В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Ирхин В.Ю., Кацнельсон М.И.Критерии истинности в научном исследовании
На чем основаны претензии науки на истинность ее утверждений? Удобно начать рассмотрение этого вопроса с расхожего мнения, что "наука основана на эксперименте". Это мнение действительно отражает одну из сторон науки (но только одну!), однако нуждается в расшифровке и подробных комментариях.

Полезный совет

Если Вы заметили ошибку в тексте книги или статьи, пожалуйста, сообщите нам: [email protected].

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторРозов М.А.
НазваниеФилософия без сообщества?
Год издания2004
РазделСтатьи
Рейтинг0.05 из 10.00
Zip архивскачать (31 Кб)
  Поиск по произведению

Философия без сообщества?

Сейчас можно слышать, что наша философия не удовлетворяет требованиям дня, что философам не хватает смелости и творческой инициативы в выдвижении новых идей, что не отказались они еще со всей необходимой решительностью от схоластики и схематизма и не способны по-новому, оригинально осмысливать актуальные проблемы.

Упреки, конечно, справедливые, но, увы, не столь уж и новые. Еще в самом начале 80-х годов один видный наш философ признался мне, что он давно покупает только переводную литературу, а работы наших отечественных авторов и не покупает, и не читает. “Не без исключения, конечно,— сказал он,— тебя, например, я читаю”. Сказал он это явно из вежливости. “Я тоже тебя читаю!” — ответил я, хотя, честно теперь признаюсь,— не читал.

То, что раньше звучало только в личных беседах, теперь стало достоянием гласности. А раз так, то почему бы не разобраться глубже в сложившейся ситуации? Первый вопрос, который возникает: “Как мы дошли до жизни такой?” Но автору не хотелось бы уходить в глубины истории, анализируя, скажем, ужасы и последствия культа личности. Не потому, разумеется, что это можно сбрасывать со счетов. Нет, нельзя. Но есть и другие процессы, гораздо более современные, есть факторы, которые продолжают действовать и сегодня, на наших глазах. Нам кажется, что то поколение, которое начинало свою научную и философскую жизнь непосредственно после периода культа личности, было в творческом плане активней и интересней, чем поколение, которое сейчас приходит ему на смену. В этом и хотелось бы разобраться.

Забегая вперед, можно сформулировать основной вывод автора. Ни наука, ни философия не существуют, не могут существовать без соответствующего сообщества, без сообщества людей, основные ценностные установки которых связаны с развитием указанных областей культуры. Не учитывать это — значит не учитывать то, что принято сейчас называть человеческим фактором. Казалось бы, все тривиально: философию делают люди, в этом заинтересованные. А есть ли такие люди в нашем Отечестве? Много ли их, если они еще есть? Созданы ли у нас объективные условия для их благополучного существования? Мысль автора в следующем: на протяжении многих лет у нас действуют факторы, неуклонно разрушающие наше философское и научное сообщество. Сохранить философию в этих условиях столь же трудно, как сохранить волны на поверхности высыхающего озера. Но начнем с нескольких предварительных замечаний.

Показания рядового градусника

Надо сразу оговориться, что в распоряжении автора нет ни результатов социологических обследований, ни репрезентативных статистических материалов, ни просто точно установленных фактов. Есть только личные впечатления. А можно ли считаться с этими личными впечатлениями? Тут и летающие тарелки, и пришельцы из других миров, и чудовище из озера Лох-Несс... Да мало ли чертовщины основано на личных впечатлениях! Недаром же юристы говорят: врет, как очевидец! Нужны не впечатления, нужны научные факты.

Но, с другой стороны, куда же нам деться от этих личных впечатлений? Да и можно ли без них? Вот висит у нас в комнате градусник, и столбик ртути “усредняет” миллиарды столкновений отдельных молекул. Не похожи ли и мы на этот градусник? Отдельные события, разговоры и реплики, случайные встречи, радости и огорчения, лица людей, всегда что-то выражающие, интонации голоса в тех или иных ситуациях...—все это подобно столкновениям миллиардов молекул постоянно обрушивается на наш мозг и, усредняясь, порождает личные впечатления. Каждый человек—это градусник, помещенный в определенную социальную среду. Хочет он или не хочет, но он эту среду отражает, с его показаниями нельзя не считаться.

А потом представьте себе, что мы выбросили наш градусник и пытаемся заменить его гигантской ЭВМ, которая измеряет и прослеживает движение каждой молекулы в некотором объеме газа... Задача неразрешимая. Но так же и личные впечатления ничем нельзя заменить, ни множеством социологических анкет, ни машинной обработкой статистических данных. Эти впечатления важны сами по себе. И как раз ими автор и хочет поделиться с читателем. Речь идет о показаниях рядового “градусника”, уже много лет подряд испытывающего воздействие нашей философской среды.

Как и каждый градусник, автор не помнит отдельных соударений на молекулярном уровне, он не знает и не может проследить, как именно формировалось его мнение. Правда, в ходе изложения речь пойдет о ряде конкретных эпизодов из жизни автора, об увиденном и услышанном, но это только иллюстрации, случайно всплывающие в памяти. Они не претендуют на то, чтобы быть доказательством. Да и нужно ли доказывать показания градусника? Их нужно фиксировать, сопоставлять с другими показаниями, интерпретировать.

Так что же показывает рядовой философский “градусник”?

“Без бумажки ты—букашка”...

В начале прошлого года автору пришлось выступать перед группой аспирантов-философов. Речь шла об актуальных проблемах современной теории познания. Доклад заинтересовал слушателей, было много вопросов, а потом один из аспирантов неожиданно подвел итог: “Проблемы-то интересные, да нам диссертации надо защищать”.

Может быть, этот частный эпизод, взятый сам по себе, и не покажется очень значительным. Но это не так, если его рассмотреть в контексте огромного количества аналогичных событий, разговоров, мнений. Все это многообразие невозможно зафиксировать, здесь надо верить нашему “градуснику”, верить “усредняющему” миллиарды столкновений столбику ртути.

Еще в середине 60-х годов директор института, в котором работал автор в качестве младшего научного сотрудника, любил повторять: “Без бумажки ты—букашка, а с бумажкой—человек”. Это говорилось тем, кто еще не защитил кандидатскую диссертацию, говорилось для того, чтобы подогнать, нацелить на защиту. Никого не удивляло, что упор при этом делался на мотивы отнюдь не научные. Это никому не резало слух, ни наставнику, ни его слушателям.

Да и могло ли быть иначе? В нашем научном сообществе давно бытует мнение: раньше надо защититься, а уже потом заниматься наукой. Автор слышал это поучение множество раз, как в адрес других людей, так и в свой собственный. Оно касалось как кандидатских, так и докторских диссертаций, а исходило из уст людей иногда очень и очень уважаемых. Вот один такой разговор, который случайно всплывает в памяти. “Когда ты будешь защищать докторскую?” “Вот решу проблему, и буду защищать”. “Это неправильно! Ты раньше защити, а потом будешь спокойно заниматься своими проблемами!” Диссертация таким образом резко противопоставляется научной работе, раньше диссертация, а потом наука; раньше надо обеспечить себя материально, а потом спокойно работать. Вот и получается: “Проблемы-то интересные, да нам диссертации надо защищать!” Звучит это так: “Вы нам про науку рассказываете, а мы аспиранты, нам не до науки!” Парадоксально, но факт!

А когда же тогда наукой заниматься? Раньше три года на кандидатскую, потом лет пять, а то и больше, на докторскую, а там и годы прошли, да и привычных стимулов нет. Откуда эти стимулы появятся, если человек 8—10 лет был ориентирован не столько на решение проблем, сколько на карьеру. У него уже инерция — стать профессором, заведовать кафедрой, лабораторией, стать директором... Иллюзия, что можно на несколько лет изменить научным устремлениям ради совсем других и противоположных науке целей, а потом вдруг неожиданно перестроиться. Представьте себе, что юному музыканту говорят: ты раньше побренчи на расстроенном пианино в каком-нибудь кабаке, а потом уже будешь становиться Рихтером.

Его Величество Менталитет

Но не борется ли автор с ветряными мельницами по примеру небезызвестного рыцаря Дон Кихота Ламанчского? Да, есть отдельные высказывания, есть отдельные мнения, есть в науке отдельные карьеристы... Но не это же лицо нашей философии! Увы, “градусник” свидетельствует, что все не так просто. Перед нами не случайные мнения, не отдельные оговорки. Во всем этом проявляется что-то скрытое, но мощное, что-то гораздо более значительное, чем позиции отдельных людей.

Это таинственное нечто уже давно - получило свое имя у историков культуры, его именуют “менталитет”. Это то, что полностью не высказано, не сформулировано, не осознано, но существует и определяет отношение человека к миру. Оно существует на уровне образцов поведения, образцов выбора, на уровне отдельных оценок и предпочтений, которые, не оставаясь гласом вопиющего в пустыне, подхватываются другими людьми и формируют незаметно их сознание. Это некоторая традиция, которая подобно мощному потоку увлекает людей и незаметно заставляет их делать и говорить то, что делают и говорят другие, создавая при этом иллюзию естественности и безусловности собственного поведения.

Отдельный человек чаще всего не в силах этому противостоять. Его бессилие даже возводится в принцип. “Нельзя жить в обществе и быть свободным от общества!”—сказал автору один уважаемый наш философ в контексте разговора о защите докторской диссертации. Речь шла опять-таки о том, что надо раньше защищать, а потом уже решать проблемы. Противоположная позиция представлялась говорящему наивной, нереалистической, бесперспективной, если хотите, позицией Дон Кихота. Нет, Дон Кихот не тот, кто придает глобальное значение отдельным оговоркам и частным мнениям, Дон Кихот -— это тот, кто этого глобального значения не замечает. Он не замечает мощного потока, хотя вот-вот уйдет в него с головой.

“Менталитет” - это только одно из возможных названий. С мощной силой нигде четко не высказанных, не сформулированных, но действующих социальных традиций мы сталкиваемся повсеместно. “Традиция,— писал Энгельс,— является могучей силой не только в католической церкви, но и в естествознании”[1]. Но, встречаясь с этой силой в разных ситуациях, образно говоря, в разных “гостиных”, мы далеко не всегда осознаем, что имеем дело с одной и той же персоной. В одних “гостиных” ее именуют неявным знанием, в других— парадигмой, в третьих она выступает в поэтическом обличье идейной пыльцы. “Иногда мне кажется,— признался Фолкнер в одном из интервью,— что в воздухе носится своего рода идейная пыльца, которая оплодотворяет близкие по складу умы здесь и там без какого-либо прямого контакта между ними”[2]. “Пыльца” — это очень нежный образ. Но такая пыльца летит, летит, и на ее пути вырастает лес.

Фундаментальный механизм жизни традиций — это социальные эстафеты, то есть воспроизведение деятельности и поведения по непосредственно заданным образцам. Образец — это не безобидная вещь. Еще Диккенс отмечал, что публичная смертная казнь не уменьшает, а увеличивает количество преступлений, ибо являет собой образец убийства человека человеком. Вот такова сила образца! Казалось бы, семантика казни многократно разъяснена и должна быть достаточно очевидной: это наказание, устрашение, это должно отвратить от повторений... Не тут-то было! Образец задан, он требует воспроизведения, и его воспроизводят. Социальные эстафеты, точно волны, катятся от поколения к поколению, неуклонно определяя нашу культуру, науку, повседневную жизнь.

Возьмем для примера хотя бы наш язык или, точнее, речь. Говорим ли мы по каким-либо правилам? Казалось бы, да, ибо эти правила можно даже сформулировать в виде грамматики языка. Но знает ли эти правила носитель языка, тот, для кого данный язык является родным? Конечно, имплицитно эти правила как бы присутствуют в его речи, при явном отклонении от них его ухо чувствует диссонанс. Он может исправить плохо построенную фразу и заменить ее правильной. Но попросите носителя языка сформулировать правила грамматики, и вы легко убедитесь, что он не может этого сделать. Никаких правил у него нет, он действует в рамках социальных эстафет, им движет языковая среда, которая с первых лет жизни поставляет ему образцы речевой деятельности.

Менталитет — это столь же мощная сила, как и “правила” языка. И если вы попытаетесь уклониться от этих правил, вас тут же поправят. Именно это и имел в виду мой авторитетный наставник, говоря, что нельзя жить в обществе и быть свободным от общества. Главная цель — защита диссертации, а если ты поступаешь противоположным образом, то это то же самое, что неправильно построенная фраза. Тебя поправят, тебя не поймут, упорствуя, ты будешь выглядеть чудаком, белой вороной, окружающие будут пожимать плечами...

Вот и аспиранты после моего доклада о проблемах теории познания тоже пожали плечами: “Проблемы-то интересные, да нам диссертации защищать надо!” В свете всего сказанного это выглядит не так уж и безобидно. Это выступил не один человек, это выглянуло из-за его спины нечто гораздо более мощное и значительное—Его Величество Менталитет. Не видеть этого — то же самое, что не замечать актеров в кукольном театре. Фактически меня поправили: “Говорили вы интересно, но только язык у вас не тот, так уже не говорят в нашем сообществе”. Спорить бессмысленно. Разве можно спорить с носителем языка! Возникает только вопрос: является ли сообщество, где говорят на таком языке, научным? Мы вернемся еще к этому вопросу. А сейчас посмотрим, какой же “лес” может вырасти на пути этой отнюдь не столь уж безобидной идейной “пыльцы”.

Лес из вьющихся растений

Вопрос не новый, а ответ на него уже давно дал не кто иной, как Альберт Эйнштейн. Разные люди приходят в храм науки, пишет он, одними движет честолюбие, другие преследуют чисто утилитарные цели. “Если бы посланный богом ангел пришел в храм и изгнал из него тех, кто принадлежит к этим двум категориям, то храм катастрофически опустел бы”[3]. Опустел бы, но не совсем. Кое-кто из ученых там бы остался. Это те, которых привлекает, согласно Эйнштейну, “мир объективного видения и понимания”, то есть истина.

Эйнштейн не идеалист и понимает, что таких ученых мало. “Я хорошо знаю,— пишет он,— что мы только что с легким сердцем изгнали многих людей, построивших значительную, возможно даже наибольшую часть науки... Но одно кажется мне несомненным: если бы существовали только люди, подобные изгнанным, храм не поднялся бы, как не мог бы вырасти лес из одних лишь вьющихся растений”[4] Но разве не вьющимся растениям принадлежит та пыльца, о которой мы только что говорили?

Могут возразить: Эйнштейн пишет о науке, а философия — это особая и специфическая сфера духовной культуры. Это так. И тем не менее все сказанное относится и к философии. Она не может успешно развиваться чисто побочным образом, если никто не болеет непосредственно ее болями, не переживает ее проблемы как свои личные, не чувствует перебоев “пульса”, точно это его собственный пульс. Здесь философия ничем не отличается от науки.

Как научное, так и философское сообщество должно обладать одним существенным качеством — способностью аккумулировать усилия своих членов в решении актуальных научных или философских проблем. Оно не должно терять идеи. Оно может их не принимать, может оспаривать, но оно не должно оставаться к ним равнодушным. Идеи, как капитал, должны тут же поступать в оборот. В этом секрет развития. Но для этого надо глубоко переживать проблемы, для этого надо ценить каждый возможный шаг к их решению. “Все видеть, все слышать, не терять ни одной мысли”,—записывает Э. Галуа в качестве эпиграфа к одному из своих неоконченных набросков 28 июля 1831 г. По сути, он формулирует основной принцип, которому должно следовать научное сообщество.

Продолжая аналогию Эйнштейна, можно теперь объяснить, почему изгнанных из храма он отнес в разряд вьющихся растений. Эти люди построили “значительную, возможно даже наибольшую часть науки” и тем не менее не на них держится ее храм. Понять этот парадокс может помочь еще одна аналогия. “По существу, наше восхищение продуктивностью гения,— писал У. Р. Эшби,— направлено неверно. Ничего нет легче, чем создание новых идей: при соответствующем истолковании калейдоскоп, внутренности овцы или шумовая лампа будут создавать их в изобилии. В гении замечательно умение отсеивать возможности”[5]. Именно этим отличается и подлинное научное сообщество. Это многоликий совокупный гений, способный отбирать, сохранять и организовывать то, что другие порождают нередко побочным образом, преследуя отнюдь не научные цели. Не идеи сами по себе, а именно сообщество, обладающее указанной способностью,—вот квинтэссенция науки, основной продукт ее исторического развития.

Я много раз слышал, как, подводя итоги зарубежных поездок или встреч с зарубежными философами, кто-либо говорит: “Да, конечно, там есть Кун, Поппер, Куайн, но в целом уровень такой же, как и у нас”. Это говорит человек сравнительно высокого уровня. Он, в частности, не утверждает, что все там пигмеи, ибо так и не поняли “Диалектики природы” Энгельса и тезисов Маркса о Фейербахе. Есть и такие мнения, но их я анализировать не буду. Но все же и мой собеседник не понимает, что дело не в среднем уровне, а в чем-то другом. Плотность дурака везде одинакова, и этому радоваться не надо. Эмиль Золя как-то написал: “Я не могу шагу ступить, чтобы не натолкнуться на трех дураков...”[6]. Дело, однако, не в дураках, а в том, чтобы эти дураки не забивали одного умного.

Да, там на Западе есть Т. Кун. А почему мы все знаем о Куне? Не потому ли, что его идеи были подхвачены, что началась дискуссия, что сразу пошел поток литературы с критикой его модели науки? Где и когда вы наблюдали что-либо подобное вокруг идей наших отечественных философов? Много ли у нас философских дискуссий? Впрочем, о дискуссиях мы еще поговорим, но несколько ниже. А сейчас важно подчеркнуть: дело не в том, чтобы идеи сразу принимать, дело в том, чтобы их заставлять работать, дело в отсутствии равнодушия.

Года два тому назад я попал на научный семинар, на котором был заслушан и обсуждался доклад о Поппере. Докладчик убедительно показал, что он знает английский язык и старательно прочитал все работы своего протеже. Но что поражало и в докладе, и в обсуждении - так это полное равнодушие к сути поставленных Поппером проблем. Семинар носил чисто историко-философский характер. Участники демонстрировали свою эрудицию, задавали вопросы о предшественниках, об этапах развития... Создавалось впечатление, что речь идет не о сегодняшних жарких дискуссиях, а о событиях давно минувших дней. Да, ставились когда-то такие проблемы, существовали крайние точки зрения, но нам-то сейчас все ясно. А ясно ли? Не похожи ли мы на бегуна-марафонца, который, сойдя с дистанции, становится сторонним свидетелем событий?

Не так давно сектор критики современной буржуазной социологии в одном из наших институтов был переименован в сектор изучения современной буржуазной социологии. Это, конечно, шаг вперед, это в духе перестройки, ибо критика предполагает по крайней мере знание. До сих пор, правда, отсутствие такого знания отнюдь не мешало, а скорее помогало нам критиковать. И все же невольно возникает вопрос: а как бы вы отнеслись к тому, что в Институте физических проблем решено открыть отдел изучения современной зарубежной физики, о чем бы это свидетельствовало?

Тут может, конечно, прозвучать старое, традиционное возражение: на этом самом Западе социология немарксистская, а мы-то стоим на позициях марксизма. Речь идет, следовательно, мягко и скромно выражаясь, об изучении западных ошибок и заблуждений. Такое можно услышать и сейчас. Очень приятная точка зрения и прекрасное средство для прикрытия невежества. Но стоим ли мы действительно на позициях марксизма или давно лежим в очень самодовольной позе?

Впрочем, самодовольство это сейчас уже не в моде. Что же приходит ему на смену? Как выразился один остроумный человек, всех наших философов можно разделить сейчас на две группы: на знающих и не знающих английский язык. Одни блещут эрудицией, другие все еще пребывают в самодовольстве. А кто же будет ставить и решать проблемы? Для кого они составляют подлинную личную боль? Где те, на ком может держаться храм нашей философии?

Школа имитации

Вернемся к показаниям рядового философского “градусника”. Увы, ничего утешительного он сообщить не может. Вот разговор с одним вполне уважаемым человеком, который уже защитил кандидатскую диссертацию и теперь ориентируется на докторскую. “Я, кажется, выбрал себе направление работы,— говорит он и называет мне тему — По этому вопросу сейчас очень много английской литературы и, что очень важно, она не в спецхране. Я начал читать”. Вот как выбирает себе направление наш философ! Его волнуют не задачи, не проблемы, не тайны природы или души человеческой. Ему важно читать английскую литературу в условиях, когда она не в спецхране. Хорошо, если этой литературы много и если у нас ее еще никто не читал. Тогда ты вне конкуренции.

Но ведь большое количество литературы может означать и то, что предмет уже достаточно разработан, что исследователи очень скоро переключатся на что-то другое. Да, конечно, но это нас не очень волнует. Всегда можно дать обзор уже высказанных точек зрения, усвоив худо-бедно чужие проблемы и чужой материал, а потом в качестве “благодарности” лягнуть авторов за то, что они-де так и не усвоили диалектики, не поняли, что не “или-или”, а “и-и” и тому подобное.

Мне скажут: “Не надо абсолютизировать!” Эту фразу у нас очень любят повторять. Это даже некий своеобразный стиль мышления. “Не нужно абсолютизировать!” — и все ясно, и проблема снята с повестки дня. Да, конечно, не будем абсолютизировать и признаем, что не все пока поддались описанной выше ВАКовской эпидемии. Не все, но многие. Важно, что здоровых остается все меньше и меньше. И не будем абсолютизировать эти исключения из общего правила. А правило, увы, таково, что мы очень напоминаем жуков-навозников, которые растаскивают продукты чужой жизнедеятельности, чтобы вырастить на каждом таком комочке свою маленькую личинку-диссертацию.

Диссертация была и остается главной проблемой, которую решает целая армия наших философов. Это подчиняет себе все остальное в так называемой научной работе, и содержание, и форму. Представляем ли мы себе, насколько глубоко проникает влияние этой исходной ориентации, насколько разлагающе оно действует! Наука превращается в имитацию науки, философия — в имитацию философии. Это не только отказ от серьезных проблем из соображений диссертабельности, это разрушение критериев научности, это деморализация, это огромные потери времени... Это развращает не только тех, кто жаждет степени, но и тех, кто их присуждает.

После одной из защит я спросил своего знакомого, который только что выступил в качестве оппонента: “А что, работа действительно хорошая?” Позднее я понял, что допустил некоторую бестактность. “Видишь ли,— ответил мне мой знакомый,— считается, что заваливать кандидатскую диссертацию — аморально: человеку же семью кормить надо!” Разговор состоялся уже давно, и с тех пор я много раз слышал подтверждение высказанной точки зрения. Это тоже Его Величество Менталитет. Все логично и последовательно: призывая человека раньше защититься, а потом решать проблемы, нельзя требовать от диссертации решения каких-либо проблем.

Читатель понимает, конечно, что дело не в диссертациях самих по себе, а в том, что за ними стоит. Дело в системе оплаты, в возможности получить работу, в распределении должностей, во внешних знаках уважения... В свое время, защитив диссертацию, автор с удивлением обнаружил, что с ним начали здороваться те, кто раньше его почти не замечал. Вот уж поистине, без бумажки ты букашка, а с бумажкой человек. Против этого трудно устоять, особенно если учесть уровень зарплаты наших “неостепененных” научных работников или преподавателей. Никаких существенных изменений здесь за последние годы не произошло, несмотря на некоторые сделанные попытки. Слишком сильны традиции.

И вот разрушаются и девальвируются критерии научности, катастрофически падает уровень диссертационных работ, появляются претенденты, которые считают тебя просто самой последней сволочью, если ты высказываешь по поводу их работы серьезные замечания... Дискуссии и обсуждения превращаются в заранее расписанное театральное представление, в некоторое ритуальное действо. Имитация, имитация и еще раз имитация!

“За последние годы я не встретил там ни одной интересной идеи!” — это восклицание я слышал от члена ВАКа, слышал, кстати, неоднократно. Речь шла о докторских диссертациях. Как же так! Почему эти работы пропускают оппоненты, пропускают Ученые советы, почему авторам присуждают искомые степени и звания? Присуждают и будут присуждать. Никакие меры контроля здесь не помогут, ибо контролируют люди, а люди — это носители определенных традиций.

Но допустим, вы решили бороться. Что вас ждет на этом пути? Один преподаватель сказал: “Когда ко мне приходит на экзамен двадцать пять человек, то двадцать пятому я готов поставить тройку уже без ответа”. Короче, экзаменатора тоже можно взять измором. А представьте себе, что первый, второй, третий... почти ничего не знают, вы ставите один неуд за другим, рука ваша начинает дрожать... И тут появляется студент или аспирант, чуть-чуть выше уровнем. Разве не готовы вы усмотреть в нем столь долгожданный свет разума?! В другой ситуации вы бы поставили ему “три”, а здесь ставите “хорошо”, а может быть, и “отлично”. Это значит, что вы сдались, поток серости вас смел. Не отчаивайтесь; ибо этот поток может смести на своем пути кого угодно. Не нужно открывать шлюзы плотины, а если они открыты, то что здесь может сделать маленький человек?! Встать на пути потока, растопырив руки?

Уже много лет тому назад автор этих строк завалил одного аспиранта при сдаче кандидатского минимума. Претендент не знал даже, кто такой достопочтенный Фалес Милетский. И вот до сих пор этот проваленный экзамен висит на моей совести, ибо за прошедшие годы я много раз наблюдал, как люди с таким же примерно уровнем знаний благополучно сдавали минимум. Так справедливо ли то, что этот бедняга случайно нарвался тогда именно на меня и притом как раз в тот момент, когда мне взбрела в голову “благородная” идея “справедливости”? Нет, несправедливо!

А что значит в этой ситуации быть справедливым? Есть и такое мнение: “Единственный путь — бойкотировать всю эту систему. Поэтому я пишу на все работы только положительные отзывы”. Не знаю, насколько это мнение распространено, не знаю вообще, насколько осознана та стратегия, которой придерживается большинство оппонентов, но очевидно, что отрицательные отзывы на диссертации - это редкость. Да и научные критерии здесь не очень-то действуют. В кулуарах говорят: “Хороший человек, порядочный, симпатичный...” Работает, казалось бы, налаженная машина подготовки кадров, крутятся и шумят ее колеса, но все это, увы, только имитация-

С какой целью пишутся книги?

Изучить научное сообщество — значит в первую очередь изучить анатомию и физиологию Его Величества Менталитета. И ждут нас на этом пути удивительные открытия. Знаете ли вы, например, что, если человек пишет статьи или монографии, то это, как говорят, “работа на себя”, свидетельствующая об эгоистических целевых установках? Если не знаете, то смею вас заверить — это очень распространенное мнение. Автор слышал не раз и в личных беседах, и с трибуны: “Вот N доклады делает, книгу пишет... но неплохо бы ему поработать и на других, на общество, так сказать”. Что это значит “па общество”, я не знаю. Может быть, имеется в виду так называемая общественная работа? Один профессор сказал мне: “А чем у вас на кафедре занимаются научные сотрудники? Научной работой? Ну, это для себя! Не плохо бы, чтобы они и на других поработали, вот, например, редактирование кафедрального сборника!”

Автор должен признаться в полной своей наивности. Ему долгое время казалось, что книги пишутся для других, что это тяжкий труд, чуть ли не подвиг, что нет ничего страшней, чем муки слова... Чудилось ему также, что любой писатель, ученый или философ работает на Культуру, пытаясь честно внести в нее свой посильный вклад. Да мало ли что чудилось автору! Реальность как говорят, разрушает все наши иллюзии. Оказалось, Его Величество знает, что говорит: монографии и статьи очень и очень часто пишутся только потому, что для кого-то важно включить их в список своих печатных работ. И действуют здесь неумолимо те же формальные критерии: нужна монография для защиты докторской диссертации, нужен докторский диплом для продвижения по службе, нужен список работ... Никого особенно не интересуют такие мелочи, как содержание, подлинная научная значимость, реакция читателей... И вот возникает целая очередь жаждущих опубликовать свои опусы. Одни довольствуются скромными тезисами, другие претендуют на пухлые монографии. Это уже не подвижничество это скорей, жадный дележ дефицитных благ, где каждый готов оттеснить плечом зазевавшегося соседа.

Автор наблюдал, как на одной из солидных кафедр было принято удивительное решение: публиковать в первую очередь тех, кому надо защищать докторскую. И никого это не удивило! А что здесь, собственно говоря, удивительного? Решение, если быть точным, даже не принимали, его просто сформулировали как нечто само собой очевидное. А вас оно удивляет? Проверьте себя, и вы убедитесь, насколько все мы привыкли к этому извращенному мировосприятию. Здесь же все перевернуто, все поставлено с ног на голову: научный результат утратил свое самодовлеющее значение, книги из средства социализации идей превратились в авторское удостоверение личности, книжный переплет стал ширмой, за которой мещанин от науки может спокойно скрыть свои жалкие претензии на жизненное благополучие... А потом: не свидетельствует ли все это, что и многие книжные издательства уже давно втянуты в ритуальную имитацию отсутствующей на самом деле научной деятельности?

В свете сказанного можно понять еще одно не менее удивительное событие, которое имело место несколько лет тому назад. Умер видный ученый, успев сдать в самый последний момент в издательство рукопись своей новой книги. И вот почти сразу же после похорон институт, в котором работал покойный, забирает эту рукопись и заменяет ее работой другого сотрудника. Аргумент очень простой: “Он же умер, зачем ему теперь эта книга?” Логика потрясающая! Но как же так? Если книга нужна только автору то зачем ее публиковать? А если она нужна науке, то какое имеет значение, умер автор или жив? Неужели мы

перестали понимать такие простые вещи? Понимать, может быть, и не перестали, но изменился весь контекст поведения, и аргументы приведенного типа уже не действуют. Они очевидны только в рамках научного сообщества, а мы, увы, имеем перед собой уже нечто совсем иное. Автор не знает, как это иное следует называть. Ясно одно: не замечать происходящих коренных изменений становится уже опасно.

И опять-таки, как и на предыдущих страницах, речь идет не об отдельных анекдотах, а о существенной перестройке сознания огромного количества людей. Вспомним, к примеру, ситуации 70-х годов, когда редакторы издательств повсеместно требовали снять ссылки на эмигрировавших авторов. Практически это означало полное изъятие из употребления большого количества работ. Кого мы этим наказывали? Того, кто уехал, или тех, кто остался? Один философ сказал как-то в личной беседе: “Неужели я должен выбрасывать свои сапоги, если сшивший их сапожник задумал переселиться в Израиль?” Нет, сапоги мы не выбрасывали. Не думаю также, что кому-либо могло прийти в голову снести дом на том основании, что архитектор оказался диссидентом. А вот книги и статьи мы изымали из употребления. Дело, следовательно, не только в идеологии, дело в твердом, хотя, может, и не осознанном убеждении, что печатные работы нужны только их авторам и никому другому. Дело в девальвации ценностей.

К сожалению, очень часто так настроены и сами авторы. Вспоминается следующий довольно типичный разговор. Речь идет о книге, посвященной критике известного представителя современной англоязычной философии, крупного исследователя истории науки. Критические аргументы — жалкие и надуманные, ясно, что у автора нет никакой собственной позиции, кроме желания все отрицать во что бы то ни стало. “Да он же глубокий мыслитель! — говорю я— Он же прав!” “Конечно, прав”,— соглашается автор. “Так что же ты пишешь, черт возьми?!” И тут следует поразительный аргумент: “Иначе не напечатают!” Я слышал этот аргумент бесчисленное количество раз. Вдумайтесь в него. “А зачем же тогда печатать?” — хочется мне спросить у автора. Но я не спрашиваю. Я знаю, что ему это нужно, безотносительно к содержанию. Вот до чего дело дошло! Но мы-то еще не дошли до самого главного.

От Лютера до наших дней

Возможна ли наука или философия без полемики, без публичных дискуссий и обсуждений? Не надо и доказывать, что невозможна. А возможны ли у нас подлинные научные дискуссии? Вот на этом стоит остановиться.

Не так давно, перелистывая сборник работ Эразма Роттердамского[7], автор случайно натолкнулся на следующие цифровые данные, глубоко поразившие его воображение. Книга Эразма “Диатриба, или рассуждение о свободе воли” вышла в свет в сентябре 1524 г. Лютер долго колеблется, вступать ему в полемику или нет, но через год принимает положительное решение и где-то между 11 и 18 ноября 1525 г. заканчивает довольно толстую рукопись “О рабстве воли”. Фантастика, но в декабре того же года книга выходит из печати на латинском языке, а в январе 1526 г. уже появляется ее немецкий перевод. Читатель может мне не поверить, но в феврале того же 1526 г. выходит в свет ответ Эразма Роттердамского “Гипераспистес I”.

И это происходит на заре развития книгопечатания, это XVI в. Другое дело у нас: книгу надо запланировать лет за пять; потом после написания она будет два, а то и три года лежать в издательстве...

Автор может поделиться собственным опытом: одна из его статей, сданная в печать осенью 1975 г., вышла в свет в 1984 г. “То, что я с некоторым опозданием отвечаю на твою Диатрибу о свободной воле, досточтимый Эразм,— пишет Лютер,— произошло против всеобщего ожидания...”.[8] Ничего себе опоздал! Время что ли в XVI в. измеряли иначе? Какая уж тут полемика, если автор успеет три раза изменить свои точки зрения, пока я ему отвечу, если мне самому уже и жизни не хватит, чтобы дождаться ответного полемического удара. Может, надо возвращаться к эпистолярному жанру? Но ведь и письма при всей современной технике стали порой ходить медленнее, чем в те далекие времена, когда их возили на лошадях.

Но дело, конечно, не только в технических или организационных трудностях. Суть, вероятно, в том, что в нашем сообществе разрушены исходные традиции нормальной научной полемики. Да, дискуссии существуют, но нередко на уровне ритуальном, об этом мы уже говорили. Но такое ритуальное их бытие только подчеркивает невозможность подлинного столкновения мнений. Причин здесь достаточно. В частности, далеко не стерлись в памяти тяжелые времена охоты на ведьм, наклеивания ярлыков, идеологического охаивания... “Бойся прежде всего идеологических обвинений! — учил меня один из моих наставников— Тот, кто против тебя их выдвинул, всегда в выигрыше, ибо ты вынужден перейти на позицию защиты!” Вот он, тяжкий опыт времени! Какая уж тут полемика, если в запасе у противника всегда есть запрещенный прием! И этот прием будет действовать безошибочно, разлагать научное сообщество до тех пор, пока существуют у нас идеологические табу.

Пришла эпоха гласности, но старый опыт живет, и не секрет, что многие из нас до сих пор ведут себя, как волки, не раз попадавшие в капкан. Да, теперь вроде бы капканов не ставят. А вдруг? И вот все говорят о перестройке, о новом мышлении, все захлебываются новой информацией..., а поймаешь взгляд философской аудитории и видишь: затаился у многих в глазах этакий тлеющий огонек умудренного опытом понимания. Долго, очень долго будем мы еще сталкиваться с необыкновенной живучестью социальных эстафет, которые как волны катятся из прошлых времен.

Но дело опять-таки не только в запрещенных приемах, а в том глобальном отношении к критике, которая закрепилась и живет у нас на уровне менталитета. В памяти всплывает конкретный разговор. Пару лет тому назад один из моих знакомых опубликовал статью, с которой я был категорически не согласен. “Как ты отнесешься к тому, что я выступлю в печати с критикой?” — спрашиваю я при встрече. “Хорошо отнесусь,— отвечает он,— но ты уверен, что твоя статья не будет последней?” “В каком смысле?” “А вот так: твою статью журнал напечатает, а мою ответную уже нет, и получится, что твоя статья — это приговор журнала”. Тут, разумеется, я ничего не мог гарантировать. “А тогда учти,— сказал мой знакомый,— что у меня сейчас не очень хорошие отношения на работе”. Вот вам и полемика! Я не хочу сказать ничего плохого о своем собеседнике, разговор характеризует не его, а ту обстановку, которая много лет царит в нашем сообществе.

А вот еще один разговор на этот раз не с философом, а с географом. “В западной географии,— говорит он,— сейчас много новых поисковых направлений. Мы не можем себе позволить этим заниматься...” “Почему" — удивляюсь я. “Им хорошо! — говорит географ— Они ищут, пробуют, заходят в тупик, возвращаются обратно... А мне что потом делать? Признать ошибки и уходить с работы?” Это уже очень серьезно! Оказывается, что отсутствие нормальной научной критики означает полную незащищенность от критики. Более того, оказывается, если верить Его Величеству, что ученый в этих условиях просто теряет право на ошибку. Какое же это научное сообщество, если невозможен смелый творческий поиск! Нет, хорошо жилось Лютеру и Эразму Роттердамскому!

И понятно теперь, откуда у нас такая боязнь абсолютизаций, откуда этот лозунг: “Не надо абсолютизировать!” Это для безопасности. У нас даже выработался особый стиль мышления: “С одной стороны, ... но с другой стороны...” Если, конечно, это можно назвать мышлением. А между тем абсолютизировать надо, даже необходимо. Ученый обязан идти до конца в развитии той или иной идеи, он должен выявить все ее потенции. И если избранный путь оказывается тупиковым, его долг показать это с полной убедительностью. А взгляните на основную массу нашей литературы: к большинству авторов просто невозможно придраться,—так много оговорок они делают, так старательно прячут свою основную мысль, столь неопределенно ее формулируют. Отсутствие нормальных дискуссий, несомненно, влияет на характер мышления. Но знаем ли мы, насколько глубоко это влияние?

Экология мышления

Да простит меня читатель, если я напомню ему давно известные истины. Известно, например, что мышление представляет собой продукт социального развития и тесно связано с интериоризацией внешней деятельности. Представьте себе шахматиста, который, продумывая очередной ход, рассчитывает возможные варианты. Специфика его деятельности состоит не столько в том, что он не перемещает фигуры (играть ведь можно и вслепую), сколько в том, что он делает ходы и за себя, и за противника. То, что происходит обычно на доске между двумя игроками он осуществляет один на один с самим собой. Мы имеем здесь как бы два мира, тесно связанных друг с другом. То, что происходит явно на шахматных досках, попадает затем в преобразованном виде во внутренний мир игры с собой и наоборот. Важно, что внутренняя игра не может оказаться совсем иной, чем внешняя. Или, в более общем плане, социальные “игры” не могут не определять “игры” внутренней, то есть мышления. Мышление зависит от социальной среды.

В этом смысле можно, вероятно, говорить об экологии мышления, о социальных факторах, которые либо способствуют, либо препятствуют его формированию и развитию. И в частности, возможен ли спор с самим собой, если нет внешних дискуссий и обсуждений? Возможна ли требовательность и критический настрой за письменным столом, когда человек остается один на один со своей рукописью, если ни того, ни другого мы не наблюдаем в мире межличностных отношений? Откуда взять высокие критерии самооценки, если они полностью девальвировались в рамках научного сообщества? Может ли человек стремиться к новому и мучительно, по крохам собирать оттенки мысли, если это новое никого не интересует и никем не подхватывается? Короче, не может ли деградация научного сообщества привести в конечном итоге к деградации мышления, превращению последнего тоже в имитацию? Если основываться на личных впечатлениях автора, то ответ может быть только положительным.

Иными словами, школа имитации, о которой мы говорили выше,— это именно школа, и ее оканчивают тысячи людей, приобретая соответствующие навыки, впитывая в себя определенную атмосферу. Было бы ошибочным поэтому полагать, что ритуальные игры, в которых мы участвуем,— это нечто только навязанное нам внешними обстоятельствами. Увы, сплошь и рядом это становится уже выражением нашей подлинной сути. Вспоминается разговор в группе гуманитариев где-то в середине 60-х годов. Все жалуются на цензурные запреты, на то, что ни о чем нельзя писать и даже говорить... А один из собеседников вдруг спрашивает: “Ну, а если вдруг все запреты снимут, что тогда? Есть ли нам что сказать?” Сейчас этот вопрос звучит уже вполне актуально. И многие из нас, вероятно, чувствуют, что навешенные на нас кандалы уже слишком глубоко вросли в нашу собственную плоть. Впрочем, если чувствуют, то это уже хорошо, ибо подлинно свое мы не чувствуем.

Не так давно защитил докторскую - человек, которого я знал еще аспирантом в начале 70-х годов. Хорошо помню, что его тогдашний руководитель предлагал ему довольно оригинальный путь решения поставленной проблемы, а он морщился, отказывался и говорил: “Это слишком новое, это опасно...” Сейчас ясно, что его стратегия “победила”, ибо его руководитель, насколько мне известно, до сих пор докторскую не защитил. Слово “победила” мы ставим в кавычки, хотя далеко не ясно, все ли будут с этим согласны.

И вспоминается еще один разговор, но не с философом, а с кардиологом. “Я еще не видел человека,— сказал он,— который в критической ситуации не бросил бы курить. Но, к сожалению, чаще всего это делают слишком поздно”. Мы осознали уже, хотя, может быть, и не в полной мере, катастрофические последствия нашего равнодушия к нуждам Природы. Не пора ли развить в себе тонкое социологическое чутье? Не пора ли понять, в частности, что беречь надо и такие, к сожалению, трудно фиксируемые, даже почти неуловимые вещи, как дух научного сообщества, культура мышления, творческий потенциал?.. Они есть продукт определенного социального развития, и они разрушаются, если меняется социальная среда. Странно, что это надо напоминать нам, последователям К. Маркса, который глубоко понимал социальную природу человека. Короче, сохранять надо не только биосферу, но и ноосферу. Экологическая проблема шире, чем мы ее обычно ставим, ибо она включает в себя и элементы социальной экологии.

По принципу репейника

В начале второй половины 60-х годов Павел Васильевич Копнин, выступая на конференции в Ужгороде, сказал: “Мы так старательно критиковали позитивизм, что все стали позитивистами”. Это прозвучало как шутка, в зале засмеялись, но все мы уже и тогда понимали, что сказанное в значительной степени соответствует действительности. Слово “позитивизм” продолжало оставаться бранным словом, позитивизм активно критиковали, наживая степени и звания, а между тем его проблематика, содержание, концептуальный и формальный аппарат с трудом, но осваивались и заимствовались многими представителями отечественной философской мысли.

Невольно вспоминается наша нелепая борьба против узких брюк во второй половине 50-х годов. Я сам, будучи еще аспирантом, ходил в составе комсомольского патруля по Невскому проспекту, вылавливая так называемых стиляг. А теперь мы все ходим в сравнительно узких брюках, и страшно даже вспомнить, какие широкие штанины болтались вокруг моих ног в студенческие годы. А борьба с брючными костюмами у женщин? В конце 60-х годов одну мою знакомую, кандидата философских наук, не пустили в помещение обкома партии только потому, что она была в брюках. Да мало ли таких примеров! Такое впечатление, что у нас была одна цель — не допустить ничего нового, ничего даже в мелочах. Но новое побеждало вопреки всему.

Не так ли происходило и в философии? Говорят, что темпы развития науки пропорциональны количеству новых ключевых слов. Несколько лет тому назад автору попал в руки словник предполагаемого нового издания Философской энциклопедии. Какие же новые термины он там нашел? Их много: парадигма, третий мир, неявное знание, исследовательская программа, дисциплинарная матрица, задачи-образцы, возможные миры, проблема демаркации... Эти термины уже давно вошли в наш обиход, но их происхождение не вызывает сомнений: их принесли с собой активно критикуемые нами зарубежные концепции.

Не так уж это и плохо, ибо наш концептуальный аппарат солидно обогатился за последние годы. Но речь здесь, увы, идет не о развитии, а о заимствовании. Да и заимствуем мы довольно своеобразным образом.

Каждый, вероятно, не раз снимал с себя после загородной прогулки впившиеся в одежду колючки репейника. Таким неприятным для нас способом это растение захватывает новые территории: оно впивается в прохожего и за его счет продвигается вперед. Не так ли порой бывает и с нашей философией? Мы тоже иногда цепляемся за каждого нового зарубежного автора, колем и жалим его всячески, но и за счет этого двигаемся, овладевая новыми понятиями и новой проблематикой. Движение по принципу репейника!

Иначе и быть не может, если учесть настроения в нашей философской среде. Марксистская философия, к сожалению, ассоциируется в представлении людей с застывшими и нерушимыми, точно крепостные казематы, главами и параграфами наших учебных курсов. Студенты уже просто слышать не могут о поистине бесконечных преимуществах этой философии по сравнению со всеми предшествующими и последующими течениями и направлениями... И виноваты в этом как раз “верноподданные” сторонники марксизма. А вот младшее философское поколение в лице его многих представителей, пользуясь знанием языков, давно бросилось читать, переводить, реферировать, “критиковать”, наконец, ибо иначе не напечатают. Но что уж совсем плохо, новые идеи отечественного производства они встречают настороженно, примерно так же, как и отечественные товары. Можно переизлагать, компилировать западные работы, а “отсебятина” раздражает. Автор глубоко убежден, что ни к чему хорошему этот путь не ведет.

“Что же делать?” — могут спросить автора, и обязательно спросят, хотя, начиная эту статью, он вовсе не собирался давать рецепты. Так что же все-таки делать? “Ничего!”—хочется крикнуть автору, ибо неуемная жажда деятельности в наших российских традициях давно связана с тем, чтобы кого-то строго обязать, кого-то заставить, от кого-то строго потребовать... Уже Петровская Академия отличалась от Лондонского Королевского общества тем, что последнее, согласно манифесту, написанному Р. Гуком, было свободным объединением испытателей Природы, в то время как в Санкт-Петербурге мы находим “Регламент”, предписывающий академикам их обязанности и закрепленный указом императрицы[9]. Итак, ничего! Речь должна идти не об ужесточении каких-то требований, не о пересмотре планов научной работы, не о введении нового “Регламента”. Прежде всего надо понять, что происходит. Осознанный социальный процесс — это уже не то, что было до его осознания. Поэтому понять, обратить внимание, сделать предметом обсуждения—вот первая и немаловажная задача. И единственный призыв к активному действию: не пора ли нам покончить с ВАКовской эпидемией?! Ведь и без дипломов научное сообщество хорошо знает, кто чего стоит. И не секрет, что это далеко не всегда соответствует дипломам. Надо только не разрушать это научное сообщество, надо его беречь и надо дать ему право голоса.

[1] Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. т. 20, с. 352.

[2] Фолкнер.У. Статьи, речи, интервью, письма. М ., 1985, с. 121

[3] Эйнштейн А. Избр. труды, т. 4. М., 19 37, с. 39

[4] Там же.

[5] Эшби У. Р. Схема усилителя мыслительных способностей. В сб.: “Автоматы” М., 1956, с. 285.

[6] 3оля Э. Что мне ненавистно. Собр. соч. в 26 т., т. 24. М., 1966, с. 8.

[7] См. ?оттердамский Э. Философские произведения. М., 1986. 1986.

[8] Лютер М. О рабстве воли. В кн.: Роттердамский Э. Философские произведения, с. 290.

[9] См. сб.: “Наука и ценности”, Новосибирск, 1987, с. 131.


наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования