В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Уинч П.Идея социальной науки и ее отношение к философии
Впервые опубликованная в 1958 году книга английского философа Питера Уинча (Peter Winch, 1926) «Идея социальной науки» оказала значительное воздействие на последующие исследования в области общественных наук в западных странах, стала классическим пособием для нескольких поколений специалистов. Она явилась первой работой такого рода, в которой был осуществлен синтез лингвистического подхода англо-американской аналитической философии и подхода «континентальных» философов, занимающихся проблемами истолкования социальных явлений (немецкой «понимающей социологии» прежде всего).

Полезный совет

Если Вам трудно читать текст, вы можете увеличить размер шрифта: Вид - размер шрифта...

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторПирс Ч.
НазваниеНачала прагматизма
Год издания2000
РазделКниги
Рейтинг0.14 из 10.00
Zip архивскачать (949 Кб)
  Поиск по произведению

Письма к леди Уэлби

[Начало переписке Пирса с леди (Виолой) Уэлби положила обзорная статья, опубликованная им в журнале Nation от 15 октября 1903 г., которая была посвящена ее книге «Что такое значение?» ( What is Meaning ?), a также труду Бертрана Рассела Principia Mathematics Леди Уэлби для исследования знаков, их роли в развитии сознания вообще и рассмотрения различных предметов, имеющих важное значение для гуманитарного образования в частности, предложила использовать термин сигнифика ( signifies ). Позже ею была составлена статья о сигнифике для Encyclopaedia Britannica . Пирс много лет посвятил разработке логической теории знаков и изучению особенностей исторической эволюции мысли, которая, как он полагал, имеет тесную связь с принципами использования знаков. Поэтому он был рад вступить в длительную переписку с высокообразованным человеком и тонким собеседником, проявляющим интерес не только к его логическим изысканиям в области языка, но также и к его философским взглядам на проблемы этики и религии. Составляющие письма непринужденные рассуждения Пирса о прагматизме, космологических категориях, называемых им Первичностью, Двоичностью и Троичностью, приводимый им разбор различных типов знаков, его взгляд на этические идеалы, рассматриваемые в качестве символов, и его мнение

0 религиозной вере — все это не только дает возможность получить общее представление о философии Пирса, но и обнаруживает толкования, представляющие подчас тот или иной предмет в более ясном свете, нежели специально посвященные оному статьи. Вместе с тем письма проливают свет на некоторые особенности его частной жизни, касающиеся одиночества и денежных затруднений, которые он испытывал в последнее десятилетие своей жизни. Некоторые отрывки, не имеющие существенного значения, были опущены.]

  • 1 < Перевод по изданию : Values in the university of chance. Dover Publications, Inc. NY, 1938. P. 380-432.>

Отрывки из писем к леди Уэлби (1903-1911)

1 декабря 1903 г.

[...] Мне кажется, что возражения, выдвинутые против моего термина «прагматизм», попросту несерьезны. Это учение о том, что истина состоит в будущей полезности ( serviceableness ) наших целей, и данный термин, как мне представляется, выражает его смысл достаточно ясно. Я мог бы назвать его «практизм» или «практицизм» (жрахпхдд несколько более корректно филологически, не жели ярауи.ат11с6д),но «прагматизм» лучше звучит.

[...] Даже величайший из когда-либо живших анали тиков мысли мог бы потратить неограниченное количество времени в попытках найти для своих идей совершенное выражение. Но выражение и мысль суть одно, поэтому, потратив массу времени и энергии на то, чтобы сделать собственные мысли абсолютно отчетливыми, он никогда не достиг бы идеального результата и в конце концов только запутал бы все дело, так что стало бы совершенно невозможно вообще что-либо понять. Думаю, Ваша настойчивость в том, что касается точности метафор -скажем, в случае такого выражения, как «пустить слово в оборот» (« to coin a word »), - представляет собой крайность, которой можно было бы легко избежать без каких-либо потерь относительно сути дела. Я искренне и полностью согласен, что изучение предмета, представляющего интерес для нас с Вами, должно служить — как бы мне это выразить таким образом, чтобы ни в чем не согрешить перед изощренной строгостью Ваших требований, -главной целью гуманитарного образования, каковая отличала бы его от образования в сфере специального знания. Под первым я имею в виду образование, необходимое каждому человеку, от общества и диалога с которым другой ожидает некоторый положительный результат. Но в таком случае совершенная точность мысли недостижима, теоретически недостижима, и чрезмерное желание ее может привести к последствиям еще более нежелательным, нежели просто потеря времени — оно положительно делает мысль гораздо менее ясной. [. i

12 октября 1904 г. Милфорд, Пенсильваш

Дорогая леди Уэлби,

С тех пор, как я получил Ваше последнее письмо, дня не проходило без того, чтобы я не клял обстоятельства, до сего момента откладывавшие мой ответ, кото рый я намеревался отправить сразу же, и после, чтобы каждый раз я не давал себе обещание исполнить это как можно скорее. Но жизнь в провинции, по эту сторону Атлантики — если только ты не мультимиллионер — сопряжена с большими трудностями. И хотя я провел здесь безвыездно почти все последние годы, я никак не могу привыкнуть к тому, что необходимое условие существования в этой стране — ничем не выделяться из толпы. Рискну утверждать, что Вы совершенно не способны ни понять, ни представить себе, скажем, ту жизнь, которую ведет обычная американская девушка: это жизнь домашней прислуги. Также меня приводит в совершенное бешенство опрометчиво подписанный мной контракт, который обязывает меня к определенному сроку написать несколько статей для приложения к «Словарю Века» ( Century ' s Dictionary ). Конечно, я мог бы описать мои идеи грубо и в немногих словах, но все же до настоящего момента не уставал убеждать себя, что через несколько дней мне удастся найти время, чтобы изложить предмет так, как мне бы того хотелось, пока наконец то, о чем я собирался писать, вовсе не утеряло вполне ясные очертания. Так или иначе, я не теряю надежды, что Вы поверите — только невозможность помешала мне ответить безотлагательно, ибо от того, кто живет в провинции, можно ожидать подобной веры с большим основанием, нежели от того, кто прячется за городские стены. Должен заметить, что я был весьма удивлен, когда вы предпочли не причислять себя к «рационалистам» и в то же время сказали, что как женщина Вы представляете собой существо естественным образом консервативное. Конечно, хозяйка дома — всегда министр иностранных дел (не говоря уже о финансах и юстиции) и, как законченный дипломат, осмотрительна и консервативна. Но я по опыту знаю, что когда женщина близко принимает некоторую идею, она — в чем, собственно, и состоит ее исключительность — придерживается этой идеи с искренним сердцем. Среди моих лучших друзей есть несколько весьма радикально настроенных женщин. И я совсем не уверен, что ваше предложение изменить основание исчисления не представляется мне несколько радикальным.

Но прежде всего я хотел изложить мои соображения по поводу теории знаков, которая, с нашей с Вами точки зрения, заслуживает весьма пристального внимания. Впрочем, думаю, более с моей, нежели с Вашей, ибо считаю, что наивысшая степень реальности достижима только с помощью знаков, т. е. посредством реализации таких идей, как идеи Истины, Долга и остальных. Последнее утверждение звучит парадоксально, но когда я представлю Вам мою теорию в полностью развернутом виде, оно покажется Вам более основательным. Сегодня мне хотелось бы дать объяснение принципов, служащих главной предпосылкой моей классификации знаков.

Вам известно, что я полагаю введение новых терминов в особенности заслуживающим оправдания, когда дело идет о совершенно новых идеях. Не знаю, можно ли посчитать идею науки, которую я называю Идеоско- nue u, совершенно новой, но только термин феноменология подразумевает собой нечто совершенно другое. Иде-оскопия состоит в описании и классификации идей, имеющих отношение к обычному опыту или естественным образом возникающих в повседневной жизни, безотносительно к их значимости в ней и независимо от каких-либо связанных с ними фактов психологии. Посвятив изучению данного предмета три или четыре года, я уже довольно давно (еще в 1867 г.) пришел к выводу, что все идеи могут быть сведены к трем категориям — Первичности, Двоичности и Троичности. Эти термины режут слух мне в отнюдь не меньшей степени, чем любому другому; и я долгое время пытался избавиться от них, найдя им замену, но в конце концов оставил эту затею. Хотя и непривычно приписывать подобные значения числам, и более того — триаде, это настолько же непривычно, насколько и истинно. Идеи Первичности, Двоичности и Троичности достаточно просты. Придавая бытию возможно более широкий смысл - в том, что равным образом касается и идей, и вещей, и вместе с тем идей, которыми мы думаем, что обладаем в той же степени, что и идей, которыми мы действительно обладаем — я определяю Первичность, Двоичность и Троичность следующим образом:

Первичность есть модус бытия нечто положительно таким, каково оно безотносительно ( without reference ) к чему бы то ни было еще.

Двоичность есть модус бытия нечто таким, каково оно, принимая во внимание второе, но безотносительно к третьему.

Троичность есть модус бытия такого нечто, которое есть то, что оно есть в приведении второго во взаимосвязь с третьим.

Я называю три указанные идеи кенопифагорейскими ( cenopythagorean ) категориями. Типичные идеи Первичности суть качества переживаний или простые явления. Например, алый цвет в королевском гербе, само качество, независимо от того, воспринимается ли и являет ся ли оно содержанием памяти или нет. Я не имею в виду, что Вам следует представлять себе, что Вы не воспринимаете или помните его. Напротив, Вам должно не принимать во внимание все, что может быть связано с качеством в восприятии или памяти, и при этом не имеет отношения к нему самому. Припоминая его, Вы имеете <едва различимую или> тусклую идею качества, когда же оно прямо у Вас перед глазами, Вы обладаете его <живой или> яркой идеей. Но тусклость или живость не принадлежат собственно идее качества, хотя, вне сомнения, могли бы, если бы рассматривались просто как переживание. Однако, когда живость мыслится, она не может быть рассмотрена с этой точки зрения, ведь вы думаете о ней только как о выражении некоторой степени беспокойства сознания. Качество красного цвета не мыслится как принадлежащее Вам или свойственное ткани. Это просто некоторая позитивная возможность, безотносительная к чему бы то ни было еще. Если спросить минералога о том, что он называет твердостью, он ответит, что это нечто, приписываемое телу, на которое нельзя нанести порез при помощи ножа. Обычный же человек понимает твердость как простую положительную возможность, реализация которой наделяет тело свойствами кремня. Такая идея твердости есть идея Первичности. Недоступное для анализа общее впечатление от некоторого многообразия, мыслимое не как действи тельный факт, но как качество, которое есть простая поло жительная возможность явления, есть идея Первичности. Отметим naivete Первичности. Кенопифагорейские категории, несомненно, суть другая попытка охарактеризовать то, что Гегель пытался представить как три стадии развертывания мысли. Они также соотносятся с тремя категориями каждой из четырех триад кантовс-кого списка категорий. Тот факт, что все эти попытки были осуществлены независимо друг от друга (схожесть моих категорий с гегелевскими стадиями долгое время оставалась незамеченной из-за той антипатии, с которой я отношусь к его философии), только свидетельствует в пользу того, что таковые три элемента действительно имеют место. Идея момента настоящего, который — существует он или нет — естественным образом мыслится как некоторая точка во времени, в коей никакая мысль не может осуществлять себя и никакая подробность не может быть различима - есть идея Первичности.

Типический пример идеи Двоичности представляет собой опыт усилия, отвлеченный от идеи причины. Можно возразить на это, что такой опыт не есть нечто действительное, что когда познаётся усилие, всегда берется в расчет и причина. В последнем утверждении, однако, вполне можно усомниться, так как в усилии, длящемся непрерывно, идея причины рано или поздно теряется. Так или иначе, я воздерживаюсь от всякого рода психологии, ибо таковая не имеет никакого отношения к идеоско-пии. Существование слова усилие служит достаточным доказательством того, что, как полагают, такая идея имеет место, и этого достаточно. Опыт усилия не может быть осуществлен без опыта сопротивления. Усилие есть то, что оно есть, только благодаря тому, что нечто ему противостоит, и при этом всякий третий элемент исключается. Заметьте, что я говорю об опыте, а не о пере- живании усилия. Представьте себя сидящей в полном оди ночестве ночью в корзине воздушного шара, высоко над землей, наслаждающейся полнейшей тишиной и покоем. Внезапно вас настигает пронзительный сигнал паровозного свистка, который длится достаточно долгое время. Ощущение покоя было идеей Первичности, качеством переживания. Пронзительный звук свистка лишает Вас возможности думать или делать что-либо, так что все, что Вы можете — ждать, пока он не прекратится. Это также нечто совершенно простое, т. е. еще одна Первичность. Но то, собственно, что тишина была нарушена шумом, представляет собой опыт. В состоянии инертности, сообщаемой восприятию предшествующим переживанием, человек идентифицирует себя с этим переживанием, так что новое переживание, которое он начинает испытывать, есть non ego . В момент перехода он обладает двусторонним сознанием ego и non - ego . Такое осознание воздействия нового переживания, разрушающего прежнее переживание, я называю опытом. Опыт в общем и целом есть то, чему течение жизни подчиняет мои мысли. Двоичность может быть подлинной или вырожденной. Подлинность обладает множеством степеней. Говоря в общем, подлинная Двоичность состоит в воздействии, — грубом воздействии, — которое нечто одно оказывает на нечто другое. Я говорю о грубом воздействии, поскольку когда мы привлекаем идею закона или разума, мы попадаем уже в сферу действия Троичности. Когда камень падает на землю, закон тяготения сам по себе не заставляет его это сделать. Последний подобен судье, выносящему приговор до его исполнения — до тех пор пока рука правосудия, грубая сила судебного исполнителя не приведет приговор в исполнение, последний ровным счетом ничего не стоит. Правда, судья, если это понадобится, может наделить кого-то полномочиями исполнителя, но, так или иначе, он должен такового иметь. Действительный факт падения камня касается собственно только камня и земли, на которую он падает в тот или иной момент. И в этом случае мы имеем дело с противодействием. Равно и существование представляет собой модус бытия нечто таким, каково оно во взаимодействии с другим нечто. Имеет место также и действие без противодействия. Таково действие предшествующего на последующее. Является ли идея, имеющая подобное одностороннее определение, чистой идеей двоичности или же она вовлекает троичность — трудный вопрос. На данный момент мне кажется корректным первое утверждение. Я полагаю, что когда Кант определил Время как форму только внутреннего чувства, он руководствовался соображениями приблизительно следующего характера. Отношение между предшествующим и последующим состоит в том, что предшествующее естественным образом предопределено и закреплено для последующего, последующее же не предопределено для предшествующего. Но отсутствие естественной предопределенности присуще толь-ко идеям, существующее же установлено во всех отношениях — в этом и состоит закон причинности. Отсюда, временное отношение затрагивает только идеи. К этому можно еще добавить, что, согласно закону о сохранении энергии, в физическом универсуме не существует ничего, что бы соответствовало идее о зависимости последующего от предшествующего таким способом, каким само последующее в свою очередь не определяло бы предшествующее. В соответствии с указанным законом, все, что имеет место в физическом универсуме, состоит в обмене определенного количества vis uiva 1 ^ / 2 m ( ds / dt ) 2 для равного перемещения. Квадрат отрицательного количества есть величина положительная. Следовательно, если бы все скорости в некоторый момент времени изменили свои значения на противоположные, это не привело бы ни к какому изменению — только время изменило бы, так сказать, свое направление. Все, что случается, случалось бы в обратном порядке. Эти аргументы кажутся мне достаточно вескими, чтобы доказать, что временная причинность (нечто совершенно иное, нежели физическое динамическое воздействие) представляет собой действие в сфере идей, а не существований. Но поскольку наша идея прошлого есть в точности идея того, что абсолютно определено, закреплено, fait accompli и лишено жизни, составляя в этом противоположность будущему как чему-то живому, пластичному и определимому, мне представляется, что идея одностороннего действия — настолько, насколько она затрагивает бытие определенным — есть чистая идея Двоичности. Я думаю, что самыми грубыми своими просчетами метафизики обязаны попыткам определить будущее как нечто, что должно стать прошлым. Я никак не могу согласиться с тем, что идея будущего может быть таким образом переведена в разряд Двоичных идей прошлого. Сказать, что данный Тип событий никогда не будет иметь места, значит отрицать существование некоторого времени, когда случившееся событие станет прошлым. При этом последнее вовсе не равнозначно утверждению о прошлом, что оно соотносимо с каким-либо определимым временем.

Когда мы переходим от идеи события к утверждению, что оно никогда не произойдет, или будет бесконечно повторяться, или тем или иным образом привнесет идею бесконечного повторения, я бы сказал, что идея меллонизирована ( peXXcov , готовое быть, делать, претерпевать). Когда я различаю факт, который действует, но не способен испытывать воздействие, я называю его parelelythose (прошлое), а модус бытия, который состоит в таком действии - parelely thosine (- ine = e ( vcu , бытие). Первое я рассматриваю как идею Троичности, последнее — как идею Двоичности. Вообще идея любого диадическо-го отношения, не вовлекающая никакого третьего, есть идея Двоичности. Вырожденная Двоичность в чистом виде представлена отношением тождества, к которому близко примыкает подобие как единственно возможное тождество для Первых. В свое время мною были представлены самые различные способы классификации Ди-адических отношений. Наибольшую важность имеет рассмотрение первого в том, что касается природы Второго самого по себе, и второго в том, что касается природы его первого. Второе, или Относящее ( Relate ) само по себе либо Отсылающее ( Referate ), если оно по своей природе есть возможность, как, например, Качество; либо Рас крывающее ( Revelate ), если оно по своей природе есть Существование. За основание разделения Второго по отношению к своему первому берется его отношение либо к своему динамическому первому, либо к непосредственному первому. Относительно своего динамического первого Второе определяется либо собственно своей внутренней природой, либо реальным отношением ко второму (действию). Его непосредственное второе есть либо Качество, либо Существование.

Теперь я перехожу к Троичности. Я посвятил изучению данного предмета добрые сорок лет, предприняв рассмотрение его со всех точек зрения, какие только возможны, поэтому неадекватность Двоичности для того, чтобы дать содержанию сознания полное описание, очевидна для меня настолько, что когда я хочу убедить в этом кого-либо, у кого есть на этот счет какие-либо сомнения, я не знаю даже, с чего начать. Вместе с тем я вижу, как многие ученые пытаются создавать собственные системы, вовсе не вкладывая в них троичность. Некоторые из них — мои лучшие друзья — считают, что в своих изысканиях во многом обязаны моим ид?ям, но при этом так и не выучили главный урок. Что ж, стремиться досконально изучить Двоичность — в высшей степени правильное дело, ведь только так можно осознать необходимость Троичности и полную невозможность ее редукции, хотя для того, чей ум способен ухватить эту идею как таковую, достаточно заметить, что путем простого присоединения начала одной линии к концу другой никак не может быть получено разветвление первой. Мой друг Шредер буквально влюбился в мою алгебру диадических отношений. Я посвятил ее проблемам несколько страниц в моей Заметке В ( Note В), 1 опубликованной в «Логических исследованиях представителей Университета> Джона Хопкинса», которые объемом вполне соответствуют значимости вопроса. Его книга 2 весьма основательна, но последнее обстоятельство только лишний раз делает более ясным тот факт, что Двоичность никак не может обойтись без Троичности. (Он с осторожностью избегает упоминания о таковой возможности, но заходит достаточно далеко, чтобы утверждать, что Двоичность более значима. Так оно и есть, но лишь в том смысле, что без Двоичности не может быть понята Троичность. В том, однако, что касается ее применения, она в такой степени уступает Троичности, что в этом аспекте находится как бы в совершенно другом мире.) Даже в своей наиболее вырожденной форме - а Троичность обладает двумя степенями вырожденности — она может обнаружить в себе нечто, не являющееся простой двоичностью. Если взять любое обычное триадическое отношение, то мы всегда обнаруживаем в нем менталь ную составляющую. Грубое действие есть вторичность, ум же вовлекает троичность. Разберем, к примеру, отно шения «А дарит В некоему С». Что есть дарение?

  • 1 [«Логические исследования представителей Университета Джона Хопкинса» (« Studies in Logic by Members of the John Hopkins University ») редактировались Пирсом. Книга была опубликована Little , Brown and Company в 1883 т . Пирсова «Заметка В» воспроизведена в 12 главе III тома CollectedPapers of Charles S. Peirce.]
  • 2 [Vorlesungen uber die Algebra der Logik. B . G . Teubner , Leipzig , 1890-1905.]

Оно не заключается в том, что А выбрасывает В, а С впоследствии подбирает его. В данном случае даже необязательно, чтобы имело место некоторое материальное перемещение. Дарение состоит в том, что А наделяет С правами на владение В в соответствии с Законом.. Акту дарения предшествует определенного рода закон, определяющий право, будь это даже право сильнейшего. Теперь предположим, что имевший место акт дарения состоял в том, что А куда-то положил В, который С позже подобрал. Этот случай описывает вырожденную форму Троичности, в которой соответствующий элемент прилагается внешним образом. В том, что А выбрасывает В, нет никакой троичности, как нет ее и в том, что С подбирает В. Но если вы утверждаете, что два означенных действия конституируют единый акт, основанный на тождественности В, вы переступаете пределы грубого факта, так как тем самым вводите в отношение ментальную составляющую. Что касается моей алгебры диадических отношений, Рассел в своей книге, поверхностной до тошноты, отпускает несколько несерьезных замечаний об «относительных прибавлениях» и т. д., которые абсолютно лишены всякого смысла. 1 Он, а может быть, Уайтхед, говорит, что необходимость в них возникает крайне редко. Необходимость в них никогда не возникает, если вводить один и тот же тип связи для совершенно разных случаев. И поскольку данный тип связи представляет собой часть системы, это неизбежно сказывается на системе в целом. Но предоставим Расселу с Уайтхедом возможность самим заботиться о своем спасении. Мое критическое замечание по поводу алгебры диадических отношений, с которой, хотя я и считаю ее весьма интересным делом, у меня отношения далеко не простые, состоит в том, что, не распознавая собственно триадические отношения, она тем не менее использует их.

  • 1 [Замечания, к которым отсылает Пирс, приводятся в Phncipia Mat he mat ic а на с. 24, где Рассел говорит, что методы, которыми пользуется Пирс, настолько громоздки, что это делает применение их делом совершенно невыполнимым, а также содержат ряд философских ошибок в интерпретации относительных пропозициональных форм. В настоящее время большинство исследователей считают интерпретацию Пирсом относительных пропозиций приемлемой.]

Ведь всякое сочетание относительных ( relatives ) с целью создания некоторого нового относительного представляет собой триадическое отношение, несводимое к совокупности диадических отношений. Неадекватность диадическо-го отношения может быть показана множеством способов, но в данном случае оно в конфликте с самим собой, если его рассматривать (как сам я никогда его не рассматривал) в качестве достаточного для выражения любых отношений. Моя универсальная алгебра отношений с прилагаемыми к ней индексами, X и П, вполне может быть расширена так, чтобы охватить весь предмет. То же, и даже с большим основанием, можно сказать также о системе экзистенциальных графов, хотя последняя и тогда еще будет далека от совершенства. 1 Я недостаточно времени посвятил изучению вырожденных форм Троичности, но все же могу сказать, что Троичность имеет две ясно различимые степени вырожденности. В своей подлинной форме Троичность представляет собой триадическое отношение, устанавливающееся между знаком, его объектом и интерпретирующей его мыслью, которая сама также является знаком, и рассматривается как конституирующее модус бытия знаком. Знак служит связующим звеном между знаком- интерпретантом и объектом. Если взять знак в самом широком смысле, его интерпретант сам не обязательно должен быть знаком. Но всякое понятие, конечно, является знаком. Об этом уже достаточно сказано у Оккама, Гоббса и Лейбница. Но мы можем взять знак настолько широко, что интерпретант его будет представлять собой не мысль, но действие или опыт. Мы можем даже толковать значение знака настолько расширительно, что его интерпретантом может быть качество переживания. Третье есть нечто, приводящее Первое в отношение ко Второму. Знак есть некоторого рода Третье. Как нам следует охарактеризовать его? Следует ли сказать, что знак приводит Второе, его Объект в познавательное ( cognitive ) отношение к Третьему? Или же что знак приводит Второе в то же отношение к первому, в котором он сам находится к тому же Первому?

  • 1 [ См . кн . II том IV Collected Papers of Charles S. Peirce.]

Если мы настаиваем на привлечении сознания, мы должны определить, что имеется в виду под сознаванием объекта. Должны ли мы определить его как Переживание? Или же, быть может, ассоциацию, или Привычку? Последние на первый взгляд представляют собой психологические дистинкции, которых я в особенности стремлюсь избегать. Какова по существу разница между знаком, сообщаемым уму, и тем, который не сообщается таким образом? Если бы мы просто желали определить, что мы действительно имеем в виду под знаком, то в самом скором времени вопрос мог бы быть решен. Но дело не в этом. Мы находимся в ситуации зоолога, который хочет знать, каково должно быть значение слова «рыба», чтобы сделать рыб одним из классов позвоночных. Мне представляется, что основная функция знака состоит в том, чтобы сообщать действенность отношениям, ею не обладающим - не принуждать их к действию, но устанавливать привычку или общее правило, посредством обращения к которому они будут действовать в определенной ситуации. Если обратиться к физике, все, что случается, — это непрерывное прямолинейное движение с определенной скоростью и ускорением, сопровождающим различные относительные положения частиц. Все остальные отношения, которых мы знаем весьма большое количество, не действенны. Знание некоторым способом наделяет их действенностью, знак же есть такое нечто, зная которое, мы знаем нечто большее. За исключением знания о содержании сознания в некоторый данный момент настоящего (существование какового знания сомнительно), всякая наша мысль и всякое знание возможны только посредством знаков. Знак, следовательно, есть объект, таким образом соотнесенный со своим объектом с одной стороны и с интерпретантом с другой, что это приводит интерпретант в отношение к объекту, соответствующее его собственному отношению к тому же объекту. Я мог бы сказать «подобному его собственному отношению», ибо соответствие заключается в подобии, но значение первого кажется более точным.

Теперь я вполне готов дать мою классификацию знаков. Как я уже указал, знак имеет два объекта: его объект как он репрезентирован и его объект сам по себе; а также три интерпретанта: его интерпретант как репрезентируемый или подразумеваемый способным к тому, чтобы быть понятым, его интерпретант как он произведен, и его интерпретант сам по себе. Так что основанием для разделения знаков может служить их отношение к своим объектам, их собственная материальная природа и их отношение к своим интерпретантам.'

Знак сам по себе либо обладает природой явления -и тогда я называю его квалисигнумом; либо он есть единичный объект или событие - и тогда я называю его синсигнумом (где слог sin означает то же, что и в словах semel , simul , singular <раз, сразу, единожды> и т. д.); либо он обладает некоторой общей природой - тогда я называю его легисигнумом. В том смысле, который мы чаще всего придаем термину «слово», когда говорим, что определенный артикль the это одно «слово», а неопределенный артикль ап — другое «слово», слово представляет собой легисигнум. Но когда мы говорим, что на данной странице записано 250 «слов», из которых 20 — определенные артикли, слово является синсигнумом. Синсигнум, таким образом актуализирующий легисигнум, я называю репликой легисигнума. 2 Ни легисигнум, ни синсигнум не являются индивидуальной вещью. Разница между ними состоит в том, что легисигнум обладает определенной идентичностью, хотя последняя обычно допускает множество проявлений. Так & (и, and ) и соответствующий звук суть одно и то же слово. Квалисигнум же не обладает идентичностью. Это простое качество явления &, которое не остается в точности тем же самым и в течение одной секунды. Вместо тождественности он обладает сильным подобием и не может подвергнуться сколько-нибудь серьезному изменению без того, чтобы при этом не стать совершенно другим квалисигнумом.

  • 1 [Выделение двух объектов и трех интерпретантов позволило Пирсу составить десять трихотомий и 66 категорий знаков. Речь идет о представленном в значительно усовершенствованном виде учении, изложенном в кн. II тома II Collected Papers , где Пирс придерживается трех трихотомий и десяти катего рий знаков. Письмо, отправленное Пирсом 23 декабря 1908 г., содержит ряд дополнений к объяснениям, приводимым в данном письме. В Аппендиксе В приведен список десяти трихотомий. Аппендикс В приводится в издании д-ра Лиеба ( diaries S . PeircesLetters to Lady Welby . ed . Irvin C . Lieb . Whitlock , Inc ., New Haven , Conn . , 1953).]
  • 1 [Обычно Пирс пользуется термином «синсигнум». Вместо «реплики» он также иногда использует термин «мета» ( token ).]

По типу их отношений к своим динамическим объектам я разделяю знаки на Иконические, Индексальные знаки и Символы (что соответствует разделению, данному мной в 1867 г.). Я определяю Иконический знак как такой, который обусловлен своим динамическим объектом, исходя из собственной внутренней природы знака. Таков всякий квалисигнум — образ или настроение, возникшее от прослушанного музыкального отрывка как репрезентирующего то именно, что хотел вложить в него композитор. Таков может быть синсигнум — конкретная <схема или> диаграмма, например кривая погрешностей. Я определяю йндексальный знак как такой, который обусловлен своим Динамическим объектом через реальную связь с последним. Таково Имя Собственное (легисигнум), симптом некоторой болезни (Симптом сам по себе есть легисигнум, общий тип, обладающий определенными свойствами. Его конкретное проявление представляет собой синсигнум). Я определяю Символ как знак, который обуславливается своим динамическим объектом только в том смысле, что первый будет интерпретирован в качестве Символа. Таким образом, он зависит или от некоторой конвенции, привычки, или от естественного характера своего интерпретанта, или же области действия этого интерпретанта (области, которая таковым обуславливается). Всякий символ с необходимостью является легисигнумом, но называть символом реплику легисиг-нума значило бы допускать неточность.

В том, что касается его непосредственного объекта, знак может быть знаком качества, существования или закона.

В зависимости от отношения к своему означенному ( signified ) интерпретанту знак может быть Ремой, Дици-сигнумом или Аргументом. Последнее разделение соответствует известной триаде, состоящей из Термина, Пропозиции и Аргумента, преобразованной таким образом, чтобы в общем и целом быть применимой к знакам. Тер-мин есть просто имя класса или имя собственное. Я не склонен рассматривать имя нарицательное как существенно необходимую часть речи. Ведь в отдельную часть речи оно развилось только в арийских языках, баскском и, возможно, еще в нескольких малоизвестных наречиях.

В семитских языках оно главным образом присутствует в глагольной форме, причем последний факт имеет не только грамматическое, но и общее когнитивное значение; и насколько я могу судить, то же может быть сказано относительно большинства языков. В моей универсальной алгебре логики имя нарицательное отоутствует. Рема есть любой знак, который нельзя признать ни истинным, ни ложным — таково любое отдельно взятое слово, за исключением «да» и «нет», которые играют значительную роль почти исключительно в современных языках. Пропозиция, в том смысле, в котором я ее использую, представляет собой дици-символ. Дицисигнум вообще есть не утверждение, но знак, способный к тому, чтобы быть утверждаемым. При этом всякое утверждение представляет собой дицисигнум. В настоящее время (надеюсь, будущее внесет в этот вопрос большую ясность) я считаю, что акт утверждения не является в чистом виде актом означивания. Таковой представляет собой констатацию того факта, что некто заранее согласен принять взыскание, которое будет наложено на него как на лжеца, если утверждаемая пропозиция окажется неистинной. Акт »се суждения есть акт само-опознания убеждения. Убеждение состоит в преднамеренном принятии пропозиции за основу для поведения. Но я полагаю, что в данном положении далеко не все выглядит столь уж бесспорным. Все зависит от того, какая из возможных точек зрения дает простейшее представление о природе пропозиции. Итак, придерживаясь того мнения, что Дицисигнум ничего не утверждает, я естественным образом считаю, что для Аргумента необязательно быть навязанным ( be urged ) или входить в соподчинение ( be submitted ) фактически. Поэтому я определяю его как знак, который репрезентируется в его означенном ин-терпретанте не в качестве Знака этого интерпретанта, т. е. умозаключения (ибо это означало бы навязывать или соподчинять его), но как если бы он был Знаком интерпретанта или же Знаком состояния некоторого универсума, к которому он отсылает, при том еще условии, что его посылки приняты как само собой разумеющиеся. Я определяю дицисигнум как знак, репрезентируемый в его означенном интерпретанте так, как если бы он находился в Реальном Отношении к своему Объекту. (Или »се как находящийся в таком отношении, если он утверждается.) Рема определена мной в качестве знака, который репрезентирован в его означенном интерпретанте так, как если бы он был свойством или меткой ( mark ), или же в качестве являющегося таковым.

В соответствии с моими нынешними взглядами, знак может привлекать ( appeal to ) свой динамический интер-претант трояко:

  • Аргумент может быть подчинен своему интерпре^ танту как нечто, логическая обоснованность чего будет признана;
  • Аргумент или дицисигнум могут быть навязаны своему интерпретанту посредством настойчивого требования;
  • Аргумент или дицисигнум могут быть, а рема единственно только и способна, чтобы быть представленной интерпретанту для дальнейшего рассмотрения ( contemplation ).

Наконец, по типу отношения знаков к своему непосредственному интерпретанту я подразделяю их на три следующие категории:

  1. те, что интерпретируемы в бесконечной последовательности мыслей или других знаков подобного рода;
  2. те, что интерпретируемы в действительном опыте;
  3. те, что интерпретируемы в качествах переживаний или в явлениях.

Теперь, если Вы в целом согласны с моей точкой зрения и полагаете, что во всем изложенном здесь есть доля истины, которая может оказаться полезной, я был бы очень рад, если бы Вы позаботились сделать из этого приложение к следующему изданию Вашей книги, удалив, конечно же, нелицеприятные выпады, в особенности те, что сопровождаются одним или более (последовательным или нет) критическим замечанием, ибо я, вполне возможно, допустил некоторые неточности и ошибки. [...]

14 декабря 1908 г.

Вы спрашиваете, имею ли я в виду, когда говорю об «обосновании» религии, возможность ее «опытного» или же «логического» обоснования. Я отвечу, что вопрос об истинности религии есть вопрос о том, что является, истинным, а не того, что было бы истинным в соответствии с некоторой произвольной гипотезой, наподобие тех, с которыми мы имеем дело в чистой математике, так что в данном случае единственное возможное логическое обоснование и есть опытное обоснование. Если бы, к примеру, мы задались вопросом о том, опишет или нет подброшенный in vacuo вверх алмаз Кохинор параболу с вертикальной осью, то сказать, что Кохинор представляет собой тело, обладающее весом, и сослаться на то, что все тела, обладающие весом, двигаются в вакууме именно таким образом, — не значило бы дать реальное обоснование. Наш вопрос в целом разрешится, если мы установим, обладает ли фактически алмаз каким-либо весом или нет, то есть тем же весом на всякой высоте и во всякое время. Это может быть выяснено только благодаря обоснованию из опыта. В нашем случае для такого обоснования достаточно один раз взглянуть на вещь. Ибо уже известно как факт, что все видимое, кроме оптического образа или иллюзии, в действительности обладает весом. Если, чтобы доказать данную эмпирическую пропозицию, мы решим совместить опытное обоснование и математическую аргументацию, последняя никак не поможет в определении характера самого обоснования, так как хорошо известно, что математическое суждение и так представляет собой необходимую составляющую всякого опытного обоснования. Так или иначе, я решительно возражаю против того, чтобы делать математическое суждение единственно возможным инструментом «логического обоснования». Напротив, в качестве такового инструмента я утверждаю «обоснование из опыта», по крайней мере в том, что касается любого вопроса, задающегося с целью выяснения свойств Реальных объектов. Математическое доказательство показывает только, что одна произвольная гипотеза вовлекает другую. И подобный ход мысли может затрагивать реальное положение вещей только в том смысле, что, поскольку значения, полученные посредством обоснования из опыта, в том или ином приближении соответствуют произвольной гипотезе, мы допускаем, что ее математические следствия будут в том или ином приближении также выполняться. Но наличие данного соотношения не будет доказанным, пока само не получит опытного обоснования.

Вы спрашиваете меня, распространяю ли я, когда я говорю, что сознание характеризуется своей «активной силой, устанавливающей отношения между объектами», сказанное также на установление отношений между идеей и действием. Я должен пояснить, что в соответствии с моей статьей об Этике Терминологии, которую я Вам наверняка должен был уже выслать, но теперь вышлю еще одну копию, я использую термин «объект» в том смысле, в котором <прилагательное> objectum субстантивировалось в начале XIII века. Когда я пользуюсь этим термином, не оговаривая, об объекте чего идет речь как об объекте, я имею в виду что угодно, что предстает мысли или сознанию в самом обычном смысле. В том же смысле, хотя и в соответствии с иным принципом, данный термин используют Стаут и Болдуин. Раз уж об этом зашла речь, добавлю, что я не делаю никакого противопоставления между Субъектом и Объектом, и уж тем более не провожу никакого разделения на «субъективное и объективное», подобно тому, как это на разные лады делают немецкие мыслители, что приводит к результатам для философии весьма и весьма плачевным. Я понимаю «субъект» как коррелят «предиката» и говорю о «субъектах» только тех знаков, в которых содержится нечто, отчетливо указывающее на то, что является объектом знака. Субъект такого знака есть такого рода объект знака, на который сделано подобное отчетливое указание или могло бы быть сделано, если бы знак имел более детальное выражение. (Под «иметь выражение» я подразумеваю быть высказанным в речи, записанным на бумаге и т. д.). Думаю, я уже дал ответ на Ваш вопрос, по крайней мере в том, что касается идей. Я не очень ясно понимаю, что Вы имеете в виду под установлением отношений между действиями, как чем-то отделенным от идей действий. Я еще хотел бы кое-что сказать о субъектах, поскольку сигнифика должна, надо полагать, уделять большое внимание серьезному логическому анализу, т. е. дефинициям. То, что я собираюсь сказать на этот счет, имеет самое непосредственное отношение к проблемам логического анализа. Субъект чистой символической пропозиции, т. е. такой, которая не включает в себя никаких диаграмм, а состоит только из конвенциональных знаков — таких, как слова, — может быть определен как такой, с которым требуется некоторое косвенное знакомство для интерпретации (или понимания) пропозиции. Так, утверждение «Каин убил Авеля» не может быть соответствующим образом понято тем, кому ничего не известно о Каине и Авеле, кроме той информации, которую сообщает ему сама пропозиция. Конечно, Авель представляет собой субъект в той же степени, что и Каин. Далее, данное утверждение не может быть понято человеком, не имеющим представления о том, что такое убийство. Следовательно, Каин, Авель и связывающее их отношение, т. е. убийство — суть субъекты указанной пропозиции. Для объяснения того, в чем собственно состоит отношение Каина к Авелю, требуется Икони-ческий знак, поскольку это отношение воображаемоеили способное стать предметом воображения. Чтобы обеспечить необходимое знакомство с любой единичной вещью, требуется Индексальный знак. Для передачи общей идеи совершения убийства, в соответствии с некоторым общим законом, требуется обладающий общей природой знак, т. е. Символ. Ведь символы используются либо на основании привычек, которые, конечно же, представляют собой нечто общее, либо конвенций или соглашений, также обладающих общей природой. Здесь я хочу остановиться на том, что грубое принуждение отличается от диктуемой разумом необходимости, основанной на законе, тем, что некто может иметь идею о нем, понимать его смысл в единичном событии, безотносительно к какому бы то ни было закону. Закон природы — и я на этом настаиваю — представляет собой реальность, а не продукт деятельности сознания, ens rationis , как это пытается показать Карл Пирсон. Я же предпочитаю говорить скорее о введении в силу закона, к которому закон принуждает не сам по себе, но только потому, что люди будут ему подчиняться. Судья, выносящий приговор преступнику, применяет писаный закон к конкретному случаю, но его приговор per se обладает силой не более, чем общее правило. В чем приговор проявляет себя как действующая сила, так это в том, что он переводит закон в сферу действия судебного исполнителя, пристава или палача, которого наделяет правом совершить акт правосудия и чья грубая сила осуществляет реальное принуждение. Так, Иконический знак репрезентирует некоторого рода вещь, которая может иметь и иногда действительно имеет место, Индексальный знак указывает на саму вещь или событие, с которым мы в данный момент имеем дело. Такую единичную вещь или положение вещей я называю Событием. Наконец, Символ репрезентирует то, что может быть наблюдаемо при некоторых общих условиях, и представляет собой нечто общее. Когда мы при анализе пропозиции переносим в субъект все, что можно изъять из предиката, все репрезентирующее себя после этого в предикате — лишь форма связи между различными субъектами, как выражаемыми в пропозициональной форме. Что я имею в виду под «всем, что можно изъять из предиката», станет более ясным, если в качестве примера мы приведем то, что было бы таким образом изъять невозможно. Для начала же займемся первым:

«Каин убил Авеля». Здесь предикат обнаруживает себя как « ____ убил ___ ». Но мы можем также изъять акт убийства из предиката, который тогда примет вид « ___ состоит с ___ в отношении __ ». Предположим, мы хотим изъять из предиката еще больше, тогда последний будет иметь форму « ___ выполняет функцию относящего в отношении к », переместив затем «функцию отнесения в отношении» в другой субъект, получим « выполняет ___ для ____ к Но в данном случае «выполняет» означает «выполняет функцию». Более того, «выполняет функцию отношения», так что мы приходим к тому, что, несмотря на возможность перемещения в другой субъект, данное содержание неизменно остается в предикате. Другими словами, утверждать, что «А находится в отношении R к В» — значит утверждать, что А находится в определенном отношении к R . Теперь выделим это следующим образом: «А находится в отношении R 1 (где R 1 — отношение относящего к отношению, в котором оно выполняет роль относящего) к R к В». Но в нашем случае оговорено, что А находится в определенном отношении к отношению R 1 . Так что мы можем выразить тот же факт следующим образом: «А находится в отношении R 1 к отношению R 1 к отношению R к В», и так ad infinitum . Предикат, который таким образом может быть разложен на составляющие, каждая из которых гомогенна целому, я называю длительным предикатом ( continuous predicate ). Последнее обстоятельство играет в логическом анализе чрезвычайно важную роль, так как длительный предикат совершенно очевидно не может быть составным, если только он сам не состоит из длительных предикатов. Следовательно, когда мы продвинемся в нашем анализе настолько, что у нас останется только*длительный предикат, мы можем считать, что обнаружили конечные составляющие предиката. Я не буду слишком затягивать это письмо простыми примерами, доказывающими значительную полезность этого правила. Но вернемся к следующему пункту Вашего письма.

Под убеждением я имею в виду полагание нечто в качестве истинного ( holding for true ), реальное, подлинное, практическое полагание — является ли то, в чем убеждены, атомистической теорией или тем фактом, что сегодня понедельник, или что эти чернила довольно черны, или что угодно в этом роде. Правда, что Убеждение может быть ошибочным. Трудно признать нечто более очевидным, чем, например, тот факт, что эта бумага белого или беловатого цвета, или выказывает себя таковой. Но легко показать, что данное убеждение также может быть ошибочным. Ведь суждение никогда не может быть соотнесено с явлением в самый момент вынесения суждения, так как с субъектом любого суждения мы всегда уже должны быть некоторым косвенным образом предварительно знакомы. Невозможно вынести суждение самого суждения. Insolubilia типа «эта пропозиция ложна» служат тому примером. Если пропозиция ложна, то она является истинной, поскольку это все, что в ней утверждается; и если она является истинной, то, поскольку она отрицает это, она должна быть ложной. Убеждение, которое не может быть ложным, было бы непогрешимым убеждением, а Непогрешимость есть Атрибут Божества. Плод с древа познания, о котором Сатана сказал Адаму и Еве, что он сделает их равными Богу, и был как раз учением, утверждающим существование Непогрешимого убеждения. Так и есть ибо, после того, как данное убеждение приобрело еще более богохульное содержание благодаря утверждению, что указанное непогрешимое убеждение есть собственно вера в Бога, в наименьшей степени познаваемого субъекта из всех, оно превратилось в средство, разлагавшее христианство до тех пор, пока религия Любви не была полностью сведена к odium theologicum .

23 декабря 1908 г.

Дорогая леди Уэлби, последнюю неделю все мое время и энергия ушли на то, что мы, янки (т. е. потомки тех, кто прибыл в Массачусетс где-то до 1645 г. - я забыл точную дату), называем «поденка» ( chores ). Ду маю, в обычном английском это слово более не существует. Оно означает каждодневную черную работу по дому — колку дров, таскание воды из колодца и тому подобное.

Возвращаясь к нашему разговору, я снова хочу выразить свое неприязненное отношение к учению, в соответствии с которым всякая пропозиция безусловно истинна. До тех пор, пока истина не будет признана в качестве публичной,— т. е. такой, в которой каждый убедился бы, если бы предпринятое им исследование, искренний поиск непоколебимого убеждения продолжались достаточно долго, — ничто не может помешать любому из нас принять собственное крайне бесполезное убеждение, которое не будет признавать никто другой. Каждый возомнит в себе пророка, а на деле этакого «чудаковатого», полоумную жертву собственной ограниченности.

Если же истина будет представлять собой нечто публичное, она должна означать то, к принятию чего за основу для поведения в конечном счете пришел бы любой человек, если бы он продвинулся в своем исследовании достаточно далеко, какие бы предрассудки не управляли им с самого начала. Ибо Истина обладает такого рода принудительной ( compulsive ) природой, о которой очень хорошо писал <Александр> Поп:

The eternal years of God are hers. 1

Однако, возразите Вы, выдвигая данную пропозицию, я сам принимаю ее в качестве непогрешимой истины. Вовсе нет, ведь это не более чем определение. Я не утверждаю непогрешимую истинность некоторого убеждения, к которому человек пришел бы, если бы его исследование продвинулось достаточно далеко. Я лишь говорю, что такое и только такое убеждение я называю Истиной. Я не могу безошибочно знать, существует ли вообще какая либо Истина.

Вы говорите о некоторой «Вере», объект которой обладает абсолютной «достоверностью». Не будете ли Вы так добры объяснить мне, что Вы имеете в виду под «достоверностью»? Значит ли это слово нечто большее, нежели то, что Вы лично твердо решили закрепить за пропозици-ей, ruatcaelumV Это напоминает мне анекдотическую историю, которую я услышал в 1859 г. от одного негра-южанина. Знаете, масса, — сказал он, — что генерал Вашингтон и генерал Джексон были-таки большими друзьями (на деле же последний был непримиримым противником первого, но не стал реальной фигурой в национальной политике до тех пор, пока Вашингтон окончательно не ушел с политической арены). Так вот, однажды Вашингтон, он сказал Джексону:

— Генерал, как по-Вашему, какого роста вон та моя лошадь?

— Не знаю, генерал, — сказал Джексон, — какого же она роста, генерал?

•  Как же, - сказал Вашингтон, - в ней роста шестнадцать футов.

•  Футов, генерал ... футов? - сказал генерал Джексон. - Вы имеете в виду, ладоней, генерал?

•  Я сказал футов, генерал? - сказал Вашингтон. -Вы и вправду уверены, что я сказал, будто моя лошадь ростом шестнадцать футов?

•  Вне всякого сомнения, Вы именно так и сказали, генерал.

— Что ж, хорошо, генерал, если я сказал футов, если я сказал футов, я настаиваю на том, что это так и есть!

Является ли Ваша «возвышенная вера» чем-то более «возвышенным», нежели это? Каким образом?

Теперь я хотел бы поговорить о том значении, которое вкладываю в слово «убеждение» я сам. В Новом Завете используется слово тпотг^,означающее буквально доверие, т. е. убеждение не как знание или стремление к знанию о том, в чем убеждены, но, как говорят католики, «слепая вера» — убеждение, основанное на вере в то, что очевидцы, свидетельствующие о некотором событии, не свидетельствовали бы о нем, если бы оно не имело место на самом деле. Позднейшие авторы классической античности, такие, как Платон и Исократ и далее Аристотель, используют это слово для обозначения посредствующего убеждения, т. е. любого убеждения, основанного на некотором другом. Иными словами, данные авторы понимают под яитд некоторым образом заверенное ( assured ) убеждение. Они также используют его, когда говорят об убедительности ( assurance ) того или ино го убеждения. Но использовать в подобном значении английское faith значило бы совершенно неоправданно и безо всякой на то надобности существенным образом нарушать принципы его употребления. Я думаю, то, что данное слово выражает, и выражением чего оно могло бы быть ограничено без того, чтобы нарушить означенные принципы, — это убеждение, которое сам. убежденный не осознает, или, скорее (поскольку это не может быть названо убеждением в собственном смысле, т. е. тем, что он вполне готов подтверждать в собственном поведении), нечто, которое он утверждает в собственном поведении, не осознавая, что оно такое. К примеру, если я не знаю, что говорят о значении слова marig Лидделл и Скотт, но при этом убежден: все, что бы они не сказали, — сущая правда, я верю в то, что это так и есть. Если некто говорит: «Я не могу поверить, что после смерти нас не ожидает лучшая жизнь, ибо если бы я верил в это, я был бы так несчастен, что тотчас же наложил бы на себя руки», я полагаю, что он питает Веру в то, что вещи, не представляющиеся непереносимыми для любого другого человека, не являются таковыми и для него самого. Истинный человек науки — это человек, принадлежащий к социальной группе, каждый член которой пренебрегает обычными мотивациями во имя желания сообразовать свои убеждения, касающиеся некоторого одного предмета, с верифицированными суждениями восприятия и их достаточным обоснованием. В связи с этим он действительно убежден в том, что универсум управляется разумом, или, другими словами, Богом, но не осознает этого со всей ясностью. В соответствии с моим пониманием Веры, такой человек действительно обладает Верой в Бога. Я знал ученого, который, в надежде обрести веру в Бога, посвятил последние годы жизни чтению теологических трактатов, но так и не смог хоть сколько-нибудь близко подойти к осознанию обладания хотя бы крупицей этой веры и несмотря на это со всей страстью продолжал двигаться по выбранному им ложному пути. Мне данный случай также представляется ярким примером Веры в Бога. Ибо верить в логическое обоснование феноменов значит верить в то, что они управляются разумом, т. е. Богом. Такую Веру я считаю высочайшим и достойнейшим убеждением. Мы довольно часто оказываемся в ситуации, когда обстоятельства обязывают нас принимать, т. е. брать на себя пропозицию, которую мы вместе с тем вынуждены признать в высшей "степени сомнительной. Но чтобы вести себя некоторым последовательным образом, мы отметаем сомнения, вытесняя их из сферы нашего рассмотрения. Существует огромная разница между подобным положением дел и принятием пропозиции за несомненную истину. Полагать, что пропозиция не подлежит сомнению значит тщеславно мнить себя обладателем совершенного знания, а это не оставляет места для Веры. То, что дважды два четыре, — не является чем-то абсолютно несомненным. С человеческой точки зрения несомненно, что ни одно понятие Бога не может избежать всех возможных ошибок. Когда-то я потратил много времени на достаточно тщательное изучение трехтомника «Христианские вероучения» д-ра Шаффа, но не нашел ни одного слова, которое бы давало хоть какое-то объяснение принципа Евангельской любви, несмотря на то, что последний представляет собой главную составляющую христианской веры. С целью выяснить, если это вообще возможно, причину такого упущения, я предпринял исследование обстоятельств, определивших образование каждого христианского Символа веры. Результат убедил меня в том, что, за исключением того, что можно с долей иронии назвать «Апостольским символом веры» — о происхождении которого у нас нет никакой определенной информации, но которое по этой причине вовсе не является исключением в том, что касается нашего вопроса, и уж конечно не хранит в себе дух таких ранних документов, как Ai 5 a % i ] 1 — все остальные имеют своим источником odium theologicum и стремление иметь кого-то, кто может быть отлучен от Церкви, а также желательно еще подвергнут проклятию. Теология возникает из разочарования в религиозной вере (которое подразумевает недостаток этой веры) и из желания заменить ее научной анатомией и психологией божественного. Последние же, если правильно расставить акценты, по сути своей богохульны, антирелигиозны и совершенно не соот ветствуют самому духу Сына Марии.

Вы пишете, что мне не следовало бы использовать фразы типа «притягательный образ», или «Бог как истинная гипотеза». Это свидетельствует о том, что мне так и не удалось в точности передать мое понимание значимости Упущенного Аргумента. По моему мнению. такое упущение ведет с необходимостью вовсе не к теологии, но, напротив — к тому, что я имею в виду под чистой религиозной Верой, которая всегда уже глубоко укоренена в своем субъекте до того, как он начинает мыслить ее как собственное убеждение. Все же я испытываю некоторую неловкость, ибо писать об этом — все равно что пытаться объяснить смысл шутки.

Что касается слова «игра», первым прочитанным мной философским сочинением, за исключением «Логики» Уэйтли ( Whately ), которой я увлекся лет в двенадцать-тринадцать, было Aesthetisc / ie Briefe Шиллера, где он много места отводит игровому инстинкту ( Spiel - Trieb ), Эта работа произвела на меня настолько сильное впечат ление, что мое определение понятия игры обязано ему практически всем. [...]

Кстати, возвращаясь к разговору о вероучениях — наряду с остальными я, возможно, упомянул [...] веру в церковь. Если да, то тем самым я хотел обозначить — и, надеюсь, большинство будет в этом со мной согласно — искреннее желание оградить себя от всего, что может встать на пути между мной и моими братьями по христианской вере. Ибо самое основание моей критики вероучений состоит в том убеждении, что любое из них изначально было задумано именно для того, чтобы такая преграда была воздвигнута, тем самым противореча тому, кто сказал: «Кто не против меня, тот со мной». К слову, я весьма внимательно прочел труд У. Б. Смита Der vorchristliche Jesus , который — у меня нет почти ни малейшего сомнения на этот счет — прав в главном. Я ду маю, что христианство представляет собой развитое про должение буддизма, воспринявшее иудейскую веру в живого Бога.

Будучи в том, что касается семиотики, убежденным прагматицистом, как я полагаю, ничто, естественным образом или по необходимости, не может показаться мне глупее, чем рационализм; равно как безумие в политике не может быть еще более полным, чем то, которое явлено в лице английского либерализма. Народ, конечно, сле дует порабощать, но тогда на рабовладельцах лежит обя занность практиковать добродетели, которые единственно призваны служить основанием существующих законов. Когда-нибудь Англия поймет, что ее политика подтачивает самые корни культуры, но будет уже слишком поздно. Самым совершенным языком из всех, которыми когда-либо пользовалось человечество, был язык классической Греции, и очевидно, что на нем не мог говорить народ, у которого не было бы большого количества просвещенных рабов. Что касается нас, американцев, то наша политика, поначалу представлявшая собой нечто осмысленное, до последнего времени ясным образом свидетельствовала о нашей склонности поддерживать дух аристократии. Мы всегда остро осознавали пагубные последствия всеобщего избирательного права и слабого, бездеятельного правительства. И вот теперь мы имеем лейбористские организации, в руки которых передаем власть, возвещающую сегодня о «праве» преследовать и уничтожать людей, как это ей заблагорассудится. Мы сами превращаем их в правящий класс, и то же собирается сделать Англия. О, это будет исцеляющая революция. Ибо когда низший класс настаивает на порабощении высшего — а намерение первого именно таково — и при этом высший класс, лишившись всякого мужества, теряет свое лицо настолько, что уже ничего не может с этим поделать, ясно, что такая революция есть революция милостью Божией. Я только надеюсь, что когда они окончательно возьмут власть в свои руки, то не окажут ся настолько слабы, чтобы упустить ее. Конечно, это будет означать откат к Темным Векам и создание новой циви лизации, на этот раз с надеждой, что у правящего класса достанет здравого смысла для поддержания их нового закона. Рационалисты полагали, что их пустая говорильня успокоит умы. Они находились во власти гедонистических иллюзий, но в конечном итоге так или иначе они поймут, что договорились до революции, которая приведет к полной деградации.

Издатели Encyclopaedia Britannica , назначив для ее очередной редакции составителей, которые попросили Вас участвовать в ней, написав для нее сжатое изложение точной науки «сигнифики», тем самым лишний раз показали серьезность своих намерений поддерживать ре путацию своего издания на самом высоком уровне.

В записях от 24 мая 1867 года ( Proc . Am . Acad . Arts & Sci . [ Boston ] VII , 295) логика определена мной как учение о формальных условиях истинности символов, т. е. об условиях референции символов к своим объектам. Позднее я установил, что основной целью науки являет ся не создание «учения», но собственно исследование (ведь значения слов открывает не эпистемология их, а их история, и в особенности это касается слова «наука», значение которого полностью определяется идеей прогресса). Я открыл для себя также следующее. Единственным реальным разделением, которое обозначают линии демаркации между тем, что мы называем «науками», является разделение только между различными группами людей, посвятивших себя изучению различных предметов. Понимаемое в каком-либо другом смысле данное разделение оказывается непременным препятствием для стремительного развития наук и делает совершенно невозможным будущие открытия. Таковые соображения заставили меня прийти к выводу, что исследователи, посвятившие себя разработке общей теории референции символов к своим объектам, также должны уделять внимание и изучению особенностей их референции к своим интерпретантам. Вместе с тем предметом их научного интереса должны стать и другие свойства символов — и не только символов, но вообще всех видов знаков. Так что в настоящее время ученый, сфера научных интересов которого определяется изучением референции сим волов к своим объектам, неизбежно будет вынужден пред принять оригинальное исследование во всех областях общей теории знаков. Поэтому книгу, которую я теперь пишу, я должен был бы назвать «Логика, рассмотренная как Семиотика». Однако я предвижу, что все непременно сочтут ее переложением Logik , als Semeiotikdargestellt , а это никак не соответствовало бы той неприязни (близко граничащей с презрением), которую я питаю по отношению к немецкой логике.

«Сигнифику», принимая в расчет название этой науки, следовало бы считать той частью общей Семиотики, которая занимается исследованием отношений знаков к своим Интерпретантам (для семиотики, ограниченной в своих исследованиях только символами, я ввел название Универсальная Риторика). Вам должно быть, без сомнения, известно, что среди изучающих семиотику мало что пользуется такой популярностью, как дис-тинкция, которую изысканный стилист и строгий мыслитель Иоанн Солсберийский в XII веке сформулировал так: «... quod fere in omnium ore celebre est , aliud scjljcet esse quod appellatiua significant , et aliud esse quod nominan . Nominatur singularia, sed universalia significanTur» (Metalogicus. Book II, Chap. XX. Ed . of 1620, P . 111). Однако, предполагая, что именно это и есть значение, которое Вы вкладываете в название Вашей науки, вместе с тем я все же думаю, что, с учетом нынешнего состояния предмета, общее успешное продвижение в истинно научном исследовании сигнифики без того, чтобы брать на себя часть работы тех, кто занят другими проблемамисемиотики, вряд ли возможно.

Сигнифика непременно должна начинаться с тщательного и широкого исследования природы знака. Знак я оп ределяю как всякое нечто, которое таким образом обуслов лено другим нечто, называемым его Объектом, и так обуславливает некоторого рода воздействие на того или иного человека, каковое воздействие я называю его Интер-претантом, что последний оказывается опосредованно обусловлен первым. Добавление «на того или иного человека» — только подачка Церберу, ибо я совершенно отчаялся в попытках сделать более понятной мою более широкую концепцию. Я различаю три Универсума, каждый из которых характеризуется особой Модальностью Бытия. Один из этих Универсумов охватывает все то, что его Бытие имеет в себе и только, за исключением, однако, того, что в данном Универсуме должно быть наличным одному сознанию или способно быть таким образом наличным во всей полноте своего Бытия. Отсюда следует, что для элемента такого Универсума необязательно быть субъектом какого-либо закона, включая даже закон противоречия.

  • 1 <ибо это почти у всех на устах, что (имена) нарицательно означают, разумеется, одно, а именуют — другое. Именуются (вещи) единичные, означаются же универсалии.

Объекты этого Универсума я назы ваю Идеями или некоторыми Возможными ( Possibles ), при этом последнее обозначение не подразумевает никакой способности к актуализации. Идея как общее или даже всеобщее правило неспособна к законченной актуализации ввиду того, что ей присуща неопределенность ( vagueness ) - ибо то, что не является субъектом закона противоречия, есть нечто по существу неопределенное. К данному Универсуму, например, принадлежат геометрические фигуры; поскольку всякая геометрическая фигура вовлекает линии, которые только полагаются существующими в качестве границ схождения трех тел, или места, общего для трех тел, и поскольку граница твердого или жидкого тела есть не что иное, как место, в котором силы сцепления ни слишком малы, ни слишком велики, ясно, что идея линии есть нечто, существенным образом неопределенное или смутное. Далее, предположим, что тела, сходящиеся вместе в одной линии, суть нечто деревянное, вода и воздух. Тогда все пространство, включая и указанную линию, в каждой точке есть либо дерево, либо вода, либо воздух, и ни дерево и вода, ни дерево и воздух, ни воздух и вода не могут одновременно занимать никакое место. Ясно, что закон противоречия, если его применить для данного случая, т. е. для идеи места, где сходятся дерево, вода и воздух, был бы нарушен. Похожие антиномии имеют силу для любой идеи вообще. Мы можем рассуждать о них только в отношениях, не затрагиваемых антиномиями, при этом часто используя произвольные допущения, которые при более близком рассмотрении оборачиваются полным абсурдом. В указанном смысле многое можно почерпнуть из учения Гегеля, хотя он часто допускает ошибки в применении закона противоречия.

Другой Универсум есть таковой (1) Объектов, чье Бытие состоит в их Грубом противодействии, и (2) затрагивающих указанные Объекты Фактов (противодействий, событий, качеств и т. д.), все из которых, при наиболее близком рассмотрении, также состоят в их противодействии. Такие Объекты я называю Вещами, или. более точно — Существованиями, а затрагивающие их факты - Фактами. Всякий элемент второго Универсума есть Единичный Объект, являющийся субъектом законов противоречия и исключенного третьего и выражаемый в пропозиции, содержащей указанный единичный субъект.

Третий Универсум состоит в со-бьгиш чего угодно, что несет в себе необходимость, т. е. Привычке, законе или чем-то, выражаемом в обладающей всеобщностью пропозиции. Таковы все постоянные ( continua ). Я называю объекты этого универсума Детерминантами. Данный Универсум включает в себя все, что мы можем знать посредством логически значимого рассуждения. В самом начале своего письма Вы спрашиваете: является ли пропозиция верной, если она «всецело обоснована опытным путем» и выдерживает проверку опытом, или же она такова, поскольку «логически доказана»? Данный вопрос указывает на то, что Вы находитесь в опасной близости от той армии «чудаков», которые, выходя тем самым за рамки всякой разумности, упорно называют «логическим» рассуждение, приводящее к ложному заключению из истинных посылок. Некоторые, к примеру, утверждают, что рассуждение об Ахиллесе ^и черепахе> является «логическим», но при этом они не в состоянии придать ему ни форму силлогизма, ни какую-либо иную форму, понятную человеку, рассуждающему здраво. Я был знаком с одним джентльменом, который был превосходнейшим шахматистом, но при этом настаивал, что рассуждение типа:

Дождь либо идет, либо не идет, Сейчас идет дождь;

.'. Дождь не идет.

является логическим. Назвать подобное рассуждение логическим — то же, что признать таковым соревнование Ахиллеса с черепахой. Истинно логическим можно считать вывод, если и только если он управляется привычкой, которая в конечном счете приведет к истинному заключению. Надеюсь, Вы присоединитесь к моей точке зрения, и верю, что Вы вовсе не имеете в виду поддерживать те определения логики, которые находятся в противоречии с этим. Наш долг — со всей суровостью отвергать аморальные принципы, а логика, согласитесь, единственно и есть практическое выражение морали.

Знак может сам по себе иметь «возможный» Модус Бытия, например, шестиугольник, описанный вокруг или вписанный в коническое сечение. Он является Знаком в силу того, что коллинеарность пересечений, образующих противоположные стороны, показывает кривую как коническое сечение, если шестиугольник вписан; если же он описан вокруг, на коническое сечение указывает ко-пунктуальность трех его диаметров (соединяющих противоположные вершины). Модусом Бытия Знака может быть Действительность (здесь примером служит барометр), или Детерминант. В качестве иллюстрации к последнему мы можем взять любое слово из словаря, скажем, определенный артикль the . Для «возможного» Знака я не нахожу лучшего обозначения, нежели Тон, хотя думаю, не заменить ли мне его на «Метку». Не могли бы Вы предложить какое-либо подходящее для данного случая название? Действительный знак я называю Признаком, а Детерминант - Типом.

Совершенно нормально и правильно различать для всякого Знака два Объекта - Опосредованный Объект извне и Непосредственный Объект внутри Знака. Интер-претант Знака есть все, что Знак передает, при этом предварительное знакомство с его Объектом должно организовываться посредством некоторого косвенного опыта. Опосредованный Объект, т. е. такой, который находится вне пределов Знака, я называю его Цинамоидным Объектом. Знак должен указывать или некоторым образом намекать на него, каковой намек, или собственно его содержание, представляет собой Непосредственный Объект Знака. О каждом из двух указанных Объектов может быть сказано, что они способны иметь любую из трех Модальностей, хотя для Непосредственного Объекта это верно лишь до определенной степени. Итак, Динамоид-ный Объект может быть некоторым Возможным (а Possible ), и тогда я называю Знак Абстрактным — как, например, слово «Красота». Причем он останется не более и не менее Абстрактным, когда я говорю о «Красивом», поскольку Абстрактным делает знак именно предельная ( ultimate ) референция, а не грамматическая форма. Когда Динамоидный Объект есть некоторое Событие (Существующая вещь или Действительный факт прошлого или будущего), я называю его Знак Конкретным .Примером последнего может служить любой барометр, а также любое письменное повествование, в котором описывается некоторый ряд событий. Для Знака, чей Динамоидный Объект является Детерминантом, я в настоящее время не подобрал лучшего обозначения, нежели Собирательный, каковое обозначение представляется мне не столь уж плохим, как кажется, если рассмотреть вопрос ближе. И потом, человеку, мышление которого, подобно моему, связывает символы со словами совершенно особым образом, переводить свои мысли в общепонятную словесную форму иногда так неловко и затруднительно! Если Непосредственный Объект является некоторым «Возможным», т. е., если указание (более или менее неопределенное) на Динамоидный Объект осуществляется посредством его Качеств и т. п., я называю Знак Дескриптивным; если Непосредственный Объект есть некоторое Событие, я называю Знак Десигнативным; и если таковой есть Детерминант, я называю Знак Связывающим, ведь в последнем случае Объект должен быть идентифицирован Интерпретатором таким образом, чтобы Знак мог репрезентировать необходимость. Такое обозначение, конечно, можно принять лишь временно.

Очевидно, что некоторое возможное не может определять ничего, кроме некоторого Возможного, равно как Детерминант не может определяться ничем, кроме Детерминанта. Учитывая это, из Дефиниции Знака следует, что, поскольку Динамоидный Объект определяет Непосредственный Объект, который определяет знак сам по себе, который определяет Предопределенный ( Destinate ) Интерпретант, который определяет Действенный Интерпретант, который определяет Эксплицитный Интерпретант, шесть трихотомий, вместо того, чтобы определять 729 категорий знаков, как это было бы, если бы категории были независимы, охватывают только 28. И если, как я решительно полагаю (хотя и не считаю окончательно доказанным), имеют место еще четыре трихотомии знаков, располагающихся по степени важности в том же порядке, то полученные десять, вместо того чтобы включать в себя 59049 категорий, ограничиваются только 66. Дополнительные четыре трихотомии суть: первая:

Иконы (Симулякры, или же дцоиоцата 1 Аристотеля), взятые им у Платона, а последним, думаю, заимствованные у Математической школы логики ( Mathematical school of logic ), так как самое раннее упоминание о них мы находим в диалоге Федр, который отмечает начало влияния, оказанного на него этой школой. Лютословски ( Lutoslowski ) прав, когда говорит, что Федр представляет собой более позднее произведение, нежели Государство, однако называемая им дата — 379 г. до н. э. — опережает реальную приблизительно на восемь лет.

Символы Индексы

и затем еще три, подразделяющие знаки по типу их отношения к Интерпретантам. Первая из них, как я полагаю, состоит из Суггестивов. Императивов и Индика тивов, причем Императивы включают Вопросительные формы. Что касается двух остальных, я думаю, что одна должна состоять из Знаков, обуславливающих свои Ин-терпретанты посредством

Инстинкта Опыта Формы

В другую же входят те, что я в данном мной в Монисте описании Экзистенциальных Графов назвал

Семами Фемами Деломажи.

Вы, как исследователь, посвятивший жизнь изучению науки сигнифики, несомненно, можете дополнить мою идею о трех Интерпретантах важными замечаниями, ибо научные занятия автора ее выхолощены обширностью предмета исследования, каковым является семиотика в целом. То, что я почерпнул для себя в результате моих занятий сигнификой, обнаружило тесную связь главным образом с Критикой Аргументов, в которой, как о том свидетельствует вопрос, предлагаемый Вами на первой странице Вашего письма, Вы разобрались еще недостаточно. Вы пишете — и это не могло не вызвать у меня улыбку, — что я «любезно проявил интерес» к Вашей работе, как если бы тем самым я отклонился, или, лучше сказать, отступил от сферы собственного интереса. Однажды (мне было тогда лет двенадцать или тринадцать) я наткнулся в комнате своего старшего брата на экземпляр Логики Уэйтли.

  • <Подобие. — греч.>

Я спросил его, что такое логика, и, получив некий незамысловатый ответ, бросился на пол и с головой ушел в чтение. С тех пор ничто — ни математика, ни этика, ни метафизика или закон тяготения, ни термодинамика, оптика, химия, сравнительная астрономия, психология, фонетика, экономика, история науки, вист, мужчина и женщина, вино, метрология — не притягивало меня с такой силой, как семиотика. Не стоит и говорить, как редко я оказывался способен чувствовать искренний интерес к исследованиям других ученых мужей (как даже более чем редко я встречал кого-либо, кто понимал смысл моих собственных исследований), хотя, к счастью, я человек весьма отзывчивого нрава — я имею в виду, к счастью для моего научного развития, ибо внешние обстоятельства благоприятствовали ему далеко не всегда.

Я хотел бы, чтобы Вы уделили внимание моим Экзистенциальным Графам, так как они, по-моему, как нельзя лучше раскрывают истинную природу и метод логического анализа, иными словами, природу и метод дефиниции; хотя разобраться в том, как они это делают, дело совсем не простое, пока я не представил экспозицию этого искусства.

В настоящее время я отдаю все силы, чтобы закончить до того, как умру, книгу о Логике, которая должна привлечь пытливые умы и тем самым принести реальное благо. Тогда, быть может, я услышу, наконец, слова, которые доставят мне радость неизмеримо большую, нежели любые из Небес Обетованных, о которых я когда-либо слышал. Пока еще мне предстоит работа — полезная работа, — я не могу думать о жизни иной как о чем-то для меня желательном. От всего сердца желаю Вам удачного года. И не забудьте о Вашем обещании прислать мне корректуру статьи в Encyclopaedia Britannica . Здоровье моей дорогой супруги день ото дня медленно, но неуклонно ухудшается, и ее склонность не беречь себя сильно меня беспокоит.

С совершенным почтением, Ч. С. Пирс

31 января 1909 г. Милфорд, Пенсильвания

Дорогая леди Уэлби, вчера получил Ваше изумительное письмо от 21-го числа сего месяца, которое воспринял словно благую весть и которое стоит того, чтобы перечитывать его снова и снова. У меня не было времени ознакомиться ни с одним из приложений, но я просто горю от нетерпения прочесть Вашу статью в Britannica , что мне удастся сделать, надеюсь, в течение этой недели. Я прошу Вас дать мне знать, желаете ли Вы получить эту и какие-либо из остальных присланных Вами рукописей обратно.

Сразу начну с упоминания о двух странных словах, на которые я натолкнулся вчера вечером, ибо если я не сделаю этого, то вовсе о них забуду, а они довольно любопытны. Фрэнк Виггльсворт Кларк ( Frank Wigglesworth Clarke ) в своей книге «Факты геохимии» пишет о «камнях салических ( salie ) и камнях фемических» ( femic ). Я было совершенно потерялся в догадках относительно значения или этимологии этих слов, однако, изрядно потрудившись над книгой, обнаружил определение правил словообразования написавшего книгу химика (заметьте, что я сам профессиональный химик, но, видимо, в недостаточной степени таковой, чтобы уловить аллюзии указанных слов). В конце концов я выяснил, что «салические камни» — это камни, основными составляющими элементами которых являются кислород, кремний ( Si ) и алюминий (А1). Так что si - al - im или si - al - iem было бы лучше, нежели « salie »; фемические же камни суть такие, в которых преобладают железо ( Fe ) и магний ( magnesium , Mg ). Если бы химики договорились о том, что символом магния является M — как они сделали бы хотя бы для необходимости отличать его от марганца ( manganese , изначально — то »се самое слово), — это было бы разумно с учетом того, что был бы известен общий метод словообразования. Но в данных обстоятельствах более правильным термином мне представляется « femgan ». Я подумал, что эти слова представляют некоторый интерес в качестве образчиков того совершенно не-английского, и я бы даже сказал, не-арийского способа словообразования, который находит весьма широкое применение в среде химиков. Слова, которые использовал Фрэнк Виггльсворт Кларк, нежданно натолкнули меня на то, о чем я не вспоминал, пожалуй, уже с полвека: как, будучи еще ребенком, я изобрел язык, в котором почти каждая составляющая всякое слово буква вносила определенный вклад в означивание слова. Данный язык предполагал классификацию всех возможных идей. Думаю, не стоит и говорить, что классификация- эта никогда так и не была завершена. Однако я помню изрядное количество характеризующих ее условий. Не только все идеи должны быть классифицированы, но также абстрактные идеи, а вместе с ними и идеи психологические должны быть снабжены точными метафорами, такими как возвышенный для гордости, амбиции и т. д. «Сокровища» Роже ( Roget ' s Treasures ) в то время не были еще написаны. Поэтому у меня не было помощника лучше, нежели «Реальная характеристика» епископа Уил-кинса ( Bishop Wilkins ' Real Character ) - книги (быть может, Вам доводилось с ней сталкиваться), в которой делается попытка снабдить каждую идею определенным графическим знаком. Грамматика моего Языка была, вряд ли стоит и говорить, подобно всем идеям грамматики вплоть до сегодняшнего дня, создана по образцу латинской. В частности, она имела латинские части речи, и мне ни разу не пришло в голову, что они могли быть другими. С тех пор я приобрел Писание на таких языках, как зулу, дакота, гавайский, мадьярский, (баскским я занимался по другим книгам, а Эдвард Палмер, с которым я общался в Константинополе и позже в Кембридже, также дал мне несколько уроков арабского). Эти занятия заставили меня шире взглянуть на язык вообще, но они не сделали из меня хорошего писателя, так как мои мыслительные привычки все же разительно отличаются от образа мышления большинства людей, меня окружающих. Кроме того, я левша (в буквальном смысле этого слова), а это подразумевает иное, чем у тех, кто использует при письме правую руку, развитие мозга и церебральных соединений, «Левый» ( sinister ) почти наверняка не будет понят и останется чужим среди себе подобных, если не полным мизантропом. Не сомневаюсь в том, что последнее обстоятельство имеет самое непосредственное отношение к моему пристрастию к логике. Хотя, возможно, именно моя интеллектуальная левизна и помогла мне стать хорошим логиком. Она всегда заставляла меня идти до конца в понимании мыслей моих предшественников, и не только их собственных идей, как они сами их понимали, но также и скрытых в них возможностей. Я не пренебрегал никакой школой, уделяя внимание каждому логику, книги которого когда-либо имел случай держать в руках. Так я научился быть осмотрительным в формировании моего собственного мнения и даже, более того, в приговоре другим. Из-под моего пера вышло немного, но это немногое продумано и взвешено гораздо глубже, нежели кто-либо может себе представить. И все же на сегодняшний день половина из того, что мной написано, кажется мне незрелым и недостаточно взвешенным.

Я даю высокую оценку моим Экзистенциальным Графам и надеюсь, что Вы будете продолжать изучать мою систему, и если так, я готов оказать Вам всяческую поддержку [...]

[Это письмо было начато в январе, продолжено в феврале и закончено в марте 1909 г.]

24 февраля 1909 г., Пепельная Среда

Я думаю, сколько же времени прошло, в течение которого я изо всех сил работал, чтобы супруга моя смогла поправить свое слабое здоровье. Наилучшим для нее теперь было бы сменить обстановку, поэтому нам следовало бы сняться с места и подыскать другое жилье. Не обходимо продать наш дом, который все равно слишком для нее велик, но чтобы сделать это, сперва его нужно привести в порядок снаружи. В настоящее время он выглядит таким заброшенным, что никто не может поверить, как его ни убеждай, что внутри есть на что взглянуть. Кроме того, нужен новый гонт для кровли, да и старую веранду надо бы заменить новой. За всеми этими заботами в последние дни я совершенно забросил логику. Я намеревался подойти к последней работе со всем тщанием, но это может подождать, пока я не буду точно уверен, действительно ли мои Экзистенциальные Графы представляют для Вас интерес.

Что и говорить, я чувствую все острее, как время берет свое. Однако, как мне кажется, то, что я ощущаю — это не столько преклонный возраст, сколько тот факт, что мир в мои дни стал воинствующе банален — всеобщая потребность в банальности. Я и теперь еще смог бы получить удовольствие от старинного римского карнавала или bal masque в парижской опере, но как мне самому отпраздновать свой mardi gras ? Я читаю все Ваши работы и уже ознакомился с Вашей статьей в Britannica , из которой почерпнул для себя нечто важное о том, что Вы ищете, в чем Вы убеждены - Вашей триаде Смысл-Значение-Значимость.

14 марта 1909 г.

Кто бы мог подумать, что к середине марта я не закончу письмо к Вам, дорогая леди Уэлби, которое начал еще в январе! С моей стороны было совершенно непростительным за все это время не написать в ответ на Ваше замечательное послание ни единой строчки, и более того — даже не уведомить Вас в его получении. Все потому, что неотложные дела одно за другим требовали моего постоянного внимания, в то время как я раз от разу давал себе все новые обещания, что непременно напишу через два или три дня. Но что Вы думаете теперь обо мне? Простите ли Вы меня? Если бы Вы знали, от чего мне пришлось отказаться, и как ужасно я был перегружен работой, всякую ночь засыпая с пером в руках и вскакивая каждое утро по бою часов.

Я написал еще о Вашей статье в Britannica , но после, когда я в минуты досуга тщательно обдумал написанное, то пришел к выводу, что мне следует начать обсуждение предмета с самого начала. Я хотел бы отнестись к Вашей статье возможно более беспристрастно и строго критически, ибо она заслуживает самого пристального внимания. Признаюсь, я не предполагал, насколько фундаментальна Ваша трихотомия Смысл-Значение-Значимость. Все же вряд ли можно надеяться, что понятия, обладающие такой важностью, получат точное определение в ближайшем будущем.

К слову, среди своих бумаг я обнаружил часть письма, а может быть, и все письмо от 28 декабря. Полагаю, что уже посылал его Вам. Надеюсь, что это так, ибо, бегло просмотрев его, я нашел, что оно имеет отношение к моей классификации трех типов Интерпретанта. Теперь я считаю, что оная почти совпадает с Вашей, как тому, впрочем, и должно быть, если обе они верны. Не думаю, что я составил свои трихотомии в том виде, который они имеют, под влиянием Вашей книги и вполне убежден, что никакое подобное влияние вообще не имело места. Хотя, конечно, это могло получиться бессознательно. При чтении Вашей книги мой ум мог глубоко впитать Ваши идеи таким образом, что я этого теперь совершенно не помню. И после, когда я приступил к своим исследованиям с целью классификации Интерпретан-та, эти идеи могли показаться мне проявившими себя в процессе мысли, который я полагал их изначальным источником, в то время как на самом деле они были обязаны той связи, которой мысли мои облеклись при чтении Вашей работы. Так или иначе, будучи убежден, что это не так, я испытываю радость от того, что мои соображения оказались почти в полном согласии с Вашими, ибо думаю, что причиной тому послужило наше общее стремление к истине. Не удивлюсь, если Вы испытываете то же чувство. Я могу лишь отметить наше согласие как публичный факт и признаться, что знаком с Вашей книгой. Теперь рассмотрим, насколько наши точки зрения совпадают в действительности. Самое значительное разногласие обнаруживает себя при сравнении моего понятия Динамического Интерпретанта с Вашим «Значением». Если я правильно понимаю последнее, оно состоит в воздействии на сознание Интерпретатора, которое тот, кто сообщает знак (устно или же письменно), намеревается произвести. Мой Динамический Интерпретант состоит в прямом воздействии, реально производимом Знаком на Интерпретатора. Наши понятия совпадают в том, что и то и другое представляет собой результат воздействия Знака на индивидуальное сознание или на множество индивидуальных сознаний, каждое из которых подвергается независимому воздействию. Мой Конечный Интерпретант, полагаю, в точности соответствует Вашему понятию Значимости, а именно результату такого рода воздействия, которое Знак оказал бы на всякое сознание, на каковое <сознание~ некоторые обстоятельства позволили бы ему оказать наиболее полное воздействие, на которое этот Знак в указанных обстоятельствах вообще способен. Мой Непосредственный Интерпретант если и не полностью, то в очень большой степени соответству- ет Вашему «Смыслу», ибо я рассматриваю первый как не поддающееся анализу целое некоторого воздействия, на которое Знак вообще рассчитан или естественным образом способен произвести. Я привычным для себя образом идентифицирую это целое с воздействием, которое знак изначально оказывает или может окавать на сознание в отсутствие какой бы то ни было рефлексии. Не припомню, чтобы Вы где-либо пытались дать точное определение термину «Смысл», но из того, что я прочел о нем в Вашей статье, я склонен считать его именно изначальным воздействием, которое знак оказал бы на сознание, вполне подготовленное к тому, чтобы воспринять его. Поскольку Вы рассматриваете данное воздействие как смысловое и утверждаете, что оно не имеет в себе элемента воли, я полагаю, что оно обладает природой впечатления. Таким образом, насколько я могу судить, оно в точности совпадает с моим Непосредственным Интерпретантом. Для элементов своей классификации Вы выбираете слова из общеупотребительного языка, я же пытаюсь этого избежать, выбирая термины, более подходящие, как мне кажется, к нуждам Науки. Я могу описать мою Непосредственную Интерпретацию как воздействие Знака такой силы, которая наделила бы человека способностью решить, применим ли данный Знак к чему-либо, что связано с тем, с чем этот человек в достаточной степени знаком.

Мой Интерпретант с тремя его типами есть, как я полагаю, нечто, существенным образом применимое к чему-либо, что действует как Знак. Естественные Знаки и симптомы не нуждаются в том, кто мог бы их передать, а следовательно, не обладают Значением, если под Значением понимать интенцию передающего. При этом мы не имеем права говорить о «намерениях Всевышнего», ибо все, что Он может желать — исполнено. Интенция, хотя я могу ошибаться на этот счет, представляется мне временным интервалом между желанием и складыванием привычки, которая впоследствии будет вызывать это желание. И мне кажется, что способностью Желания наделены только конечные существа.

Прийти к необходимости различения идей Смысла, Значения и Значимости Вам, как мне представляется, помогла удивительная чувствительность Восприятия, против которой мне нечего возразить, в то время как мои три разновидности Интерпретанта логически выведены из дефиниции Знака. При этом мной руководило стремление сперва определить, какого рода нечто долж но быть уделено внимание, и затем приступить к поиску этого нечто как явления. Необходимость Непосредственного Интерпретанта является следствием того факта, что всякий Знак должен обладать собственной, ему одному присущей Интерпретативной способностью прежде, чем он получает какого-либо Интерпретатора. Мой Динамический Интерпретант есть то, что опытным путем познается в акте Интерпретации и отличается в каждом таком акте от любого другого. Конечный Интерпретант есть один Интерпретативный результат, к которому всякий Интерпретатор должен прийти, если Знак рассмотрен в полной мере. Непосредственный Интерпретант представляет собой абстракцию, состоящую в Возможности. Динамический Интерпретант есть единичное действительное событие. Конечный Интерпретант есть то, к чему стремится действительное.

Прошло уже довольно долгое время с тех пор, как я прочитал присланные Вами работы. Насколько я могу восстановить в памяти их содержание, они показались мне поразительно хороши, хотя отдельные места открыты для критики. В одном из них Вы говорите о человеке как о существе, переводящем Грубую животную силу в интеллектуальную и духовную энергию. Слово переводящий, как мне кажется, содержит в себе глубокую истину. Там есть еще отрывок, датированный днем Всех Святых, который мне тоже очень по душе, так как в нем высказываются мысли, глубоко близкие мне, но, возможно, чуждые для Тома, Дика и Гарри. Я рассматриваю Логику как Этику Интеллекта - в том смысле, что Этика есть наука, предлагающая метод приведения Самоконтроля в соответствие со стремлением к удовлетворению желаний. Если бы у меня был сын, я внушил бы ему такой взгляд на мораль и заставил бы его осознать, что существует только одна вещь, способная возвысить одно животное над другим, — это Искусство владеть собой. Я научил бы его, что Воля Свободна единственно в том смысле, что лишь располагая собой должным образом, он сможет обрести способность поступать так, как он в действительности того хочет. Относительно того, что должно желать, я показал бы ему, что это то, чего он будет желать, если достаточно поразмыслит над предметом желания, каковое размышление сделает его жизнь красивой и достойной восхищения. Наука же о Восхитительном есть истинная Эстетика. Поэтому Свобода Воли как таковая — только одна сторона медали, Свобода должна стать Красотой, каХдд кауавбд: 1 и нет никакой иной свободы быть или поступать каким-либо иным образом. Равно как нет свободы делать то, что должно, если отрицаешь надлежащую тебе дисциплину. Так, наставляя его и показывая, что хорошую собаку следует уважать более, нежели непредусмотрительного человека, который не подготовил себя к тому, чтобы, когда придет время, противостоять искушению, я бы сделал так, что он стремился бы подчинить себя строгой дисциплине.

Одно замечание, которое я счел особенно справедливым, касалось того, что «язык есть лишь крайняя форма выражения», а также что «жизнь сама по себе может быть рассмотрена (я бы сказал, ее следует рассматривать) как Выражение».

Но Ваш метод определения точных значений слов отличается от моего. Я был бы Вам очень обязан, если бы Вы дали формулировку Вашего метода и причин, по которым Вы его придерживаетесь. И если я могу просить еще большего, я также хотел бы знать — поскольку Ваша статья в Britannica уделяет гораздо меньше внимания психологии знаков, нежели усилиям, которые следует приложить для совершенствования языка, — как именно Вы удостоверяетесь сами и можете убедить других в том, что всякая данная языковая привычка должна претерпеть изменения и что данного рода усилие непременно окупит себя, т. е. принесет большую пользу, чем любой другой способ тратить такое же количество энергии. В этой связи я пошлю Вам, если смогу найти, экземпляр моей работы по экономике исследования, 1 которая была написана мной когда-то очень давно.

  • 1 ^Античный идеал человека; традиционно переводится как «прекрасный и благородный»; прекрасный телом и душою человек. В Афинах это считалось необходимым качеством сословия эвпатридов и достигалось беседами с философами или риторами и многократными физическими упражнениями в палестре, направленными на достижение идеала телесности, выраженного также в произведениях античной скульптуры.>

Я прошу Вас обо всем этом потому, что суть исследований, которые я только что попытался развернуть перед Вами, состоит в определении того, к чему сводится Нравственность. И если Ваши методы хорошо продуманы, они, несомненно, сослужат мне хорошую службу в качестве практического подтверждения моей работы. Вместе с тем для Вас также вряд ли окажется вовсе бесполезным изложить для другого то, чем заняты Ваши собственные мысли. Ведь придавая собственным размышлениям коммуникативную форму, мы в общем и целом получаем новое aper c u .

Ваша трихотомия Смысл-Значение-Значимость для меня — залог ценности того, о чем я прошу Вас.

Так или иначе, чтобы доказать мою расположенность к обмену опытом, я дам некоторые пояснения к методам, которые использую сам.

Мой отец — и это признано всеми — был лучшим математиком в стране. Он был человеком величайшего интеллекта и обладал весьма тяжелым характером. В нашем доме были частыми гостями все ведущие ученые, в особенности астрономы и физики, так что я вырос в атмосфере науки. Но мой отец был человеком весьма широких интересов и так же близко знал многих деятелей искусства. Скульптор Уильям Стори, Лонгфелло, Джеймс Лоуэлл, Чарльз Нортон, Уэнделл Холмс, а иногда Эмерсон были среди людей, о которых у меня сохранились воспоминания раннего детства. Я также помню итальянца Галленгу, известного под псевдонимом Мариотт. Мы также были хорошо знакомы с семьей Куинси, в меньшей степени с Адамсами. Отец моей матери был сенатором в Вашингтоне, но его слабые легкие заставили его рано уйти в отставку, после чего он основал юридическую школу. Благодаря ему я видел таких оставивших заметный след в политике людей, как Уэбстер.

Семья моей матери была самым тесным образом связана с Бэнкрофтом. Позднее, будучи уже в преклонных годах, он и моя супруга стали большими друзьями здесь. Иногда с ним встречался и я. Одним из наших друзей был Лотроп Мотли. Мой отец испытывал сильнейшую неприязнь к людям, которых мог заподозрить в притворстве. Среди таких был Чарльз Самнер - человек, тщеславие которого доходило до такой степени абсурда, с которой я не сталкивался более ни разу за всю свою жизнь. Из юристов я помню Руфуса Чоута, судью Стори и др. Еще одно воспоминание из моего детства — подруга Эмерсона Маргарет ф уЛ лер (контесса Оссоли)- 1 Меня.не слишком старались держать в узде, за исключением того, что заставляли постоянно упражнять ум. Мой отец иногда просиживал со мной ночь до самого рассвета за картами, постоянно удерживая мое внимание в игре.

Я получил образование как химик и как только, после года работы в Береговой Службе, достиг степени бакалавра, поступил в ученики к Агассису, чтобы узнать все, что мог о его методах, а затем пошел работать в лабораторию. В течение многих лет у меня была своя лаборатория, я тщательно записывал результаты всех проводимых мной экспериментов, так что по прошествии двух или трех лет я был первым, кто получил степень summa cum laude по химии в Гарварде.

Но к тому времени я уже открыл для себя, что единственным моим необычным даром была способность к логическому анализу. Я начал с немецкой философии, не прочитав почти ничего из английской школы и очень немного таких французских авторов, как Мен де Биран, ЖосЬсЬруа Кузен и др. В течение нескольких лет я занимался изучением Kritik der reinen Vernunft и мог повторить ее почти слово в слово в обоих изданиях. Думаю, даже сейчас найдется немного людей, которые знали бы ее лучше, чем я. Затем на несколько лет я посвятил себя в основном изучению схоластики, а после этого стал читать Локка, Юма, Беркли, Гея, Хартли, Рида, Гамильтона и др. Я уже прочитал тогда наиболее удобоваримую часть Гудворта и всего Гоббса. Постепенно я приобретал самостоятельный взгляд на вещи.

К этому времени неточность немцев и шаткость их логических построений окончательно меня разочаровали. Привлекательными для меня оставались лишь Кант и Лейбниц. Английская мысль все более и более увлекала меня. Единственный ее великий и ужасный промах, от повторения которого меня спасли мои упорные занятия — скорее даже это случилось как раз благодаря моей вере в их правоту относительно того, чему я хотел у них научиться, но впоследствии я нашел, что они не продвинулись достаточно далеко, чтобы это могло меня удовлетворить, — был их крайний номинализм. Вне сомнения, все философы современности были номиналистами, даже Гегель. Но я все же был убежден в том, что они абсолютно не правы. Современная наука, в особенности физика, остаются и должны оставаться, что бы ни говорил один выдающийся лотарингец, чье имя теперь не могу припомнить, по существу своему на стороне схоластического реализма. То же справедливо и относительно религии, но с этим нельзя согласиться как с чем-то очевидным. Я предпринял попытку выяснения того, как случилось, что вся современная философия мирится с такой ужасной бессмыслицей. Решение этой проблемы не заняло слишком долгого времени. Причина, как оказалось, в том, что все гуманисты были не чем иным, как literateurs при полном отсутствии той рассудительности, которую я находил в деятелях литературы, коих знал лично. Вот глупцы! С уровнем интеллекта дегустаторов вина из Бордо. (К слову, живя в Париже, я сам в течение шести месяцев находился под опекой одного sommelier из Вуазена до того, как он продал свои огромные погреба, где изучал красные вина из Медока, став в этом деле вполне экспертом.) Последователи Дунса Скота практически бесспорно главенствовали почти во всех университетах за счет своего полного превосходства в искусстве Логики. Для гуманистов же последние были не более чем старомодными чудаками, которых, в честь их учителя Дунса Скота, они называли «Дунсами» и авторитету которых хотели положить конец. При этом первое поколение Ренессанса вовсе не подразумевало или считало слово «Дуне» синонимом глупца. Этот титул скорее передавал идею человека, настолько хорошо владевшего искусством спора, что, даже приняв ложную позицию, он наводил ужас на безупречного гуманиста, если выбирал его своим соперником. Самыми непримиримыми противниками скотистов были последователи Оккама или терминисты, которые относились к разряду nominales и которых гуманисты называли номиналистами. С ними гуманисты и объединили свои усилия, но, поставив себе целью изгнать скотистов из университетов, они не потрудились даже вникнуть в смысл разногласий между двумя логическими школами, принимая сторону номиналистов просто в обмен на благосклонность последних. И поскольку с того времени и до сего дня вряд ли кто-либо дал себе труд выяснить реальное значение и существо спора, а высказывание типа «универсалии суть просто слова» стало казаться чем-то самоочевидным — что даже можно считать истинным в некотором смысле, не имеющем, правда, прямого отношения к делу, — номинализм был повсеместно признан верным учением. Подобным же образом деятели, обладавшие определенным весом в глазах общественного мнения, с которыми я в свое время встречался в Англии, в один голос открыто признавали противоестественные по своей сути положения Афа-насиева Символа веры, а все выпускники Оксфорда за последние даже не знаю сколько веков клялись ненавидеть и презирать некоего Симона (если только я не путаю имя), хотя ни один англичанин, с которым мне когда-либо приходилось беседовать на эту тему, не мог утверждать, что наверняка знает, кто именно был этот глубоко презираемый им Симон. Предполагалось, что он был человеком, жившим во времена короля Джона, но никто не знал, что он, собственно, говорил или делал неправильно. Доказать правоту Реализма и ошибочность Номинализма довольно просто. Реалисты это те, кто считает, что некоторые универсалии, каждая из которых может служить предикатом нескольких субъектов, являются Реальными. Номиналисты же в различной форме утверждают, что ни одна универсалия не является Реальной. Слово «реальный» (латинское realis ) — вовсе не древнего происхождения. Оно было введено в обращение как раз во время спора между двумя школами, чтобы обозначить нечто, не являющееся вымыслом, каковым, несомненно, является всякое слово любого естественного языка. В точном его значении, понятном сегодня, Реальное есть то, все истинное о котором является таковым не потому, что мышление некоего индивидуума или группы индивидуумов приписывает его предикат его субъекту, но совершенно независимо от того, что некоторый индивидуум или группа индивидуумов может о нем думать. Сон, точнее, собственно снящееся — не есть нечто реальное, ибо если бы то, что сон был, к примеру, о куриных яйцах было бы истинно, это было бы так по той причине, что истинным его сделало действие сознания спящего. Но возьмем сам факт того, что данный человек действительно видел во сне куриные яйца. Если этот факт истинен, он является таковым независимо от того, помнит человек свой сон и думает, что видел его или нет. Последнее поистине зависит от действия его сознания, но не зависит от приписывания сознанием чего-либо самому факту, который в данном случае есть то нечто, о реальности которого идет речь. Вся схоластическая философия полна подобными трудноуловимыми тонкостями и, дабы суметь провести свой корабль между ними и не посадить его на мель, требует точного мышления, которому в наше время обучены немногие, за исключением разве что юристов, математиков и т. п. Гуманисты в Европе покончили с привычкой мыслить точно. То, о чем что бы то ни было, являющееся истинным, обязано своей истинностью действию сознания, есть внутреннее, или, как говорят ученые, объективное (немцы могли бы сказать субъективное). То, о чем истина чего бы то ни было, что о нем истинно ( that of which the truth of whatever is true of it ), зависит не только от действия мысли индивидуума или группы индивидуумов, но также от их мысли о субстанции истинной пропозиции, есть нереальное. То, нечто истинное о котором является таковым независимо от мысли некоторого конечного сознания или сознаний, или, по крайней мере, независимо от того, что отдельный человек или группа людей думает об этой истине, есть реальное. Хотя Дуне Скот и не был первым, кто изобрел слово реальный, именно ему более, нежели кому-либо другому, мы обязаны тем, что оно было введено в обращение. К тому времени это слово уже использовалось для обозначения Реально го свойства, но последнее никогда не имело ничего общего с тем смыслом, который ему обычно придает метафизика.

Теперь, когда мы выяснили значение слова реальный, я хочу обратить Ваше внимание на Закон, по которому всякое тело, приведенное в движение, неизменно продолжает двигаться в одном направлении, изменяя его только под воздействием оказавшегося с ним в пространственной близости другого тела. Если мы убеждены в истинности данного Закона, но при этом отказываемся считать его Законом реальным, то зависит ли он в своей истинности от того, что некто думает о нем как об истинном? Нет, не зависит, если только он действительно истинен. Вы вольны сказать, вслед за Кантом, что он истинен только в отношении Пространства как формы мысли (конечно, сам Кант не использует слово «мысль» настолько широко, но в английском это возможно. Немцы вообще часто думают, что англичанам следует изменить свой язык, сделав его более приспособленным к немецкой мысли, но это только служит примером чрезвычайной благопристойности и скромности, которыми они так сильно гордятся). Хотя тем самым мы и признаем истину того, что истинно о законе, в общем зависимой от мысли, это не делает ее зависимой от мысли какого-либо отдельного человека или группы людей. Отсюда, если Вы верите в то, что современная наука совершает какие-либо открытия общего характера, то тем самым Вы верите, что открытое таким образом общее есть нечто реальное, и посему, осознанно или нет, встаете на позицию схоластического реализма. И от этого решения зависит не только наука в целом, но также Истина и Добродетель. Номинализм и все, что за ним стоит, суть орудия Дьявола, если таковой существует. Это болезнь, которая почти свела с ума бедного Джона Милли, тоскливый взгляд на мир, в котором все, что можно любить, почитать или понимать, считается вымыслом.

Здесь мне следует многое опустить, ибо я не могу тратить то, что мне не принадлежит, т. е. лишний час времени, которого в таком случае потребовало бы это письмо. Сначала я определял логику как общую науку об отношении символов к своим объектам. И я до сих пор думаю, что это подходящее определение центральной части науки логики, самого ее сердца, т. е. Критики Аргумента. Но предпринятые мной попытки определения границ всякой науки в целом убедили меня в том, что Логик должен расширить сферу своих исследований, приняв к рассмотрению всякий смежный предмет, за который кроме него никто не может взяться. И прежде всего, он не должен ограничивать себя изучением символов просто потому, что ни одно логическое рассуждение, которое хоть чего-то стоит, не может опираться на рассмотрение только лишь Иконических и Индексальных знаков. Также не следует ему ограничивать себя и изучением отношений знаков к их Объектам по той только причине, что исследование правил Дефиниции всегда рассматривалось как дело логиков и никого более. Ведь дефиниция не раскрывает Объект Знака, его Денотацию, но только дает анализ его Полного Значения ( Signification ), которое состоит не в отношении Знака к своему Объекту, но в его отношении к своему Интерпретанту. Сфера моих собственных исследований должна охватывать семиотику в целом. И я полагаю, дорогая леди Уэлби, что Вы, в свою очередь, рискуете впасть в заблуждение вследствие того, что ограничиваете Ваши занятия Языком, и среди различных языков выбираете один весьма специфический — каковы вообще все арийские, — в границах которого столь многое зависит от слов.

Что касается слов английского языка, те, которыми я привык пользоваться, я могу разделить всего на три категории. К первой принадлежат слова безыскусного обыденного языка того общества, в котором я живу последние годы и на котором веду переписку, не слишком, впрочем, оживленную. Ко второму относятся слова, формирующие философскую и математическую терминологию. К третьей — слова, которые с большим трудом можно назвать английскими или принадлежащими любому другому языку арийской группы. Они имеют вид своего рода синтетической структуры и по организации своей очень напоминают языки индейских племен Америки — я имею в виду слова, используемые в химии. Слова третьей категории идеально отвечают целям своего использования, за исключением разве что своей непомерной длины. Их можно было бы сильно сократить и сделать еще более дескриптивными, чем они суть. Но химикам нет нужды искать новый словарь. Это не стоило бы трудов. Один маршрут между двумя точками может быть гораздо более предпочтителен, нежели другой, но все же, когда большая половина этого другого уже преодолена, вряд ли имеет смысл возвращаться, чтобы начать все с начала.

Времени у меня совсем не осталось. О том, как я открываю ил1г. пытаюсь открыть наиболее правильный способ употребления слов, я расскажу в другой раз.

С совершеннейшим почтением, Ч. С. Пирс

11 октября 1909 г. Милфорд. Пенсильвания

Дорогая леди Уэлби,

Я не мог позволить себе ограничиться ни открыткой в две строчки, ни кратким посланием, и на самом деле действительно написал Вам одно длинное письмо. Но моя жена, прочтя его, сочла, что Вы могли понять из него нечто, что я не имел никакого намерения в него вкладывать, поэтому я так его и не отослал. Многое теперь мешает мне писать. Во-первых, мне семьдесят лет, и я чувствую, что прежняя сила и строгость мысли для меня уже невозможны. Вместе с тем я осознаю, что прежде всего моим святым долгом является написание книги, имеющей целью показать, что многие весьма достойные умы придерживались взглядов, которые находятся в глубоком противоречии с предметами, обладающими непреходящей важностью для всего человечества. И все потому только, что они в равной мере упустили из виду то, что могло бы привести их всех к одной общей истине и что вместе с тем способно открыть всякому здравомыслящему человеку, как направить свою мысль по такому руслу, чтобы скорейшим образом этой истины достичь. Со времен Канта большинство логиков практически полностью соглашаются с ним в том, что принципы логического обоснования уже полностью открыты и всецело исследованы. Мнение надуманное и имеющее последствия самые пагубные. Вместо того чтобы изучать надлежащий им предмет, они обращаются либо к бесплодной Erkenntnisslehre ,либо к психологии мысли. Некоторые пытаются найти обоснование логики в не имеющей собственного основания метафизике, идя в этом вслед за Миллем, иные же ищут опору в ничего не стоящих идеях некоторых других английских логиков. Я чувствую, что обладаю истиной, которая должна найти свое выражение на бумаге до того, как силы оставят меня окончательно. Мысли о книге преследуют меня теперь постоянно, ввиду чего я чувствую себя, так сказать, «под командой» посвящать каждую свободную минуту работе над предварительнымтомом, составлением которого я сейчас занят и который должен служить введением к основному. Надеюсь, эта работа некоторым образом поможет мне собрать воедино то, что я прочел и чем заняты мои мысли, но что, конечно же, не может стать предметом для обсуждения просто по памяти. Так я смогу продолжить написание моего труда, работу над которым пришлось пока отложить, ибо я не имел возможности ссылаться на те книги, которые хотел использовать. Предварительный том предположительно будет называться Сборник эссе о Значении, где я рассматриваю Значение в широком смысле, так, как оно использовалось теми, кто не уделял ему особого внимания. Если это название напоминает Ваше «Что такое Значение» - тем лучше.

  • Теория познания — нем.>

Ко всем другим заботам, моя супруга чувствует себя настолько плохо — и особенно сильно это сказывается на ее всегда чувствительных, хотя и удивительно крепких нервах, — что это и самого меня держит в ужасном напряжении. Наконец, для того, чтобы пережить следующую зиму, нам просто необходим капитальный ремонт дома. Для подготовки к нему мне следует составить план, который затем без конца нужно будет проверять, корректировать, обдумывать и вновь переделывать. И хотя моя жена вникает во все детали и ей принадлежат все идеи, все же это отвлекает и не дает мне сосредоточить силы на той работе, которая теперь является для меня наиболее важной.

Сразу после того, как я заканчиваю писать, а часто и во время работы, я крепко засыпаю, так что у меня совсем не остается свободного времени. Но мы часто вспоминаем и много говорим о Вас за обедом. Вот и сегодня сесть за это эгоцентрическое и полное жалоб письмо меня побудило желание знать о Вашем здоровье и о том, чем Вы заняты, над чем теперь работаете и т. д. Надеюсь, Вы мне все об этом напишете.

С совершеннейшим почтением, остаюсь всегда Ваш

Ч. С. Пирс

17 апреля 1911 г. Милфорд, Пенсильвания

Дорогая леди Уэлби,

В страстную пятницу поздним вечером получил Вашу открытку. Но поскольку на субботу у меня и еще у двух других людей была назначена встреча с магистратом, которая отняла у меня целый день, я никак не мог выбрать время, чтобы написать Вам ответ, вплоть до настоящего момента. Я немного удивлен тем, что открытка шла так долго. Хотя у нас на открытки не ставят штамп с датой и временем получения, все » te y меня есть причины думать, что задержка произошла не на милфордской почте. Так или иначе, я вовсе не стал бы говорить об этом, но, если только слово, которое я не вполне разобрал, следует читать как «третья», в своей очень доброй и трогательной открытке Вы сообщаете, что это третья Ваша попытка связаться со мной. Я ничего не получал от Вас вот уже очень долгое время, поэтому возникает вопрос, на какой почте произошла задержка. Трудно сказать, но я склонен думать, что если это случилось в Харроу или в Милфорде, то скорее в первом, поскольку я не знаю больше никого, кто бы носил фамилию Пирс или что-то похожее в Милфорде или его округе, где служащие почты всегда ко мне очень внимательны. Полагаю, они ошибочно считают, что я имею кое-какие связи в Вашингтоне.

Я долго не писал Вам, но тому виной множество причин чисто физического свойства, избежать действия которых представляется совершенно невозможным. Вот лишь некоторые из них. Подобно всем моим предкам по мужской линии, я страдаю от рано наступившей старости, и кроме того, последние годы мои были полны самого разного рода треволнений. Все эти обстоятельства вселили в меня беспокойное желание придать моим логическим открытиям форму, в которой они могли бы принести некоторую пользу. Во-вторых, мое здоровье и здоровье бедной моей супруги последние несколько лет оставляет желать лучшего. Особенно много забот появилось начиная с позапрошлогодней зимы, больше, чем мы в состоянии вынести, и число их с тех пор только растет. Эти трудности еще усугублялись постоянными и досадными неприятностями, в которые мы, случалось, попадали по вине разных людей. Но одним из самых больших утешений для нас, дорогая леди Уэлби, всегда были воспоминания о Вас.

Мы делали и продолжаем делать все, что можем, чтобы покончить с таким положением дел, серьезность которого заслуживает того, чтобы принять меры. Но теперь, когда мы уже почти не появляемся на людях и все наши старые друзья здесь умерли, это место нас тяготит. В настоящее время мы тешим себя определенной, но шаткой надеждой распродать имущество, чтобы отправиться за границу или переселиться в какой-нибудь французский город.

Теперь я занят тем, что пытаюсь закончить небольшую книгу, в которой ясным образом показываю, в чем состоит обоснование каждого из трех типов логического рассуждения. При этом я не использую два обычных способа обоснования Индукции, принадлежащих Мил- лю и Лапласу, и проясняю реальную природу Ретродук- Ц ии (которая обычно рассматривается либо как не являющаяся логическим рассуждением вообще, либо как особый вид Индукции). Далее, исходя из проводимого мной анализа, я доказываю, что основные положения религиозной веры имеют обоснование, которые человек науки чересчур поспешно отвергает.

Мне ничего не известно о книге, в написании которой приняли участие Ваши друзья. Была ли она где-либо опубликована? На этом сегодня вынужден закончить, но напишу еще так скоро, как только смогу. С наилучшими пожеланиями от нас обоих, дорогая леди Уэлби, остаюсь

Всегда искренне Ваш, Ч. С. Пирс

20 мая 1911 г. Милфорд, Пенсильвания

Дорогая леди Уэлби,

Я отложил на время ответ на Ваше письмо, так же как и на письмо г-на Слафтера, ибо просто не решался сказать, что никак не смогу написать для вашей книги. Однако и теперь я не вижу для этого никакой возможности.

Мы были заняты объявлениями о продаже дома, и если бы даже он был продан только за половину своей реальной стоимости и нам бы удалось быстро уладить все дела, тогда я бы смог беспрепятственно начать работу. Но теперь конец сезона, и я с ужасом думаю о том, что все наши усилия могут кончиться ничем. Я вкратце опишу Вам ситуацию, из которой не нахожу никакого выхода.

Прежде всего это связано с моим здоровьем. Бывают дни, когда я чувствую себя превосходно как умственно, так и физически. Но я человек чрезвычайно эмоциональный и в то же время привык подчинять свои чувства жесткому самоконтролю. Аффекты не находят выхода, оставаясь внутри и сотрясая все мое существо, так что я порой с трудом могу передвигаться или держать в руках перо. То же происходит с памятью, и тогда я - не могу подобрать слова, чтобы выразить то, что хочу выразить. Я не привык волноваться по пустякам. Но трудности, с которыми мне приходится сталкиваться, отнюдь не пустячны. Во-первых, моя супруга, обладающая обостренным чувством долга и энергией, намного превышающей ее физические возможности, и при этом еще проявляющая нежную заботливость обо мне и моем здоровье, теряет силы и страдает от мучительных болей, преследующих ее день и ночь. Поэтому я не могу не думать о том, что она не перенесет еще одну зиму в этом доме. Она создана быть принцессой, а вместо этого, уступив мне, стала женой человека, который должен был предвидеть, что для нее это обернется тяжелейшей нуждой.

[20 мая 1911 г.]

[...] Таково почти буквально наше положение дел. Мы не можем позволить себе прислугу, равно как и в точности следовать предписаниям врача касательно здоровья моей жены. Единственное, что я могу сделать, это полностью погрузиться в дела по дому. Мне следовало бы заниматься ими и сейчас, но у меня опускаются руки, и я, наверное, упаду, если попытаюсь добавить что-либо еще к тому, что уже сделано. В прежние времена я был полностью в курсе всех принципиальных для современности научных проблем. Но вот уже несколько лет я не имел времени прочесть никакой новой книги или исследования. Все же я держу в голове вполне готовый замысел книги, первая задача которой состоит в полном доказательстве и тщательной проработке того, что служит обоснованием каждого из известных типов логического рассуждения.

Во-вторых, на этом основании я прежде всего показываю, насколько глубоко заблуждались все метафизики от Декарта до Юма включительно, а также насколько, при всем формализме своего подхода, прав был Кант. Истинно, что мы никогда не можем достичь знания вещей как они есть, но можем знать только то, что в них открыто для человека. Однако в этом заключено все, что вселенная есть для нас. Позиция Рида представляется мне более сильной, за исключением того, что он считал Здравый Смысл непогрешимым - по крайней мере в том, что касается универсума феноменов, который составляет собой все, что есть для нас. Это серьезная ошибка. Здравому Смыслу следует доверять лишь настолько, насколько он выдерживает критическое исследование. Конечно, я не могу объяснить то, что я имею в виду, в краткой форме. Более того, не ко всем суждениям Здравого Смысла так легко прийти, и я раскрываю тот метод, при помощи которого они должны быть удостоверены. Одним из значимых результатов является то, что мы должны быть убеждены в истинности той гипотезы, которая нам нужна. К примеру, если командир уверен, что некоторый образ действий является единственным путем к спасению его жизни и жизни тех, кому он отдает приказы, он должен быть убежден, что это действительно приведет к спасению, потому что само это убеждение дает ему шанс на успех. Бесполезные сомнения несут в себе нечто еще более опасное, нежели отсутствие пользы. Но этот путь никому не суждено пройти без потерь. Подобное рассуждение собственно делает феномен интеллигибельным, поэтому было бы бессмысленным педантизмом отделять его от принятия гипотезы. Мое доказательство последнего положения, я в этом уверен, должно произвести впечатление.

В-третьих, я намереваюсь предпринять критическое рассмотрение множества догматов, которые, как принято считать, составляют суть религиозной веры. Существуют некоторые свидетельствующие в пользу религии пропозиции, которые по моему мнению имеют отношение не столько собственно к вере, сколько к логически построенному убеждению ( conviction ). 1

Одна из них утверждает, что универсум не управляется никаким непреложным законом.

Доказательство этого утверждения выглядит на удивление просто. А именно, я показываю, что если бы в точности одно и то же следствие всегда вытекало из одной и той же причины, реальный прогресс был бы невозможен. Но таковой имеет место. Это доказывает любая наука, поэтому мы должны верить в то, что мир управляется живым духом.

Далее я показываю, что даже если бы положение, в соответствии с которым единственной причиной всякого физического события является не что иное, как только физическое событие, оказалось истинным, тем н ё менее принимая к рассмотрению также возможность непосре , ственного действия, это положение оставляло бы место для допущения действия на материю некоторых нематериальных сущностей и наоборот.

Я показываю, что все прежние метафизики, такие как Юм, оправдывают свой скептицизм утверждением (когда они говорят, причем говорят постоянно: «но это не является следствием из» и т. д.), что единственным типом вывода, который имеет силу, является Дедукция. Но в свою очередь единственным обоснованием Дедукции является то, что в ее заключениях никогда не утверждается ничего, что не полагалось в Посылках. Совершенно аналогичное заблуждение питает тот, кто полагает, что универсум управляется непреложным законом, в соответствии с которым следствие не может содержать в себе никакой элемент, который уже не полагается в причине. Также я намереваюсь показать, в чем состоит «свободная воля», каким образом она действует и как это действие делает наше поведение аналогичным тому, как растут деревья и животные. Я чувствую уверенность, что книга произведет глубокое впечатление, более глубокое, нежели труды Бергсона, которые нахожу не слишком вразумительными. Последние три года я не заглядывал ни в одну вышедшую за последнее время книгу. Очевидно, от меня может быть мало пользы, кроме как в делах по дому — занятие, которому я предаюсь с охотой при соответствующих обстоятельствах, но которое, как мне кажется, стоит мне больше, нежели того заслуживают.

Я напишу для Вас статью, если обстоятельства дадут мне такую возможность, так как очень хочу чем-нибудь угодить Вам, но не могу обещать этого точно.

Ч. С. Пирс

  • 1 [ CreativeEvolution . Французская версия была опубликована в 1907 г.]

P . S .

Написав это письмо дабы заверить Вас, что мое молчание (а подыскивать своим мыслям форму внешнего выражения стало для меня теперь занятием столь чуждым, что статья для Hibbert Journal , ' отнимавшая все мое время в течение двух последних месяцев, тем не менее осталась в общем и целом непонятой, хотя подготовка ее стоила мне большого труда) - так вот, я хотел объяснить, что мое молчание вовсе не означает отсутствия у меня горячего желания высказать то, что, надеюсь, обнаружило бы еще более веские доводы в пользу как важности вашего послания миру, так и его своевременности. Теперь, когда письмо написано, я одержим боязнью, что мое стремление сделать то, что я хотел сказать, ясным, может произвести впечатление просьбы о помощи. Слово «нужда», возможно, было преувеличением. В настоящее время у нас есть все необходимое для нормальной жизни без того, чтобы делать долги. Но несомненно, что, учитывая состояние здоровья жены, наша нелегкая жизнь быстро ее убивает. Поэтому моим первым желанием и долгом является работать только над тем, что может помочь улучшить ее самочувствие. Очевидно, к примеру, что с моей стороны было безрассудством потратить два месяца ради пятидесяти долларов, которых никак недостаточно для того, чтобы оправдать все расходы за это время.

У меня нет сомнений в том, что моя книга произведет впечатление в научных кругах и посодействует развитию логики. Будьте уверены, чувство это сильно во мне. Но в сложившейся ситуации забота о здоровье супруги все равно оставалась бы моим первейшим долгом, даже если бы это задержало стрелки часов прогресса на срок еще более долгий, нежели в таком случае их задержит.

Тем не менее я могу позволить себе потратить несколько минут, чтобы дать более четкое объяснение того значения, которое я вкладываю в утверждение о том, что если бы универсум управлялся непреложным законом, никакой прогресс не мог бы иметь место. Слово «прогресс» я заменяю другим, которое придумал, чтобы выразить то же значение, а именно — размножествле ние ( variescence ). Я имею в виду такого рода изменение, которое влечет необратимое приращение множества независимых элементов, из которых складывается некоторое положение дел. Можно, конечно, предположить, что когда бы мы ни столкнулись с чем-то растущим, развивающимся или определенным образом эволюционирующим, все обнаруживающие себя при этом новые элементы изначально присутствуют там во всем разнообразии своих возможностей в форме, недоступной для наблюдения. Но я намереваюсь показать, что эта безосновательная гипотеза не может получить логического обоснования. Гипотеза же о размножествлении, напротив, с логической точки зрения весьма показательна.

  • ' [Последняя статья для HibbertJourna [называлась «Упущенный Аргумент в пользу реальности Бога».]

Другим примером плохой научной логики является интерес, проявляемый к гипотезе телепатии, которая выдается за объяснение целого множества легко доступных для наблюдения, но редко встречаемых феноменов. Телепатия, т. е. прямое воздействие одного воплощенного духа на другой (здесь воздействием я называю то, что телепатия передает, оставляя данное понятие настолько неопределенным, насколько это возможно), представляет собой чрезвычайно правдоподобную гипотезу - в этом с ней не сравнится никакая другая, взятая из любой области знания. Но довод против того, что эффекты этого воздействия более доступны для наблюдения, нежели, например, давление, производимое падающим световым лучом, более чем красноречив. Гораздо более вероятно, что подобные эффекты обязаны действию бестелесных духов. Правда, с допущением существования таковых возникают некоторые трудности, и вероятно, что дух, абсолютно лишенный телесной оболочки, невозможен. Но физика почти каждый год - особенно это касается теории эфира — делает открытия, позволяющие считать существование более тонких видов материи, нежели один из 60 или около того химических элементов, все более и более вероятным. Вы знакомы с теорией Том-сона или Томпсона (я забыл, как точно пишется имя) о том, что атомы суть вихри в некоторой изменчивой среде ( fluid ). 1 Очень вероятно, именно так, быть может, с некоторыми поправками, оно и есть. И если гипотеза верна, по аналогии мы должны заключить, что сама подлежащая среда состоит из отдельных тел и что данные атомы второго порядка в свою очередь представляют собой вихри второго порядка во второй подлежащей среде, которая состоит из атомов третьего порядка и т. д. до бесконечности.

  • 1 [J. J. Thomson. On Bodies Smaller than Atoms. Popular Science Monthly. Vol. LVIII, August, 1901.]

Тогда мы имели бы не химические элементы числом 64, или каково бы ни было их число этим вечером, но бесконечные ряды типов вероятной материи, в которую облекается дух.

Оговорюсь, что в мои намерения не входит навязывать кому бы то ни было убеждение в гипотезе, не имеющей серьезной индуктивной поддержки. Я хочу сказать, что многие, думаю, даже большинство людей науки бессознательно или не вполне осознанно убеждены в ложности подобного рода гипотез, каковое убеждение нелогично ровно в той же мере, что и убеждение в их истинности. Конечно, с точки зрения науки гораздо хуже первое, ибо если содержание последнего ложно, оно обречено быть опровергнутым, в то время как в первом случае мы рискуем исследовать предмет до бесконечности безо всякой пользы. Никто не станет предпринимать новые эксперименты, если не будет расположен к принятию некоторой ничем не подкрепленной гипотезы. Люди, отвергающие подобные гипотезы, составляют класс, наиболее эффективным образом препятствующий развитию любой науки.

Но, дорогая леди Уэлби, я трачу Ваше и мое время на спекуляции. Еще раз прощаюсь с Вами, искренне Ваш (уверен, не истолкованный превратно).

22 мая 1911 г. Ч. С. Пирс

25 мая 1911 г. Милфорд, Пенсильвания

Дорогая леди Уэлби,

Следуя настоятельному совету моей жены, я решил, что — если Вы и другие, кто связан с изданием этой замечательной книги, могут ждать того, что не может быть точно обещано — я сделаю все, что в моих силах, чтобы выслать Вам через два или три месяца первую часть работы, которую так хочу написать. Эта часть имеет своим предметом различные виды и степени удостоверяемости, которые допускает тот или иной тип логического рассуждения, а также особого характера затруднения, возникающие на пути установления указанной достоверности и средства их преодоления — я имею в виду затруднения чисто логического характера. Например, в теории чисел вряд ли что-либо может быть представлено с достаточной степенью доказательности без помощи принципа, в соответствии с которым все, что истинно о данном целом числе, а также все, что будучи истинным

0 любом целом числе, является истинным и о ближайшем к нему большем, истинно о всех целых числах, больших, нежели данное целое число, или же равных ему. Но почему это должно быть истинным? Некоторые работы в качестве причины указывают на то, что, во-первых, из двух разных целых чисел одно всегда больше другого, а во-вторых, всякое целое число имеет следующее за ним по порядку большее. Но этого недостаточно, и мы никак не поправим дело, если еще добавим, что всякое целое число является следующим большим для некоторого другого. Необходимо более точно определить отношение между целыми числами. Если бы мы также оговорили, что между любыми двумя целыми числами имеет место только конечное количество целых чисел, это и стало бы недостающим элементом обоснования. Хотя при этом нам еще потребуется формальная дефиниция для слова конечный. [Безусловно, не следует говорить о конечном числе (т. е. о целом числе, которое конечно), давая дефиницию целого числа.] 1 Мы получаем его, вводя абстракцию «свойство» или «предикат». Это позволяет утверждать, что если меньшее из двух разных целых чисел имеет «свойство», которое отсутствует у большего, значит, должно существовать целое число, которое является настолько же большим, что и меньшее из двух, но меньшим, нежели большее, и которое обладает указанным свойством, в то время как ближайшее к нему большее целое число таковым не обладает. Вот иллюстрация того рода трудностей, с которыми можно столкнуться в математике и которых удается избежать, давая дефиниции соответствующих абстракций. Действительно, пользуясь таким образом термином «свойство» или «предикат», можно дать дефиницию «конечных рядов». Это создает определенную опору для ума. Вот показательный пример такого рода рассуждений, о которых я упоминаю в моей работе «Удостоверение путем логического рассуждения» ( Assurance through Reasoning ).

  • 1 [В рукописи предложение в скобках появляется на полях страницы без обозначения места вставки. Скобки добавлены.]

Я упоминаю об этом, чтобы Вы смогли взвесить все «за» и «против» и решить, стоят ли подобные рассуждения ожидания, не удостоверенного никакими жесткими обещаниями. Написать такую статью для меня не составило бы особого труда, и поэтому, возможно, она могла бы стать наиболее приемлемым вариантом и кроме того, оказаться чрезвычайно полезной. Впоследствии я смогу привести эту статью в моей собственной книге, которую так или иначе не смогу закончить, если предварительно не опубликуюсь в нескольких других изданиях, из которых Encyclopaedia Britannica станет первой и наиглавнейшей. Будучи долгое время отлучен от книг, я теперь настолько стеснен недостатком информации о современных исследованиях, что, полагаю, мне не следует ничего предлагать публике, пока я не смогу наверстать упущенное. Вот почему я беру «Удостоверение путем логического рассуждения» единственным предметом, на основании которого могу нечто написать.

... Я не могу решиться ни на шаг далее этого, возможно, было бы безрассудством пытаться предпринимать даже то, что уже решено сделать. По правде говоря, я до сих пор думаю, что это должно принести немалую пользу науке и что никто еще очень долго не достигнет результатов, которых достиг я. И все же, по причине крайней неясности изложения и недостатка информации, быть может, наилучшим для меня было бы просто тихо сойти в могилу. 1

Что касается моего примера с солдатом, боюсь, Вы могли неправильно меня понять. Его уверенность может повлечь ( cause ) за собой успех. Но я имею в виду вовсе не это. Его уверенность есть основание ( reason ) для той мысли, что он потеоспеет, она представляет собой знак такого Р°Д а души края привыкла преуспевать. Сам я давно уже не в том возрасте, чтобы воевать. Я очень близко подошел к чтобы научить людей чему-то, что могло бы принес-пользу, но судьба помешала мне удержаться в русле времени. Я напишу Вам «Удостоверение путем лоТическо-го рассуждения», если Вы считаете это нужным, и это бу- т моей последней статьей, если только нам не повезет продать дом. Стоимость его около сорока тысяч долларов, и нам представляется нелепым жить в подобном месте.

С совершеннейшим почтением, Ч. С. Пирс

  • 1 [Последние годы жизни Пирс страдал от рака, ставшего причиной того, что он не успел завершить ни эту, ни какую-либо другую из тех работ, которые планировал завершить.]
СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу

© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования