместе с тем М.А.Марков убедительно показывает, что это обстоятельство ни в коей мере не препятствует адекватному к точному познанию микромира. Правда, неизбежность макроскопического языка делает бессмысленным ряд кажущихся вполне разумными для обыденного здравого смысла вопросов (типа «как выглядит электрон, когда он не взаимодействует ни с каким прибором?»). М.А.Марков показывает, что этот вопрос настолько же осмыслен, насколько осмыслен вопрос «какова скорость автомобиля самого по себе, безотносительно к какой бы то ни было системе отсчета?».

В статье М.А.Маркова не просто излагается физический смысл квантовой механики. В ней сделана попытка именно диалектико-материалистического осмысления необычного и диковинного ее содержания. Автор показывает, что обязательное включение макроскопического прибора в концептуальную схему квантовой механики идет полностью в русле знаменитого первого тезиса К.Маркса о Фейербахе. Как известно, главный недостаток старого материализма К.Маркс видел в том, что действительность в нем берется «только в форме объекта или в форме созерцания, а не как человечески чувственная деятельность, практика, не субъективно». Квантовая механика как раз дала, если угодно, блестящий образец глубины и действительности Марксового тезиса. Тезис Маркса справедлив и в отношении классической физики. Однако классическая физика допускала созерцательное истолкование, квантовая с ним просто несовместима.

Как же эта статья была принята? Она была опубликована во втором номере «Вопросов философии» за 1947 год и уже в следующем номере были помещены отклики на нее. Отклики носили двоякий характер. Д.И.Блохинцев,М.Г.Веселов и М.В.Волькенштейн, Д.С.Данин, Б.Г.Кузнецов активно поддержали глубокий анализ, данный М.А.Марковым, высказав те или иные конструктивные замечания. Несколько другой характер носили отклики И.К.Куршева и В.А.Михайлова, Л.И.Сторчака, С.А.Петрушевского. Для этих откликов характерно, что, признавая наличие положительных моментов в статье М.А.Маркова, они вместе с тем формулируют в его адрес резкие идеологические обвинения. И.К.Куршев и В.А.Михайлов пишут: «Главный порок статьи заключается в том, что автор игнорирует основной принцип материализма — принцип партийности в науке»[33]. Автор не вскрывает борьбу противоречивых направлений в квантовой теории и не подвергает беспощадной и принципиальной критике Гейзенберга,Бора и других зарубежных физиков и философов, делающих из квантовой теории идеалистические выводы>»[34] .

Но все это были «цветочки», «ягодки» содержались в статье А.А.Максимова «Об одном философском кентавре».[35] Из этой статьи читатель узнавал, что вся (курсив наш — Авт.) статья Маркова (есть) апологетика философских воззрений Н.Бора, попытка >материалистически истолковать идеалистические положения Бора, Гейзенберга и других, перешедших в лагерь идеализма физиков, соединить Бора с Марксом. Этого делать нельзя, потому что «философские воззрения Н.Бора — типичный продукт идеологической реакции, порождаемой эпохой империализма в буржуазных странах». В журнале «Вопросы философии» (№ 1, 1948) содержалась редакционная статья «К дискуссии по статье М.А.Маркова», в которой статье А.А.Максимова давался решительный отпор. Резкое несогласие со статьей Максимова содержалось и в уже упомянутых статьях М.Г.Веселова, М.В.Волькенштейна и Д.С.Данина. Например, первые два автора писали: «Большая часть статьи проф. А.Максимова основана на непонимании физического содержания квантовой теории и явном извращении точки зрения Маркова»[36] . Д.С.Данин: «Проф. Максимов «заклеймил» М.А.Маркова всеми возможными порочащими ученого именами, но не выдвинул ни одного (ни одного!) возражения или опровержения его взглядов ни по существу, ни по форме, в какой они изложены». В редакционной статье журнала статья А.А.Максимова характеризуется как «злопыхательская, физически неграмотная и философски путанная»[37].

Однако этот, как мы бы сегодня сказали, разгул плюрализма продолжался недолго. В следующем номере (№ 2) состав редколлегии остается еще тем же, но никаких материалов по статье М.А.Маркова нет. Номер заполнен здравицами по случаю торжества советской биологической науки (только что прошла «знаменитая» сессия ВАСХНИЛ),а в отделе дискуссий помещена статья на значительно более актуальную тему, чем вопрос о природе физического знания (И.Я.Щипанов. Против буржуазного объективизма и космополитизма).

В следующем номере (3) дискуссия по статье М.А.Маркова получает идеологическое завершение. Главный редактор (Б.М.Кедров) снят, состав редколлегии существенно обновлен, публикуется разносная статья Максимова и более выдержанная по форме, но мало чем отличающаяся от нее по существу статья Я.П.Терлецкого. Но даже эти две статьи меркнут на фоне заметки «От редакции», подводящей итоги дискуссии[38] . Заметка стоит того, чтобы обильно ее процитировать.

«...Вместо анализа и обобщения результатов современной физики... публикация статьи М.А.Маркова повела к разъединению кадров, к ослаблению позиции материализма». «Дискуссия оказалась неудовлетворительной и неплодотворной», «Основной порок статьи M. A.Маркова — отход от основ диалектического материализма в сторону идеализма и агностицизма. Иероглифизм и налет кантианства в концепции М.А.Маркова органически связаны с его трактовкой состояния микрообъекта». «Взгляды М.А.Маркова о «макроскопической природе» стоят в противоречии не только с основами марксистско-ленинской теории познания, но и с действительным содержанием квантовой механики».

Сформулировав все эти обвинения, редакция переходит к поиску причин. «Причины заключаются в недостаточном уяснении Марковым основ марксистско-ленинской философии, в нарушении большевистского принципа партийности науки, в некритическом восприятии физических теорий (заметьте, читатель, именно физических теорий, а не философских спекуляций. — Авт.) современных буржуазных ученых». Выяснив причины, редакция формулирует обвинительное заключение: «Уклон М.А.Маркова в идеализм под влиянием воззрений Н.Бора является проявлением космополитических шатаний некоторой прослойки советских физиков, рупором которой стал М.А.Марков. Мы уверены, что современный читатель отлично осведомлен, что в 40-е годы именовали безродными космополитами, и. поэтому ясно, почему Моисею Александровичу Маркову были пришиты космополитические шатания. Не вооружившись великими идеями марксистско-ленинской теории, не опираясь на материалистические традиции русского естествознания и русской философии, М.А.Марков раболепно склонил свою голову перед реакционной идеалистической философией».

Мы думаем, нет смысла комментировать эти тексты. Любой комментарий будет неизмеримо слабее оригинала. Хотим только заметить, что М.А.Марков не склонил раболепно головы ни перед «реакционной идеалистической философией», ни перед псевдомарксистскими демагогами. Будучи лишен возможности заниматься философией, он ограничился «чистой» физикой (достигнув немалых успехов и став академиком АН СССР). К философским исследованиям физики он смог вернуться лишь в 60-е годы, когда произошло резкое изменение идеологического климата в науке.

В отличие от М.А.Маркова, имевшего «физическую нишу», философы-профессионалы, занимавшиеся философией физики, не могли найти аналогичного убежища. Б.М.Кедров, И.В.Кузнецов и М.Э.Омельяновский написали в первые послевоенные годы интересные философские работы[39]. Все трое подверглись достаточно массированному идеологическому нажиму и были поставлены перед выбором: или перестать заниматься своим профессиональным делом, или усвоить дух времени и включиться в кампанию, в ходе которой под флагом критики идеалистического истолкования науки, по сути дела, отвергались сами научные теории: Б.М.Кедров «специализировался» на критике теории резонанса Л.Полинга, И.В.Кузнецов — на критике «реакционного эйнштейнианства», М.Э.Омельяновский — на критике «так называемого принципа дополнительности». Конечно, сегодня легко осудить этих авторов за недостаток принципиальности и мужества. На наш взгляд, подобная оценка явно не учитывала бы духа времени и мощи партийно-идеологического нажима. Стоит заметить, что как только со смертью Сталина был ослаблен идеологический пресс, все трое выступили с осуждением эксцессов послевоенного лихолетья, за восстановление, как тогда говорили, ленинских норм взаимоотношения естествознания и философии.

Мы попробуем показать механизм идеологического пропса на судьбе книги И.В.Кузнецова «Принцип соответствия». Эта книга до сих пор представляет большой философский интерес и стала, можно сказать, классикой по принципу соответствия. И.В.Кузнецов дал общую формулировку этого принципа, раскрыл его действие в различных областях физики и его эвристическую роль. В 1950 году состоялось обсуждение книги, выпущенной в 1948 году. За эти два года произошли значительные подвижки в сфере идеологии, прошла сессия ВАСХНИЛ, наступила эпоха торжества мичуринской биологии, борьбы с космополитизмом и низкопоклонством перед Западом. Поэтому на состоявшемся обсуждении уже сам автор во вступительном слове подверг себя достаточно резкой критике. Книга была написана в достаточно спокойных, уважительных по отношению к ведущим физикам (прежде всего к Бору, впервые предложившему сам термин «принцип соответствия») тонах,в своем вступительном слове И.В.Кузнецов отмечает пять недостатков своей книги, в том числе, что он «оставил без рассмотрения возникающие в условиях буржуазного общества на почве самой науки антинаучные концепции и теории»[40]. . Еще один недостаток, отмеченный автором, состоял в том, что он смазывал «коренную противоположность материализма и идеализма в оценке научных теорий и в силу этого ослаблял свои позиции в борьбе с физическим идеализмом» (с. 380).

С критикой (точнее, с проектом рецензии на книгу И.В.Кузнецова) выступил М.И.Шахпаронов (снискавший также славу на поприще борьбы с теорией резонанса в химии). Любопытно заметить, что проводивший заседание М.А.Леонов, подводя итоги, «указал на товарищеский тон рецензента тов. Шахпаронова, проделавшего большую работу по критическому разбору книги И.В.Кузнецова» (с. 387). Посмотрим, что же означал в те годы «товарищеский тон».

Мы приведем лишь основные перлы (для удобства читателя вводим нумерацию). 1. «Вместо того, чтобы дать критику неверных идеалистических выводов буржуазных ученых, И.В.Кузнецов идет по пути «развития» взглядов Бора и Гейзенберга» (с. 381). 2. «Тов. Шахпаронов охарактеризовал «принцип соответствия» в формулировке тов. Кузнецова как несостоятельный в физическом и философском отношении» (с. 381). 3. «Точка зрения автора книги противоречит марксистскому учению о развитии», а встречающиеся оговорки автора «не меняют, конечно, существа концепции автора, а лишь маскируют ее» (с. 383). 4. «И.В.Кузнецов не только полностью сохранил идеалистические черты, присущие «принципу соответствия» Бора и Гейзенберга, но и добавил ряд новых черт» (с. 383). 5. «При чтении книги создается ложное впечатление, что развитие современной физики связано лишь с трудами Бора, Гейзенберга, Шредингера, Эйнштейна и других зарубежных идеалистически настроенных физиков» (с. 384).

Разумеется, даже этот тон можно в какой-то степени оценить как товарищеский, учитывая, что философ А.И.Компанеец заявил: «Коренные пороки книги И. В. Кузнецова идут по линии преклонения перед иностранщиной. Кузнецов всячески превозносит буржуазных физиков-махистов и почти совсем игнорирует роль русских и в особенности советских физиков в развитии физической науки, ограничившись лишь беглыми упоминаниями о них. Развитие современной физики автор книги излагает объективистски, нейтрально, не вскрывая реакционной сущности философских воззрений современных физиков-идеалистов. В каждом из них И.В.Кузнецов видит прежде всего союзника по профессии, а потом противника» (с. 386).

Здесь только можем заметить в заключение, что тон обсуждения книги И.В.Кузнецова действительно для тех времен был относительно мягким. И именно в силу этой относительной мягкости он, на наш взгляд, хорошо иллюстрирует механизм завинчивания идеологических гаек.

Особое место в ходе идеологических баталий, связанных с физикой, занимает обсуждение теории относительности Эйнштейна. Не только в нашей стране, а во всем мире вокруг теории относительности разгорелась ожесточенная полемика, ставшая особенно бурной после появления общей теории относительности и ее первого экспериментального подтверждения в 1919 году (наблюдение полного солнечного затмения экспедицией Эддингтона). Эта полемика по самой сути была философски окрашена, мало этого, сплошь и рядом оказывалась и сильно окрашенной идеологическими мотивами. Последнее наиболее яркое выражение получило в нацистской Германии и в нашей стране. В Германии эта кампания велась под расистским лозунгом «Долой теорию относительности как наиболее яркое воплощение еврейской физики!» В нашей стране аналогичная кампания велась под классовым лозунгом «Долой теорию относительности как детище буржуазно-идеалистической физики!». Своеобразным апогеем этой кампании в нашей стране явилась выпущенная Институтом философии АН СССР в 1950 году печально знаменитая «Зеленая книга»: Философские вопросы современной физики (М., 1952).

Физика и философия после XX съезда КПСС: постепенный демонтаж идеологического пресса

Бросая сегодня взгляд в конец 50-х, ясно видишь то большое значение, которое имело Первое Всесоюзное совещание по философским вопросам естествознания (октябрь 1958 г.), готовившееся почти два года. Подготовка этого совещания явилась прямым следствием того освобождающего влияния на духовную жизнь общества, которое характерно для поистине исторического XX съезда КПСС. После XX съезда, развенчавшего культ личности Сталина, стала совершенно ясна необходимость осмыслить то сковывающее и догматизирующее воздействие, которое сталинизм оказывал на все сферы духовной жизни, в том числе и на естествознание. Стала совершенно ясной необходимость покончить с идеологизацией науки. Совещание в целом носило демократический характер и, как говорил в заключительном слове академик (тогда член-корреспондент АН СССР) П.Н.Федосеев, «доклады, которые были разосланы Оргкомитетом и которые здесь заслушаны, не являются какими-то руководящими материалами, директивными докладами. Это результаты исследований ученых, которые были доложены в порядке творческой дискуссии, в порядке свободного обмена мнениями>»[41] .

Среди заслушанных на совещании докладов особенно заслуживают быть отмеченными доклады, посвященные «реабилитации» многих ранее гонимых по идеологическим мотивам теорий и направлений современного естествознания. Была реабилитирована и освобождена от подозрений в идеалистическом характере теория относительности (А.Д.Александров). То же самое было сделано в отношении квантовой механики в ее ортодоксальной, так называемой копенгагенской интерпретации (В.А.Фок, М.Э.Омельяновский), в отношении космологии (В.А.Амбарцумян). Был восстановлен статус кибернетики как науки, и она была освобождена от ярлыка «буржуазная лженаука и прибежище современного механицизма» (С.Л.Соболев, А.А.Ляпунов).

Из приведенного перечня видно, что реабилитация не носила глобального характера и поэтому не была совсем последовательна. Почти полностью отсутствовало обсуждение наиболее острой сферы — сферы генетики. Причины этого ограничения лежат вне сферы науки и связаны с тем явным благоволением, которое проявлял Первый секретарь ЦК КПСС Н.С.Хрущев к работам Т.Д.Лысенко и его сторонников. Критический анализ августовской сессии ВАСХНИЛ и ее решений в конце 50-х — начале 60-х годов с трудом пробивался на страницы некоторых философских журналов (например, «Ботанического журнала»), всякий раз вызывая руководящие окрики. Из программы Первого Всесоюзного совещания проблемы генетики были нарочно исключены. Их неявное присутствие проявилось на совещании прежде всего в обсуждении вопроса о роли химии и физики в исследовании биологических проблем (Г.М.Франк, В.А.Энгельгардт).

Ирония истории состоит здесь в том, что Н.С.Хрущев, так решительно выступивший с развенчанием культа личности Сталина, вместе с тем почти десятилетие сдерживал ликвидацию культа Лысенко в биологии. Время всестороннего критического осмысления ситуации, сложившейся в генетике, наступило лишь после снятия Н.С.Хрущева. Та критика в адрес Лысенко, которая прорывалась и раньше (сошлемся на расширенное заседание Президиума и Отделения биологических наук АН СССР 20 января 1959 года с полемикой между Т.Д.Лысенко и выдающимся советским ученым Н.Н.Семеновым по вопросу о взаимоотношении физики и химии с биологией), начиная с октября 1964 г. уже не встречала руководящих запретов.

Однако при наличии отмеченной ограниченности общий настрой совещания, общий его дух были выражены совершенно недвусмысленно. Мы не видим смысла давать сейчас подробное изложение обсуждения отмеченных вопросов, а постараемся обрисовать именно общий дух совещания с учетом и последующего развития высказанных на нем идей и тенденций.

С конца 20-х годов, как было показано выше, воздействие философии на развитие естественных наук носило сплошь и рядом неадекватный духу марксизма характер. Диалектический материализм как философское направление по своему происхождению, по своей сущности глубоко враждебен натурфилософскому подходу к науке. Основные положения диалектического материализма — это методологические принципы, указывающие общее направление научных исследований, а отнюдь не некие добытые философией окончательные истины, с которыми естествознание должно согласовать свое содержание. Нельзя оценивать ту или иную естественнонаучную теорию на предмет ее соответствия или несоответствия положениям диалектического материализма. Нельзя и не надо наделять философию «полицейскими» функциями.

Выражая эту мысль более мягко, можно сказать, что нельзя наделять диалектический материализм критериальными функциями. У естественнонаучной теории есть лишь один критерий истинности — практика. Наделение философских принципов критериальной функцией представляет собой натурфилософское извращение диалектического материализма. В случае возникновения несоответствия между революционным содержанием новой естественнонаучной концепции и теми или иными философскими принципами, взятыми в том их истолковании, которое единственно только и было возможно до появления новой революционной естественнонаучной концепции, пересмотру (обобщению, переосмыслению, творческому развитию) должны подвергаться именно эти философские принципы.

Таким образом, попытки «философской оценки» теории относительности, генетики, кибернетики и др., особенно пышно расцветшие в первые послевоенные годы, есть не что иное, как рецидивы натурфилософского подхода, сочетавшиеся с некомпетентным вмешательством философов в дела естествознания. Таков, повторим, по нашему мнению, общий дух Первого Всесоюзного совещания, хотя на самом совещании изложенные выше положения и не звучали столь резко и отчетливо.

Более того, в последующие годы время от времени возникали дискуссии, связанные именно с натурфилософским и некомпетентным вмешательством философов, причем такое вмешательство всегда прикрывалось соображениями идейной чистоты и необходимости борьбы с чуждыми идеологическими течениями, проникающими в естествознание. Вместе с тем следует подчеркнуть, что такого рода выступления уже никогда не выливались в массированное наступление идеологии на науку со стороны приверженцев идеологизации науки, носили явно арьергардный характер. Иными словами, происходил постепенный, не всегда последовательный, но вместе с тем явный демонтаж идеологического пресса.

Итак, в русле процесса, начало которому было положено на Первом Всесоюзном совещании, был достигнут важнейший результат, связанный с положением естествознания в нашем обществе. С путей развития естественных наук были убраны идеологические надолбы, был утвержден объективный статус естествознания сначала в области физико-математического естествознания, а чуть позже и в сфере биологии. Конечно, этот процесс прежде всего явился результатом общего изменения социального климата общества. Вместе с тем здесь нельзя сбрасывать со счетов вклад советских физиков и философов, занимавшихся в эти годы философскими вопросами естествознания

В рамках созданного после Первого Всесоюзного совещания Совета по философским вопросам естествознания при Президиуме АН СССР (с начала 80-х годов преобразованного в Научный совет по философским и социальным проблемам науки и техники) была развернута большая и полезная работа по установлению контактов между ведущими советскими естествоиспытателями и философами. Результатом этой совместной работы явился целый ряд коллективных трудов, из которых упомянем хотя бы серию «Диалектический материализм и современное естествознание» (1965-1973 гг.), инициатором которой явился сектор философских вопросов современного естествознания Института философии АН СССР во главе с членом-корреспондентом АН СССР М.Э.Омельяновским.

В работах, созданных за последние 30 лет, осуществлено философское осмысление фундаментальных научных открытий в области релятивистской физики и космологии, квантовой физики и теории элементарных частиц, а также ряда других разделов естествознания. На этой основе получил дальнейшее развитие ряд важнейших категорий философии. Это относится прежде всего к таким категориям, как пространство и время, причинность, система, отражение и информация и ряд других. Особое развитие в этот период получают проблемы логики и методологии научного познания. Появляются интересные работы, связанные с системными исследованиями, изучением вопросов строения и развития научного знания, философским осмыслением истории науки и местом науки в системе культуры, исследованием всего социокультурного контекста развития науки.

Как широко известно, в настоящее время 70-е годы — начало 80-х годов однозначно характеризуются как период застоя. Глубокий анализ этого периода не входит в нашу задачу. Но мы должны подчеркнуть, что снятие после XX съезда КПСС идеологических ограничений на развитие естественных наук продолжало действовать и в годы застоя.

Другое дело, что в годы застоя особенно резко проявилась невосприимчивость народного хозяйства к внедрению научных достижений и передовых технологий, это, конечно, пагубно сказывалось и на развитии самого естествознания. Но повторим, идеологические ограничения (типа имевших место в 20-е голы — начале 50-х годов) в развитии естественных наук в период застоя восстановлены не были. Демонтаж идеологического пресса приобрел необратимый характер.

Это не означает, конечно, что были устранены все и всякие попытки идеологических воздействий на науку. Например, в 1978 году в журнале «Коммунист» была опубликована подборка материалов, содержащих под флагом борьбы с идеализмом в естествознании грубые наскоки, по существу, в духе сталинских времен, в духе идеологизации науки. Гнев подполковника-инженера запаса Ю.Субботина вызвали прежде всего те философские положения, которые отходили от догматических стандартных и привычных формулировок[42].

В течение долгих лет утверждался тезис, гласящий, что только на основе диалектического материализма возможно плодотворное развитие науки. Однако фундаментальные теории были созданы в окружении каких-то подозрительных махизма, операционализма, кантианства и др. Позволительно спросить: как же получается, что если диалектический материализм столь плодотворная философия, то почему советская наука не может похвастаться столь громкими успехами?

В ответ на это можно сказать, что, во-первых, не философия определяет в первую голову успех или неуспех научной работы, а во-вторых (и это для нас сейчас самое главное), сам марксизм был превращен в догматизированную схему, бесплодную и бесполезную. Эту оскопленную философию в обязательном порядке должны были изучать все студенты, аспиранты, да и научные сотрудники были задействованы на многочисленных методологических семинарах, на которых сплошь и рядом царил тот же дух догматизированного марксизма. В этой ситуации ученый или открещивался от философии, или (что еще хуже) входил в игру и оболванивался в философском отношении. Критике, а фактически ругани подвергалось все, что не было «марксизмом», популяризовался псевдомарксизм, прививая лицемерие, начетничество и догматизм. Овладение марксистской философией сводилось к изучению острокритических работ Ф.Энгельса («Анти-Дюринг») и В.И.Ленина («Материализм и эмпириокритицизм»). Дальнейшая философская работа шла в этом же русле — изучающий марксистско-ленинскую философию учился разоблачать и критиковать, но не учился мыслить. Этим духом были пронизаны и все стандартные учебные пособия по марксистско-ленинской философии.

Однако этот дух не был безраздельно господствующим. В профессиональных филосфских работах этого периода появлялось немало свежих и интересных разработок, исследований. Поскольку нас интересует философия естествознания, то укажем хотя бы на Второе (1970 г.) и Третье (1981 г.) Всесоюзные совещания по философским вопросам естествознания, а также на интересную конференцию по проблеме бесконечности Вселенной (с широким участием физиков и философов), прошедшую в 1968 году[43] . Космологи и философы, профессионально занимающиеся философией науки, выдвинули ряд интересных и оригинальных идей по проблеме конечности и бесконечности Вселенной[44]. Но все это оставалось за бортом учебной литературы по философии. Стремлением сохранить этот дух догматической философии и объяснялись время от времени возникающие нападки (типа нападок Ю.Субботина) на профессионалов под флагом заботы об идейной чистоте марксизма-ленинизма. К таким горе-философам можно отнести известный афоризм Ф.Кривина: «В гордом сознании своей миссии часы не шли, они стояли на страже времени», не случайно это время и названо временем застоя.

Таким образом мы с полным основанием можем констатировать, что «классическая» форма идеологизации науки потерпела крушение. Эта форма непосредственно опиралась на тезис о приоритете классовых ценностей и классового подхода к науке. Роль основного инструмента идеологизации выполняла философия, понятая прежде всего и главным образом как выражение классового интереса и, следовательно, препарированная соответственно такому пониманию. Теперь мы хотели бы ввести более широкое понимание термина «идеологизации науки». Как нам представляется, основой для такого расширения является известное положение К.Маркса о «низком человеке в науке». К.Маркс отмечал, что таковым он считает человека, стремящегося «приспособить науку к такой точке зрения, которая почерпнута не из самой науки (как бы последняя ни ошибалась), а извне, к такой точке зрения, которая продиктована чуждыми науке, внешними для нее интересами»[45]. Нам представляется, что это и есть формула «расширенной» идеологизации науки: приспособление науки к такой точке зрения, которая почерпнута не из науки, привнесена извне.

В рамках такого понимания получает четкую оценку феномен ведомственной науки и связанные с ним процессы монополизации в науке. Место пролетарских ценностей и философских принципов занимают интересы соответствующего ведомства и принципы, обеспечивающие его безбедное существование.

Поскольку ведомственный интерес не может себя открыто обнаружить как ведомственный, а должен маскироваться под общенародный и государственный, то свободное обсуждение любого выдвинутого проекта, любого предлагаемого решения оказывается исключенным по самой сути дела. В научных организациях неизбежно возникают научные функционеры, административными методами закрепляющие свое командно-монопольное положение и устраняющие конкурентов средствами далекими от науки. Обрисованная ситуация может быть наиболее адекватно охарактеризована как бюрократизация науки. Мы считаем, что бюрократизация науки и есть та форма, в которой сейчас выступает идеологизированная наука. Вирус ведомственности, монополизма и бюрократизации поразил и Академию Наук СССР (определение степени зараженности требует специального исследования; нам кажется, эта степень ниже, чем в отраслевых институтах).

В чем это проявляется? Ярким примером служит здесь история с открытием профессором Ф.Ф.Белоярцевым нового реанимационного препарата «перфторана», получившего с легкой руки его создателя название «голубой» или «искусственной» крови[46]. Работы Ф.Ф.Белоярцева велись в Пущинском Институте биофизики АН СССР, возглавляемом членом-корреспондентом АН СССР Г.Р.Иваницким. Мы не будем излагать суть дела, а отметим, что задействованными оказались КГБ и Прокуратура СССР. Ф.Ф.Белоярцев был доведен до самоубийства, а Г.Р.Иваницкий был изгнан из института и исключен из партии.

Читатель вправе спросить: а какое все это имеет отношение к обсуждаемым сюжетам? Отвечаем: самое прямое и непосредственное. «Охота за ведьмами», учиненная в Пущине, была прямым следствием того монопольного положения в науке, которое занимал бывший (ныне покойный) вице-президент АН СССР Ю.А.Овчинников.

Поддержав всей мощью своего .авторитета и положения (а точнее, авторитета положения) курируемую им группу из Института гематологии Минздрава СССР, создавшую неудачный вариант препарата искусственной крови «перфукол», Ю.А.Овчинников явил яркий образец современной формы идеологизации науки (ведомственно-монополистической идеологизации), подавив своего конкурента не научными аргументами, а созданием уголовного дела. Если в 20-х годах речь шла о том, что нам не нужна «их» физика и мы будем создавать «свою», то сегодня ведомственная наука может быть выражена афоризмом: нам не нужен «их» работающий перфторан, мы пробьем хотя и не работающий, но «наш» перфукол.

Конечно, история перфторана — случай исключительный, но в более мягких формах бюрократизация, монополизм и ведомственность, к сожалению, широко распространенные явления в нашей науке. Поэтому демократизация всех сторон жизни общества не может обойти и науку. Демократизация — основной лозунг нашего времени. Нам нужна демократия во всем — демократия в экономике, демократия в политической жизни, демократия в образовании, демократия в спорте и, конечно же, демократия в науке. Как никогда актуальны сейчас слова выдающегося. русского ученого К.А.Тимирязева «наука и демократия».

Примечания

[1]Померанц Григорий. Отшатнуться от зла // Век ХХ и мир. 1989. № 3. С. 34.

[2]Грэхэм Лорен Р. Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе. М., 1991. С. 15.

[3]Минин С.К. Коммунизм и философия // Под знаменем марксизма. 1922. № 11-12. С. 194.

[4] Там же. С. 195.

[5] Социализм науки. М., 1918. С. 5.

[6]Карев Ник. Проблема философии в марксизме // Под знаменем марксизма. 1925. № 8-9. С. 31.

[7] Механистическое естествознание и диалектический материализм, дискуссионный сб. Гос. НИИ им. К.А.Тимирязева. Вологда, 1925. С. 52.

[8] Диалектический и исторический материализм /Под рук. М.Митина, М., 1933. Ч. 1. С. 121.

[9]Митин А.Б. Боевые вопросы материалистической диалектики. 1936. С. 6-7.

[10] Марксизм и естествознание. М., 1933. С. 77.

[11]Карев Ник. К итогам и перспективам споров с механистами (По поводу третьего сборника «Диалектика в природе») // Под знаменем марксизма. 1928. № 1. С. 5.

[12] Разногласия на философском фронте. М.-Л., 1931. С. 125.

[13] Там же. С. 149.

[14]Балезин С., Кедров Б. Против пропаганды идеализма в химии // Под знаменем марксизма. 1931. № 4/5. С. 251.

[15] Большевик. 1931. № 2. С. 78.

[16]Прайс Д. Наука о науке // Наука о науке. М., 1966. С. 247.

[17] См.: Делокаров К.Х. Гессен Б.М. и философские проблемы естествознания // Вест. АН СССР. 1978. № 12.

[18] См. более подробно: Делокаров К.Х. Из истории разработки методологических проблем физики в 30-е годы (работы С.Ф.Васильева) // Филос. науки. 1981. № 6; его же: С.Ф.Васильев и разработка методологических проблем развития физики // Вопр. истории естествознания и техники. М., 1981. № 4.

[19] См. его работы: Квантовая механика. // Математика и естествознание в СССР. М.-Л., 1938; Основные идеи квантовой механики // Природа. 1936. № 3; Физический смысл волновой функции в квантовой механике // Природа. 1936. № 4; Простейшие применения квантовой механики и границы ее применимости // Природа. 1936. № 5; Конспект лекций по квантовой механике. Л., 1937 и др.

[20] См.: Соотношение неточностей в квантовой механике // Под знаменем марксизма. 1932. № 9/10.

[21] Вопр. философии. 1947. № 2.

[22] Очерки и речи. Вып. I-II. Пг., 1922; Начало и вечность жизни. Пг., 1922; Биосфера. Т.1-2. Л., 1926; Очерки геохимии. М.-Л., 1927; Проблемы биогеохимии. Ч.1. М.-Л., 1935; Философские мысли натуралиста. М., 1988; Научная мысль как планетное явление. М., 1991 и др.

[23]Вернадский В.И. Труды по всеобщей истории науки. М., 1988.

[24]Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 363-364.

[25]Борн М. Моя жизнь и взгляды. М., 1973. С. 38.

[26]Эйнштейн А. Физика и реальность. М., 1965. С. 59.

[27]Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 280-281.

[28]См. Аксельрод (Ортодокс) Л.И. Ответ на «наши разногласия» А.Деборина // Красная Новь. 1927. Кн. 5. С. 159.

[29]Митин М.Б. Боевые вопросы материалистической диалектики. М., 1936. С. 6-8.

[30] См.: За поворот на фронте естествознания. М.—Л., 1931. С. 75.

[31] Под знаменем марксизма. 1934. № 4. С. 65.

[32] См.: Илларионов С.В. Дискуссия Эйнштейна и Бора // Эйнштейн и философские проблемы физики ХХ века. М., 1979. С. 465-483.

[33] Вообще-то философы и тогда должны были знать хотя бы по Энгельсу, что основной принцип материализма совсем не принцип партийности, но предпочитали игнорировать это.

[34] Вопр. философии. 1948. № 1. С. 207.

[35] Литературная газета. 1948. 10 апр.

[36] Вопр. философии. 1948. № 1. С. 222.

[37] Там же. С. 232.

[38] Вопр. философии. 1948. № 3. С. 231-235.

[39]Кедров Б.М. Энгельс и естествознание. М., 1947; Кузнецов И.В. Принцип соответствия в современной физике и его философское значение. М., 1948; Омельяновский М.Э. В.И.Ленин и физика ХХ века. М., 1947.

[40]Максимов А.А. Обсуждение книги И.В.Кузнецова «Принцип соответствия в современной физике и его философское значение» // Вопр. философии. 1950. № 2. С. 380. Дальнейшие ссылки будут указаны в тексте.

[41] Философские проблемы современного естествознания. М., 1959. С. 589.

[42] См.: Субботин Ю. Об «уязвимости истины» в некоторых популярных изданиях // Коммунист. 1978. № 5. С. 108-111.

[43] См.: Бесконечность и Вселенная. М., 1969 (Книга издана по материалам этой конференции).

[44] См., например: Гинзбург В.Л. Замечания о методологии и развитии физики и астрофизики // Вопр. философии. 1980. № 12. С. 24-46.

[45]Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 26, ч.  II. С. 125.

[46] См.: Огонек. 1988. № 36, 1989. № 12; Литературная газета. 1988. 17 авг.; Шноль С. Голубая кровь // Знание—сила. 1997. № 10-11.

наверх страницы