В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Баиов А.К.Вклад России в победу союзников
Автор предлагаемой книги - А. К. Байов, 1871 - 1935 гг., ординарный профессор Российской военной академии, в течение многих лет занимал кафедру русского военного искусства в Академии генерального штаба. Продолжая работу известных военных ученых, профессора Масловского и профессора Мышлаевского, генерал Байов создал курс истории русского военного искусства, как самостоятельный отдел военной науки.

Поисковая система

Поисковая система библиотеки может давать сбои если в строке поиска указать часто употребляемое слово.
Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторПирс Ч.
НазваниеНачала прагматизма
Год издания2000
РазделКниги
Рейтинг0.14 из 10.00
Zip архивскачать (949 Кб)
  Поиск по произведению

Глава 6
Грамматическая теория суждения и вывода 1

§ 1. Суждения

217. Суждение есть акт осознания ( consciousness ), заключающийся в признании нами убеждения, а убеждение это умственная ( intelligent ) привычка, в согласии с которой мы будем действовать, когда на то представится ( presents itself ) случай. Какова природа подобного признания? Оно может подойти почти вплотную к действию -наши мышцы могут напрячься и мы сможем сдержать себя, лишь учтя, что надлежащий случай еще не представился. Но вообще мы просто оказываемся виртуально решимы ( we virtually resolve ) действовать в некотором случае так, будто мы воспринимаем соответствующие этому случаю воображаемые обстоятельства. Этот равносильный подобной решимости акт есть особый акт воли, и им мы причиняем образу, или Иконе, особо напряженную ассоциативную связь с объектом, который репрезентирован Индексом . Сам по себе этот акт в пропозиции репрезентируется символом, a осознание ( consciousness ) этого акта выполняет функцию символа в суждении. Допустим, к примеру, что я открываю для себя человека, с которым оказался вынужден иметь дело в некоем его бесчестном акте. У меня в уме есть нечто вроде «составной фотографии» всех людей, обладающих подобным свойством, и в тот момент, когда я делаю открытие относительно данного человека, отличающегося для меня от остальных благодаря некоторым указаниям, на эти указания (этот индекс - that index ) накладывается печать НЕГОДЯЙ и остается закрепленной неопределенно долгое время.

  • 1 [Из «Краткой логики» (« Short Logic »), ок. 1893, следующий абзац после п. 78.]

Пропозиция утверждает что-то. Это утверждение выполняется символом, замещающим ( which stands for ) акт осознания. То же, благодаря чему утверждение кажется столь разнящимся от других типов обозначения, есть его волевой характер.

Всякое утверждение есть утверждение того, что два знака имеют один и тот же объект. На вопрос о причине такого (утверждения) двойственного характера ответ будет тот, что воление подразумевает вместе действие и противодействие ( reaction ). Следствия такой двойственности можно обнаружить не только в анализе пропозиций, но также и в их классификации.

Невозможно найти пропозицию простую настолько, чтобы она не отсылала к двум знакам. Возьмем, например, пропозицию «идет дождь». Здесь Икона — это имеющаяся в уме составная фотография всех дождливых дней, которые мыслящий пережил на опыте, а индекс — всё, посредством чего он отличает этот день как размещенный в его опыте. Символом же будет тот умственный акт, посредством которого он запечатлевает этот день как дождливый. ...

Дабы собственным образом показать отношение между посылками и заключением в математическом доказательстве, необходимо признать, что в большинстве случаев их субъект-индекс имеет состав, который оказывается набором индексов. Так, в пропозиции «А продает В <некоему> С по цене D » А, В, С, D образуют набор из четырех индексов. Символ «— продает - <неко-ему> — по цене —» ссылается на содержащуюся в уме Икону или идею акта продажи и объявляет, что такой образ репрезентирует набор А, В, С, D , причем последний рассматривается как закрепленной за этой иконой, А -как продавец, С — как покупатель, В — как проданный объект и D - как цена. Если мы скажем, что А, В, С, D — это четыре субъекта пропозиции, а «— продает — <некоему> — по цене —» — ее предикат, мы вполне адекватно представим имеющееся логическое отношение, но отойдем от индоевропейского синтаксиса. 222. Могут спросить, почему утверждение не может отождествлять объекты любых двух знаков вообще -например двух индексов? Почему оно должно ограничиваться провозглашением репрезентации объекта индекса именно Иконой? Ответом будет следующее: утверждение может отождествлять объекты любых двух знаков вообще, но это всегда будет равносильно провозглашению того, что индекс, или набор индексов, репрезентируется Иконой. Пускай, например, пропозиция будет гласить, что Вильгельм Ламар, автор книги Correctorium fratris Thomae в реальности есть Вильгельм Вар, учитель Дунса Скота. Здесь отождествлены объекты двух индексов. Однако такое отождествление логически равносильно утверждению, что икона тождества, то есть имеющийся в уме составной образ двух аспектов одной и той же вещи, репрезентирует объекты набора из двух индексов: Вильгельма Мара и Вильгельма Вара. 1 На самом деле от нас не требуется безусловно и в каждом случае всегда рассматривать один из этих двух знаков как иконический. Однако именно таким способом можно очень удобно объяснять некоторые свойства выводов. У него есть и не столь важные преимущества — он, например, пребывает в согласии с нашей естественной метафизикой и с тем чувством, которое имеется у нас в отношении субъекта и предиката вообще.

223. Икона так же, как и индекс, может быть составной. Например, взяв единственный общий индекс-селектив ( universal selective index ), всё ( everything ), мы можем получить икону, которая, по-иному рассмотренная, будет составлена из двух, т. е. будет составом из двух иконических знаков, подобно тому как любой образ есть «составная фотография» бесчисленных частностей.

  • 1 Нельзя положительно утверждать, что Marra и Warm реально были одним и тем же лицом; однако эта гипотеза примечательно согласуется с известными фактами — за исключением, разве что, разницы в именах, каковая, вероятно, не такое УЖ непреодолимое препятствие.

Даже то, что называется «мгновенной фотографией» и снимается фотокамерой, составлено из воздействий отрезков экспозиции — отрезков, гораздо более многочисленных чем песчинки на морском дне. Возьмите некое абсолютное мгновение в рамках течения экспозиции, и указанный состав будет — помимо прочих — репрезентировать и его. Две разные (иные по отношению друг к другу — alternative ) иконы составлены друг с другом точно таким же образом. В нашем распоряжении оказывается икона этой разности (смены — alternation ) — состав из всех разных случаев, о которых мы мыслим. Символ же утверждает, что тот или иной из этих знаков репрезентирует обобщенно выбранный индекс ( universally selected index ). Пусть одной из разных икон будет идея того, что не есть человек, а другой — идея того, что смертно. Получим пропозицию: «Возьмите все что угодно, и это либо будет не человек, либо будет смертно». Два знака, соединенные таким образом, будут называться агрегат-но сочлененными ( aggregated ), или дизъюнктивно связанными { disjunctively connected ), или посменно соединенными ( alternativelyconjoined ). Возьмем другой пример. Пусть индекс будет частно-селективным ( particularly selective ). Далее, пусть икона будет так составлена из двух икон, что в каждой ее разновидности обе эти иконы будут оказываться соединенными. Например, пусть одна будет иконой чего-то китайского, а другая — иконой женщины. Тогда иконой-сочетанием будет икона китайской женщины, а пропозиция будет такой: «Нечто можно выбрать так, что оно окажется одновременно чем-то китайским и женщиной». Так соединенные знаки будут называться сочетаемыми ( combined ), или конъюнктивно связанными ( conjunctively connected ), или одновременно соединенными ( simultaneously conjoined ). [...]

§ 2. Вывод

Теперь пришла пора более тщательно исследовать природу вывода, иначе говоря — природу сознательной и контролируемой адаптации ( adoption ) убеждения как следствия из иного <нежели это убеждение> знания. Первый шаг вывода обычно состоит в сопоставлении вместе некоторых, по нашему убеждению истинных, пропозиций, которые мы до этого — при условии, что данный вывод нов для нас — либо не рассматривали вместе, либо рассматривали как объединенные по-другому. Этот шаг называется связыванием ( colligation ). Составное утверждение, получающееся в результате связывания, есть конъюнктивная пропозиция — то есть это пропозиция с составной иконой и часто с составным индексом. Связывание — очень важная часть рассуждения, для которой изобретательность ( genius ), возможно, более необходима, чем для любой другой части этого процесса. Многие логики отказываются называть рассуждением акт вывода, в который связывание не входит составной частью. Подобный акт вывода они именуют непосредственным выводом. Этот термин вполне приемлем; однако, несмотря на то что связывание несомненно сообщает выводу более высокий интеллектуальный характер ( higher intellectuality ), преувеличением было бы представлять связывание более важным, нежели сознательный контроль за операцией. Именно присутствие последнего предопределяет, будет ли умственный процесс рассуждением или нет.

Таким образом, вывод может иметь всего лишь одну посылку или несколько посылок, объединенных связыванием. В последнем случае, будучи связаны, посылки образуют одну конъюнктивную пропозицию. Но даже если есть только одна посылка, икона этой пропозиции <т. е. этой посылки> всегда оказывается более или менее сложной. Следующий из рассматриваемых нами шагов вывода состоит в созерцании ( contemplation ) этой сложной иконы, закреплении внимания на некоторой ее характеристике и устранении всех остальных — так, чтобы получилась новая икона. [...]

226. Всякий раз, когда одна мысль подводит к ( suggests ) другой, в уме на мгновение обе оказываются вместе. В нашем случае такая конъюнкция особенно интересна и в свой черед подводит к тому, что одна мысль необходимо вовлекает ( involves ) другую. Нескольких умственных экспериментов — или даже одного, окажись мы столь искушенными в такого рода экспериментальном исследовании, — уму оказывается довольно, чтобы увидеть, что первая икона всегда будет подразумевать другую, или, иными словами, подводить к ней особым способом, изучением которого мы вскоре займемся. Следовательно, ум не только приходит от убеждения в посылке к суждению об истинности заключения, но также закрепляет за этим суждением еще одно — суждение о том, что всякая пропозиция, подобная рассмотренной посылке — то есть содержащая икону, подобную ее иконе, — вовлекала бы ( would involve ) еще одну пропозицию (вынуждая вдобавок к ее принятию), которая относилась бы к этой подобной посылке пропозиции как полученное заключение относится к самой посылке. [Таков третий шаг вывода.] Итак, и это чрезвычайно важно, мы видим, что всякий вывод мыслится — в самый момент его выполнения — как принадлежащий некоему возможному классу выводов. Когда вывод рационален, в иконе, репрезентирующей зависимость иконы заключения от иконы посылки, мы видим, вокруг чего обращается ( about what ... is ) данный класс выводов - хотя, поскольку очертания ( outlines ) икон всегда более или менее смутны, в нашем понятии этого класса выводов всегда будет иметься та или иная мера смутности. Все другие элементы вывода не будут существенно разниться от тех, что уже упомянуты. Изменения как в индек сах, так и в иконе посылки, и правда, вообще имеют место. Некоторые индексы могут выпадать, некоторые отождествляться друг с другом. Изменен иногда может быть и порядок выбранных элементов. Но так как эти последние должны изменяться по сути тем же способом, которым некая характеристика иконы привлекает внимание, их новое место должно получить свое оправдание посредством экспериментов над иконами.

Из сказанного явствует, что все знание приходит к нам через наблюдение. Некая часть навязывается ( forced upon ) нам извне и, по всей видимости, оказывается производной Природного ума ( seems to result from Nature ' s mind ); некая часть приходит из глубин ума, видимого нам изнутри, — ума, который мы эгоистически именуем таким несогласованным словосочетанием ( anacoluthon ), как «наш ум». Итак, три существенных элемента вывода суть: связывание, наблюдение и суждение о том, что наблюденное в связанных данных согласно с правилом.

  • 1 Суммируя и вместо идеи, каковая аналитична и иконична, используя символ, который всегда есть сокращение, мы могли бы сказать, что цель знаков — она же цель мысли — дать выражение истине. Закон, по которому знак должен быть истинен, есть закон вывода; знаки же научного интеллекта помимо всего прочего должны в первую очередь быть выводимыми ( be such as to lend themselves to inference ). Следовательно, отношение выводимости есть первичное и самое главное семиотическое отношение.

Могут возразить: сказать, что цель мысли — дать выражение истине, значит сказать, что первичной целью оказывается про изводство пропозиций, а не выводов. Однако производство про позиций обладает общей природой вывода, так что вывод оказы вает существенной функцией познающего ума. - Из фрагмента, использованного в «Спекулятивной грамматике», гл. 2, § 1.

Письма Сэмуэлю П. Лэнгли и «Юм о чудесах и законах природы » 1

[К 1901 г. профессиональная неустроенность Пирса и отсутствие стабильного дохода поставили его на грань нищеты. Он был вынужден браться за нескончаемые рецензии и другую поденную работу вроде перевода научных статей для Смитсоновского института. Тогдашний секретарь этого учреждения Сэмуэль П. Лэнгли великодушно выказал интерес в том, чтобы оказать помощь Пирсу, позволив ему заработать себе на жизнь. В первом письме (1 апреля 1901 г.) из приведенной ниже переписки Пирса и Лэнгли содержится просьба Пирса использовать Приложения к Ежегодному Отчету Секретаря как средство для публикации дела всей его жизни — оригинальных исследований в области логики и природы логического рассуждения. Пирс упоминает статью Пуанкаре (переведенную им для Лэнгли), посвященную научным гипотезам, и порицает конвенционализм Пуанкаре как пример опасного попустительства «необязательному и бессвязному мышлению» - пример, стоящий в одном ряду со столь »се неудовлетворительным номинализмом «Грамматики науки» Карла Пирсона ( Karl Pearson ' s Grammar of Science ). Пирс незадолго до этого со всей суровостью отрецензировал данную книгу для Кателла ( Catell ) 2 , написавшего ему, что работа Пирсона «настолько популярна у студентов, что необходимо что-то сделать с целью противодействия некоторым представленным в ней тенденциям». В своем первом письме Пирс послал копию упомянутой рецензии, а также газетную статью «Великие ученые <минувшего> столетия» (« The Century ' s Great Men of science ») 1 и помещенный в «Нэйшн» ( Nation ) (т. 72, N ° 1865) обзор книги преп. Джона М. Бэкона «На суше и на море» ( Rev . John M. Bacon ' s By Land and Sea ), в которой излагались научные наблюдения, сделанные с воздушного шара. В этом последнем обзоре Пирс указывает на «естественный путь развития науки. [...] Сперва человек получает некоторые особого рода специальные средства, предназначенные для осуществления некоторого класса наблюдений, а затем, насколько способен, применяет эти средства».

  • 1< С . S. Peirce, SelcctedWritings(Values in a Universe of Chance). Ed. by Philip P. Wiener. Dover Publications, Inc., NY, 1966, p. 275-321.> 2 [ Popular Science Monthly , Jan . 12, 1901.]

В «Великих ученых...» Пирс развивал свою излюбленную тему исторической непрерывности и объективной реальности общих идей - речь, конкретно, идет о том, что великие научные открытия делались по большей части двумя или более лицами независимо друг от друга. Это иллюстрируется на примере ведущих научных открытий девятнадцатого века: «Дарвин и Уоллес ( Wallace ) одновременно выдвинули гипотезу о естественном отборе. Клаузиус, Ранкин и Сади Кар-но, а возможно и Кельвин ... механическую теорию тепла. Крениг, Клаузиус, Джоуль, Герапат, Уотерстон и Даниил Бернулли ... кинетическую теорию газов и т. Д-*-Здесь можно заметить, что, по иронии судьбы, сам Лэнгли и братья Райт вскоре проиллюстрировали этот тезис Пирса, вступив в тяжбу между собой относительно первенства в изобретении аэроплана.

В ответе секретаря Лэнгли (3 апреля 1901 г.) мы отмечаем, что тот «с удовольствием» вспоминает, как читал «Закрепление убеждения» (1877), первую из серии шести пирсовских статей («Иллюстрации логики науки» (« Illustrations of the Logic of Science »)). В постскриптуме Лэнгли предлагает Пирсу написать о переменах, которые идея «законов природы» претерпела со времен Юма. Лэнгли полагал, что скептическое отношение Юма к разумности религии, выраженное в его опыте о Чудесах, стало началом разрыва с относящейся к восемнадцатому веку рационалистической и деистической верой в незыблемость ( certainty ) законов природы. Однако Пирс, как это подчеркнуто демонстрируется посланными им письмами и рукописями, был непреклонен в своем убеждении, что психологический номинализм Юма непригоден в качестве опоры для современного представления о научных законах как вероятностях. Сомнительно, чтобы добрый секретарь, который был выдающимся физиком, а не историком или метафизиком, мог вникнуть в нюансы схоластического и тихистического реализма Пирса. Лестер Ф. Уорд ( Lester F . Ward ), о чьем мнении относительно пирсовской рукописи осведомился Лэнгли, ответил (17 апреля 1901 г.), что был озадачен пирсовским тезисом - базировавшимся на его (Пирса) тихистическом эволюционизме, — согласно которому «научные идеи» становятся «более теологическими», так как теперь «меньше, чем то было ранее, уверенности в том, что законы природы неизменны».

  • 1- [ New York Evening Post , Jan . 12, 1901.]

Работа над первой рукописью под названием «Юм и Законы Природы» заняла у Пирса менее недели (3-9 апреля). Лэнгли был не слишком удовлетворен и в своем письме от 19 апреля попросил Пирса добавить «несколько слов ... относительно изменений, которые претерпели обычные воззрения на значение законов Природы со времен Юма и до наших дней», на что Пирс не замедлил ответить (20 апреля), что ему понадобится написать новую статью с разбором истории фразы «законы природы» и логики нзмовского аргумента, базирующегося на «уравновешивании вероятностей». В эту статью будет входить формулировка собственной пирсовской « прагматической >> логики гипотезы, которой «исполнилось вот уже пять или шесть лет»; возможно, Пирс подразумевает свою «Большую логику» (« Grand Logic »), датируемую 1893 годом, в которой Абдукция, Дедукция и Индукция были разработаны как принципиальные типы научного вывода. Как бы то ни было, вторая рукопись Пирса, озаглавленная «Надлежащая трактовка гипотез» (« The Proper Treatment of Hypotheses »), была получена в Смитсоновском институте 13 мая и отослана автору 18 мая на том основании, что она представляет собой «слишком трудное чтение».

В результате Пирс начал более откровенно настаивать на том, что Лэнгли ошибается, предполагая наличие какой-то логической связи между юмовским аргументом против чудес и более древним метафизическим представлением о законах природы. В письме от 1 июня 1901 г. он послал третью рукопись, «Юм о чудесах и Законы Природы». Я вставил этот автоскрипт в приводимый ниже «окончательный вариант», в который включены также окончательные изменения, сделанные Пирсом в отредактированной версии Лэнгли. Лэнгли предложил удалить и исправить некоторые части текста, дабы «Сенчери Ревью» ( The Century Review ) заплатило за эту статью Пирса 100 дол. — что было бы для него значительной финансовой поддержкой. Однако Пирс отказался принять все изменения (основания приводятся в его письме от 5 сентября 1901 г.) и добавил дополнительные комментарии относительно юмовской теории индукции и вероятности к уже имеющимся — приведенный ниже текст, в который они вставлены, снабжен сносками, показывающими, где его первоначальный вариант (автоскрипт) отличается от этой окончательной версии.

Когда Смитсоновский Отчет за 1901 г. наконец вышел в свет, в нем была статья «Законы Природы», но не за авторством Ч. С. Пирса. Автором ее был С. П. Лэнгли, который по-прежнему, несмотря на все пирсовские аргументы, продолжал считать, что законы природы суть «законы, созданные собственно умом — и представляют собой всего лишь производное от нашей человеческой природы»; добрый секретарь, предложив помощь Пирсу, сам, по-видимому, был философски неспособен воспользоваться помощью, предлагаемой пирсовским метафизическим реализмом.

Все эти документы, таким образом, проливают дополнительный свет не только на личную и интеллектуальную биографию Пирса, но также и на историю и философию науки начала двадцатого столетия — времени, когда ученых интересовало, в какую сторону воздухоплавание, рентгеновские лучи, радиоактивность, обнаруженные Де Фрисом ( De Vries ) биологические мутации, новые разработки в области математики и логики вероятности могут изменить наше понятие о «законах природы». На самом деле Людвиг Больцманн уже в 1904 г. на Международном конгрессе ученых (Выставка в Сент-Луисе) вкратце представил новую статистическую концепцию законов природы, которая должна была сменить предпочитавшийся Максвеллом «динамический» тип причинного объяснения в классической механике. На пирсовскую гипотезу, предвещающую эту статистическую идею законов природы, легла тень его метафизических попыток связать ее с более древними, схоластическими идеями телеологического порядка природы.]

Письма Пирса к Лэнгли

1 апреля 1901 г. Милфорд, Пенсильвания Мой дорогой профессор Лэнгли!

Я изучил Ваши Отчеты и, как полагаю, в точности уяснил, какими Вы представляете себе будущие Приложения к ним. Я пишу теперь к Вам, чтобы убедить Вас доверить мне написание статьи длиной, скажем, в 12 000 слов — она предназначалась бы для опубликования в следующем отчете и была бы посвящена предмету, о котором у меня к пользе большого числа читателей найдется много что сказать. Было бы очень печально, если после многих лет напряженного умственного труда, которые я посвятил прояснению этого вопроса для собственного ума, результаты, которые могли бы быть облечены в убедительную и ясную форму, равносильную доказательству, умерли бы вместе со мною или не получили бы своего выражения до тех пор, пока силы не покинули меня. Вопрос, о котором я здесь говорю, это природа научного рассуждения. Очень странно, что даже люди, подобные Пуанкаре, будучи очень точны в своих понятиях о других предметах — и это не говоря уже о логиках, точность мышления которых всюду лишь поверхностна, — не только находят позволительным необязательно и бессвязно мыслить об отношении теорий к фактам и тому подобных предметах, но и придерживаются взгляда, что такого рода мышление об этих предметах особенно похвально. Мне следует попытаться убедить мыслящих людей, что данный метод — как и другие распространенные теперь методы (психологический, грамматический) — полностью неверен, а также — что начинать необходимо с достоверного выяснения принципов, на которых должно покоиться учение о правильном ( legitimate ) выводе, и впоследствии их придерживаться. Далее мне следует показать, на чем такое учение должно покоиться, конкретно же — на опыте; однако опыте не бессвязном, а на некоторых типах опыта, определенным образом трактуемого. Далее я показал бы, что этот мой метод приводит к конкретному определению нескольких практических и полезных максим. [...]

[Ч* С. Пирс]

(10) апреля 1901 г. Милфорд, Пенсильвания

Мой дорогой профессор Лэнгли!

Относительно предмета, о котором Вы попросили меня написать, я сделал все от меня зависящее и прилагаю результат своих усилий. Предмет этот, однако, принадлежит к классу тем, совершенно отличных от тех, которые я способен время от времени делать доступными для понимания обыкновенного фермера. Прожив среди фермеров очень много лет и тщательно изучив строй их мышления, я знаю, как вести с ними разговор — обо всем, что только входит в круг их понимания. Логические предметы, если рассматривать их в надлежащем порядке, вполне входят в круг их понимания — здесь каждый шаг можно проиллюстрировать рассуждением, в достаточной мере схожим с тем, ходу которого их мысль принуждена упорно и напряженно следовать круглый год. Но не в том состоит мое знание, чтобы, оскорбляя их, приводить примеры, подразумевающие неспособность фермеров думать о чем бы то ни было кроме хозяйства — я делаю так, что мои примеры в точности аналогичны их собственным рассуждениям. Я нередко пишу статьи в журналы, которые они читают, — к немалому их удовлетворению.

Конечно, трактовкой логических тем в газетных статьях я занимаюсь постоянно; однако ум, к которому обращается городская ежедневная газета, совершенно отличается то того, к которому обращен сельский еженедельник.

Что касается четырнадцатилетних подростков, с точки зрения логического ума они несравнимо уступают фермерам — ведь им никогда не приходилось мыслить о чем-то напряженно и всерьез. Мои статьи о других предметах имели у них гораздо больший успех.

Читатели Смитсоновских Отчетов образуют класс, весьма отличающийся от фермерского, и в некоторых отношениях имеющий большую склонность к рассуждению ( intelligent ). Тем не менее я не думаю, что было бы возможно хоть с каким-то успехом вынести на их обсуждение метафизический вопрос, подобный тому, о котором Вы дали мне задание написать. Вероятно, Вы посчитали его вопросом научным. Для меня же совершенно ясно, что ни одна специальная наука не способна отдельно осветить этот вопрос, хотя любому ученому и приходится относительно него делать для себя некоторого рода допущение.

Я увеличил предписанный Вами объем статьи ровно вдвое, дабы сделать мою задачу несколько более выполнимой; и в этом объеме я рассмотрел мой предмет так, чтобы рассмотрение принесло бы Вашим читателям максимальную по возможности пользу. Некоторым из них, вероятно, будет все-таки полезно прочесть написанное мной.

Я рад, что Вы сочли мою статью в «Попьюлар Сайенс Мансли» целиком неприемлемой для Ваших читателей. Она была написана для совершенно иного класса, подробное определение которому я уже дал в своем письме к Вам, и будь она в малейшей степени приемлема для Ваших читателей, она должна была бы быть полностью неприемлемой для тех, кому она была предназначена. Я выставил напоказ сделанную мной лодку, как свидетельство своего умения обращаться с плотницким инструментом — Ваше же замечание говорило, что она вообще непригодна к употреблению для ловли мышей. Мне надо было бы только надеяться на это!

Хотя я и сделал написанную мной статью более подробной, я не думаю, что сделал ее более приемлемой для Ваших читателей. Задача, поставленная мне относительно ее предмета, была слишком невозможной. По этой причине Вы не должны чувствовать себя обязанным ее публиковать. Если Вас не привлекает мой замысел написать для Ваших читателей на темы логики, о которой я многое -и доступным языком — могу сказать, то нет ли такого «наижелательнейшего» предмета, о котором Вам могла бы понадобиться моя статья? Что если я, к примеру, описал бы разработанный мной интересный метод изучения великих людей?

Пусть, как Вы можете видеть, я далеко не очарован тем предметом, написать о котором мне поручили Вы, и не вполне примирился с Вашим отказом от того предмета, о котором хотел бы написать я сам, тем не менее прошу Вас, дорогой проф. Лэнгли, понять, что я целиком и полностью ценю ту незаслуженную доброту и дружеское расположение, с которыми Вы ко мне относитесь, и что я глубоко признателен за материальную поддержку, которую получаю от Вас и в которой действительно чрезвычайно нуждаюсь. Моя жена, которую я отослал к нью-йоркским докторам, вернулась с их вердиктом, и в нем говорится, что ей должна быть сделана уже вторая тяжелая операция — так скоро, как только состояние моей супруги позволит ее перенести.

Безмерно преданный Вам, Ч. С. Пирс

20 апреля 1901 г. Милфорд, Пенсильвания

Мой дорогой профессор Лэнгли!

Я только что получил Ваше письмо от 19-го числа с вложенной в него моей неоправданно затянутой статьей. Я сожалею, что ранее не смог верно понять Ваши пожелания относительно моей работы, которые теперь благодаря полученному письму стали совершенно ясны для меня. Мне придется написать совсем новую статью — что вовсе не мешает Вам напечатать, если пожелаете, уже написанную; но, как я уже говорил, с Вашей стороны не может быть и речи о каком-то обязательстве. Перед тем как приступить, кое-что мне необходимо перечитать, а нужных книг у меня под рукой нет, нет даже Юма. Мне придется поехать для этого в Нью-Йорк.

Тем временем я хотел бы сказать, что присутствие слова закон в юмовском определении чуда не имеет большой значимости. Его определение прямо или косвенно восходит к Аквинату, по словам которого Miraculum propriae dicitur , cum aliquid fit praeter ordinem naturae } Конечно же, для Аквината словосочетание «закон природы» имело полностью иное значение. Фактически, для кое-кого (за пределами Англии) подобное значение оно имело даже и во времена Юма, что можно видеть из определения, которое приводит в своей книге (1738) Баумайстер ( Baumeister ): Miraculum est , cujus ratio sufficiendn essentia et natura entis поп continetur . 1 Далее он в этой связи определяет, что такое ordo naturae и cursus naturae . но вовсе не что такое lex naturae - — об этом последнем он упоминает, но только в связи с этикой. Как бы то ни было, в Англии и отчасти во Франции дело обстояло иначе.

  • 1 <О чуде собственно говорится, когда нечто имеет место помимо порядка природы.>

Само выражение «закон природы» обладает столь же почтенным возрастом, как в греческом — сочинения Пиндара, а в латыни — Лукреция. Но до наступления современности ( modern times ) оно употреблялось - как и должен употребляться <термин> «закон» - лишь по отношению к чему-то, что можно, но не должно нару-шить. С другой стороны, наша идея закона природы не была чужда греческому уму. Только трудность в том, что в те времена всякий думал о Физике то же, что сегодня всякий, за исключением меня и еще весьма немногих, думает о Логике — именно же, что тщатель-ным и точным исследованиям нет места, а не хватает широкого охвата и весьма приблизительных набросков ( sketches ). Так, Цицерон говорит в De Natura Deorum : Alii naturam censent esse vim quondam sine ratione , cientem motus in corporibus necessaries : alii autem , vim participem rationis , atque ordinis ,- tanquam via progredientem , declarantemque , quid cujusque rei causa efficiat , quid sequatur , cujus sollertium nulla ars , nulla manus , nemo opifex consequi possit imitando . 3 Я убежден, что слово «закон» обязано своим современным применением к чему-то, что не может быть нарушено, Декарту и его необяза-тельному окказионализму. Он говорил, что три угла тре-угольника равны двум прямым, потому что Бог избрал для них быть таковыми; и одновременно он придерживался мнения, что все без исключения цели Бога равно непостижимы.

  • 1 <Чудо есть то, чье достаточное основание не содержится в сущности и природе сущего
  • 2 <порядок ... ход ... закон природы>
  • 3 <«0 природе богов»: Некоторые считают природу той лишенной иногда основания силой, которая необходима, чтобы возбуждать в телах движение; другие, наоборот - силой с участием основания или порядка, заявляя, что она действует в согласии с планом, который есть действующая причина вещей, и что ее умению не смогут подражать ни искусство, ни рука, ни художник.>

Мы видим, как у Бойля эта идея, чего и следовало ожидать, приводит к фразе закон природы — в современном смысле. Взгляните на его «Свободное исследование усвоенного понятия природы» ( Free Inquiry into the received Notion of Nature ), раздел vii : «На природу подобает смотреть не как на отличного или отдель-ного деятеля, но как на правило, или скорее систему правил, согласно с которой указанного рода деятелям и телам, на которые они действуют, великим Автором вещей предопределено действовать и претерпевать. [...] Мы можем с пользой провести различие между законами природы в собственном смысле и обычаем ( custom ) природы, или, если угодно, между фундаментальным и общим устройством телесных вещей» и т. д.

Возвращаясь к чудесам, мы замечаем, что епископ Батлер ( Butler ), в своей «Аналогии» 1736 г., придерживается того предположения, что чудеса следуют некоторым высшим законам.

Отцы церкви в своем определении чудес не пользу-ются метафизикой. Так, св. Августин говорит: Miraculum voco quicquid arduum aut insolitum supra spem et facultatem mirantis apparet . 1

Аргумент Юма не покоится ни на каком метафизическом определении — впрочем, как и аргумент Вулстона. Некоторая сила в его аргументе есть. Однако у Юма уравновешивание вероятностей ( balancing of probabilities ) делается единственным, что учитывается при вынесении суждения относительно любого свидетельства ( testimony ). ^фоымулированныйже М ной> прагматический принцип, 2 которй я по-прежнему считаю весьма полезным, хотя и не окончательным ( ultimate ) принципом, имеет своим необходимым результатом иное понятие как функции, так и логики гипотезы. Теперь, когда моему учению о логике гипотезы исполнилось вот уже пять или шесть лет — в течение которых я подвергал его тщательному рассмотрению и строгой критике, — я вполне готов опублико-вать свои заключения и был бы очень рад, если бы такая возможность представилась. Для моего учения вопрос о вероятности не имеет первостепенной важности.

  • 1 <Чудом называю то, что кажется наблюдающему его трудным или непривычным, превосходящим его способность или ожидание.>
  • 2 <См.: «Как сделать наши идеи ясными».>

Относительно же состояния общественного ума во времена Юма по сравнению с сегодняшним я не могу говорить с большой уверенностью. Тем не менее НРМ „ Л голюдность церквей показывает, что сейчас в чудеса верят меньше. В то же время мое общее впечатление, некоторые основания которого я мог бы привести, говорит мне, что теперь маятник качнулся в другую сторону.

В настоящем сказать, какова причина подобных стт> лений, — дело гораздо более трудное, если не вовсе g полезное. Но все они, я уверен, происходят вовсе не по причине какой-то глубокой мысли, и вообще не по какой-то причине, которую человеку, рационально мыслящему, необходимо взять в расчет. Было бы совсем несложно привести им немало возможных объяснений.

Поскольку мое мнение таково, что между концепцией Законов Природы и юмовским аргументом против чудес нет тесной связи, Вы, я думаю, можете понять, почему, когда Вы попросили меня дать свою трактовку «того, как понимались Законы Природы современниками Юма и нашими современниками, с особым упоминанием юмовс-кого аргумента относительно чудес», я не смог догадаться, что Вы хотели бы видеть моим принципиальным предметом вопрос относительно юмовского аргумента против чудес, а не метафизический вопрос. И здесь мое предпочтение целиком согласно с Вашим.

Преданно Ваш, Ч. С. Пирс

Если бы Ваш агент по выплатам выслал мне те 4 тыс. дол -> это окупило бы мою поездку в Нью-Йорк и обратно. Этой весной мне пришлось выплатить больше половины своего залога — до 1700 дол., — на покрытие чего пошел каждый полученный от Вас цент. После этого я выступил с судебным иском, который, я был уверен, принесет мне 800 дол. К сожалению, против тех же лиц подал иск один из наших «мировых судей», который, решив, что если я получу все мне причитающееся, то на его долю останется недостаточно, злокозненно устроил так, что я получил только 200 дол., едва ли не меньше, чем требуется, чтобы покрыть мои исковые расходы. Я могу подать апелляцию; но тем временем я стеснен в средствах как никогда, и это при том, что миссис Пирс ожидает своей операции в ближайшем будущем.

[Не датировано] Получено 13 мая 1901 г.

Мой дорогой профессор Лэнгли!

По тщательном размышлении я решил, что единственным возможным способом обсуждения вопроса, предложенного Вами для Ваших Приложений, будет разделить его по меньшей мере на три главы, и даже тогда эти главы должны быть немалого объема. Их можно сделать вполне самостоятельными и опубликовать в разные годы.

Теперь я посылаю Вам одну из них, первую. И опять же, она была бы гораздо яснее, будь она вдвое длинней — последовательность мысли могла бы быть в этом случае убедительнее внушена читателю, не имеющему навыка упорядоченного мышления. Также для всех классов читателей было бы полезно, если бы к ней было сделано еще одно пространное дополнение — с целью исторической иллюстрации. В действительности несколько таких иллюстраций я все-таки сделал, однако выбросил их за недостатком места.

Позвольте мне еще раз повторить, что Вы никоим образом не обязаны публиковать посланную мной работу. В том виде, в каком она есть, она, несомненно, представляет собой трудное чтение. Тем не менее, тем читателям, пониманию которых она реально не окажется доступна, какие-то ее части могут доставить хотя бы некоторое удовольствие.

По моему плану, к ней следует добавить еще одну, с Обоснованием ( Rationale ) Исторической Критики, и завершить всю серию той, которую Вы вернули мне и которую я оставил с целью улучшения.

Я был в Нью-Йорке одиннадцать дней в надежде заработать так необходимую мне сумму. К великому сожалению джентльмен, на которого я столь усердно работал и чью библиотеку я пополнил огромным количеством раздобытых тяжелым трудом книг (что он целиком и полностью признал), принял ту точку зрения, что я прихожусь ему личным другом и что мои дружеские обязательства перед ним избавляют его от необходимости Выплатить мне больше того, что я потратил, и едва ли даже это. Он, по его словам, полагал, что оплатил половину моих расходов. На деле выданная им сумма даже превышала их, но не настолько, сколько я мог бы заработать, к примеру, извозчичьим трудом. Как бы то ни было, я не могу позволить себе обвинять своего друга. Упомянул же я обо всем этом лишь с целью показать, что если Вам удастся послать мне еще какие-то деньги, это будет значительным для меня облегчением. Боюсь, я не отписал Вам благодарность за Ваш прекрасный ответ на мое предыдущее обращение. Если так, то причиной тому был и мой чрезвычайно поспешный отъезд, и то, что в Нью-Йорке мне пришлось работать круглые сутки.

Я нашел у св. Августина великолепный пассаж о чудесах, где он говорит по существу то же, что и епископ Батлер, но говорит великим августиновским стилем: что мы не можем реально знать, что истинно согласно с ходом ( course ) природы, а что нет.

В Нью-Йорке я повстречал моего старинного французского друга, который рассказал мне о своем близком знакомстве со старшим Александром Дюма, часто гостившим у него в поместье. Я заметил, что Дюма, должно быть, был превосходным стрелком. Наоборот, ответил он, он был поразительно плохим стрелком. Новое доказательство того, сколь блестящим было его воображение.

Преданный Вам и с особой благодарностью

за Ваш своевременный ответ,

Ч. С. Пирс

1 июня 1901 г. Милфорд, Пенсильвания

Мой дорогой профессор Лэнгли!

То, что Вы возвратили мне копию Вашего предыдущего письма, заставило меня предположить, что я, по Вашему мнению, внимательно с ним не ознакомился.

Это не так. Определенно, я меньше всего желал бы спорить с Вами относительно поставленных передо мной задач, однако свести вместе в одной статье предметы, столь удаленные друг от друга и столь сложные, как юмовский аргумент и Законы Природы, было чрезвычайно трудно. Юмовский аргумент не имеет ничего общего с Законами Природы. Как раз в этом и заключалась трудность.

Теперь я посылаю Вам еще одно свое покушение справиться с этой трудностью. Напротив разных частей, которые можно выпустить, я сделал карандашные пометки разных цветов. Если выпустить все эти части, в статье остается приблизительно 3200 слов. Я полагаю, Вам самому было бы интересно прочитать все помеченные части, и также весьма вероятно, что Вы пожелали бы включить в статью некоторые из них. По этой причине я привожу ниже мою приблизительную оценку количества слов в каждой из них: Помеченных желтым - 1800 слов. [...]

Некоторые замечания, содержащие в основном цитаты, я убрал. Если Вы хотели бы их видеть, я их Вам вышлю.

Мне доставляет удовольствие видеть <в Вашем лице> человека, проникнутого дженнсеновским ( Jannsen ' s ) духом. Спасибо, что связались с «С. Р.» [«СенчериРевью»].

С большим почтением, Ч. С. Пирс [Следующее письмо было написано уже после того, как все документы, засвидетельствовавшие расхождения между Пирсом и Лэнгли относительно Юма и законов природы, легли на архивные полки Смитсоновского института. Лэнгли в своем ответе, который стал завершением переписки, сожалел, что не имеет влияния на поверенных института Карнеги и не может помочь Пирсу. Пирс так и не получил стипендии Карнеги.]

6 мая 1902 г. Милфорд, Пенсильвания

Мой дорогой Лэнгли!

Я хотел бы, чтобы Вы поручили мне какую-нибудь работу, рассчитанную на несколько месяцев. Недавно я закончил написание раздела своей большой книги по логике, каковой раздел посвящен Классификации Наук. Вы поймете, как много мысли и труда было в него вложено, если я скажу Вам, что рукопись содержит 50 000 слов и что, подготавливая ее, я очень подробно сверялся приблизительно с сотней проектов, предложенных ранее в этом направлении. Я не вполне удовлетворен тем, что сделал, и теперь исследую то, как ученые из разных областей ощущают себя связанными между собой. Это может привести меня к тому, чтобы внести некоторые изменения.

Я пытаюсь не классифицировать все возможные науки, а дать некоторую естественную классификацию наук ныне существующих.

Полагаю, что если бы я отредактировал свою работу так, чтобы сократить ее до 25 000 слов, найдутся разные группы людей - библиотекари, те в научных сообществах, кто ведает распределением их (сообществ) деятельности, и вообще ученые самых разнообразных интересов, - кто с благодарностью воспринял бы ее публикацию.

Моя работа ограничена теоретическими науками и не включает в себя технические - классифицировать эти последние было бы невероятной задачей. Я немало над ней потрудился. И тем не менее моя классификация включает не только физические науки, этнологию, лингвистику, историю и т. д., но также и философские науки и математику. По своему изложению она очень подробна.

Еще один предмет, о котором я мог бы предоставить Вам статью, это разные современные теории, трактующие связь между душой и телом, а также природу души как бессознательного ума. Я разработал новую теорию об отношении между телом и душой, которую еще нигде не публиковал и о которой ничего нигде не говорил. Верна она или нет — вопрос, для решения которого необходимы были бы тщательно разработанные исследования; но одна лишь ее возможность сразу же выбивает почву из-под ног принципиального аргумента в пользу «психофизического параллелизма», а ведь именно эта теория наиболее распространена в настоящее время.

Я очень упорно трудился над своей большой книгой, начиная с прошлого лета, и мне много удалось сделать; однако сделанное — лишь малая часть всей книги. Несколько моих друзей купили права на разные ее части, чтобы позволить мне продолжать работу над ней. Но деньги, которые я выручил от них, закончились. Так как она станет результатом сорокалетнего напряженного труда, я очень надеюсь, что институт Карнеги сможет что-то сделать для меня этой осенью. Из сказанного в 1-й, 2-й и 6-й статьях заявления о намерениях этого института мне кажется, что их прямой обязанностью будет позволить мне завершить мой труд. Тем не менее некоторые из поверенных решительно настроены на отказ.

Мне нестерпима мысль о том, что мою работу придется прекратить. Это будет означать напрасную трату времени и сил. Если я мог бы получить от Вас заказ на какую-нибудь статью, за которую Вы смогли бы мне заплатить, заказ написать что-либо о предмете, близком рассматриваемым в моей книге, для меня это стало бы огромным одолжением.

(Мне часто пишут с просьбой написать на предмет новых учений о множестве, числе, непрерывности, геометрии, о каковых предметах у меня много есть что сказать, но я не могу этого сделать, так как все мое время уходит, чтобы заработать на хлеб насущный.)

Состояние здоровья миссис Пирс критическое, и она чрезвычайно нуждается в тех излишествах, которые ей предписывает врач. Это еще один повод для меня заботиться только о той работе, которая принесет какой-то доход. Есть немало работы, которую люди хотят чтобы я исполнил и которая целиком соответствует моим собственным желаниям, однако пока я буду занят, они не в состоянии обеспечить самоё мою жизнь.

Преданный Вам, Ч. С. Пирс

Законы Природы и аргумент Юма против чудес А

L Что есть Закон Природы?

Согласившись написать о предмете, или двух предметах, этой статьи, я начну с замечания, что сама- эта фраза «Закон Природы» употребляется физиками довольно расплывчато и прихотливо, причем в нескольких аспектах. В частности, считают, что ее употребление — означать некоторую физическую истину всеобщего типа, строгое ( exact ) в своем определении и оказывающееся истинным без исключения, с высокой степенью точности. Тем не менее есть истины, которые отвечают данному описанию, но которым отказывают в названии законов природы; и в то же время другие, специальные, сформулированные лишь условно и приблизительные в своей истинности, даже допускающие существенные исключения, таковыми именуются.

[Пирсовский автограф этой работы - 55 полустраниц автоскрипта (далее именующегося АС), — посланный вместе с его письмом от 1 июня 1901 г., был озаглавлен «Юм о чудесах и Законы природы» Это заглавие было изменено Пирсом на приведенное выше после того, как он вычеркнул заглавие, которое предложил Лэнгли: «О значении слов „Законы Природы" в современной научной мысли». Примечания редактора к напечатанному далее тексту показывают, в какой мере автоскрипт Пирса, датируемый 1 июня 1901 г., разнится от его окончательного варианта, посланного 5 сентября 1901 г.]

[Здесь начинается пирсовский АС: «Эта фраза употребляется физиками » но в окончательном варианте были добавлены те вступительные фразы, которые напечатаны выше.]

У всех истин, называемых законами природы, есть, однако, два присущих только им свойства. Первое из этих свойств таково: всякий закон природы есть обобщение 1 результатов наблюдений, собранных исходя из того принципа, что выполнение наблюдения согласовано с внешними условиями - а не отобранных с каким-либо учетом того, каковыми оказались сами эти результаты. Это урожай или остаток урожая плодов, произрастающих от известного семени — не отборный и не отбракованный, а полностью представительный.

Второе свойство следующее: некоторый закон природы, не будучи ни результатом случайного совпадения наблюдений, из которых его выводят, ни субъективным их обобщением, обладает такой природой, что из него может быть произведена бесконечная серия пророчеств или предсказаний в отношении наблюдений, иных, нежели те, что послужили его основой. Эксперимент должен засвидетельствовать истинность ( shall verify ) этих пророчеств — пусть, вероятно, и не абсолютно (что было бы случаем, для закона природы идеальным), но все же в основном. Положение ( proposition ) не называется «законом природы» и до тех пор, пока его предсказательная сила не испытана и не доказана столь тщательно, что относительно него не остается никакого реального шанса. Однако упомянутое- выражение «субъективное Н обобщение» требует объяснения. Огастес з Морган с чрезвычайной простотой продемонстрировал/ что если взять каким угодно образом отобранные наблюдения, то строго истинным относительно всех них может оказаться бесчисленное множество положений (причем положений, можно дополнить, чье содержание остается в пределах предмета ( matter ) наблюдения). И тем не менее весьма вероятно, что относительно других наблюдений, добавленных к первым, исходя из того же принципа отбора, ни одно из этих положений не окажется истинным. Подобное обобщение, которое есть не более чем плод изобретательности, и которое я называю субъективным обобщением, часто под видом индукции формулируется учеными-любителями. Так, «Закон Боде» 4 был субъективным обобщением. Стоит лишь позволить изобретателям таких лжеиндукций построить предсказания на их основе, первый же натиск природной истинности ( verity ) разрушит их как карточные домики.

Итак, я полагаю, не может быть дано лучшего определения закона природы, нежели следующее: это неко-обобщение наблюдений.

  • 1 [Отсюда и до конца абзаца в пирсовском АС: «... отобранных наблюдений; причем принцип отбора относится к тем внешним условиям, при которых делаются наблюдения, а не к результатам наблюдений, берущимся как предмет ( subject ) обобщения. Иначе говоря: мы не отбираем тех наблюдений, которые демонстрируют нечто им свойственное ( any peculiarity ), чтобы затем назвать „законом природы" то, что они демонстрируют то самое свойственное им нечто, продемонстрировать которое они были отобраны».]
После того как дано это определение, немедленно встает вопрос: как возможно, что разуму ( reason ) человека доступно такое предзнание? 1

Как нам надлежит на это ответить? Разве не должны мы сказать, что факт такого доступа доказывает бытие некоей энергетической ( energizing ) разумности (основательности — reasonableness ), в некотором смысле формирующей явления, и что именно эта рабочая разумность слепила разум человека по своему собственному образу? Решение этих вопросов должно остаться на собственное усмотрение читателя.

IP Какой концепции Закона Природы придерживались в дни Юма, но не те, кто писал об этом предмете, а молчаливое большинство образованных людей?

В дни Юма, более чем в какое-либо другое время, огромная масса образованных англичан состояла из людей по большей части «практических». Они не тратили своих умственных усилий на что-то, что не имело самого прямого отношения к их обустройству, безопасности или развлечениям. Они ходили в церковь, потому что это служило хорошим примером народу — они таким образом стремились всемерно поддерживать превосходство высших классов. Среди выпускников университетов это обычно и считалось главной функцией церкви; и, следовательно, все, что как-то могло ослабить церковь, возбуждало в таких людях страх и нетерпимость. 3

  • 1 [АС: «прогноз» вместо «такое предзнание ( foreknowledge )». Промежуточный вариант Лэнгли - «такое предсказывание ( forecasting )».]
  • 2 [Лэнгли удалил некоторые абзацы из части II пирсовского АС и пересмотрел остальные. Пирс принял с изменениями некоторую часть версии Лэнгли, после того как написал на полях: «Для меня проще всего будет принять абзацы, принадлежащие проф. Лэнгли, сделав такие в них изменения, какие кажутся мне необходимыми». Текст, содержащий именно эти сделанные Пирсом изменения в версии Лэнгли, я называю «окончательным вариантом».]
  • 3 Изображение Оксфорда в 1721 г. см. в книге Амхерста ( Amhurst ) « Terrae Filius ».

Немногочисленный остаток — те, кто реально имели какие-то философские мнения, не предаваясь тем не менее литературным занятиям, — подразделялся с точки зрения образа мышления на три типа. Скотистское уче ние ( opinion ), господствовавшее в университетах до Реформации, в дни Юма уже почти не имело своих представителей. Необходимо напомнить, что это учение заключалось в следующем: в дополнение к Действительному Существованию ( Actual Existence ) есть многообразные модусы Несовершенного Бытия ( Imperfect Being ), которые все суть разновидности ( varieties ) Бытия i n t utur 0 — о нем мы говорим такими <к примеру> словами, как «Рождество и правда наступает ( really is coming )». Далее, по мнению сторонников этого учения, в одном из таких модусов бытия реально есть что-то, что сегодня бы мы назвали «законом природы», но что на латыни есть просто «природа». Бытие же in futuro этого закона природы состоит (имеет свою связность consists ) в том, что будущие события будут этому закону подчиняться ( conform ). To есть теоретический элемент этого учения заключается, если точно, в следующем допущении: то, к чему обязательно приведет обычный ход вещей ( ordinary course of things ) (если ему не препятствовать), уже обладает Эмбриональным ( Germinal ) Бытием. Это не было изобретением схоластики: именно это уже было в самом сердце аристотелевской философии. Во времена Юма, однако, никто больше не верил ни во что

ПОД В бН прошлом <Х1Х-м> веке принадлежащий Давиду Юму аргумент против чудес приобрел известность и рассматривался большинством образованных людей в общем, и целом как исчерпывающе доказательный ( conclusive ). Многочисленные и многообразные попытки возразить ему и их не\ т спех 3 были лучшим свидетельством того, сколь затем и удалил ы принад 0 лежащее Лэнгли окончание этого пред- ложения: «по крайней мере против христианских чудес» и написал на полях: «Это писал не я, но тем не менее: люди, о которых идет речь, в абсурдности нехристианских чудес был и уверены столько же, сколько и в абсурдности христианских».! , [У Лэнгли было «раз за разом неизбежное поражение», заме " ненное Пирсом на «неуспех».!

Если говорить коротко, Юм берет определение 1 чуда, которое стало расхожим в современной ему Англии:' «нарушение законов природы». Можно было бы добавить, что вся современная «высокая критика» древней истории вообще и библейской истории в частности в основе своей пользуется той же логикой, что и Юм. 1 Он говорит, что «всякому чудесному событию должен быть противопоставлен единообразный опыт, иначе это событие не может заслуживать подобного названия. А так как единообразный опыт равносилен доказательству, то против существования какого бы то ни было чуда у нас есть прямое доказательство, вытекающее из самой природы факта». Здесь не показана вся аргументация, 2 явившаяся столь убедительной для века, следующего за юмовским; однако данный Юмом укороченный ее вариант несомненно, был полезен тем, кому весь аргумент казался слишком темным. 3 За последнее поколение, и особенно 1 за последнее десятилетие, 5 появились симптомы того, что

  • 4 [У Лэнгли было «определяет», замененное Пирсом на «берет определение». ]
  • 5 [Пирс вставил после «чуда»: «которое ... Англии».]
  • 1 [Пирс вставил это предложение в версию Лэнгли.]
  • 2 [Версия Лэнгли: «Такова в кратком изложении была аргументация». ]
  • 3 [Часть «однако ... темным» была вставлена Пирсом. ]
    1 [В версии Лэнгли «возможно» вместо «особенно». ]

' [После «десятилетие» версия Лэнгли: «она, как кажется, утратила свою силу в глазах ученых и продолжает терять ее в глазах просто образованных людей, причем не будучи опровергнута каким-либо формальным аргументом, а всего лишь по причине изменения нашего отношения к лежащему в ее основе допущению. Ибо сегодня она, если и не вовсе лишившись свое го веса, в любом случае перестала влиять на людские мнения. Значение законов природы в современной нам мысли мы сможем гораздо легче понять, если рассмотрим, как изменилось наше отношение к этому аргументу. Какой же концепции закона природы как такового ( the law of nature ) придерживалось во времена Юма большинство образованных англичан? Суммируя, можно повторить сказанное уже до меня: определение чуда как чего-то рядополагающего или нарушающего ( as a supposition or a contravention ) порядок природы - самосам этот истинный аргумент (а не просто усеченный его вариант, приведенный выше) уже не столь полно удовлетворяет умы — но не потому, что он оказался опро-каким-либо формальным аргументом, а отчасти потому, что в некоторых влиятельных областях науки он дисгармонирует с современными способами рассуждения, и отчасти, несомненно, потому что археологические исследования опровергли немало заключений, к которым следующий юмовскому образцу метод рассуждения привел критиков истории. В любом случае, что бы ни послужило тому причиной, этот аргумент определенно утратил свою прежнюю широкую известность. По мнению профессора Лэнгли, мы сможем легче понять, что стало значить выражение «Законы Природы» для современной нам мысли, если рассмотрим, как изменилось нашеотношение к этому аргументу.

Какой же концепции «Закона Природы» ( a « Law of Nature ») придерживалось во времена Юма большинство образованных англичан?

Не раз отмечалось, что определение чуда как нарушения порядка природы самопротиворечиво — ведь все, что мы знаем о порядке природы, взято из нашего наблюдения за ходом событий, а так называемое «чудо» есть такая же его часть, как и все остальные. Св. Августин, например, на своем блестящем языке — латинском языке Вульгаты — показывает, что чудом может быть нарушен лишь такой порядок природы, какой доступен для нашей проницательности; ибо истинный порядок ( order ) есть установление ( ordinance ) Божие. Вообще же для отцов церкви чудо обычно было определять как деяние, выполнение которого человеком без божественной помощи

ясно видится превосходящим ему <человеку^ подвластное. Однако аргумент Юма фактически не покоится ни на каком метафизическом определении чуда — в противном случае он мог бы быть очень легко опровергнут. Собственно говоря, этот аргумент на деле направлен не против чудес вообще, а только против исторических чудес. Касательно же того, что «все, что мы знаем о порядке природы, взято из нашего наблюдения за ходом событий, а так называемое чудо есть такая же его часть, как и все остальные», то Юм не мог сделать себя адресатом столь ребяческого возражения; ибо никто не был более него чувствителен к этому противоречию. Именно против тех чудес, которые не образуют часть данных нашего восприятия, но которые суть не более чем гипотезы, призванные объяснить свидетельство ( testimony ) документов, была направлена его аргументация. Такое же в точности рассуждение может быть (как то часто и случается) применено к необычным — но не чудесным — событиям. Как бы то ни было, преобладающая ныне мысль подозрительно относится ко всякому рассуждению, отвечающему приведенному описанию. Это подозрение целиком оправдано. Современная точная ( exact ) логика показывает, что рассуждение, чью высокую научность и обоснованность математическими принципами отстаивает Юм, по существу оказывается равносильно тому характерному необоснованному допущению, которое позволительно делать лишь в самых крайних случаях; пышное же его математическое облачение есть не более чем львиная шкура, прикрывающая упорство в приверженности к предвзятым мнениям. Но хотя может показаться, таким образом, что нет двух тем, более чуждых друг другу, нежели аргумент Юма и концепция закона природы, между ними тем не менее есть некоторая связь. Начнем же мы с изучения состояния идей в Англии во времена Юма. Старейшим из учений, преобладавших в то время в Англии, был оккамизм, который с первой половины четырнадцатого века и до наших дней приобрел в Англии очень много последователей и признаков ослабления влияния которого не видно до сих пор. Это учение гласит, что есть лишь один модус Бытия, а именно — бытие индивидуальных объектов или фактов; и модус этот достаточен для объяснения чего бы то ни было, но с тем условием, что в число указанного рода объектов включены знаки; при этом среди последних есть знаки общие, т. е. такие, каждый из которых применим более чем к одному единичному объекту; и в эти общие знаки включены разные индивидуальные понятия ума. Такая теория представляет собой запутанный и изобилующий ловушками лабиринт, пройти который до конца у девяноста девяти из ста читателей не хватает терпения, — так что они в конце концов перепрыгивают через ограду лабиринта и преодолевают то или иное затруднение в согласии с собственными пристрастиями. Основываясь на анализе всей аргументации оккамистов, я возьму на себя смелость заявить, что о законе природы им пришлось бы сказать следующее: он есть подобие между явлениями, которое состоит в том факте, что кто-то мыслит эти явления подобными. Но если спросить, почему будущие явления подчиняются этому закону, оккамисты будут стремиться сколько можно долго уходить от ответа. Если же все-таки настоять на ответе, им придется выбирать между тремя возможностями.

Ответ, который обычно дают строгие оккамисты, таков: согласие будущих наблюдений с индуктивными предсказаниями есть «предельный ( ultimate ) факт». Часто они пытаются дать этот ответ в обобщенном виде: по их словам, предельным фактом оказывается «единообразие природы» или нечто вроде того. Такому обобщению изнутри присуща смутность вообще, но, кроме того, раз некий общий факт никаким бытием для них не обладает (разве что это бытие — мыслимость кем-то частных случаев этого общего факта), то, по-видимому, будет вполне точно сказать, что каждое выполнение ( fulfillment ) сделанного прогноза и есть для них «предельный», а другими словами, совершенно необъяснимый, факт. Однако они не могут придерживаться и не придерживаются мнения, что исполнение пророчества самоочевидно есть предельный факт. В действительности оккамисты очень - и совершенно справедливо — воздержаны в деле признания «самоочевидности», признавая, что «предельность» (прогноза) это только их теория прогноза. Но относительно этого пункта Логика заставляет нас прийти в замешательство. Ибо единственное возможное для какой-либо теории логическое оправдание должно быть таково, что оно обеспечивает рациональное объяснение отношения между полученными в результате наблюдения фактами; назвать же отношение между наблюдениями неким «предельным фактом» есть то же самое как сказать, что оно не подвержено рациональному объяснению. Одно лишь это обстоятельство, как можно заключить, необходимо выводит первый ответ за пределы обсуждения.

  • 1 [Часть, начинающаяся с «Если» и выключительно до слов «довольно обычный ответ на этот вопрос» (тремя абзацами ниже), была удалена Лэнгли из АС]

Остаются два других возможных ответа, хотя и тот и другой в общем-то претят оккамистскому вкусу. На вопрос, как возможен истинный прогноз, во времена Юма иногда отвечали, что прогноз получил свою истинность «милостивым откровением духов». Если имелись в виду конечные духи, как думали некоторые питомцы Кембриджа, непонятно, почему у них прогнозы должны были получаться лучше, чем у высшего по сравнению с ними существа — искупленного <для вечности> человека.

Наконец, довольно обычный ответ на этот вопрос гласил: предсказания 1 сбываются (оказываются истинными — come true ), потому что Бог выбрал так направить универсум, чтобы они могли сбыться. Я называю такой род объяснений — все случается так, как случается, потому что Бог избрал всему случиться именно так — «объяснением a la turque ». 2 Это очень удобное приспособление, дающее возможность объяснять все прошлые, настоящие и будущие явления не сходя с дивана — одним коротким предложением, которое ни один монотеист не осмелится опровергнуть. Недостаток этой теории, как могут подумать некоторые, заключается в том, что она, делая предсказание такой простой материей, сама на какие-либо определенные предсказания становится неспособна. Но в таком случае она избавляет себя и от опасности опровержения. Так или иначе, оккамисты обыкновенно не придают большой важности предсказанию, а зачастую, кажется, не желают даже и слышать о чем-либо подобном.

Под именем оккамистов я числю прежде всего Гоббса, большего оккамиста, чем сам Оккам; затем Беркли, Юма, обоих Миллей и т. п.; 1 затем Локка и многих других, не столь откровенно склоняющихся к этому образу мысли.-Но истина в том, что этой болезнью более или менее заражена вся современная философия.

  • 1 [АС: «прогнозы» (« prognostications »); версия Лэнгли: «предсказания» (« forecastings »).] <У Пирса в окончательном варианте — « predictions »; разница между « prediction » и « forecasting » такова: первое — буквально предсказание, тогда как второе по смыслу ближе к предугадыванию.>
  • 2 [Лэнгли удалил «объяснением a la turque »Л

Еще з одной философией, имевшей какое-то хождение в Англии во времена Юма, была теория «пластической природы», другими словами некоего едва наделенного интеллигенцией деятеля ( slightly intelligent agent ), опосредующего между Творцом и универсумом — некоего Божьего фактотума, занятого обыденной рутиной управления универсумом. Эта теория столь устарела к тому времени, что я не стал бы ее упоминать — однако именно она, я подозреваю, немало поспособствовала тому, что фраза «закон природы» стала столь популярна в Англии: для приверженцев «пластической природы» было очень естественно взять на вооружение это выражение (что они фактически и сделали с самого начала). К примеру, один из них, лорд Брук ( Brooke ), в своей книге, опубликованной в 1633 г., но «написанной в его Молодости, каковое Упражнение небезызвестно было сэру Филипу Сидни», говорит следующее:

«And where the progresse was to finde the cause First by effects out, now her regresse should Forme Art directly under Natures Lawes, And all effects so in their causes mould As fraile Man lively, without School of smart, Might see Successes comming in an Art»

Здесь «Природные Законы» есть не что иное, как прогностические обобщения наблюдений. Как бы то ни было, приведение чисто поэтического примера вряд ли можно счесть способом аргументации.

  • •  [В АС добавлено: «все из которых - типичные оккамисты».]
  • •  [АС: «не столь откровенных оккамистов».]
  • » [Этот абзац из пирсовского АС в версии Лэнгли был удален.] 4 <<<И [ там, где в движении вперед причина / сначала выяснялась по действиям, теперь е ^-некоему реальному или аллегорическому лицу женского рода>, двигаясь назад, нужно / образовать Искусство в непосредственном согласии с Природными Законами, / и так оформить все действия в их причинах, / чтобы смертный Человек живо, не учась на собственных ошибках, / мог видеть грядущие Следствия благодаря Искусству». >

Еще одной философией, популярной даже в Англии, была философия Декарта, у которого все связи между событиями имеют место исключительно благодаря вмешательству Божества. Коротко говоря, он считал объяснение a la turque единственно истинным. 1 Из этого следовало, что если нам и доступно какое-либо предзнание, 2 то потому, что Божество каким-то образом избрало сделать порядок событий в какой-то мере постигаемым ( comprehensible ) для нас. Однако это заключение, которое Декарт полагал дедуцируемым — ибо именно он сделал популярной манеру необязательного рассуждения, которой все последующие метафизики столь религиозно были привержены, — имело далеко идущие последствия. Ведь из одной лишь мысли «Я мыслю, и таким образом я существую» (« I think , and so I exist ») ему удалось показать, что истинным должно быть все, являющееся ( appears ) нам ясным и отчетливым, — еще одно современное приспособление, делающее занятие философией столь располагающим к отдыху! Тем временем можно было бы ожидать, что такое мнение должно было привести Декарта к тому, чтобы назвать предсказательные обобщения наблюдений «законами природы». Соответственно, мы читаем в его PrincipiaPhilosophiae , опубликованных в 1644 г.: «Кроме того, из той же неизменности Бога могут быть познаны некоторые правила, или законы природы, которые суть вторичные и частные причины разных движений, наблюдаемых нами в телах». 3 Декарт, заметим, не признает, что его законы природы, хотя и будучи прогностическими, суть обобщения, сделанные из опыта. Он был крайне склонен приписывать почти все достижения науки свету разума — так же как оккамисты крайне склонны полностью отрицать роль последнего в любом из них.

Той отраслью философии, в которой современная Юму Британия реально занимает выдающееся место, была этика, и когда юмовский аргумент был обнародован, великим светилом в этой области почитался Хатчесон.

  • 1 [Это предложение из пирсовского АС было удалено Лэнгли.]
  • 2 [АС: «мы и можем делать какие-либо прогнозы» вместо «нам и доступно какое-либо предзнание».]
  • 3 Atque ex eadem immutabilitate Dei, regulae quaedam, sive leges naturae cognosci possunt, quae sunt causae secundariae et particulares diversorum motuum, quos in singulis corporibus advertimus.

По мнению Юма, его самой значительной работой были «Принципы морали» (1751), а они представляют из себя всего лишь видоизмененное изложение Хатчесонова учения. Книгой, о которой читающие англичане говорили более прочих, была «Религия природы» Уолластона ( Wollaston ' s Religion of Nature ) — она выдержала, если я не ошибаюсь, семь изданий. Главное ее учение заключалось в том, что всякий порок есть в своей основе ложь; единственная же достойная добродетель - правдивость ( truthfulness ). Но насколько я знаю, мало что во всех этих писаниях может пролить свет на стоящую перед нами проблему.

Спрашивая себя о том, какого рода спекуляциями были заняты умы тех, кто жил около двух столетий назад и не удосужился оставить после себя каких-либо сочинений, я встаю перед почти неразрешимой загадкой. И все-таки мне, предпринявшему небольшое исследование (должен признаться, слишком поспешное), необходимо по меньшей мере знать об этом вопросе больше обычного. Трудность здесь в том, что я должен взяться за решение вопроса, в котором могу полагаться лишь на личные наблюдения, охват которых, весьма вероятно, не превышает охват наблюдений моего читателя, а возможно даже и уступает ему. Как бы то ни было, вопрос поставлен передо мной, и я не могу его избежать. Я попытаюсь вкратце рассмотреть его ниже. 1

III . Какой концепции законов природы придерживается сегодня большинство образованных людей?

Я должен сказать, что сегодня повсеместно распространена та самая же оккамистская концепция, которая имела наибольшее влияние и во времена Юма - большинство тех, кого мне довелось встречать, касаясь подобных тем, переходят на язык Миллевой «Логики». В частности, наиболее популярное объяснение предзнания 2 таково: оно <предзнание> становится возможным благодаря единообразию природы, а это единообразие есть «предельный факт». Это весьма приемлемо с точки зрения атеистического учения, всегда бывшего распространенным среди оккамистов — и около 1870 г. оно было более распространено среди них, чем когда-либо.

  • 1 [Этот последний абзац был удален в версии Лэнгли.]
  • 2 [АС: «прогноза».]

Сегодня идеей, более всего занимающей умы, оказалась Эволюция. С точки зрения их подлинной природы, никакие два учения не могут быть более враждебны друг другу, чем идея эволюции и тот индивидуализм, на котором Оккам воздвиг свою философию. Но эта враждебность до сих пор еще не заявила о себе со всей очевидностью — поэтому теперь львенок и ягненок еще возлежат рядом в одном уме, и так будет до тех пор, пока один из них (и мы, конечно, знаем, о ком идет речь) достаточно не повзрослеет. Все, что есть в сегодняшней философии (в пределах требуемого нашим рассмотрением) неокка-мистского, это эволюционизм той или иной разновидности. Всякий же эволюционизм должен в ходе своей эволюции восстановить ту отвергнутую идею закона как энергетически присутствующей ( energizing ) в мире разумности (не важно — через некий механизм естественного отбора или как-то иначе), которая принадлежала одновременно и эволюционной по существу метафизике Аристотеля, и ее и схоластическим модификациям, принадлежащим Аквинату и Скоту. 1 Тому же ответвлению философии принадлежит и теория Гассенди, которую автор этой статьи несколько лет пытался возродить (в усовершенствованной форме) и из которой, ради эволюционной концепции закона, которую она иллюстрирует, здесь можно было бы привести описание теории ее оппонента, опубликованной в 1678 г.: Зеленый абажур на моей лампе, листва, которую я вижу в окне, кольцо с изумрудом на пальце моей супруги — имеют сходство. Оно состоит во впечатлении, полученном мной по сравнению этих и других вещей, и существует потому, что они таковы, каковы они суть.

  • 1 [Сноска, добавленная Пирсом вместо удаленного Лэнгли остатка части III АС] Внимательный читатель (а мне стало известно, что среди читателей Смитсоновских Отчетов есть такие, кто, будучи очень мало знаком с научными методами, тем не менее превосходит большинство великих ученых в точности и силе мысли) спросит меня, что я имею в виду под «разумностью, энергетически присутствующей в мире». Я не определяю разумное как нечто, что будучи исправлено посредством тщательного рассмотрения, в целом согласно с естествен ным для людей мышлением; хотя то, что естественное для людей мышление более или менее разумно, это факт. Мне лучше всего объяснить, что я имею в виду, постепенно. Под разумностью я имею в виду такое единство, которое схватывается разумом - скажем, всеобщность. «Гм! Под всеобщностью, я полагаю, вы имеете в виду то, что разные события сходны друг с другом». Не совсем: позвольте мне провести различие.

Но если вся жизнь человека вдохновляется желанием разбогатеть, во всех его действиях есть всеобщий характер и его <гчеловека> поведение <не только> не есть причина этого характера, но <наоборот> само им формируется. «Имеете ли вы в виду, в таком случае, что этот характер есть цель ( purpose ) природы?» Я не настаиваю, что он есть ее цель; однако же - это тот закон, который формирует события ( shapes the event ), а не случайное сходство между событиями, устанавливающими ( that constitute ) закон. «Но неужели вам совершенно неведомо, что всеобщность принадлежит лишь фикциям ума?» Да, по всей видимости, я именно настолько невежествен. Если для вас всеобщность имеет свое происхождение ( origin ) в одном лишь уме, то не стоит далее обсуждать наш вопрос. Но если вещи могут быть поняты только в той степени, в какой они обобщены, то они реально и поистине суть обобщенные вещи; ибо ни одна идея не приложима к реальности, непознаваемой по самой своей сущности. Как бы то ни было, Всеобщность в обычном ее понимании не исчерпывает моей «разумности», В нее <«разумность»> включается Непрерывность, которой Всеобщность есть, на деле, лишь более грубая форма. Но и это не все. Мы не назовем некое устроение ( design ) разумным (обоснованным — reasonable ), если оно не будет осуществимым ( feasible ). Некоторые идеи имеют такой характер, который в какой-то мере доступен нашему разуму, но которого он никоим образом не есть создатель — и этот их характер гарантирует, что рано или поздно они будут осознаны (реализованы в уме — realized ). Я не ставлю вопрос о том, какой механизм необходимо оказывается в этом задействован. Но каким-то образом, я полагаю, имеющиеся законы появились у нас ( have been bought about ); а раз так, то им по природе было присуще неизбежно быть осознанными ( to realize themselves ). И в этом случае они суть пустые ( bare ) абстрактные характеры, которые должны быть признаны составляющими «разумность» любого закона природы. Дают ли нам эти характеры право допустить, что у природы имеется разумный ( intelligent ) автор, или нет - я определенно не вижу, какая из возможных конкретных форм для этих абстракций лучше бы удовлетворяла ожиданиям многих мыслящих людей (и лучше бы связывалась с их соответствующими ощущениями ( sentiments )), нежели выше мной постулированная.

«Но поскольку люди по-прежнему озадачены повсеместным распространением и постоянством этой регулярности, а также ее непрерывностью на протяжении такого множества веков, так что нельзя найти свидетельств чего-либо ей противного, то атомический атеист добавляет далее, что бесчувственные атомы, лишенные всякой заботы или мысли и от века оказывающиеся игрушкой всевозможных беспорядочных уловок, заключений и экспериментов, были наконец (они не знают как) научены и необходимостью самих вещей, так сказать, принуждены к некоего рода правильности и методичности ( certain kind of trade of artificialness and methodicalness ); поэтому, хотя их движения были сначала лишь случайными порывами, все же на протяжении времени они стали упорядоченными и правильными ( artificial ), управляемыми некоторым законом — так сказать, сами собой, посредством долгой практики и опыта, приобретя нечто вроде привычки двигаться регулярно». <Книга, о которой идет речь, это> «Истинная интеллектуальная система универсума» Кэдворта ( Cudworth ' s True Intellectual System of the Universe ).

IV. Какой концепции закона придерживается сегодня типичный человек науки?

В функции человека науки не входит достоверно выяснять метафизическую сущность законов природы. Наоборот, для решения подобной задачи необходимы таланты, значительно разнящиеся от тех, что ему требуются. И все »се данное метафизиком объяснение закона вообще должно гармонировать с практикой ученого, которая заключается в открытии тех или иных частных законов; в уме же типичного человека науки, не занятого погружением в метафизические теории, вырастет то представление ( notion ) о законе, которое укоренено в его собственной практике.

Человек науки обнаруживает перед собой явления, обобщения или объяснения которых он ищет. Его первые попытки сделать это, хотя и будут подсказаны самими этими явлениями, тем не менее могут считаться всего лишь догадками (хотя если в них не будет чего-то подобного вдохновению, он никогда не сделает первого шага на пути к успеху). Из этих догадок — если говорить сжато — он отбирает ту, которая подвергнется проверке. В своем выборе ему необходимо руководствоваться исключительно соображениями экономии. Если, напри-перспектива такова, что очень много гипотез, объяс-няю'щих какое-то одно множество фактов, должны, вероятно, быть рассмотрены и отвергнуты и если случится что наименее правдоподобную ( one that is unlikely to be true ) из этих гипотез можно, вероятно, отбросить путем проведения всего лишь одного несложного эксперимента, превосходной экономией окажется, если ученый начнет с рассмотрения именно ее. В этой части своей работы ученый вполне может почерпнуть что-то из мудрости делового человека. Так или иначе, в конце концов какая-то гипотеза будет принята на предварительных условиях; и после этого усилия следует приложить к тому, чтобы найти наименее мыслимо правдоподобное ( most unlikely ., that can be thought of ) из необходимых ее следствий' - причем из тех, которые с наибольшей готовностью могут быть подвержены экспериментальной проверке. Эксперимент сделан. Если предсказание на основе принятой гипотезы не исполнилось, его неудача может быть столь явной ( utter ), 1 что ее (неудачу) можно будет посчитать исчерпывающе доказательной ( conclusive ) <в отношении ложности принятой теории>; а может быть, неверную теорию понадобится всего лишь как-то видоизменить. Если же, несмотря на все его неправдоподобие ( unlikelihood ), подтвердится истинность ( be verified ) сделанного предсказания и если то же самое будет происходить снова и снова, хотя каждый раз для испытания ученым выбирается наименее правдоподобное из (подходящих) предсказаний, останется только снять шляпу перед этой восходящей звездой, к которой, по видимости, благоволит сама природа.

Бесспорно, человек науки смотрит на некий закон, если это в реальности есть закон, как на нечто фактическое ( matter of fact ), объективное настолько, насколько объективным может быть факт. Вероятно, единственное, чем с точки зрения понимания ученого только что названный законом факт отличается от факта прямо наблюдаемого, это неполная убежденность самого ученого в том, что и последний тоже — закон. Как бы то ни было, можно сказать, что на закон он будет полагаться гораздо более, чем на какое-то единичное наблюдение. Закон становится для человека науки вернейшим из верных ( the hardest of hard ) фактов - никоим образом не тем, что он сам создал, но скорее тем, что раскопал: чем-то, что он, можно сказать, наделяет властью над собой. Однако и теперь возможность отмены этого закона достаточным рядом наблюдений остается вполне мыслимой -более того, всегда допускается, что наступит время необходимого преобразования этого закона, а возможно, даже и замены его на другой.

  • 1 [АС: «оно может быть столь явно неудачно» вместо «его не-УДача может быть столь явной», вставленного Пирсом в окон чательный вариант.]

V . Каков был аргумент Юма против чудес?

[Этот аргумент состоит из двух частей. В нижеследующем разборе я привожу номера абзацев первой части, в которой содержится суть всего аргумента целиком. Мои комментарии заключены в квадратные скобки, а каждый абзац, сжато излагающий один-два абзаца самого Юма, начинается с его имени.] (<Квадратные> скобки в тексте до конца части V принадлежат Пирсу. — Прим. редактора.)

Юм: Аргумент архиепископа Тиллотсона против реального присутствия имеет очень широкую природу и решительно показывает, что никакое свидетельство ( testimony ) вообще не способно доказать некоторого рода положения ( propositions ). Ц1.

Юм: Объявляет, что он открыл столь же всеобщий и решающий аргумент против всех чудес, удобнее которого ничего не могло бы быть. \2. [Здесь делается хорошо понятная каждому читателю-современнику <Юма> ссылка на тот факт, что с поры юмовского детства (он родился в 1711 г.) и до поры, отстоящей от публикации данного его сочинения меньше чем на четыре года, Британский остров был свидетелем энергичных нападок одного весьма набожного христианина, преп. Томаса Вулстона ( Rev . Thomas Woolston ), и наследовавшего ему в этом деле Питера Аннета ( Peter Annet ), на буквальную истинность евангельских чудес. Первая затрагивающая эту тему публикация Вулстона датируется 1705 г.; с 1720 же по 1728 г. такие публикации шли почти нескончаемым потоком. За это он был заключен в тюрьму, 1 где и умер в 1733 г. Нападки, однако, не прекратились, и на этот раз их автором стал другой священник, Питер Анкет, приложивший усилия к тому, чтобы его сочинения были понятны простому народу. Его выступление против воскресения Христа к 1744 году было опубликовано уже трижды. Аргумент Юма, напомним, появился в печати в 1748 г. Книги никакого другого автора не раскупались ранее в таких количествах, как вулстоновские; и число опубликованных ответов, которые они спровоцировали, превысило шестьдесят. По этой причине не может быть никакого сомнения, что ко времени появления юмовского аргумента в недостоверности евангельских чудес была уже полностью убеждена очень большая часть христианской Англии. Однако тот метод, которым пользовались предшественники Юма, требовал подробнейшего разбора каждой отдельной истории. Чтобы проиллюстрировать это, я приведу в обобщенном виде вулстоновскую трактовку изгнания бесов в стадо свиней. В начале он высмеивает утверждение, что человеку с нечистым духом было позволено находиться в общественном месте, если тот «день и ночь ... кричал», или что «никто не мог его связать даже цепями, потому что многократно был он скован оковами и цепями, но разрывал цепи и разбивал оковы, и никто не в силах был укротить его». 2 Во-вторых, в этом общественном месте не могло быть «большого стада свиней», потому что веками разводить свиней в Палестине было запрещено законом под угрозой сурового наказания. Наконец, мало того что подобное деяние вовсе не доказывало божественной природы Иисуса, оно должно было возбудить невероятное неуважение к праву собственности; и любой суд присяжных в Англии вынес бы против Него вердикт о нанесении тяжелого ущерба.

  • 1 [Его не сразу заключили под сражу, a оштрафовали и затем уже, по причине невыплаты штрафа, посадили в тюрьму. Он «выкупил свободы» и таким образом получил право появляться на некоторых улицах. [Эта сноска была вставлена Пирсом в окончательный вариант.]
  • 2 <См.: Марк, 5, 1-20.>

Как раз в такой манере было необходимо подробно разбирать каждый из евангельских рассказов о чудесах, Ни один читатель не был в силах удержать в своем уме аргумент такого объема — так что все должны были оценить замечание Юма о том, что было бы очень удобно иметь один решающий аргумент, причем не только против евангельских чудес, но и против всех «сверхъестественных случаев в истории как священной, так и светской». Под таковыми он, несомненно, подразумевал пророчества, предания о камнях, падающих с небес, истории о привидениях, исцелениях, произведенных психическим влиянием, и т. п. Стоит, однако, отметить, что он откровенно ограничивает применимость своего аргумента историей. Того, что необходимо сказать о чудесах, переживаемых в непосредственном опыте, он касается лишь однажды; но это лежит в стороне от его главного аргумента.]

Юм: На деле, похожие события не во всяком случае единообразно происходят при похожих обстоятельствах; и все же в целом опыт наперед показывает нам, как часто происшествие одного рода обычно сопровождается происшествием другого рода. ЦЗ. Мудрый человек соизмеряет свою веру с тем, насколько число имеющихся в опыте случаев, в которых факты, подобные взятому к рассмотрению, оказываются истинными, превосходит число случаев, в которых такие факты оказываются ложными. |4. [Замечания о том, что «мудрый человек соразмеряет свою веру с очевидностью», ]\4 и что он «взвешивает противоположные эксперименты» или «уравновешивает противоположные обстоятельства», Ц6 заслуживают тщательного рассмотрения. Если вера есть то, на что опирается человек в своем действии ( man goes upon ), из первой приведенной формулировки вытекает, что, будь очевидность неполна, мудрый человек станет действовать отчасти на основании одной теории, а отчасти — противоположной ей, и все это вообще-то будет называться «сидеть на двух стульях». Однако данная формулировка может значить и следующее: человек, имея веру, принимает во внимание возможность разочароваться в ней. Если так, то выражение «взвешивание противоположных экспериментов» вполне корректно, однако последующее и принципиальное его применение — в смысле уравновешивания невероятности дачи кем-то ложного свидетельства и невероятности самих засвидетельствованных происшествий — не только неточно, но непоправимо и в корне неверно. 1 Стоит отметить, что Юм не был оригинален в применении учения о случайностях (или вероятностях - chances ) к [оценке] свидетельств ( testimony ); это сделал уже Николай Бернулли (первый из прославившихся представителей этой семьи) за два года до рождения Юма (1711-1776). Всеобщее же внимание к этому вопросу было привлечено за два года до выхода в свет разбираемого нами юмовского «Опыта» (1748) тем обстоятельством, что решение некоего иска против Николая Бернулли основывалось на силе того самого правила, которое он в свое время сформулировал. Если не говорить об изданном посмертно (в 1713 г.) и оформившем математическое учение о вероятности великом труде Якоба Бернулли, в который Юм, вероятно, никогда не заглядывал, к тому времени были опубликованы две другие важные книги, в какую-то из которых Юм должен был заглянуть, пусть надлежащим образом ее и не поняв. Это были Essai d ' Analyse sur les Jeux de Hazard ' декана Ремона де Монфора ( Dean R e mond de Montfort ) (1708; второе и значительно улучшенное издание 1713) и «Учение о случайностях» Де Муавра ( De Moivre ' s Doctrine of Chances ) (1716, второе измененное и значительно расширенное издание 1738). Эта отрасль науки как раз вступала в пору своей зрелости, и авторов, писавших в то время на данную тему, вполне можно извинить в том, что они, как позже Лаплас и Пуассон ( Poisson ), допускали применимость учения о вероятности к <оценке> свидетельств. Хотя представления ( notions ) Юма чрезвычайно туманны, они обладают своей ценностью и отчасти решительно оригинальны. А поскольку почти невозможно ясно изложить идеи, которые сами по себе далеко не ясны, 3 самым честным правилом экзегезы было бы следующее: наделять юмовские смутные термины такими определениями, чтобы, насколько то позволяет их <тер-минов> существенная ложность, окончательное применение их к свидетельству (к каковому применению вся предшествующая часть аргумента носит лишь подготовительный характер) по возможности гармонировало с истиной.

  • 1 [Следующие шесть предложений об истории теории вероятности были вставлены Пирсом в окончательный вариант.]
  • 2 <Опыт анализа азартных игр.>
  • 3 [АС: «А поскольку попросту бесполезно спрашивать, что имел в виду Юм — туманность идей которого в этом месте <книги> пробирает читателя до костей».]
Руководствуясь этим экзегетическим правилом, я нахожу, что первым необходимым шагом в истолковании предложения «мудрыйчеловек соразмеряет свою веру с очевидностью» будет дать определение «очевидности» или «отдельной очевидности» ( an « evidence », or « item of evidence »), каковое определение до того сложно в своей абстрактной формулировке, что к нему необходимо подвести с помощью примера. Итак, допустим, мы знаем, что в пустую урну поместили один черный шар и десять белых. Это знание вселяет в нас уверенность, что если урну хорошенько потрясти и вытащить из нее один шар, взглянуть на него, затем опустить обратно, затем повторить этот набор действий неопределенное количество раз, и если вдобавок с регулярными интервалами по ходу вытаскивания (как, например, в конце каждой 10-й, 20-й, 30-й и т. д. пробы) удостоверять пропорцию всех «белых» проб к «черным», установившуюся с самого начала, — то при соблюдении всех этих условий единственным показателем ( value ), к которому каждая новая удостоверенная пропорция, по сравнению с последней из удостоверенных ранее, будет в целом чаще приближаться, чем удаляться, будет показатель 10:1. Обычно мы кратко выражаем это обстоятельство следующими словами: «в конечном счете» (« in the long run ») на всякую «черную» пробу придется десять «белых». Подобный известный нам факт (в урне содержится десять белых и один черный шар), вселяющий в нас уверенность, что при обстоятельствах, определенным образом относящихся к этому факту (вытаскивание из урны будет производиться предписанным способом), какой-то результат (вытаскивание белого шара), определенным образом относящий к тому же факту, в конечном счете будет с определенной частотой иметь место, как раз и называется «очевидностью», или «отдельной очевидностью». Не стоит упускать, что во всем нижеследующем разборе слово «очевидность» употребляется именно в этом, излишне особом смысле.

Делая следующий шаг истолкования, необходимо определить смысл, в котором следует понимать слово «вера». Для этой цели надо понять, что Юмом здесь постулируется следующее: если человек полагает некий факт «очевидностью» в только что определенном смысле, то по созерцании ( contemplation ) любого из тех возможных будущих результатов, к агрегату которого эта «очевидность» относится, в его груди возбуждается некоторое переживание ( feeling ); так, например, <оно возбудится> после того, как он поинтересовался, принесет ли пятая проба белый шар. За этим переживанием, которое я все-таки склонен называть ожиданием, Юм предпочитает закрепить наименование «веры». Это может быть как «вера» pro , так и «вера» con . Наконец, мы должны спросить, каким смыслом нам следует наделить «соразмерение» (« proportioning ») мудрым человеком своей веры с очевидностью. Здесь я должен привлечь особое внимание читателя к одному из нюансов той важной для Юма и представителей «высокой критики» теории вероятностей, на которой, с их точки зрения, необходимо покоится всякое наше суждение о свидетельстве. И так как для всех наиважнейшим здесь будет ясно понять, насколько именно они правы, я уверен, читатель не станет возражать, если далее от него потребуется по возможности напрячь свою мысль. Итак, допустим, мы знаем, что содержимое урны таково:

1 черный шар из слоновой кости

10 белых шаров из слоновой кости

3 черных шара 30 белых шаров из дерева из дерева

Некоей «очевидностью», в юмовском особом смысле этого термина, здесь оказывается знание следующего свойства: если вытаскивать шары наугад и опускать их обратно в урну, в конечном счете на каждую «черную» пробу придется десять «белых», а на каждый вытащенный шар из слоновой кости придется три шара из дерева. Более того, это будут две «очевидности», причем независимые — в том смысле, в каком этот термин употребляется в учении о вероятностях. Другими словами, мы получим «очевидность» не только того, что 10 белых шаров будут вытащены на каждый черный, но и того, что такая пропорция окажется одинакова истинной для всех вытащенных шаров из слоновой кости. Точно так же, мы получим «очевидность» того, что 3 шара из дерева будут вытащены на каждый шар из слоновой кости, и так случится не только со всеми пробами вообще, но и со всеми «белыми» пробами, и со всеми «черными». Именно таково значение термина «независимый», как он употребляется в учении о вероятностях. Но теперь допустим, что мы поручили вытаскивать шары мальчику, предписав ему смотреть на каждый вытащенный шар и показывать его нам, если тот окажется либо и черным и из дерева, либо и белым и из слоновой кости - но, не показывая нам, опускать шар обратно в урну, если тот окажется либо и черным и из слоновой кости, либо и белым и из дерева. Согласно точке зрения как Юма, так и многих авторов, пишущих на математические темы, если сделать это последнее допущение, то имеющееся у нас знание о содержимом урны — рассматриваемое как «очевидность» (в том же необычным смысле) того, каким будет характеристика любого шара, показанного нам мальчиком, — аналогично нашему знанию, что, во-первых, 3 истинных свидетельства какого-то очевидца приходятся на каждое его же ложное свидетельство, но что, во-вторых, история, подобная им рассказанной, 10 раз окажется ложной против каждого раза, когда она окажется истинной, считая истинность по тому, верим мы этому очевидцу или нет. Буде такое допущение сделано, верное правило теории вероятностей предписывает нам помножить показатель вероятности истинного свидетельства очевидца, 3/1, на показатель вероятности истинности <с точки зрения нашей веры> его рассказа, 1/10, и получить 3/10, что будет показателем вероятности (или отношением благоприятных к неблагоприятным случаям) <истинности> именно такой истории, рассказанной именно таким очевидцем. Юм говорит об «уравновешивании» (« balancing »), а это подразумевает, что здесь должны быть употреблены сложение и вычитание, а не умножение и деление. Это могло оказаться простой ошибкой с его стороны — однако мое экзегетическое правило требует от меня следующего истолкования: он имеет в виду, что сила ( intensity ) переживания, называемого им «верой», пропорциональна логарифму того самого показателя вероятности, который его <это переживание> возбуждает (согласно расширенному варианту закона Фехнера). Юм был столь одаренным психологом, что, вполне возможно, мог это увидеть.

В 1|4 Юм впадает в заблуждение, очень характерное как в аспекте ошибок, зачастую совершаемых оккамис-тами, так и особенно в аспекте их концепции законов природы. Он, именно, полагает, что если человек в конкретном случае приходит к ожиданию некоторого результата, поскольку последний более, нежели был бы ему противоположный, согласен с аналогичными примерами из его прошлого опыта, то эти единичные опытные примеры, или, как Юм называет их, «эксперименты», могут быть логически «уравновешены» друг против друга — как если бы они были независимыми «очевидностя-ми». Но это не так. Единичные примеры хотя и могут быть чем-то очевидным в обычном смысле слова, не суть «очевидности» в том смысле, которого требует его аргумент. Если я не знаю, какие шары были <изначально> положены в урну, то, вытащив шар и обнаружив, что он - голубой, я не обрету никакой уверенности, что какую-либо определенную пропорционально часть будущих проб (и не более чем ее) составят пробы «голубые». И хотя такую ошибку совершали даже великие математики, в явную нелепость впал только Юм — полагая единичные примеры независимыми «очевидностями». Окажись Юм прав, человек, знающий о некоторой урне, что из нее по ходу эксперимента вытащили сто белых шаров, но не знающий, были ли — и если да, то сколько — из нее вытащены черные, в отношении следующей попытки вытащить шар с полным правом испытывал бы «веру» четко определенной силы. Даже более того: степень этой «веры» нисколько не изменилась бы, узнай он, что число черных шаров, когда-либо вытащенных из этой урны, равняется нулю!

Нельзя делать следующего допущения: раз некий знак того, что нечто есть факт, очень убедителен, то этот знак должен быть «очевидностью» (в необходимом для Юма смысле). «Очевидность» в обязательном для нас юмовс-ком значении есть такой аргумент, из которого необходимо следует, что тот или иной конкретный результат в конечном счете должен иметь место с такой-то частотой - не больше и не меньше. Прошлый опыт не есть «очевидность» будущего опыта, потому что вполне мыслима перемена в устройстве универсума. Нет смысла и в том, чтобы говорить об «очевидности» какого-либо единичного события — «очевидность» показывает только то, как часто происходит событие некоторого типа ( kind ). Коротко говоря, «очевидность» собственно соотносится только с чисто гипотетическим положением вещей, которое — и наша вера в это индуцируется совершенно другими основаниями - приблизительно согласуется с реальным положением вещей.

Здесь надлежит объяснить аналогию между ошибочной юмовской презумпцией, что единичные примеры некоей индукции суть независимые «очевидности», и тем мнением — его самого и его последователей, — что происшествие события ( when an event occurs ) в согласии с законом природы не имеет в себе реальной «необходимости». Они вовсе не говорили, что в таком происшествии нет необходимости в любом смысле, и я далек от того, чтобы вменять им это в вину. Наоборот, именно им очень полюбилось называть себя «приверженцами учения о необходимости» («детерминистами» - « necessitarians »). Если брать необходимость в строгом схоластическом смысле, она, как это объясняют все излагающие учение о модальностях старые книги по логике, есть вид ( species ) всеобщности, и слова «некое событие - необходимо» в строгом смысле значат не только то, что оно происходит, но то, что оно произошло бы при всех обстоятельствах. Так что юмисты вовсе не одиноки в отрицании необходимости любого экспериментального знания — с ними согласны почти все философы. Но если брать необходимость в том смысле, в каком она привычно употребляется в повседневной жизни, то необходимым оказывается происходящее при всех обычно учитываемых обстоятельствах. Так, мы не говорим, что смена дня и ночи — необходима, ибо она зависит от того обстоятельства, что Земля непрерывно вращается. Однако же мы говорим, что в силу гравитации всякое тело у поверхности Земли должно непрерывно получать составное ( component ) направленное вниз ускорение — ибо это случится при всех обстоятельствах, которые мы обычно берем в расчет. Но и это ни Юм, ни его последователи даже не думают отрицать. Говоря же, что в гравитации нет «необходимости», они имеют виду следующее: всякое «событие», в формулировке которого участвует гравитация ( which gravitation formulates ), есть в реальности событие, полностью независимое от всякого другого — и это в точности подобно сделанному Юмом допущению, что разные примеры индукции суть независимые «очевидности». Другими словами, падение одного камня не имеет реальной связи с падением другого. И недаром факт непрерывности ускорения (а именно в нем и состоит гравитация) заставил бы таких теоретиков допустить, что и время составлено из дискретных мгновений (инстанций - instances ) -оккамистское учение, что реально есть только индивидуальные объекты, противостоит любой истинной непрерывности. Возражение же, которое можно выдвинуть против юмовской концепции Закона Природы, таково: в то время как она допускает совершенную непостижимость универсума, <мы знаем, что> поистине единственной гарантией любой гипотезы должна быть ее способность делать явления постижимыми. Последователи Юма очень любят представлять свою концепцию закона природы как научный результат — и тем не менее у нас есть основание сказать: хотя метафизика, к сожалению, по-прежнему не достигла своей научной стадии, все сегодня указывает на то, что в своей зрелости она будет настолько удалена от такого, образца четырнадцатого века, оккамиз-ма, насколько это возможно. У любого же, кто полагает, что в каком-то смысле (кроме строгого схоластического) не-необходимость закона природы есть результат науки, можно по меньшей мере потребовать очень отчетливо объяснить, что же это за смысл. Дабы не быть обвиненным в в приверженности трюизму, он, вероятно, соизволит рассказать нам, что среди сколько-нибудь влиятельных современных философов есть и такие, кто придерживается противного мнения.

В посвященных вероятности книгах, написанных исключительно в интересах развития математики и очень слабых с логической стороны, свидетельства трактуются как «очевидности», которые следует уравновешивать друг с другом и друг против друга. Их авторы, другими словами, полагают, что характер очевидца и т. д. сам по себе дает нам абсолютную уверенность, что этот очевидец солжет ровно столько-то раз — ни больше ни меньше. Мне это кажется абсурдным. Как часто он даст неверный ответ, зависит от того, как поставлены вопросы. Если они ставятся так, что на них можно ответить только «да» или «нет», попросту случайные ответы будут, говорят нам, верны в половине случаев; однако человек, отвечающий верно на половину вопросов, помещенный в такой, например, книге, как «Мангнолловы исторические вопросы» ( Mangnall ' sHistirical Questions ), отвечает не наугад. Если скажут, что имеется в виду обычный ход задавания вопросов и ответов на них в конечном счете ( in the long run ), я очень сомневаюсь, что в таком деле может быть какой-то конечный счет. Данное выражение подразуме вает серию отношений ( ratios ), сходящихся (пусть и нере гулярно) к некоему определенному показателю ( value ). Однако необходимости в том, чтобы такое схождение имело место, нет; а раз так, то в таком деле нет ни конечного счета, ни чего-то подобного вероятности.

Не вдаваясь в дальнейшее обсуждение, я только скажу, что если я прав и такая вещь, как исчисляемая «правдивость» ( numerical « veracity ») очевидца, отсутствует — если сама эта идея по сути своей абсурдна, — тогда — прав я или нет, отрицая «достоверность» (« credibility ») рассказа, взятого самого по себе — юмовский аргумент безнадежно неверен и не подлежит никакому исправлению. Но если я не прав ни в том, ни в другом, то несом ненно, что, будучи взято вместе с надлежащими ему определениями, юмовское «уравновешивание очевидностей» представляет из себя исключительный по своей глубине метод, а основанный на нем аргумент и вправду опровергает все слишком необычные истории.]

Юм: Вера в свидетельство есть всего лишь случай суждения, базирующегося на знании того, что в некоторых явлениях есть некоторая степень единообразия (та именно степень единообразия, в согласии с которой свидетельство данного характера оказывается истинным), и как таковая эта вера должна управляться теми же принципами, что и другие рассуждения на основании единообразия опыта. 1|5. Принимать или не принимать сви детельство, таким образом, необходимо в согласии с равно весием правдоподобий ( likelihoods ). Цб. (Юм говорит: «рав новесием противоположных обстоятельств».) Мы должны учитывать характер и число свидетелей и т. д. \1.

Юм: Когда засвидетельствованный факт имеет в себе что-то необычное и чудесное или оказывается одним из тех, которые нам прежде редко доводилось наблюдать, это обстоятельство должно лечь на другую <т. е. говорящую против истинности факта> чашу весов. Ц8. Вывод подкрепляется римской поговоркой. 1|9. Так же и индийцев, отказавшихся поверить в лед, вовсе нельзя было уличить в отсутствии мудрости. 1|10. [Сделанное к этому абзацу примечание интересно с той точки зрения, что оно прямо отсылает к правилу непрерывности — хотя само по себе оно едва ли относится к главному аргументу.] Что же нам необходимо заключить в случае, если характер свидетелей, который следует положить на одну чашу весов, таков, что лучшего мы не могли бы и желать, но необычность их истории, которую следует положить на другую чашу весов, в своем приближении к чудесности также достигает максимума? Ц11. Чудо есть нарушение X . [Нарушение «законов природы», говорит Юм. Но поскольку стоящая перед нами проблема как раз и заключается в том, чтобы достоверно выяснить точное логическое отношение некоей частной концепции законов природы к аргументу Юма, мы должны, согласно правилу логики, заменить эту фразу символом — такая операция делает невозможным выдвижение аргумента без того, чтобы объяснить ровно столько логического содержания замененной фразы, сколько имеет какое бы то ни было реальное отношение к самому аргументу.] Однако устойчивым ( firm ) и неизменным опытом была установлена истинность X . Следовательно, аргумент против чуда убедителен настолько, насколько вообще может быть убедителен любой аргумент из опыта. Само же чудо есть такое событие, против которого имеется единообразный опыт. |12. [Это — единственное определение чуда, которое имеет отношение к самому юмовскому аргументу. Как он говорит об этом в другом месте, чудо есть событие, происшествие которого не только ни в один век и ни в одной стране не было известно, но которое положительно противно всякому опыту. Здесь же Юм вставляет сноску, в которой трактуется одно ничтожное возражение: в случае многих чудес, наблюдаемые их дей ствия вовсе не выходили за рамки чего-то привычного — действия такого, к примеру, рода, как внезапная смерть Анании, пребывавшего в видимом здоровье, или мгновенное прекращение бури. Его ответ таков: подобные обстоятельства никогда не образуют всего повествования целиком, и если взять это последнее, то в результате все-таки получится нечто, неведомое ранее. И хотя в этом примечании Юм дает полное схоластическое определение чуда (к которому я еще вернусь), само оно в общем — не более чем водоворот в течении его аргументации.]

Юм: Из сказанного следует: дабы установить <су-ществование> чуда при помощи свидетельства, потребуется представить свидетельство такого характера, чтобы чудом оказалась его ложность — и чудом гораздо большим, нежели то, засвидетельствовать которое это свидетельство призвано. 1|13.

[Дабы опровергнуть то широко распространенное и чрезвычайно важное заблуждение (а именно таковым я его считаю), что свидетельство необходимо оценивать путем уравновешивания правдоподобий ( likelihoods ), и дабы показать, на каких принципах его следует оценивать, понадобилось бы, учитывая приведение достаточного количества демонстративных примеров, отдельное эссе — при этом с концепцией закона природы его мало что будет связывать. И тем не менее по крайней мере одно возражение против метода подобного уравновешивания я могу здесь привести. В этом методе путаются две совершенно разные вещи, а именно: объективные вероятности, каковые суть статистические факты — подобные тем, что составляют фундамент страхового дела, — и субъективные вероятности, или правдоподобия ( likelihoods ), которые суть не что иное, как выражения наших предвзятых представлений ( notions ). Так, падение камня с неба не было «правдоподобно» (« likely »), пока у людей был неискоренимый предрассудок против этого. Но и это не все. Теория, гласящая, что человек говорит ложь именно столько-то раз, независимо от того, о чем идет речь, слишком далека от истины, чтобы быть хоть как-нибудь пригодной. Более того, совершенно безосновательна принятая у немецких авторов практика в тех отраслях древней истории, с которыми я знаком (что не включает библейской истории): зачастую они отвергают всякую имеющуюся <в историческом документе> очевидность в пользу собственных представлений ( notions ) о правдоподобии, даже не попытавшись при этом объяснить, каким же образом отвергнутое свидетельство стало таким, какое оно есть. Истинным методом было бы объяснять имеющееся свидетельство во всех случаях, а уж затем подвергнуть данное объяснение всем возможным испытаниям. Однако, чтобы ясно показать, что я имею в виду, потребовался бы не один пример. 1 ]

Юм начинает Часть II своего аргумента [ее разбор несуществен для наших целей] заявлением положения, которое ему предстоит доказать, а именно, что ни одно свидетельство о чуде не имеет требуемой степени достоверности ( certainty ). Ц1. Достаточным доказательством этого на самом деле служит всего-лишь следующее соображение: нет таких очевидцев, чтобы событие сочинения ими какой-то истории из смеси заблуждений и преувеличений могло бы быть названо чудесным, или очень близким к чуду. Ц2.

Кроме того, более правдоподобно, что люди расскажут чудесную ложную историю, нежели ложную историю, ничем не примечательную. ^|3-6. Далее, уже имеющееся у нас знание о повествованиях такого рода говорит как раз в пользу их невероятности. 1П|7—10. Далее, чудесам каждой религии противостоят чудеса (и другие очевидности) всех других религий. ЦП. Приводятся три вполне авторитетных рассказа о чудесах, каковые чудеса сами по себе <т. е. не исходя из авторитетных уст> современным Юму средним англичанином были бы без колебаний отвергнуты. ^||12-14. [В современном свете авторитетность этих рассказов не кажется такой полной.] Следует семь аргументов <против чудес> (111115-21), все из которых носят специальный характер, за исключением первого, но и этот аргумент - не разработан. Наконец в *22 Юм суммирует свой аргумент в полном согласии с проведенным им выше анализом.

  • 1 [Этот заключенный в квадратные скобки абзац был вставлен Пирсом в окончательный вариант после того, как Лэнгли удалил остаток части V и вставил следующее: «В обиходном, пусть и неправильном, употреблении языка закон природы есть последовательность событий, относительно которой мы наблюдаем лишь то, что события на самом деле — пока длится наблюдение — следуют друг за другом, причем данное наблюдение никоим образом не дает нам права сказать, что в таком их следовании есть какая бы то ни было необходимость».]

[Следующие три абзаца, 11Ц23-25, являют собой пример неудовлетворительного рассуждения, ибо здесь Юм находит нужным высказаться только по частным случаям, не показывая, к каким же заключениям его принципы приведут как таковые. Относительно всех событий, трактуемых в этих абзацах, Юм лишь подтверждает уже примененные им принципы, демонстрируя, согласуются эти события с тем, что диктует здравый смысл, или нет.] Фрэнсис Бэкон, по-видимому, придерживался тех же принципов рассуждения. Ц26. [Два заключительных абзаца, ЦЦ27, 28, представляют собой не более чем ничем не спровоцированное оскорбление христиан, которое Юм бросает с целью вызвать вокруг данной главы его книги некоторую шумиху — а тем самым и рассерженные возражения.]

VI . Каково воздействие на этот аргумент какой бы то ни было концепции законов природы, или метафизической сущности чуда?

Согласно определению Отцов церкви, чудо есть деяние ( performance ), настолько превосходящее обычные человеческие способности, что становится ясна необходимость оказанной деятелю необычной сверхчеловеческой помощи. Это определение, в котором ничего не говорится ни о законах природы, ни о других вещах, имеющих метафизический характер, до удивления подошло бы Юму для достижения его целей. Он мог бы сказать: «Мы имеем перед собой две противоположных возможности: либо мы должны поверить, что в свидетельство каким-то образом закралась ложь, либо мы должны поверить, что человек совершил деяние, против возможности которого говорит весь наш опыт. Что более правдоподобно? Поскольку опыт есть единственный источник знания, нам необходимо принять первую возможность, которая согласна с опытом — тогда как вторая полностью ему противна». Ведь именно таков и есть, в неизменном виде, аргумент Юма. Иначе говоря, аргумент Юма, по-видимому, вовсе не требует принятия какого-либо частного воззрения на имеющуюся в явлениях правильность ( regularity ) или на природу чуда — т. е. воззрения, которое выходило бы за пределы простого противопоставления чуда всякому опыту.

Юм не взял на вооружение данного патристикой определения, потому что в его дни оно уже вышло из обихода. Он попросту переделал определение Аквината, заменив в нем ordo naturae на «законы природы» — ибо именно так в Англии (к тому времени уже на протяжении более чем двух поколений) обычно переводили данное латинское словосочетание. 1

Несомненно, Юму было предпочтительнее воспользоваться расхожим определением (чуда), дабы не усложнять главный вопрос обсуждением подобных материй. И все же, будь это расхожее определение на самом деле им принято — в изначальном смысле или в смысле, которым наделяли его картезианцы и другие современные Юму школы, — оно должно было сделать юмовский аргумент логически недопустимым. Ибо если для этого аргумента постулат о том, что опыт есть абсолютно единственный источник нашего знания, был жизненно важен, то схоластические реалисты понимали под « порядком природы» нечто вроде мысли, или разумности ( reasonableness ), реально и деятельно участвующей в формировании ( shaping ) явлений космоса. Тем не менее признание такой энергетической ( energizing ) разумности оставляло бы какую-то надежду на то, что врожденный свет человеческого разума может иметь свой вклад в знание. Если же мы оставим этой надежде какое-то место, то в случаях, когда опыт являет нам свою полную непригодность 2 — как (не беря евангельские чудеса) он явит свою полную непригодность, спроси мы, что произойдет, если Сын Божий велит человеку восстать из мертвых. В таких случаях мы неизбежно и к полному краху юмовско- го аргумента будем вынуждены прибегнуть к этому самому внутреннему «свету естества» (« light of nature ») Из сказанного явствует, что аргументом Юма предполагается строго оккамистская концепция мира а, соответственно, и законов природы.

  • 1 Самый ранний из известных мне примеров подобного употребления этой фразы (в современном смысле) встречается в стихотворении Фулка Гревилла ( Fulke Greville ), «написанном в его Молодости, каковое Упражнение небезызвестно было сэру Филипу Сидни» (говорится на титульном листе), и напечатанном в 1633 году... [В этой сноске, вставленной в окончательный вариант из-за того, что Лэнгли удалил приведенный выше отрывок стихотворения вместе с последними абзацами части II АС, Пирс цитирует первые четыре строчки из этого отрывка.] ^ [Принадлежащая Лэнгли версия остатка части VI : «мы неизбежно и к полному краху юмовского аргумента будем вынуждены прибегнуть к этому самому внутреннему „свету естества». Всякий должен был видеть, что если считать явления обязанными своей правильностью всего лишь особому постановле нию Всемогущего (а именно это [почти и] подразумевает фраза «закон» природы), то это чрезвычайно благоприятно для [веры в] чудеса - благоприятно до такой степени, что способно под вигнуть людей на утверждение (нередко высказывавшееся), что слишком невероятное [с привычной точки зрения] может стать весьма вероятным, если Бог пожелает дать нам открове ние о Себе. Тем не менее, несомненно, что для огромного коли чества людей подобное рассуждение было слишком темньм [Слова в квадратных скобках были добавлены пирсом 1 ' ' [В версии Лэнгли многое из частей VII и VIII удалено, а ос тавшееся от них включено в часть VI , так что части IX и X пирсовского АС у Лэнгли стали частями VII и VIIL ]

VII Какое действие произвел аргумент Юма на тех его современников, которые не публиковали своих мнений?'

На большинство таких людей никакое рассуждение не оказывает влияния, если у его автора нет авторитета — имя же Юма никакого веса ко времени данной публикации не имело. Из остальных его современников многие отметили бы про себя, что аргумент Юма есть не более чем сжатая версия других — тех аргументов, о которых они, и правда, были хорошо наслышаны, но с которыми, по их мнению, определенно не более а возможно и менее юмовского, было необходимо согласиться. Не мог оказать значительного воздействия данный аргумент и на любого их тех, кто был достаточно заинтересован в предмете, чтобы ознакомиться с книгами Вулстона и Аннета. В реальности он мог привлечь внимание одних лишь оккамистов, хотя мало кто к тому времени уже не был заклятым противником всяких чудес. Что же касается большинства образованных людей, то, считая церковь лишь придатком государства, они не могли не счесть выступление Юма заслуживающим порицания.

VIII Какое воздействие, по мысли тех, кто не публиковал своих мнений, имела метафизическая сущность закона природы на аргумент Юма?

Всякий должен был видеть, что считать явления обязанными своей правильностью ( regularity ) всего лишь особому установлению Всемогущего (а именно это подразумевает фраза «закон» природы) чрезвычайно благоприятно для <веры в> чудеса - благоприятно до такой степени, что некоторых способно подвигнуть к заявлению (нередко высказывавшемуся), что слишком невероятное при обычных обстоятельствах может стать весьма вероятным, если Бог пожелает дать нам откровение о Себе. Но так как для огромного количества людей подобное умозаключение (совершенно нелепое для окка-миста) было, несомненно, слишком сложным, им оставалось сказать лишь следующее: «Этот джентльмен показывает свою расположенность принять все, что только можно, но при этом все же неспособен принять чудеса, а ведь он так замечательно умеет рассуждать — так замечательно, что нам нельзя даже за ним уследить. Поэтому нет сомнения, что он прав». Другим, заслышавшим об упоминании «законов природы» и прекрасно знающим, что ни Гоббс, ни другой строгий оккамист не потерпел бы подобной фразы, данное обстоятельство не позволило бы, вероятно, увидеть, что ни на чем, кроме оккамистского фундамента, аргумент Юма покоиться не может.

IX. Оказал ли аргумент Юма иное влияние на образованных людей нашего времени; и если да, то почему?

У меня почти нет сомнений (ибо здесь я вновь могу выражать только то, что не выходит за пределы моего узкого кругозора), что данный аргумент в основном утратил тот престиж, которым он пользовался между временем Юма и нашим — в том промежутке, когда философия пребывала в путаном ( confused ) состоянии, а осознание метафизических вопросов не было столько глубоким, как тогда или как теперь.

Сегодня многие сомневаются, имеется ли достаточная очевидность, что был некий Иисус — о котором в основном повествуется в Евангелиях, — и поэтому вряд ли они полагают, что аргумент Юма заслуживает какого-то разбора. Другие придерживаются мнения, что независимо от юмовского аргумента, самого по себе могущего быть сомнительным, никак не может быть признано достаточным свидетельство толпы, посреди которой, по-видимому, Иисус совершал свои чудеса. В наше время очень мало чья вера покоится на евангельских чудесах. Для большинства побуждением к религиозной вере выступает какой-то свой личный опыт - и если в чудеса, в буквальном смысле, верят, то потому что они кажутся неотделимыми от религии. И опять же: главный принцип Юма — историческое свидетельство необходимо судить посредством уравновешивания вероятностей — использовался в недавнем прошлом немецкими критика ми (ушедшими гораздо дальше, чем Юм позволял заходить своим невинным сомнениям) столь усердно, что потерял всю свою новизну и большую часть своего блеска.

Кроме двух этих общих причин, две особых черты аргумента Юма делают его теперь для многих неприемлемым. Во-первых, Юм учит, что все человеческое знание покоится на квазимеханическом изучении статистики, и что естественный свет разума недопустим ни в малейшей степени — а это противоречит течениям мысли, распространенным нынче, когда эволюция так или иначе уже побудила нас отойти от чистого оккамизма. Во-вторых, Юм, сделав всякое рассуждение применением исчисления вероятностей, сам тут же выказывает такое невежество в отношении этого исчисления, 1 что заставляет тех, кто хотя бы отчасти сведущ в последнем, счесть его <Юма> более поверхностным <мыслителем>, нежели он был в реальности. И так как наше главенствующее настроение теперь — указывать на поверхностность скептицизма восемнадцатого века, заметив подобный симптом, мы начинаем испытывать незаслуженное презрение к Юму — в реальности бывшему одним из великих гениев психологии.

  • 1 [В окончательном варианте Пирс добавил: «того самого исчисления вероятностей, из которого он с такой помпой выводит свой аргумент».

X . Стало ли какое бы то ни было изменение в распространенной концепции закона природы в некоторой степени причиной изменения нашего отношения к аргументу Юма?

Нет сомнения, что в точности та же самая концепция закона природы, которая была наиболее широко распространена в дни Юма, наиболее широко распространена и сейчас. Разница же заключается в том, что в наши дни прогресс прикладной науки заставляет людей обращать все больше внимания на имеющуюся в природе регулярность 1 — так, если в дни Юма значительное большинство протестантского священства, насколько мы можем судить, не только само себя убеждало, что верит в чудеса, но и в реальности в них верило, то сегодня вы, задавшись, к примеру, целью обойти в любое воскресенье в течение периода жестокой засухи как можно больше церквей, ни в одной из них так и не услышите молитвы о дожде.

Осмелюсь сказать, что люди теперь больше увлечены предсказаниями судьбы, хиромантией, связями с другим миром и прочими средствами пощекотать нервы — которые, как вещи непостижимые, стоят для них в одном ряду с беспроволочным телеграфом, телефоном, рентгеновскими лучами и велосипедами, — нежели во времена Юма, когда в моде был здравый смысл. Однако я не вижу никакой аналогии между таким состоянием ума и верой в чудеса.

Некоторая часть научного мира с недавнего времени, и правда, посвящает большую часть своего времени обсуждению существенно условного ( provisional ) характера научных теорий. Ничего нового в этом нет. Св. Августин в связи с чудесами заметил, что не преображенный духовно человек неспособен что-либо знать о реальном порядке природы и что чудо есть нарушение законов [Лэнгли удалил оставшуюся часть этого предложения.] природы лишь в той степени, в которой мы их знаем — во времена Юма это замечание повторил епископ Батлер. 1 Однако если заявить, что формулы, принять которые как законы природы мы обнаружили основание, со временем, вероятно, будут заменены, то такое мнение не только не будет необходимо враждебным ок-камизму, но, наоборот, окажется в полном согласии с его философией — это подтверждается тем, что в наше время оно отстаивается по большей части как раз окка-мистами. Нет в оккамизме и ничего такого, что делало бы невозможными чудеса. Подлинно нелогичным, с ок-камистской точки зрения, окажется лишь сделать какое-либо из этих двух положений <о сменяемости законов природы и о возможности чудес> основой принятия того или иного частного чуда. Ибо если исходить из ок-камистских принципов, логическим подкреплением любой веры может быть только положительный опыт, аргументировать же из того, что тебе не известно, просто нелепость.

В той мере, в какой в наше время есть эволюционистские течения, которые уже заставили нас посмотреть на законы с другой точки зрения, есть и зерно тех идей, которые неизбежно приведут к краху оккамизма, а вместе с ним и юмовского аргумента против чудес.

XI . Каковы реальные достоинства юмовского аргумента?

Из когда-либо сделанных применений общего метода суждения о свидетельствах посредством уравновешивания правдоподобий юмовский аргумент относится к наиболее сильным.

Данный общий метод покоится на презумпции, что опыт есть единственный источник знания, а индуктивный процесс - единственный путь перейти от известного к неизвестному.

Однако не только наше знание не берется исключительно из опыта, но и каждый научный результат ( item of science ) изначально был догадкой ( conjecture ), в которую опыт лишь внес свои поправки.

Индуктивный процесс необъясним на основе допущения, что все наше знание приходит лишь из опыта, и был бы невозможен, если бы это был единственный путь перехода от известного к неизвестному.

И если все существо ( matter ) наших серьезных научных книг состоит из догадок, поверяемых опытом, то все существо книг, посвященных методу суждения о свидетельствах посредством уравновешивания правдоподобий, состоит в догадливости — той догадливости, которая, как скверно подкованная лошадь, проносится мимо всех относящихся к делу фактов.

Когда этот метод применяется на деле, всегда оказывается так, что его плоды возбуждают либо смех, либо ужас — в зависимости от того, было применение умозрительным 1 или практическим.

Умозрительно он применяется современными немецкими критиками древней истории, для которых обычаем стало отрицать свидетельства каждого исторического лица и взамен предлагать то, что кажется правдоподобным в немецком университетском городке в его конкретное историческое время. Однако эта критическая установка незамедлительно выказывала свою смехотворность всякий раз, когда в возражение критика вонзался заступ археолога. 2

Тот же принцип практически применяется на европейском континенте к судебным уликам ( evidence ); и если кого-то поражает ужасная несправедливость, чинимая нашими собственными судьями и представителями прокуратуры, то в своем роде бальзамом на его уязвленный американизм могло бы стать изучение результатов применения обсуждаемого нами метода в континентальном «правосудии».

  • 1 [Пирс в окончательном варианте заменил «умозрительным» на «чисто научным».]
  • 2 [Здесь заканчивается версия Лэнгли, из которой приведенный выше последний абзац был удален.]
СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу

© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования