В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Огден Т.Мечтание и интерпретация
Томас Огден, известный психоаналитик и блестящий автор, в своей книге исследует ткань аналитического переживания, сотканую из нитей жизни и смерти, мечтаний и интерпретаций, приватности и общения, индивидуального и межличностного, поверхностно обыденного и глубоко личного, свободы эксперимента и укорененности в существующих формах и, наконец, любви и красоты образного языка самого по себе и необходимости использования языка как терапевтического средства. Чтобы передать словами переживание жизни, нужно, чтобы сами слова были живыми.

Полезный совет

Вы можете самостоятельно сформировать предметный каталог, используя поисковую систему библиотеки.

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторПирс Ч.С.
НазваниеИзбранные философские произведения
Год издания2000
РазделКниги
Рейтинг0.63 из 10.00
Zip архивскачать (490 Кб)
  Поиск по произведению

Архитектура теорий

51. Философская архитектоника

  • 7. Из пятидесяти или ста систем философии, выдвигавшихся в разное время в мировой истории, большинство явилось не столько результатом исторической эволюции, сколько удачными мыслями, случайно пришедшими в голову их авторам. Та идея, которую находили интересной или плодотворной, принималась, развивалась и вменялась для объяснения различных феноменов. Англичане особенно подвержены такому способу философствования; Гоббс, Хартли, Беркли, Джеймс, Милль тому свидетельства. Этот труд ни в коем случае не был бесполезным; он показывает нам, какова истинная природа и ценность развиваемых идей и таким образом снабжает надежным материалом философию. Подобно тому, как если бы кто-то, одержимый тем убеждением, что бумага — хороший материал для постройки, приступил к работам по строительству дома из папье-маше с крышей из кровельной бумаги, фундаментом из клееного картона, окон из бумаги, пропитанной парафином, с ванными кранами, замками и т.д. и все из разных сортов бумаги, и его эксперимент, возможно, был бы хорошим уроком строителям, но без всякого сомнения, итогом имел бы отвратительный дом — точно так же и эти моноидейные философы чрезвычайно поучительны и интересны, но все же довольно безосновательны.
  • 8. Остальные системы философии были по характеру своему реформистскими, лишь иногда поднимаясь до радикальных революций, вызванных теми сложностями, с которыми оказались не в состоянии справиться модные ранее системы; наверняка именно это было основным мотивом для создания любой новой теории. Все это подобно частичной перестройке дома. Допущенными при ней ошибками обычно является, во-первых, то, что ремонт обветшавших частей не был достаточно тщательным и продуманным, а во-вторых, то, что не было предпринято достаточно усилий по приведению сделанных изменений в глубинную гармонию с действительно добротными и неиспорченными частями старой постройки.
    Когда человек собирается строить дом, сколько глубоких размышлений потребуется от него, прежде чем он сможет без опаски вскопать почву! С каким усердием должен он обдумать в точности те нужды, которые придется удовлетворить! Сколь скурпулезное исследование провести, дабы выяснить, каковы самые доступные и подходящие материалы, установить тот тип конструкции, к которому эти материалы лучше всего подходят, и ответить на сотню подобных вопросов! И теперь, не слишком далеко заходя со своей метафорой, мы, я думаю, без опаски можем сказать, что исследования, предшествующие построению великой теории, должны быть по меньшей мере столь же тщательными и глубокими, сколь и те, что предшествуют построению жилого дома.
  • 9. Что системы должны строится архитектонически, проповедовалось еще со времен Канта, но не думаю, что значение и важность данной максимы были осознаны во всей их полноте. Человеку, желающему составить себе мнение относительно общих фундаментальных проблем, я советую предпринять сначала исследование всего человеческого знания и отметить во всякой области науки ее самые ценные идеи, пронаблюдать, в каком именно отношении каждая из них оказалась успешной, а где потерпела неудачу, с тем, чтобы в свете достигнутого подробного ознакомления с нужными для философской теории материалами, с природой и возможностями каждого из них, он смог приступить к исследованию того, в чем же состоит главная проблема философии и каков путь ее правильного разрешения. Не надо понимать так, будто я пытаюсь определить в полной мере то, что должны охватить собой эти подготовительные исследования; напротив, я намеренно замалчиваю множество моментов, чтобы подчеркнуть значение единственной главной рекомендации, а именно: проделать систематическое исследование тех концепций, из которых может быть построена философская теория, для того, чтобы выяснить, какое место каждая из концепций сможет в такой теории подобающим образом занять и как в ней применяться.
    Соответствующее рассмотрение этого момента заняло бы целый том, но я попытаюсь проиллюстрировать значение того, что говорю, взглянув на несколько наук и указав в них те из концепций, которые подходят для философии. В том, что касается результатов, к которым привели меня начатые таким образом длительные исследования, я лишь намекну на их сущность.
  • 10. Мы можем начать с динамики — области, возможно, наибольших завоеваний науки наших дней: я имею в виду закон сохранения энергии. Но давайте возвратимся к первому шагу, сделанному современной научной мыслью, — а шаг был великим — к открытию динамики Галилеем. Исследуя работы Галилея, современный физик с удивлением в них обнаруживает, как мало эксперимент был причастен к установлению оснований механики. Галилей апеллирует главным образом к здравому смыслу и к il lume naturale. Он заранее уже предполагает, что истинную теорию найдут простой и естественной. Мы увидим, что именно так и должно быть в динамике. Например, тело, предоставленное своей собственной инерции, движется по прямой линии, и прямая линия кажется нам простейшей из кривых. Однако сама по себе ни одна из кривых не проще другой. Система прямых линий имеет пересечения, точно совпадающие с пересечениями сходных парабол, расположенных тем же образом [что и прямые] или с пересечениями в любой другой из бесконечного числа систем кривых. Но прямая линия кажется нам простой, поскольку, как говорит Евклид, она пролегает между двумя экстремумами; то есть потому, что если смотреть в направлении конца, она кажется точкой. Это, в свою очередь, происходит потому, что по прямым линиям движется свет. И, наконец, свет движется по прямым линиям из-за той роли, которую прямая линия играет в законах динамики. Таким образом, именно потому, что наш разум сформирован под воздействием феномена, управляемого законом механики, определенные концепции, привходящие в этот закон, внушаются и поселяются в нашем разуме, так что мы с готовностью догадываемся, каковы же эти законы. Без подобного естественного внушения, если бы мы были вынуждены искать вслепую какой-то закон, подходящий к феномену, наш шанс найти его был бы один на бесконечность. Чем дальше исследования физики отходят от феноменов, непосредственно влиявших на рост разума, тем меньше можем мы ожидать от законов, который управляют ими, что они будут «простыми», то есть состоящими из немногих понятий, естественных для нашего разума.
  • 11. Исследования Галилея, которые развили Гюйгенс и другие ученые привели к тем современным концепциям Силы и Закона, которые революционизировали весь интеллектуальный мир. Громадное внимание, уделявшееся механике в XVII-ом веке, скоро придало столь большое значение этим концепциям, что породило механистическую философию, или учение о том, что все феномены физического универсума должны объясняться на основе механистических принципов. Великое открытие Ньютона дало новый толчок этой тенденции. Старое понятие о том, что тепло состоит в возбуждении частиц, было применено для объяснения основных свойств газов. Первое предположение, сделанное в этом направлении, заключалось в том, что давление газов объясняется ударами частиц о стенки содержащего их сосуда, что объясняло и закон Бойля о сжимаемости воздуха. Затем было показано, что химический закон Авогадро, диффузия и трение газов, а также действия радиометра Крука были следствиями одной и той же кинетической теории; но вот другой феномен, такой, как отношение определенного уровня тепла при постоянном объеме к уровню тепла при постоянном давлении, требует дополнительных гипотез, которые мы вряд ли имеем основания считать простыми, и мы теряем почву под ногами. Это же касается и света. Что свет состоит из колебаний, было почти доказано феноменом дифракции, а феномен поляризации показал, что линия отклонения частиц перпендикулярна линии их передачи через среду, но вот феномен дисперсии и т.д. требует добавочных гипотез, которые могут быть гораздо более сложными. Так что дальнейший прогресс в молекулярной теории кажется довольно сомнительным. Если гипотезы должны будут браться на пробу случайно или просто потому, что они подойдут к определенному феномену, то физикам и математикам всего мира потребуется в среднем полстолетия для того, чтобы проверить каждую из них, а поскольку число возможных теорий способно вырасти до триллионов и лишь одна из них окажется истинной, то весьма маловероятно, что в настоящее время мы сможем внести сколько-нибудь существенный вклад в этот предмет. Когда же мы переходим к атомам, презумпция в пользу простого закона кажется очень непрочной. Есть серьезные основания сомневаться, подходят ли фундаментальные законы механики для отдельных атомов, ведь представляется весьма вероятным, что они способны двигаться более чем в трех плоскостях.
  • 12. Чтобы узнать намного больше о молекулах и атомах, мы должны обследовать всю естественную историю законов природы, которая может выполнять теперь ту функцию, какую раньше презумпция в пользу простых законов выполняла для динамики, указав нам, каких законов мы можем тут ожидать, и отвечая на такие вопросы, как: стоит ли тратить нам время на проверку того предположения, что атомы притягивают друг друга с силой, обратно пропорциональной седьмой степени расстояний между ними, или нет? Предполагать, что универсальные законы природы могут быть поняты разумом и однако же не иметь никакого обоснования своим особенным формам, оставаясь необъяснимыми и иррациональными, — позиция вряд ли оправданная. Единообразия это и есть те самые факты, которые необходимо объяснять. Что подброшенная монетка упадет либо орлом, либо решкой, не требует себе никакого отдельного объяснения, но если она выпадает орлом постоянно, — мы хотим знать, каким образом был получен этот результат. Закон это par exellence вещь, требующая объяснений.

§ 2. Три теории эволюции

  • 13- Далее, единственно возможный путь объяснить законы природы и единообразие в целом — предположить, что они являются результатом эволюции. Это подразумевает, что они не абсолютны, что они не должны неукоснительно выполняться. Это создает элемент неопределенности, спонтанности или абсолютности случая в природе. И как мы, пытаясь проверить какой-нибудь физический закон, находим, что он не может до конца удовлетворить нашим наблюдениями, и совершенно правильно относим отклонения от него к ошибкам при наблюдении, точно так же мы должны предполагать гораздо более мелкие отклонения, существующие благодаря несовершенству в силе самого закона, благодаря некоему уклонению фактов от любой определенной формулы.
  • 14. М-р Герберт Спенсер хочет объяснить эволюцию с помощью механистических принципов. Это алогично по четырем причинам, Во-первых, принцип эволюции не нуждается ни в какой внешней причине, поскольку можно предположить, что тенденция к росту сама выросла из бесконечно малого случайного начала. Во-вторых, потому, что закон более чем что-либо должен считаться результатом эволюции. В-третьих, поскольку точный закон явно никогда не сможет произвести разнородность из однородности; а произвольная разнородность — это наиболее очевидная и характеристичная черта универсума. В-четвертых, поскольку закон сохранения энергии эквивалентен пропозиции, согласно которой все операции, управляемые механистическими законами, обратимы; и непосредственным следствием из него будет, что рост не объясняется этими законами, даже если они и не нарушаются в его процессе. Короче говоря, Спенсер не является философским эволюционистом, но только полу-эволю-ционистом или, если хотите, только полуспенсерианцем. А философии требуется продуманный и глубокий эволюционизм или же никакой.
  • 15. Теория Дарвина заключалась в том, что эволюция была вызвана действием сразу двух факторов: во-первых, наследственностью как принципом, делающим потомство похожим на своих родителей, хотя вместе с тем и оставляющим место для «мутации» или случайных изменений: изменений весьма незначительных — часто, более значительных — редко; и во-вторых, уничтожением видов или родов, которые не способны поддерживать рождаемость на одном уровне со смертностью. Этот дарвинистский принцип, очевидно, содержит в себе возможности громадного обобщения. Где бы ни существовало большое число объектов, имеющих тенденцию сохранять определенные черты неизменными, при том, что эта тенденция не абсолютна, но оставляет место для случайных изменений, то там — если число возможных изменений в определенных направлениях будет абсолютно ограничено благодаря уничтожению всего, что достигает и переступает пределы этих границ, — там постепенная тенденция к изменению возникнет в направлениях, отталкивающихся от этих границ. Так, если миллион игроков сядут за одну и ту же игру с равным шансом на успех, то поскольку они один за другим будут терпеть неудачу, постольку среднее состояние тех, кто останется, будет непрерывно возрастать. Здесь, несомненно, заключена подлинная формула возможной эволюции, причем неважно, много или мало в развитии животных и растительных видов объясняется ее действием.
  • 16. Теория Ламарка [1] также предполагает, что развитие видов имело место в ходе длительной серии незаметных изменений, но она предполагает также и то, что эти изменения имели место во время жизни индивидуумов как следствие усилия и тренировки, и что воспроизводство не играет тут никакой роли и участвует лишь в сохранении этих изменений. Таким образом, теория Ламарка объясняет развитие только тех черт, над которыми трудятся и к которым стремятся индивидуумы, тогда как дарвинистская теория объясняет производство черт благоприятных лишь для вида, хотя вполне возможно и фатальных для индивидуальных представителей [2]. Но если воспринять это шире и более философски, дарвинистская эволюция — это эволюция посредством действия случая и уничтожения плохих результатов, тогда как ламаркианская эволюция — это эволюция посредством действия привычки и усилия.
    1 См . Lamarck, Philosophie Zoologique, vol. 1, ch.VlI, Paris (1873).
    2 Неодарвианец Вейсман показал, что смертность почти с необходимостью вытекает из действия дарвинисткого принципа, (см. его «Эссе о Наследственности», I, «Продолжительность жизни» (1899).
  • 17. Третья теория эволюции это теория м-ра Кларенса Кинга. Древние памятники и камни свидетельствуют о том, что при обычных обстоятельствах виды остаются неизменными или мало изменяемыми, но претерпевают стремительные изменения после катаклизмов или быстрых геологических перемен. В новых условиях у животных и растений мы часто наблюдаем быстрые изменения при воспроизводстве, а иногда они претерпевают изменения уже в течение индивидуальной жизни — феномен, без сомнения, связанный с ослаблением жизнеспособности из-за слома привычного образа жизни, частично же — с изменениями питания, а частично — с прямым и специфическим влиянием той среды, в которую был перемещен организм. Если эволюция произошла подобным путем, то ее отдельные шаги не только не были незаметны, как полагают и дарвинисты, и ламаркианцы, но более того, они, с одной стороны, не случайны, с другой же стороны — не обусловлены никакими внутренними устремлениями, но напротив, суть эффекты изменения внешнего окружения и имеют позитивную общую тенденцию приспособлять к этому окружению организм, ибо изменение будет прежде всего затрагивать органы одновременно и ослабленные, и стимулированные. Этот способ эволюции, путем внешних сил и слома привычек, по-видимому, затребован некоторыми из наиболее общих и важных фактов биологии и палеонтологии; в исторической же эволюции различных институтов и идей он, конечно же, был основным фактором; так что ему невозможно отказать в выдающемся месте в процессе эволюции универсума в целом.

§ 3. Закон привычки

  • 18. Переходя к психологии, мы находим, что элементарные явления разума распадаются на три категории. Во-первых, у нас есть Чувства, охватывающие все, что непосредственно дано здесь и теперь, такие, как боль, голубизна, веселость, то чувство, что возникает, когда размышляешь над последовательной теорией, и т.д. Чувство есть состояние ума, имеющее свое собственное жизненное качество, независимое от любого другого состояния ума. Или чувство — это элемент сознания, который способен заметно перекрывать любое другое состояние сознания до такой степени, что в конце концов может монополизировать ум, пускай в действительности такого рудиментарного состояния сознания достичь и нельзя и оно не будет собственно сознанием Тем не менее, вполне представимо, или вообразимо, что качество голубизны может узурпировать весь ум, вплоть до исключения идей формы, расширения, контраста, начала и прекращения и каких бы то ни было других идей. Чувство с необходимостью является совершенно простым, в самом себе, поскольку если бы оно обладало частями, то они точно так же бы присутствовали в уме, всякий раз когда бы там ни присутствовало все целое, и таким образом, все целое не смогло бы монополизировать ум [3].
  • 19. Кроме чувств, у нас есть Ощущения взаимодействия (reaction); как когда человек с завязанными глазами неожиданно налетает на фонарь, когда мы делаем мускульное усилие или когда какое-либо из чувств уступает место другому чувству. Допустим, у меня не было на уме ничего, кроме чувства голубого, которое вдруг неожиданно должно было уступить место чувству красного; тогда в момент перехода возникнет шок, чувство взаимодействия, моя голубая жизнь будет превращаться в красную. Если бы к тому же я был бы наделен памятью, это чувство продолжалось бы еще некоторое время, и с ним было бы связано еще какое-то особое чувство или впечатление. Это последнее чувство (я имею в виду предположительно) может продолжаться и после того, как память об этом случае, о чувствах голубого и красного уже ушли. Но ощущение взаимодействия не может существовать нигде, кроме как в действительном присутствии двух чувств, голубого и красного, с которыми оно связано. Когда бы мы ни имели два чувства и когда бы мы ни обращали свое внимание на любого рода соотношение между ними, — каждый раз будет присутствовать ощущение, о котором я говорю Но чувство действия и взаимодействия бывает двух видов: это может быть либо восприятие отношения между двумя идеями, или это может быть чувство действия и взаимодействия между чувством и чем-то, находящимся вне чувства. И это чувство внешнего взаимодействия опять-таки имеет две формы; поскольку это либо чувство того, что случается с нами, без всякого нашего действия, и мы пассивны в этом деле, либо же это чувство сопротивления, то есть распространение действия именно нашего чувства на что-то внешнее. Чувство взаимодействия — это, таким образом, чувство связи или сравнения между двумя чувствами, либо (А) между одним чувством и другим либо (В) между чувством и его отсутствием или более низкой степенью; и в случае В у нас есть, во-первых, ощущение возрастания чувства и, во-вторых, ощущение ослабления чувства.
    5 Чувство, несомненно, может быть сложным, но тольку в силу восприятия, которое не является ни этим чувством ни каким либо чувством вообще.
  • 20. Чрезвычайно отличны и от чувств, и от взаимодействий-ощущений, или нарушений чувства, общие понятия. Когда мы думаем — мы сознаем, что отношение между чувствами обусловлено общим правилом, мы сознаем, что руководимы привычкой. Интеллектуальная сила есть не что иное, как способность усваивать себе привычки и следовать им в случаях, аналогичных в главном, а в неглавном весьма удаленных от нормальных случаев связи между чувствами, при которых эти привычки были сформированы.
  • 21. Первый и фундаментальный закон ментального действия состоит в тенденции к обобщению. Чувство стремится распространиться; связи между чувствами пробуждают чувства; соседствующие чувства ассимилируются, а идеи склонны воспроизводить себя. Все это — лишь многочисленные формулировки единого закона роста разума. Когда происходит нарушение чувства, у нас возникает сознание приобретения — приобретения опыта; а новое нарушение будет склонно ассимилировать себя с тем, которое ему предшествовало. Чувства, из-за того, что они возбуждены, становятся еще более возбудимыми, особенно теми способами, которыми они возбуждались ранее. Сознание такой привычки конституирует общее понятие (general conception).
  • 22. Туманность психологических понятий может быть исправлена соединением их с физиологическими концепциями. Можно считать, что чувство существует там, где какая бы то ни было из нервных клеток находится в возбужденном состоянии. Нарушение чувства, или ощущение взаимодействия, сопровождает передачу нарушения между нервными клетками, или от нервной клетки к мускульной, или саму внешнюю стимуляцию нервной клетки. Общие понятия возникают на основе формирования привычек в нервной материи, которые являются молекулярными изменениями, следующими из ее деятельности и возможно, связанными с ее питанием.
  • 23. Закон привычки проявляет разительный контраст с физическими законами в характере своей власти. Физический закон абсолютен. Ему требуется точное отношение. Так, физическая сила вводит в общее движение некое дополнительное движение, которое должно быть совмещено с остальным посредством параллелограмма сил; но на самом деле это дополнительное движение должно занять в точности то место, которое требуется от него законом силы. Ментальный закон, с другой стороны, не требует себе никакого неукоснительного соответствия. И даже наоборот, точное соответствие придет в прямое столкновение с таким законом, поскольку оно мгновенно схватит, кристаллизует мысль и воспрепятствует всякому дальнейшему формированию привычки. Закон разума делает возникновение какого-то данного чувства всего лишь более вероятным. Таким образом, он напоминает «неконсервативные» силы в физике, такие, как трение и т.д., которые связаны со статистическими единообразиями при случайных встречах триллионов молекул.

§ 4. Объективный идеализм

  • 24. Старое дуалистическое понятие разума и материи, как двух радикально различных видов субстанции, занимавшее столь видное место в картезианстве, сегодня вряд ли найдет себе защитников. Отрицая этот дуализм, мы приходим к одной из форм гилопатии (hylopathy), называемой еще монизмом. В этом случае возникает вопрос, следует ли рассматривать, с одной стороны, физические, а с другой — психические законы как:
    (a) независимые; учение, часто называемое монизмом, но которое сам я именую нейтрализмом;
    (b) как производные и частные в случае психических законов, и как первичные только в случае физических законов, что является материализмом; или же
    (с) как производные и частные в случае физических законов, и первичные только в случае законов психических — что является идеализмом.
    Материалистическое учение представляется мне глубоко противным как научной логике, так и здравому смыслу; ибо оно требует от нас того допущения, что определенный вид механизмов может чувствовать, что было бы гипотезой, не сводимой ни к какому простому и разумному основанию — предельной, необъяснимой закономерностью; в то время как единственно возможное оправдание всякой теории состоит в том, что она делает вещи ясными и разумными.
    Нейтрализм достаточно уже осужден логической максимой, известной под названием «бритвы Оккама»; то есть, что не следует предполагать больше независимых элементов, чем необходимо. Устанавливая равенство внутренних и внешних аспектов субстанции, нейтрализм, по-видимому, рассматривает как те, так и другие в качестве первичных.
  • 25. Единственная разумная теория вселенной есть объективный идеализм, согласно которому материя есть ослабленный (effete) дух, а глубоко укоренившиеся привычки становятся физическими законами. Но прежде чем принять эту теорию, она должна показать, что способна с математической ясностью и точностью объяснить трехмерность пространства, законы движения и общие свойства вселенной; ибо никак не меньшего надо требовать от всякой философии.

§ 5. Природа пространства

  • 26. Современная математика изобилует идеями, которые могут быть применены к философии. Я могу отметить только одну или две. Весьма поучительным является Способ, которым математики обобщают Так, художники привыкли думать, что картина геометрически состоит из пересечений ее плоскости лучами света, доходящими от естественных объектов к глазу. Однако геометры используют обобщенную перспективу. Например, пусть в фигуре О будет глазом, А,В, C,D,E - крайними точками поверхности, a a f e D с — крайними точками другой поверхности. Геометры проводят лучи через точку О, пересекающие обе эти поверхности, и рассматривают точки пересечения каждого луча с какой-то одной из поверхностей в качестве представляющей точку пересечений того же самого луча с другой поверхностью. Таким образом, е репрезентирует Е, так же как и у художников. D репрезентирует себя. С репрезентируется посредством с, наиболее отдаленной от глаза; и Л представляется посредством а, находящей на другой стороне глаза. Такое обобщение не связано с чувственными образами. Далее, в соответствии с этим способом репрезентации каждая точка, находящаяся на одной поверхности, репрезентирует какую-то точку на другой, и каждая точка на этой последней репрезентируется какой-то точкой на первой. Но как насчет точки/ которая находится на линии, проходящей из точки О параллельно репрезентируемой плоскости, и как насчет точки В, которая находится на линии, параллельной репрезентирующей плоскости? Кое — кто станет утверждать, что это — исключения; однако современная математика не признает исключений, которые могут быть отменены обобщением. Точно так же как линия проходит от С к D, а затем к Е, и далее в бесконечность, соответствующая линия на другой плоскости проходит от с k D и затем к е, а от нее к f. Однако эта вторая линия может пройти через f к а; и именно здесь вторая линия достигает А. Мы поэтому утверждаем, что первая линия проходит через бесконечность, и что всякая линия присоединяется к самой себе наподобие овала. Геометры говорят о частях линий на бесконечном расстоянии как о точках. Это — разновидность обобщения, весьма эффективно используемого в математике.
  • 27. Современные взгляды на измерение часто имеют философский аспект, Существует бесконечное число систем измерения по линии; так, например, перспективная репрезентация шкалы на одной линии может быть взята для измерения другой линии, хотя, конечно же, такие измерения не будут соответствовать тому, что мы называем расстоянием между точками на второй линии. Чтобы установить систему измерения по линии, мы должны приписать определенное число к каждой ее точке, и для этого мы, конечно, должны будем предположить числа, разнесенные по бесконечному числу мест десятичных дробей. Эти числа должны быть расположены вдоль линии в непрерывной последовательности. Далее, чтобы такая шкала чисел имела хоть какую-то пользу, она должна быть способна смещаться на другие позиции, причем каждое число должно продолжать оставаться закрепленным за определенной отдельной точкой. Теперь, обнаружилось, что если это верно для «воображаемых» точек так же, как и для реальных (выражение, которое я не имею сейчас возможности прояснить), то всякое такое смещение необходимо оставит два числа, прикрепленными к тем же самым точкам, что и раньше. Так что когда шкала сдвигается по линии с помощью непрерывной серии сдвигов одного типа, то всегда остаются две точки, которых не сможет достичь ни одно число на шкале, кроме тех чисел, что уже закреплены за ними. Эта пара, недоступная, таким образом, измерению, называется Абсолютом. Эти две точки могут быть определенными и реальными, или они могут совпадать или обе быть воображаемыми. В качестве примера линеарного количества с двойным абсолютом, мы можем взять вероятность, которая переходит от недостижимой абсолютной уверенности, говорящей против пропозиции, к равно недостижимой абсолютной уверенности, говорящей за нее. Линия, как мы видели, согласно обычным представлениям, является линеарным количеством, в котором две точки в бесконечности совпадают. Скорость является другим примером того же самого. Поезд, идущий с бесконечной скоростью из Чикаго в Нью-Йорк, в одно и то же мгновение будет находиться на всех точках линии, а если бы время переезда было сведено к меньшему, чем ничто, он стал бы двигаться в обратном направлении. Угол является знакомым примером модуса величины без каких бы то ни было реально неизмеримых значений. Один из вопросов, которые должна рассматривать философия, это не является ли развитие вселенной сходным с таким увеличением угла, которое идет неизменно и не стремясь к чему-либо, все еще не достигнутому, это я думаю эпикурейский взгляд на вещи; либо не возникла ли вселенная из хаоса в бесконечно далеком прошлом, чтобы стремиться к бесконечно далекому будущему; либоже не возникла ли вселенная в прошлом из ничто, чтобы неопределенно двигаться вперед к неопределенно далекому будущему, которое, будь оно достигнуто, было бы тем же самым простым ничто, с которого все и начиналось.
  • 28. Доктрина абсолюта, примененная к пространству, приходит к тому, что либо Первое, пространство является, как учит Евклид, как безграничным, так и безмерным, так что бесконечно отдаленные [друг от друга] части какой-то плоскости, в перспективе выглядят как прямая линия, причем сумма трех углов треугольника в этом случае равняется 180°; или
    Второе, пространство является безмерным, но ограниченным, так что бесконечно отдаленные [друг от друга] части какой-то плоскости, в перспективе выглядят как круг, за пределами которого все пропадает во мраке, и в этом случае сумма трех углов треугольника будет меньше, чем 180° на величину, пропорциональную площади треугольника; или заключить на достаточном основании. Конечно верно, что согласно аксиомам геометрии, три стороны треугольника в сумме составляют точно 180°; но эти аксиомы в наши дни совершенно подорваны, и геометры признаются, что они, собственно как геометры, не знают ни одной мало-мальски обоснованной причины считать их совершенно истинными. Эти аксиомы суть выражения нашего врожденного понятия о пространстве, и как таковые достойны доверия, в той мере, в какой их истина могла влиять на формирование нашего ума. Но это не дает нам никакого основания считать их в точности истинными.
    Третье, пространство является безграничным, но конечным (подобно поверхности сферы), так что оно не имеет бесконечно отдаленных друг от друга частей; однако конечное движение по какой-либо прямой линии вернуло бы движущегося к исходной позиции, и смотря вперед без помех для зрения, он увидел бы перед собой затылок собственной головы, принявшей чудовищные размеры; в этом случае сумма углов треугольника превышала бы 180° на величину, пропорциональную площади треугольника.
  • 29. Какая из трех гипотез является истинной, мы не знаем. Самые большие треугольники, которые мы можем измерить это те, что основанием своим имеют орбиту земли, а высотой -расстояние до неподвижной звезды. Величина угла, получающаяся из вычитания суммы двух углов в основании такого треугольника из 180°, называется параллаксом звезды. Пока что измерены параллаксы что-то около сорока звезд. Два из них вышли негативными, параллакс Аридида (или Сигни), звезда, величиной 1 1/2, — он равен — 0."82, согласно С.Г. Питерсу, и параллакс звезды величиной 7 3/4 известная как Пиацци III 422, равный -0."45, согласно Р.С. Боллу. Но эти негативные параллаксы вне всякого сомнения должны быть отнесены на счет ошибок при наблюдении; поскольку вероятная ошибка при таком определении +-О."75, то было бы в самом деле странно, если бы мы могли созерцать, так сказать, больше половины космоса, не находя при этом звезд с большими негативными параллаксами. Действительно тот самый факт, что из всех измеренных параллаксов только два получились негативными, мог бы послужить сильным доводом в пользу того, что самые маленькие параллаксы на самом деле доходят только до +0."1, когда бы не то соображение, что публикация других негативных параллаксов могла быть просто запрещена. Думаю, можно с уверенностью сказать, что параллакс самой далекой звезды находится где-то между -0."05 и +0."15, и что в следующем столетии наши внуки обязательно узнают, является ли сумма трех углов треугольника большей или меньшей 180° — а то, что она точно такой величины никто и никогда не сможет
  • 30. Итак, метафизика всегда была обезьяной математики. Геометрия выдвинула идею доказательной системы абсолютно достоверных философских принципов; и идеи метафизиков во все времена выводились по большей части из математики. Метафизические аксиомы являются имитациями геометрических аксиом; и раз эти последние совершенно опрокинуты, то, вне сомнения, и первые последуют за ними. Ясно, например, что у нас нет никаких оснований полагать, будто бы всякий феномен во всех своих деталях точно определяется законом. Мы видим, что во вселенной есть случайный элемент, а именно, ее многообразие. Это многообразие должно быть в какой — то форме приписано самопроизвольности.
  • 31. Если бы у меня было больше места, я бы показал, насколько важной для философии является математическая концепция непрерывности. Большая часть того, что является истинным у Гегеля, представляет собой весьма тусклые проблески концепции, которая уже задолго до того была приведена к полной ясности математиками, и которую нынешние исследования проиллюстрировали еще лучше.

§ 6. Первое, второе и третье

  • 32. Среди множества принципов Логики, находящих себе применение в философии, я могу здесь отметить только один. Три понятия неизменно всплывают в каждом пункте любой теории логики, и в наиболее завершенных системах они выступают во взаимосвязи друг с другом. Они представляют собой понятия настолько широкие и в силу этого — неопределенные, что с трудом поддаются постижению и поэтому зачастую ускользают от нашего внимания. Я называю их понятиями Первого, Второго и Третьего. Первое является понятием бытия или существования, независимого от чего-либо иного. Второе является понятием бытия, с чем-то соотнесенного, понятием противодействия чему-то. Третье является понятием опосредования, в то время первое и второе становятся в отношение друг к другу. Для того, чтобы проиллюстрировать эти идеи, я покажу, каким образом они входят в идеи, которые мы подвергли рассмотрению. Происхождение вещей, рассматриваемое не как приводящее к чему-либо, но само по себе, содержит идею Первого, конец вещей — идею Второго, а опосредующий их процесс — идею Третьего. Философия, утверждающая идею Единого, является по существу дуалистической философией, в которой понятие Второго получает преувеличенное значение; поскольку это Единое (хотя оно, конечно же, включает идею Первого) всегда является иным многообразия, каковое не есть единое. Идея Многого, поскольку множественность есть произвольность и произвольность есть отрицание всякой Вторичности, имеет в качестве своего принципиального компонента понятие Первого. В психологии Чувствование является Первым, Ощущение — Вторым, Общее понятие — Третьим, или опосредованием. В биологии идея случайной мутации есть Первое, наследственности — Второе, процесса закрепления случайных свойств — Третье. Случайность есть Первое, Закон — Второе, тенденция к приобретению привычек — Третье. Разум есть Первое, Материя — Второе, Эволюция — Третье.
  • 33- Таковы материалы, из которых, по преимуществу, и должна строиться философская теория, для того, чтобы репрезентировать уровень тех знаний, которые подарил нам девятнадцатый век. Не касаясь других важных вопросов философской архитектоники, мы без труда можем предугадать, какого рода метафизика была бы собственно построена из этих понятий. Подобно некоторым из самых древних и некоторым из самых современных построений (speculations), это была бы Космогоническая Философия. Она предполагала бы, что в начале — бесконечно отдаленном — существовал хаос неличностного чувства, который, не имея какой-либо связи или повторяемости, не имел действительного существования. Что это чувство, мутируя так и этак по чистому произволу, стало зародышем обобщающей тенденции. Что другие его мутации были мимолетными, но этот зародыш обладал все возрастающей силой. Что таким образом, было бы положено начало тенденции к образованию привычки; а из этого, наряду с другими принципами эволюции, развились бы все повторяемости и закономерности вселенной. Что в любой момент времени, однако, сохраняется элемент чистой случайности; и он будет оставаться до тех пор, пока мир не станет абсолютно совершенной, рациональной и симметричной системой, в которую в бесконечно отдаленном будущем кристаллизуется разум. 34. Эта идея была разработана мною в совершенстве. Она объясняет большинство свойств вселенной в том виде, в каком она нам известна — свойства времени, пространства, материи, силы, гравитации, электричества и т.д. Она предсказывает много других вещей, которые предоставить для проверки смогут лишь новые наблюдения. Пусть же какой-нибудь будущий исследователь сызнова осмотрит эту почву, и пусть ему хватит свободного времени, чтобы предоставить миру свои результаты.

Примечания

Впервые опубликовано в журнале «Монист», vol. I, pp. 161-176 (1891).

Синехизмиагапизм
Закон разума

§1. Введение

  • 102. В статье, опубликованной в «Монисте» (январь 1891 г.), я попытался показать, какие идеи должны формировать остов философской системы, и особо выделил систему абсолютного случая. В апрельском номере [«Мониста»] за 1892 год, я продолжал приводить доводы в пользу образа мысли, который было бы удобно окрестить тюхизмом (от ###, «случай»). Серьезный философ не поспешит принять или отвергнуть это учение; он увидит в нем один из главнейших подходов, каким может воспользоваться спекулятивная мысль, чтобы коснуться фундаментальной проблемы философии, и поймет, что разрешить ее не под силу ни отдельному индивиду, ни конкретной эпохе. Это задача на целую эру. Вначале я показал, что тюхизм должен лечь в основу эволюционной космологии, в которой все закономерности природы и разума рассматриваются как результаты развития в основу шеллингианского идеализма, для которого материя предстает в качестве воплощенного, отчасти омертвевшего, ставшего безжизненным духа. Для тех, кто стремится к изучению интеллектуальных биографий, я могу упомянуть, что родился и рос неподалеку от Конкорда — я имею в виду Кембридж — во времена, когда Эмерсон, Хедж и их друзья распространяли идеи, подхваченные ими у Шеллинга, а Шеллингом у Плотина, Беме, или бог знает у каких умов, ударившихся в монструозный восточный мистицизм. Однако атмосфера Кембриджа послужила для многих лекарством от трансцендентализма Конкорда; и я уверен, что не подцепил ни один из этих вирусов. Тем не менее, наверняка, некая культура бацилл, какая-то легкая форма болезни, была без моего ведома вживлена в мою душу, и сейчас после долгого инкубационного периода она выходит на поверхность, претерпев модификацию, благодаря математическим понятиям и профессиональной выучке в физических исследованиях.
  • 103. Следующим шагом в изучении космологии должно стать исследование общего закона ментального действия. При этом я на время оставлю тюхизм вне поля зрения, чтобы совершить свободный и независимый экскурс к другому понятию, упомянутому в моей первой статье в «Монисте» как одному из наиболее незаменимых для философии, хотя там я о нем и не рассуждал; я имею в виду понятие непрерывности. Тенденция рассматривать непрерывность так, как определяю ее я, а именно как идею первостепенной важности в философии, можег соответственно быть синехизмом. Главная цель настоящей статьи — показать, что такое синехизм и к чему он ведет. Достаточно давно я попытался развить эту теорию в «Журнале спекулятивной философии» (том II); теперь же я надеюсь усовершенствовать ее изложение, в котором тогда я был слегка ослеплен номиналистическими предрассудками. Я отсылаю к ней, ибо философы, возможно, посчитают, что некоторые пункты, недостаточно разъясненные в настоящей статье, проясняется после прочтения более ранних работ.

§2. Что такое закон

  • 104. Логический анализ применительно к ментальным феноменам показывает, что для разума существует только один закон, а именно: что идеи склонны распространяться непрерывно и влиять на определенные другие идеи, находящиеся к ним в особом отношении претерпевания воздействия (affectability). При этом распространении они утрачивают интенсивность, в особенности же — силу влияния на другие, однако приобретают обобщенность и сливаются с другими идеями.

Ради удобства я изложил эту формулу в самом начале, а теперь собираюсь ее прокомментировать.

§3. Индивидуальность идей

  • 105. Мы привыкли говорить, что идеи бывают воспроизведенными, перемещающимися от разума к разуму, сходными или несходными — словом, так, будто они субстанциальны; впрочем на это нет обоснованных возражений. Но, рассматривая слово «идея» в смысле события, [происходящего] в индивидуальном сознании, становится ясно, что однажды прошедшая идея проходит навсегда, и любое предполагаемое ее повторное явление будет другой идеей. Эти две идеи не присутствуют в одном и том же состоянии сознания, и поэтому, возможно, их нельзя сравнивать. Таким образом, сказать, что они подобны друг другу, может значить только то, что тайная сила из глубин души заставляет нас сочетать их в нашем уме после того, как ни той, ни другой больше нет. Мы можем здесь мимоходом отметить, что из двух общепризнанных принципов ассоциации — смежности и сходства — первое является связью благодаря внешней силе, а второе — благодаря силе внутренней.
  • 106. Но как можно истолковать то, что безвозвратно ушедшие идеи можно вообще мыслить и в дальнейшем? Они в высшей степени неопознаваемы. Каким отчетливым значением можно наделить высказывание о том, что идея, имевшая место в прошлом, каким-то образом влияет на идею будущую, от которой первая полностью отделена?

Фраза, между утверждением и отрицанием которой не может быть никакой ощутимой разницы, звучит как сущий вздор.

Я не стану продолжать разбор этого вопроса, ибо он является общим местом в философии.

§4. Непрерывность идей

  • 107. Перед нами стоит проблема, по своей сложности подобная проблеме номинализма и реализма. Но стоит лишь ее ясно сформулировать, как логика оставит место только для одного ответа. Каким образом прошлая идея может быть настоящей? Может ли она быть таковой, замещая прежнюю? Возможно, в определенной степени, но не совсем; ибо тогда встанет вопрос о том, как прошедшая идея может соотноситься с замещающими репрезентациям. Отношение, устанавливающееся между идеями, может иметься лишь в некоем сознании: ведь прошедшая идея не находится ни в каком сознании, кроме прошлого сознания, которое только и содержит ее, а оно не может вместить идею, приходящую на смену.
  • 108. Некоторые мыслители здесь наскоро вынесут заключение о том, что прошлая идея не может никаким образом стать наличной. Однако это — поспешный и нелогичный вывод. Насколько экстравагантно также объявлять все наше знание прошлого всего лишь заблуждением! Тем не менее, может показаться, что прошлое лежит полностью за гранью возможного опыта, подобно кантовской вещи в себе.
  • 109. Как же прошлая идея может наличествовать в настоящем, не замещая настоящую? Значит, только посредством прямой перцепции. Другими словами, чтобы быть настоящей, она должна ipso facto быть в настоящем. То есть она не может быть полностью прошлой — она лишь может принимать на себя бесконечно малые знания прошлого, менее прошлая, чем любая точная дата в прошлом. Итак, мы приходим к заключению, что настоящее связывается с прошлым посредством ряда бесконечно малых реальных шагов.
  • 110. Психологи уже выдвигали гипотезу о том, что сознание с необходимостью объемлет некий промежуток времени. Но если имеется в виду конечный промежуток, мнение это несостоятельно. Если бы ощущение, предшествующее настоящему на полсекунды, все еще непосредственно присутствовало во мне, тогда, согласно тому же принципу, ощущение, предшествующее уже ему, было бы непосредственно в настоящем и так далее ad infinitum. Итак, поскольку существует время, скажем, год, в конце которого идея больше не присутствует ipso facto, то из этого следует, что это верно в отношении любого конечного промежутка, независимо от его краткости. Однако сознание по сути своей все же должно покрывать некий промежуток времени; ведь если бы оно этого не делало, мы не только не приобрели бы никакого знания о времени и не познали бы его с достоверностью, но даже не получили бы о нем ни малейшего представления. Поэтому мы вынуждены сказать, что сознание непосредственно функционирует с помощью бесконечно малых промежутков времени.
  • 111. Это все, что нам необходимо, Ибо на этом бесконечно малом промежутке сознание непрерывно не только в субъективном смысле, то есть рассматриваемое в качестве субъекта или субстанции, имеющей свойсгво длительности, но также, потому, что это — непосредственное сознание, а его объект ipso facto непрерывен. Это бесконечно распространяемое сознание фактически является прямым чувствованием собственного содержания как распространяющегося. Это мы поясним ниже. В бесконечно малом интервале мы напрямую воспринимаем временную последовательность его начала, середины и конца — конечно, не путем распознавания (recognition), ибо распознавать возможно только прошлое, но посредством непосредственного чувствования. Итак, за этим интервалом следует другой, начало которого находится в середине предыдущего, а середина — является концом предыдущего. Здесь мы имеем непосредственное восприятие временной последовательности его начала, середины и конца, или, к примеру, второго, третьего и четвертого мгновения. Из этих двух непосредственных восприятий мы получаем опосредованное или выводное восприятие отношения всех четырех мгновений. Это опосредованное восприятие объективно, или в соответствии с представленным объектом, распространяется на четыре мгновения; но субъективно, или в качестве самого субъекта длительносги оно полностью охвачено вторым моментом. (Читатель заметит, что я употребляю слово «мгновение» (instant) для обозначения временной точки, а «момент» (moment) для обозначения бесконечно малой длительности.) Я допускаю, что может возникнуть возражение по поводу того, что согласно предложенной теории, мы должны иметь не просто опосредованную перцепцию последовательности четырех мгновений; ибо сумма двух бесконечно малых интервалов сама является бесконечно малой, и потому она воспринимается непосредственно. Она воспринимается непосредственно в интервале как целом, но опосредованно только в двух третьих интервалах. Теперь предположим неограниченную последовательность этих выводимых путем заключения актов сравнительного восприятия; совершенно очевидно, что последний момент будет объективно содержать целые ряды. Если здесь будет не просто неограниченная последовательность, но непрерывный поток выводов в пределах ограниченного времени, то результатом будет опосредованное объективное сознание целого временного интервала в последний момент. В этот последний момент целые ряды будут узнаны, или познаны в том виде, как они были известны прежде, за вычетом последнего момента, который, разумеется, будет абсолютно неузнаваемым сам для себя. На самом деле даже этот последний момент будет узнан, как и остальные, или по крайней мере мы начнем узнавать его. Здесь есть небольшой elenchus, или видимость противоречия, для решения которого вполне достаточно применить рефлексивную логику (reflective logic).

§5. Бесконечность и непрерывность вообще

  • 112. Большинство математиков, которые в течении двух последних поколений занимались дифференциальным исчислением, считали, что бесконечно малое количество — это абсурд; и все же со свойственной им осторожностью они добавляли: «Или во всяком случае понятие бесконечно малого настолько сложно, что мы практически не можем помыслить его с уверенностью и гарантией». Соответственно, учение о пределах было изобретено, чтобы избежать сложности, или, как говорят некоторые, чтобы объяснить значение слова «бесконечно малый». Эта теория в том или ином виде преподается в учебниках, хотя в некоторых из них только в качестве альтернативной точки зрения на проблему; она достаточно хорошо отвечает целям исчислений, хотя даже при таком применении может столкнуться с трудностями.
  • 113. Освещение предмета посредством строгого исчисления логики отношений ясно и очевидно показало мне, что идея бесконечно малых не чревата никакими противоречиями, еще до того, как я ознакомился с работами д-ра Георга Кантора (хотя многие из них уже появились в Matbematiche AnncUen и Borcbardt's Journal, если даже в Acta Mathematica, то, во всяком случае, во всех перворазрядных математических журналах, в которых та же точка зрения изложена с необыкновенной одаренностью и проникновенной логикой.
    Преобладающее мнение состоит в том, что конечные числа — единственные, которые мы можем помыслить, по крайней мере посредством обычного модуса мышления, или, как определяют это некоторые авторы, это — единственные числа, которые можно помыслить с математической точки зрения. Но это — иррациональное предубеждение. Уже давно я доказал, что конечные множества отличаются от бесконечных только одним обстоятельством и его последствиями, а именно тем, что к ним применим особый необычный вид мышления, который его открыватель, де Морган, назвал «силлогизмом транспонируемого количества.»
    Бальзак во введении к своей «Физиологии брака», замечает, что любой молодой француз хвалится тем, что хоть раз соблазнил француженку. Итак, если женщину можно соблазнить лишь раз, и француженок не больше, чем французов, из этого следует, что если вышеупомянутая похвальба достоверна, ни одна француженка не избежала соблазнения. Если бы их число было конечным, подобный ход мышления срабатывал бы. Но поскольку население непрерывно растет, и соблазненные в среднем моложе соблазнителей, этот вывод не обязательно достоверен. Подобным образом Де Морган, в качестве актуария [1], мог утверждать, что если страховая компания платит застрахованным в среднем больше, чем они когда-либо платили компании, включая проценты, то она должна терпеть убытки. Однако каждый современный актуарий увидит здесь ошибку, так как бизнес непрерывно растет. Но стоит войне или любой катастрофе ограничить сословие страхуемых, как в результате вывод станет до боли достоверным. Два вышеупомянутых рассуждения являются примерами силлогизмов транспонируемого количества.
    1 Актуарий — статистик страхового общества.
    К положению о том, что конечные и бесконечные множества различаются в силу того, что к первым применим упомянутый силлогизм транспонируемого количества, следует относиться как к основному положению научной арифметики.
    Если человек не знает, как рассуждать логично, — а я должен отметить, что большинство довольно хороших, да и выдающихся математиков, подпадают под эту категорию, — но просто пользуется счетом на пальцах, слепо делая выводы по аналогии с другими выводами, которые оказались правильными, он, конечно, будет постоянно делать ошибки в отношении нон-финитных чисел. Истина заключается в том, что такие люди вообще не рассуждают. Однако для того меньшинства, что способно рассуждать, рассуждение о нон-финитных числах оказывается проще, чем рассуждение о числах финитных, поскольку [в первом случае] не требуется сложный силлогизм транспонируемого количества. Например, то, что целое больше своих частей, не является аксиомой, в отличии от мнения Евклида, в высшей степени плохого логика. Это теорема, легко доказуемая с помощью силлогизма транспонируемого количества, но не иначе. Она верна в отношении конечных множеств, но ошибочна в отношении бесконечных. Так, четные числа являются частью целых чисел. Тем не менее, четных чисел не меньше, чем всех целых чисел, это несложная теорема, поскольку если любое число в целом ряде целых чисел удвоится, результатом будет ряд четных чисел:
    1, 2, 3, 4, 5, 6 и т.д
    2, 4, 6, 8, 10, 12итд.
    Так что для каждого числа существует отдельное четное число. На самом деле существует столько же отдельных удвоенных чисел, сколько существует вообще отдельных чисел. Но все удвоенные числа являются четными.<...>.
  • 118. Очевидно, что существует столько же точек на линии или во временном интервале, сколько действительных чисел вообще Это, соответственно, неисчислимые множества. Многие математики весьма опрометчиво предположили, что точек на поверхности или в твердом теле больше, чем на линии Однако это положение было опровергнуто Кантором Действительно, очевидно, что любому множеству значений координат соответствует единственное отдельное число Предположим, что все значения координат расположены между 0 и +1. Тогда, если мы составим число, поставив на место первого десятичного знака первую цифру первой координаты, на второе — первую цифру второй координаты и т. д., и если первые цифры, распределенные таким образом, переходят ко вторым цифрам и распределяют их подобным же образом, то становится ясно, что значения координат могут считываться с единственного получившегося числа, так, что триада или тетрада чисел, в которых каждое имеет неисчислимое множество значений, имеет не больше значений, чем единственное иррациональное число.
    Если число измерений будет бесконечным, результат будет другим, и совокупность бесконечных множеств чисел, каждое из которых имеет неисчислимое количество значений, могла бы быть поэтому больше, чем простая несчетная совокупность, и могла бы быть названа неограниченно бесконечной (endlessly infinite) Однако же отдельные члены такой совокупности нельзя было бы обозначить даже приблизительно, так что это действительно величина, которую возможно помыслить только наиболее общим способом, если вообще возможно.
  • 119. И все-таки, несмотря на то, что существует лишь две степени величин бесконечных множеств, когда на порядок, в котором даны индивидуальные члены, налагаются определенные условия, возникает разграничение величин. Таким образом, если простые неограниченные ряды удвоить посредством разделения каждого элемента на две части, причем последовательность первых и вторых частей взять в том же порядке, что и исходные элементы, этот двойной неограниченный ряд, поскольку он дан в таком порядке, станет в два раза больше, чем исходный ряд. Аналогично, при сохранении порядка непрерывности, произведение двух неисчислимых совокупностей, то есть множеств всевозможных пар, составленных из одного элемента каждой совокупности, оказывается в силу порядка бесконечно больше каждого из исходных множеств.
  • 120. И вот мы подошли к трудному вопросу: что же такое непрерывность? Кант смешивает ее с бесконечной делимостью, утверждая, что основное свойство непрерывного ряда заключается в том, что между любыми его двумя членами всегда можно найти третий. Этот анализ отличается поразительной ясностью и определенностью; однако, к сожалению, он рушится после первого же испытания. Ибо согласно ему, полный ряд рациональных дробей, упорядоченный в порядке возрастания, представлял бы собой бесконечный ряд, хотя рациональные дроби исчислимы, в то время как точки, [составляющие] линию, неисчислимы. И даже еще хуже, если из этого ряда дробей удалить любые две, со всем тем, что находится между ними, и сделать любое количество подобных конечных пробелов, то определение Канта будет истинным в отношении ряда, но утратит всякое подобие непрерывности.
    Кантор определяет непрерывный ряд, как сцепленный и совершенный. Под сцепленным рядом он имеет в виду тот, в котором при условии данности любых двух точек и любого конечного расстояния, независимо от его малости, можно продвинуться от первой точки ко второй через последовательность точек в ряду, при том, что каждая точка будет находиться на меньшем расстоянии от предыдущей, чем исходное. Это справедливо в отношении ряда рациональных дробей, расположенных по мере их возрастания. Под совершенным рядом он имеет в виду ряд, который содержит любую точку так, что нет расстояния настолько малого, чтобы эта точка не имела бесконечного количества точек ряда внутри данного расстояния. Это верно для ряда чисел от 0 до 1, которые можно выразить посредством десятичных дробей, где есть только нули и единицы.
    Следует признать, что определение Кантора включает каждый непрерывный ряд; нельзя также возразить на то, что он включает какой-нибудь значительный и бесспорный случай ряда, не являющегося непрерывным. Тем не менее, это определение имеет серьезные недостатки. В первую очередь оно зависит от метрических соображений, в то время как разграничение между непрерывными и прерывными рядами, по всей очевидности, метрическим не является. Кроме того, совершенный ряд определяется как содержащий «любую точку» определенного вида. Однако не сообщается никакого позитивного представления о том, чем являются все точки сразу: это — определение посредством отрицания, и оно не может быть признано. Если допустить подобные вещи, будет очень легко сразу сказать, что непрерывный линейный ряд точек — это тот, который содержит любую точку линии между ее оконечностями Наконец, определение Кантора не дает отчетливого понятия о том, чем являются компоненты понятия непрерывности. Оно бесхитростно заключает его свойства в две отдельные посылки, но не демонстрирует их нашему разуму.
    Определение Канта выражает одно простое свойство континуума; однако внутри ряда оно допускает пробелы. Чтобы внести поправку в это определение, необходимо проследить, как эти пробелы могут возникать. Предположим, что линейный ряд точек простирается от точки А до точки В, имеет пробел между В и третьей точкой С и далее протянется до конечного предела D; и предположим, что этот ряд сообразуется с определением Канта. Тогда из ряда необходимо будет исключить одну точку В или обе точки В и С; в противном случае, по определению, между ними возникнут еще точки. То есть, если ряд содержит С, то хотя он и содержит все точки вплоть до В, он не может содержать В. Поэтому если что и требуется, так это констатировать — но не в метрических терминах, — что если ряд точек до какого-то предела включен в континуум, то будет включен и сам предел. Можно заметить, что это — то свойство континуума, на которое, похоже, обратил внимание и Аристотель, когда он определял континуум как нечто, чьи части имеют общий предел. Свойство это можно констатировать следующим образом: если линейный ряд точек между двумя точками, А и D, непрерывен и если взять бесконечный ряд точек, первый из них между А и D, а каждый из других между предыдущим и D, тогда существует точка непрерывного ряда, расположенная между всеми этими бесконечными рядами точек и D, причем так, что, каждая другая точка, в отношении которой это истинно, находится между этой точкой и D. Возьмем любое число между 0 и 1, например, 0,1; далее любое число между 0,1 и 1, например, 0,11; далее любое число между 0,11 и 1, такое, как 0,111; и т.д. до бесконечности. Тогда, поскольку ряд действительных чисел между 0 и 1 непрерывен, должно существовать минимальное действительное число, большее, чем каждое число этого бесконечного ряда. Это свойство, которое можно назвать аристотеличностью ряда, вместе с его кан-товостью завершает определение непрерывного ряда.
  • 123. Свойство аристотеличности можно грубо задать следующим образом: континуум содержит конечную точку, принадлежащую каждому бесконечному ряду точек, ко- торые он содержит. Очевидное естественное следствие состоит в том, что каждый континуум содержит свои же пределы. Но пользуясь этим принципом, необходимо еле- дить за тем, чтобы ряд был непрерывным всегда, кроме единственного случая, один или оба его предела опущены.
  • 124. Наши идеи найдут более подходящее выражение, если вместо точек на линии мы будем говорить о действительных числах. Каждое действительное число является в каком-то смысле пределом последовательности, ибо к нему можно бесконечно приближаться. Вопрос о том, является ли каждое число пределом регулярной последовательности, может вызывать сомнения. Но последовательности, подпадающие под определение Аристотеля, должны пониматься как включающие все ряды, независимо от их ре- гулярности. Следовательно, имеется в виду, что между любыми двумя точками могут возникнуть неисчислимые ряды точек.
  • 125. Любое число, выражение которого в десятичных знаках требует лишь конечного числа десятичных знаков, является рациональным. Поэтому, иррациональные чис-ла предполагают бесконечное (infinitieth) количество десятичных знаков. Слово «инфинитезимальный» (бесконечно малый) является всего лишь латинской формой (infinitieth — порядковое числительное), образованной от infinitum, так же как слово «сотый» (centesimal) образовано от centum. Таким образом, непрерывность предполагает бесконечно малые количества. В идее подобных количеств нет ничего противоречивого. При сложении и умножении их непрерывность не должна нарушаться, а следовательно, они в точности подобны другим количествам, кроме того, что ни силлогизм транспонируемого количества, ни вывод Ферма по отношению к ним неприменимы.
    Если А — это конечное количество, a i — бесконечное малое, тогда в определенном смысле мы можем написать A+i =A. То есть, это так для любых целей исчислений. Но этот принцип должен применяться только в том случае, когда мы хотим избавиться от всех наличествующих бесконечно малых элементов самого высокого порядка. Как математик я предпочитаю метод бесконечно малых методу пределов, как несравненно более легкий и не кишащий ловушками. Действительно, последний метод, в том виде, как он определяется в некоторых книгах, включает теоремы, которые являются ложными; но это не так в случае с формами метода, употребляемого Коши, Дюамелем, и другими. Они понимают учение о пределах так, что оно влечет за собой понятие непрерывности и поэтому содержит те же самые идеи, что и учение о бесконечно малых, хотя и в иной форме.
  • 126. Рассмотрим один аспект аристотелианского принципа, особенно важный для философии. Предположим, что поверхность частично красная, частично синяя, так что каждая точка на ней или красная, или синяя; разумеется, ни одна часть не может быть одновременно и красной, и синей. Что же тогда является пограничным цветом между красным и синим? Ответ таков: для того, чтобы вообще существовать, красный, либо синий должны быть распределены по поверхности; а цвет поверхности — это цвет поверхности в непосредственной близости точки. Я намеренно пользуюсь расплывчатым стилем выражения. Теперь, поскольку части поверхности в непосредственной близости от любой обычной точки на извилистой границе наполовину красные, наполовину синие, из этого следует, что и граница наполовину красная, наполовину синяя. Аналогичным образом мы приходим к необходимости считать, что сознание по сути своей занимает время; и то, что налично в разуме в любое обычное мгновение, — это наличное в течение момента, в котором это мгновение имеет место. Таким образом, настоящее наполовину прошедшее, а наполовину грядущее. И опять-таки цвет частей поверхности на каком-то конечном расстоянии от некоей точки не имеет никакого отношения к ее цвету именно в этой точке; и, параллельно, чувствование любого конечного интервала из настоящего не имеет никакого отношения к настоящему чувствованию, кроме как через замещение. Возьмем другой случай: скорость частицы в любое мгновение времени является средней скоростью в течение бесконечно малого мгновения, в котором содержится это время. Таким же образом мое непосредственное ощущение — это мое ощущение в продолжение бесконечно малой длительности, содержащей настоящее мгновение.

§6. Анализ времени

  • 127. Одно из самых примечательных свойств, касающихся закона разума, состоит в том, что оно заставляет время иметь определенное направление потока от прошлого к будущему. В сфере закона разума отношение прошлого к будущему отлично от отношения будущего к прошлому. Это составляет одну из самых значительных противоположностей между законом разума и законом физической силы, где не больше, чем между двумя противоположными направлениями во времени, между движением к северу и к югу.
  • 128. Поэтому для того, чтобы проанализировать закон разума, мы должны начать с вопроса о том, в чем состоит поток времени. И вот мы находим, что относительно любого индивидуального состояния чувствования все остальные [распадаются] на два класса: те, которые влияют на него (или склонны к влиянию на него, а что это значит, мы вскоре выясним), и те, которые на него не влияют. Настоящее подвержено влиянию прошлого, но не будущего. 129- Более того, если состояние А подверглось воздействию состояния В, а состояние В — воздействию состояния С, тогда А подвергается воздействию состояния С, хотя и не так сильно. Из этого следует, что если А подвержено воздействию В, то В не подвержено воздействию А.
  • 130. Если из двух состояний, каждое совершенно не подвержено воздействию другого к ним надо относиться как к частям одного и того же состояния. Они одновременны.
  • 131. Сказать, что некое состояние находится между двумя состояниями, означает, что оно влияет на одно и подвергается влиянию другого. Между любыми двумя состояниями в этом смысле лежит неисчислимый ряд состояний, влияющих одно на другое; и если некое состояние находится между данным состоянием и любым другим состоянием, которого можно достичь вставкой состояний между этим состоянием и любым третьим, — тогда как эти вставленные состояния не влияют непосредственно и не подвергаются непосредственному влиянию какого-либо из них, — тогда второе упомянутое состояние непосредственно влияет на первое или подвергается влиянию первого, в том смысле, что в одном другое ipso facto присутствует вредуцированной степени.

Эти пропозиции влекут за собой определение времени и его потока. К тому же наряду с этим определением, они способствуют возникновению теории, согласно которой каждое состояние чувства может подвергаться воздействию каждого более раннего состояния.

§7. О том, что чувства имеют интенсивную непрерывность

  • 132. Из времени с его непрерывностью логически следует некий иной вид непрерывности, чем его собственный. Время как универсальная форма изменения не может существовать, если нет того, что претерпевает изменения, непрерывные во времени, а чтобы претерпевать изменения, должна существовать непрерывность изменчивых качеств. Мы можем лишь слабо улавливать непрерывность внутренних качеств чувства. Развитие человеческого ума практически погасило все чувствования, кроме спорадических видов отдельных чувствований: звука, цвета, запаха, теплоты и т.д., которые сейчас можно признать раздельными и оторванными друг от друга. В случае с цветом чувствования распространяются трехмерно.

Изначально все чувствования могли сочетаться таким образом, а число измерений предположительно могло быть бесконечным. Ведь развитие по сути своей влечет за собой ограничение возможностей. Но при наличии определенного количества измерений чувства все возможные разновидности можно получить посредством различения интенсивностей различных элементов. Таким об-разом, время логически предполагает непрерывный уровень интенсивности чувствования. В таком случае из оп-ределения непрерывности следует, что когда наличествует любой особый вид чувствования, наличествует и бес-конечно малый континуум всех чувствований, отличающийся от наличного бесконечно малым образом.

§8. О том, что чувствования имеют пространственную протяженность

  • 133. Представьте себе комок протоплазмы, например, амебу или планктон. Она не отличается радикальным образом от содержания нервной клетки, хотя ее функции могут быть менее специфическими. Нет никакого сомнения, что комок или, амеба или подобная им масса протоплазмы, способны ощущать. То есть, она [подвержена] чувствованию, когда находится в возбужденном состоянии. Однако, заметьте, как она себя ведет. Когда целое покоится и бездвижно, какое-то место на нем подвергается раздражению. Именно в этой точке возникает активное движение, постепенно распространяющееся на другие части. В этом действии нельзя усмотреть ни единства, ни отношения к ядру или какому-либо иному сплошному органу. Это — не более чем аморфный континуум протоплазмы, где чувствование переходит от одной части к другой. Здесь нет ничего похожего на волнообразное движение. Деятельность не распространяется на новые части с такой же скоростью, с какой покидает. Скорее, на начальном этапе движение затихает медленнее, чем распространяется. И пока процесс продолжается, посредством возбуждения массы в следующей точке возникает второе, более независимое состояние возбуждения. В некоторых местах не возникнет никакого возбуждения, в других местах — каждое возбуждение будет раздельным, в остальных же оба эффекта сложатся относительно того, что существует в целом феномене и заставляет нас думать, что эта масса протоплазмы обладает чувствованием, — чувствованием, а не индивидуальностью — можно логическим путем показать, что чувствование, как и состояние возбуждения, обладает субъективной, или субстанциальной пространственной протяженностью. Эту идею, несомненно, нелегко понять, по причине того, что протяженность является субъективной, а не объективной. Не то чтобы у нас было чувство большого; хотя профессор Джемс, возможно, справедливо настаивает, что оно у нас есть. Дело в том, что чувство в качестве субъекта присущности — это нечто большое. Более того, наши собственные чувства сфокусированы во внимании в такой степени, что мы не сознаем, что идеи не образуют абсолютного единства; аналогично этому, человек, не натренированный специальным экспериментом, не имеет никакого представления о том, сколь ничтожную часть нашего поля зрения мы различаем. Тем не менее, все мы знаем, как блуждает внимание между нашими чувствами; и этот факт показывает, что те чувства, которые не скоординированы во внимании, являются внешними по отношению друг к другу, хотя наличествуют в одно и то же время. Однако мы не должны считать, что феномены проявляются благодаря интроспекции, ибо они имеют сугубо внешний характер.
  • 134. Поскольку пространство непрерывно, из этого следует, что должна существовать непосредственная общность чувства между частями мысли, находящимися рядом на бесконечно малом расстоянии. Без этого, по-моему, для умов, внешних под отношению друг к другу, было бы невозможно, как-либо соотнестись между собой; равным образом невозможно установление какой бы то ни было соотнесенности в функционировании нервного вещества в мозге.

§9. Взаимное влечение идей

  • 135. Но мы наталкиваемся на вопрос: что имеется в виду, когда мы говорим, что одна идея воздействует на другую. Для раскрытия этой проблемы нам следует проследить за феноменами несколько далее.
    Три элемента готовы образовать идею. Первый — это ее внутреннее свойство в качестве чувства. Второй — это энергия, с которой она воздействует на другие идеи, энергия, которая бесконечна в здесь-и-теперь непосредственного ощущения и конечна и относительна в пределах недавнего прошлого. Третий элемент — тенденция идеи привносить с собой другие идеи.
  • 136. По мере того, как распространяется идея, ее мощь воздействия на другие идеи стремительно сокращается; но ее внутреннее качество остается почти неизменным. Прошло много лет, с тех пор как я видел кардинала в его одеянии; и моя память о цвете одеяния заметно поблекла. Сам цвет, тем не менее, не вспоминается как поблекший. Я бы не мог назвать его тускло-красным. Таким образом, внутреннее качество изменилось лишь незначительно; и все-таки, более точное наблюдение покажет его большее уменьшение. С другой стороны, увеличивается третий элемент. Насколько я помню, кардиналы, которых я видел, носят одеяние скорее алое, нежели цвета киновари, и очень яркое. И все же я знаю, что цвет, по обыкновению называемый кардинальским, тяготеет к малиновому оттенку цвета киновари и довольно умерен по яркости, и первичная идея присовокупляет к нему столько оттенков и утверждается настолько слабо, что я не способен больше его вычленить.
  • 137. Конечный интервал времени обычно содержит неисчислимые ряды чувств; и когда они соединяются в ассоциации, в результате появляется общая идея. Ведь мы только что видели, как непрерывно распространяющаяся идея подвергается обобщению.
  • 138. Первое свойство подобным образом появляющейся общей идеи состоит в том, что она — живое чувство. Континуум этого чувства — бесконечно малый по длительности, но все же охватывающий неисчислимые части, а также совершенно неограниченные, хотя и бесконечно малые, — наличествует непосредственно. И в этом отсутствии ограниченности напрямую ощущается неопределенная возможность существования большего, чем наличествует.
  • 139. Во-вторых, в присутствии этой непрерывности чувства номиналистические максимы кажутся бесполезными. Нет сомнения в том, что одна идея воздействует на другую, когда мы непосредственно воспринимаем, как одна постепенно изменяется. Когда мы продвигаемся по непрерывному полю качеств от одного к другому и обратно к тому пункту, который мы отметили, здесь не может быть какой-либо трудности относительно одной идеи, напоминающей другую.
  • 140. В третьих, рассмотрим настойчивость (insistency) идеи. Настойчивость прошлой идеи по отношению к настоящему является количеством, которое будет тем меньше, чем дальше в прошлом расположена идея; она возрастает до бесконечности по мере того, как прошлая идея приближается и совпадает с настоящим. Здесь мы должны обратиться к одному из индуктивных применений закона непрерывности, который произвел столь значительные результаты во всех позитивных науках. Нам придется расширить закон настойчивости в отношении будущего. Проще говоря, настойчивость будущей идеи с отнесением к настоящему является количеством, снабженным знаком минус; ибо если какое-либо влияние и возникает, то это настоящее воздействует на будущее, а не будущее на настоящее. Соответственно, кривая настойчивости — это нечто вроде равносторонней гиперболы.
    Такая концепция не становится менее математичной от того, что ее количественные данные нельзя определить точно.
  • 141. Теперь рассмотрим индукцию, которой мы уже коснулись. Вышеприведенная кривая показывает, что чувство, которое еще не актуализировалось в сознании, уже подвергаемо воздействию и подвергается ему. На самом деле это — обычай, посредством которого идея привносится в настоящее сознание при помощи связки, которая уже установлена между ней и другой идеей, в то время как она была все еще in futuro.
    Теперь мы видим, в чем состоит воздействие, которому подвергается одна идея со стороны другой. Идея, подвергшаяся воздействию, присоединяется к воздействующей идее, выступающей в роли субъекта как логический предикат. Так что когда чувство всплывает на поверхность сознания, оно всегда появляется в качестве модификации более или менее общего объекта, в сознании уже находящегося. Слово «внушение» хорошо подходит для выражения этого отношения. Будущее внушено прошлым или скорее подвергается влиянию внушения с его стороны <....>.

§10. Идеи не могут связываться иначе, как посредством непрерывности

  • 143- То, что идеи не могут связываться без непрерывности, достаточно очевидно для всякого, кто размышляет над этой проблемой. Но все-таки можно принять во внимание мнение, согласно которому после того, как непрерывность однажды связала идеи между собой, они могут тогда сочетаться иными способами, чем непрерывность. Разумеется, мне непонятно, как кто-то может отрицать, что неограниченное разнообразие вселенной, которое мы называем случаем, в состоянии сблизить идеи, которые нельзя увязать в общую идею. Осуществить это по силам случаю — и неоднократно. Но затем закон непрерывного развертывания производит ментальную ассоциацию; и это, на мой взгляд, является сокращенной формой пути, по которому развивалась вселенная. Если же меня спросят, может ли слепая ### сочетать идеи, я в первую очередь укажу на то, что в этом случае она не останется слепой. Если непрерывная связь между идеями существует, их можно безошибочно сочетать в переживании, чувствовании и восприятии общей идеи. Кроме того, мне неясно, в чем могло бы состоять долженствование или необходимость этой ###. В абсолютном единообразии феномена — скажет номиналист; ибо если феномен является последовательно три раза или три миллиона раза, то при отсутствии какой-либо причины совпадение можно отнести только на счет случая. Однако абсолютное единообразие должно распространяться на все бесконечное будущее. Было бы ошибкой говорить об этом иначе, как об идее. Нет, я думаю, мы можем придерживаться только того мнения, что где всякое совместное появление идей сопряжено с тенденцией срастания в общие идеи и где бы они ни связывались, общие идеи управляют соединением; эти общие идеи и являются развертывающимися живыми чувствами.

§11. Ментальный закон следует формам логики

  • 144. Тремя основными классами логического вывода являются дедукция, индукция и гипотеза. Они соответствуют трем основным модусам действия человеческой души. В дедукции разумом повелевает привычка или ассоциация, благодаря которым общая идея подсказывает соответствующую реакцию в каждом случае. Но по всей видимости, эту идею вызывает ощущение. Таким образом, за конкретным ощущением следует соответствующая реакция. Это тот способ, в соответствии с которым задние ноги лягушки, отделенные от остального тела, «соображают», когда вы их щиплете. Это самая низкая форма психологической манифестации.
  • 145. Посредством индукции утверждается привычка. За определенными ощущениями, влекущими за собой некую общую идею, следует одна и та же реакция; ассоциация утверждается за счет того, что реакция начинает единообразно следовать за общей идеей.
    Привычка представляет собой ту специализацию закона мысли, посредством которой общая идея приобретает мощь возбуждающей реакции. Но для того, чтобы общая идея обрела всю свою функциональность, необходимо также, чтобы ее предоставляли ощущения. Это совершается посредством физического процесса, имеющего форму гипотетического вывода. Под гипотетическим выводом, как я уже пояснял в других работах, я подразумеваю индукцию из качеств. Например, мне известно, что человек, которого можно назвать «боссом», имеет определенные качества. У него высокая самооценка и он придает огромное значение высокому положению в обществе. Он чрезвычайно сожалеет, что хулиганство и неотесанное панибратство замешаны в сделках американских политиков со своими избирателями. Он считает, что реформу, что последует за отказам от системы, посредством которой происходит распределение должностей ради укрепления партийной организации и возврата к изначальному и основному порядку распределения вакантных набора кадров, — можно считать исключительно положительным явлением. Он уверен, что рассмотрение денежных вопросов должно играть решающую роль в публичной политике. Он почитает принципы индивидуализма и laissez-faire как наиглавнейшую движущую силу цивилизации. Эти мнения, вместе с другими, я рассматриваю как бросающиеся в глаза признаки босса. Теперь представим, что я ненароком встречаю человека на железнодорожной станции и, вступая в беседу, обнаруживаю, что он придерживается именно таких убеждений; я, естественно, должен [предположить, что он является] боссом. Это и есть гипотетический вывод. То есть, выбрав несколько легко проверяемых качеств, присущих боссу, я обнаруживаю, что собеседник ими обладает, и делаю отсюда вывод, что у него есть и все прочие качества, которые и образуют человека с подобным типом мышле-ния. Или давайте предположим, что я встречаю по-фарисейски посапывающего человека полуклерикальной внешности, который, похоже, смотрит на вещи с точки зрения весьма деревянного дуализма. Он цитирует несколько текстов из Писания и всегда с особенным внима-нием относится к их логической подоплеке; в отношении всех «злодеев» он проявляет суровость, почти граничащую с мстительностью. Я с готовностью заключаю, что он свя-щенник определенной конфессии. Разум действует сооб-разно этому всякий раз, когда мы особым путем приобре-таем способность к координирующим реакциям, как и в случае с исполнением любого акта, требующего навыка Большинство людей, например, находят трудным двигать обеими руками одновременно, если руки движутся в противоположном направлении сквозь два параллельных круга где-то в срединной плоскости тела. Чтобы научиться это делать, необходимо сначала проследить за разными действиями в разных частях движения, и тогда вдруг всплывет общая концепция действия и проделать его станет очень легко. Мы думаем, что движение, которое мы пытаемся сделать, включает одно действие, другое, третье. Затем наступает черед общей идеи, которая объединяет все эти действия, и вслед за этим желание исполнения движения вызы-вает общую идею. Тот же самый ментальный процесс когда мы учимся говорить на любом языке или приобретаем ка-кой-либо навык.
  • 146. Итак, с помощью индукции некоторое число ощущений, за которыми следует реакция, объединяются в одной общей идее, за которой следует такая же реакция; а вот ряд реакций, вызванных одним определенным случаем, посредством гипотетического процесса объединяются в общую идею, в свою очередь вызванную тем же самым случаем. С помощью дедукции привычка выполняет свою функцию возбуждения определенной реакции при определенных обстоятельствах.

§12. Неопределенность ментального действия

  • 147. Индуктивная и гипотетическая формы вывода являются не необходимыми, а сугубо вероятными выводами, в то время как дедукция может быть либо необходимой, либо вероятной.
  • 148. Однако ни одно ментальное действие не кажется необходимым или неизменным по своему свойству. Подобно тому, как ум прореагировал при данном ощущении, он, вероятно, прореагирует и вторично; тем не менее, если бы это было абсолютной необходимостью, привычки застыли бы и стали неискоренимы, а тогда не осталось бы места для формирования новых привычек, и интеллектуальная жизнь быстро зашла бы в тупик. Таким образом, недетерминированность ментального закона — это не просто не дефект, но напротив, само его существо. По правде говоря, ум не подчиняется «закону» в том строгом смысле, в каком ему подчиняется материя. Ум лишь испытывает воздействия слабых сил, а те просто-напросто предоставляют ему возможность действовать скорее в данном направлении, нежели в каком то ином. В его действии всегда остается определенная доля произвольной спонтанности, без которой он был бы мертв.
  • 149. Некоторые психологи стремятся примирить недетерминированность реакций с принципом необходимой причинности. Но право же, для закона этот закон утомления немного беззаконен. Я считаю, что это просто один из случаев общего принципа, гласящего, что идея при развертывании утрачивает интенсивность. Положите в мой салат эстрагон, и если я не пробовал его много лет, то воскликну: «Пища богов!» Но добавляйте его в каждое блюдо, которое я пробую в течение недель, и возникнет привычка ожидания; и вот так, преобразившись в при-вычку, ощущение едва ли произведет на меня какое-либо впечатление в дальнейшем; или, если его заметить, я посмотрю на него с новой стороны, и уже тогда он покажется чем-то докучливым. Учение о том, что утомление является одним из первичным феноменов разума, я склонен рассматривать с большим сомнением. Утомление представляется слишком незначительным фактором, чтобы позволить ему существовать в качестве исключения из огромного принципа ментального единства. По этой причине я предпочитаю объяснять его тем спосо-бом, на который я указал как на особый случаи в пределах всякого принципа. Если рассмотреть его как нечто отдельное по своей природе, то это, конечно, некоторым образом подкрепит детерминистскую позицию; но даже если утомление образует отдельный принцип, гипотеза о том, что все разнообразие и видимая произвольность ментальных действий должны подводиться под рубрику абсолютного детерминизма, не устоит перед напором трезвого и разумного суждения, которое старается руководствоваться наблюдаемыми фактами, а не предубеждениями.

§13. Переопределение закона

  • 150. А теперь позвольте мне собрать все эти обрывки комментариев и переформулировать закон разума единооб-разным способом.
    В первую очередь мы находим, что когда мы обращаемся к идеям с номиналистической, индивидуалистической и сенсуалистической точки зрения, простейшие факты ума становятся крайне бессмысленными. С этой точки зрения то, что одна идея должна напоминать другую или влиять на нее, или что одно состояние ума должно осознаваться в другом, может показаться полной чушью.
  • 151. Во-вторых, эти и другие различения приводят нас к тому, что мы понимаем что-то вполне само собой очевидное, а именно: что мгновенные чувства складываются в континуум чувства, который обладает по-особому модифицированной живостью чувствования и возросшей общностью. И в отношении к таким общим идеям, или континуумам чувства, трудности, касающиеся сходства, индуцирования и отнесения (reference) к внешнему, уже не имеют никакого смысла.
  • 152. В-третьих, эти общие идеи являются не просто словами: не состоят они и в том, что определенные конкретные факты каждый раз встретятся при определенным образом описанных условиях; но они — такие же, или скорее гораздо более, живые реальности, чем сами чувства, из которых они вырастают. Сказать, что ментальные явления управляются законом, означает не просто то, что они описываются общей формулой, но еще и то, что существует живая идея, осознаваемый континуум чувства, который пропитывает их и которому они повинуются.
  • 153. В-четвертых, этот высший закон, представляющий собой небесную и живую гармонию, вовсе не требует, чтобы специальные идеи отрекались от своей особой произвольности и капризности; ибо это было бы саморазрушением. Он лишь требует, чтобы они воздействовали друг на друга.
  • 154. В-пятых, степень действия этой унификации, по-видимому, регулируется специальными правилами; или, по крайней мере, мы не можем при нашем наличном знании сказать, до чего она доходит. Однако можно сказать, что судя по внешним признакам, объем произвольности в явлениях человеческого ума не является ни слишком малым, ни слишком большим.

§14. Личность

  • 155. Попытавшись, таким образом, определить в общих чертах закон разума, я приступаю к рассмотрению частного явления, которое можно считать исключительно значимым в нашем собственном сознании, а именно феномена личности. Яркий свет пролили на этот предмет недавние наблюдения над раздвоением и расщеплением личности. Когда-то казавшаяся состоятельной теория о том, что две личности в одном теле соответствуют двум половинам мозга, сейчас, как мне кажется, должна всеми без исключения быть признана недостаточной. Но то, чему эти случаи дают проявиться, состоит в том, что личность в некоторой степени представляет собой вид координации или связи идей. Сказать это, пожалуй, все равно что не сказать почти ничего. Тем не менее, когда мы рассматриваем тот факт, что согласно наблюдаемому нами принципу, связь между идеями — сама по себе уже общая идея, и что общая идея — живое чувство, становится совершенно ясно, что мы сделали по крайней мере полезный шаг в сторону понимания личности. Эта личность, как и любая общая идея, не является вещью, которую можно уловить в одно мгновение. Ее надо прожить во времени; не может ее охватить во всей его полноте и какой-либо ограниченный временной отрезок Тем не менее, она присутствует и живет в каждом бесконечно малом интервале, хотя и особо окрашена непосредственными чувствованиями того момента. В той мере, в какой личность познается в течение момента, она является непосредственно самосознающей.
  • 156. Однако слово «координация» подразумевает несколько больше, чем было сказано; оно подразумевает телеологическую гармонию в идеях, и в случае личности эта телеология — нечто большее, чем просто целенаправленные поиски предопределенной цели. Общая идея, живущая и осознаваемая сейчас, уже обусловливает действия в будущем, в той степени, какую она сейчас не осознает.
  • 157. Эта отсылка к будущему является основополагающим элементом личности. Если бы цели личности были уже явно выражены, то не было бы места для развития, для роста и жизни; и следовательно, не было бы и никакой личности. Простое выполнение предопределенных целей механично. Это замечание имеет отношение к философии религии. Именно подлинная эволюционная философия, то есть, та, что позволяет принципу роста стать первичным элементом вселенной, настолько далека от того, чтобы быть враждебной идее персонального творца, что ее можно даже считать неотделимой от этой идеи; в то же время детерминистская религия находится в совершенно ложной ситуации, и раскол внутри нее неизбежен. Однако псевдоэволюционизм, который возводит механический закон над принципом роста, неудовлетворителен даже с научной точки зрения, поскольку он не дает ни малейшего возможного намека на то, как возникла вселенная, и враждебен ко всем упованиям на личностное отношение с Богом.

§15. Коммуникация

  • 158. В соответствии с учением, изложенным в начале данной статьи, я обязан подтвердить мысль о том, что идея может подвергнуться воздействию другой идеи лишь в тесном соприкосновении с ней. Никакому другому воздействию, кроме воздействия идеи, она подвергнуться не может. Это обязывает меня сказать, но на несколько других основаниях, что то, что мы называем материей, не является чем-то полностью мертвым, но представляет собой разум, сильно ограниченным привычкой. Он все еще сохраняет элемент различения; и в этом различении есть жизнь. Когда идея передается от одного разума к другому, формы комбинаций различных природных элементов, например, странную симметрию или какой-нибудь союз мягкого цвета с рафинированным запахом. К таким формам закон механической энергии неприменим. Если они вечны, они воплощены в духе; и их происхождение нельзя объяснить никакой механической необходимостью. Это — воплощенные идеи; и только поэтому они могут передавать идеи. При настоящем уровне развития психологии мы не можем сказать, как именно воспроизводятся такие первичные чувственные ощущения, как цвет и тон. Но при нашем невежестве мы вольны предполагать, что они возникают, в основном, тем же способом, что и другие ощущения, называемые второстепенными. Что касается зрения и слуха, мы знаем, что их возбуждение зависит от вибраций неуловимой частоты; чувства же, имеющие дело с данными химии, вероятно, не проще. Даже в наименее психических из периферийных ощущений, например, в давлении, имеют место состояния, которые, несмотря на видимую простоту, можно рассматривать как достаточно усложненные, если учесть молекулы и их тяготение. Принцип, с которого я начал рассуждение, требует от меня, чтобы эти чувства сообщались нервам через непрерывность, и потому в самих возбудителях должно быть нечто, похожее на нервы. Если это покажется слишком причудливым, следует помнить, что это единственно возможный путь для достижения любого объяснения ощущения, которое в противном случае должно быть провозглашено общим фактом, абсолютно необъяснимым и неразложимым. Теперь абсолютная необъяснимость — это гипотеза, которая отвергается трезвой логикой, несмотря на любые оправдывающие обстоятельства.
  • 159. У меня могут спросить, благосклонна ли моя теория к телепатии. У меня нет четкого ответа на этот вопрос. На первый взгляд, моя теория как будто к ней не благоволит. Хотя можно предположить и другие модусы непрерывной связи между умами, иные, нежели пространство и время.
  • 160. Признание одним человеком личности другого человека осуществляется в какой-то мере теми же средствами, какими он осознает собственную личность. Идея второй личности, которая сама является не чем иным, как второй личностью, вступает в поле прямого осознания первого человека и воспринимается столь же непосредственно, как и его собственное эго, хотя и менее интенсивно. В то же самое время противопоставление двух людей все-таки воспринимается, так что внешняя оболочка второго распознается без помех.
  • 161. Психологические явления взаимосообщения между двумя умами, к сожалению, изучены слишком мало. Так что невозможно сказать определенно, полезны ли они будут в применении к вышеупомянутой теории или нет. Однако причины необыкновенной прозорливости, — которой способны достичь некоторые люди в отношении других из весьма мимолетных наблюдений, так, что даже трудно сказать, из каких именно, — определенно проясняются при учете точки зрения, изложенной в данной статье.
  • 162. Трудность, встающая на пути синехистской философии, такова: при рассмотрении личности такая философия вынуждена принять доктрину личного Бога; но анализируя коммуникацию, она не может не признать, что если личный Бог есть, то мы должны воспринимать эту личность напрямую и реально поддерживать подлинную коммуникацию с ним. Итак, если дело в этом, встает вопрос о том, как возможно, чтобы кто-то мог усомниться в существовании этого существа. Единственный ответ, который я мог бы теперь предложить, это то, что факты, которые предстают нашему взору и сами смотрят нам в лицо, далеко не так уж и легко различимы. Об этом знали с незапамятных времен.

§16. Заключение

  • 163. Итак, по мере своих возможностей в пределах столь ограниченного пространства, я разработал философию синехизма в применении к разуму. Думаю, что мне удалось разъяснить то, что это учение позволяет объяснить многие факты, которые без него оказались бы абсолютно и безнадежно необъяснимыми; и далее, мне удалось показать и то, что он расчищает путь и для других учений: во-первых, наиболее отчетливо выраженному логическому реализму; во-вторых, объективному идеализму; в-третьих, тюхизму и как его следствию, последовательному эволюционизму. Мы также отмечаем, что это учение не представляет никаких помех для духовных влияний, таких, ка-ким подвергаются разные философии.

Примечания

Впервые опубликовано в «Монисте», vol. II, pp. 533-559 (1892).

Эволюционная любовь

§1. Противоположные Евангелия

  • 287. Философия, едва ей удалось вырваться из своих золотых пелен — мифологии, объявила Любовь величайшим эволюционным двигателем вселенной. Или поскольку, будучи языком-захватчиком, сам английский небогат словами подобного рода, назовем это Эросом — чрезмерной, щедрой любовью. Следующим шагом Эмпедокл поставил страстную любовь и ненависть двумя равными силами вселенной. В некоторых отрывках названием была «доброта». Но, несомненно, в каком смысле ни встречай она себе противоположности, быть только главным из участников — наивысшее положение, которого могла достичь Любовь. И вот тем не менее онтологический евангелист, в чье время подобный взгляд на вещи был общим местом, делает Единым Верховным Существом, создавшим из ничто все вещи, нежную и хранительную любовь. Что тогда может он сказать о ненависти? Пока не обращайте внимания на то, что пригрезилось переписчику Апокалипсиса, пусть даже им и был Иоанн, которого преследования и гонения довели до ярости, неспособной отличить внушений зла от небесных видений и который, таким образом, стал Клеветником Бога перед людьми. Вопрос заключается скорее в том, что думал или должен был думать Иоанн в здравом уме для того, чтобы последовательно проводить свою идею. Его заявление о том, что Бог есть любовь, направлено против того утверждения Экклезиаста, что мы не можем различить, несет нам Бог любовь или ненависть. Нет, говорит Иоанн, мы можем различить и очень просто! «...мы познали любовь, которую имеет к нам Бог, и уверовали в нее. Бог есть любовь» [1]. В этом нет никакой логики, если только здесь не имеется в виду, что Бог любит всех людей. В предыдущей главе Иоанном сказано: «Бог есть свет и нет в Нем никакой тьмы!» [2] Мы должны понять, в таком случае, что как тьма есть только недостаток света, так ненависть и зло суть только несовершенные стадии ### и ###, любви и возлюбленности. Это соответствует и тому высказыванию, что доносит до нас Евангелие от Иоанна: «Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был через Него. Верующий в Него не судится, а не верующий уже осужден, потому что не уверовал во имя единородного Сына Божия. Суд же состоит в том, что свет пришел в мир; но люди более взлюбили тьму, нежели свет» [3]. Иными словами, Бог не наказывает неверующих; они сами наказывают себя своей естественной склонностью к недостатку. Таким образом, любовь Бога — это не та любовь, противоположность которой ненависть; в противном случае Сатана был бы равной силой; но это любовь, которая обнимает собой ненависть как свою несовершенную ступень, Anteros, — да, даже нуждается в ненависти и ненавист-ности как в своем объекте. Ибо любовь к себе это не любовь; так что если Бог есть любовь к Себе, тогда то, что Он любит, должно быть лишено любви; точно так же, как светящееся может освещать только то, что иначе будет темным. Генри Джеймс, сведенборгианец, говорит: «Несомненно, это очень нетрудная, конечная или тварная любовь — любить себя в другом, любить другого за его соответствие вам самим: но ничто не может находиться в более вопиющем контрасте с Любовью творящей, вся нежность которой ex vi termini должна отдаваться тому, что в существе своем наиболее враждебно и негативно в отношении ее». Это из «Субстанции и Тени: Эссе о физике творения». Жаль, что он не заполнил все свои страницы подобного рода вещами, вместо того, чтобы бесконечно поносить своих читателей и людей вообще до тех пор, пока физика творения не оказалась прочно и окончательно забыта. И тем не менее, я должен вывести из только что написанного следующее очевидно, никакой гений не может сделать каждое свое предложение столь же возвышенным и прекрасным, сколь то, которое открывает проблеме зла ее вечное решение.
    1 См. Первое соборное послание св. апостола Иоанна Богослова 4,16.
    2 Ibid., 1,5
    3 См. Иоанн 3,17-19.
  • 288. Движение любви кругообразно, в одном и том же импульсе оно проецирует творения в независимость [друг от друга] и сводит их в гармонии. Это кажется сложным, когда высказано подобным образом; но полностью это суммировано в простой формуле, которую мы зовем «Золотым правилом». Им, конечно же, не говорится: делай все возможное, чтобы удовлетворить эгоистические импульсы в других, но напротив: пожертвуй своим собственным совершенством во имя совершенствования твоего ближнего. Точно так же это не должно быть сведено к бентамовскому, гельвецианскому или беккарианскому лозунгу: действуй ради наибольшего добра в его наибольшем количестве. Любовь направлена не на абстракции, а на людей; не людей, которых мы не знаем, не на множество людей, а на наших дорогих и близких, на тех, с кем мы живем рядом, возможно, не пространственно, но в жизни и в чувстве.
  • 289. Всякий может видеть, что утверждение св. Иоанна является формулой эволюционной философии, которая учит, что рост происходит только от любви, не скажу от самопожертвования, но по меньшей мере — от страстного импульса осуществить страстный импульс другого. Предположим, например, что у меня есть идея, которая глубоко меня интересует. Она — мое создание. Она мое живое творение; поскольку, как было показано в июльском выпуске журнала «Монист», идея является маленькой личностью. Я люблю ее, и я вложу всего себя в ее совершенствование. Не раздавая холодно справедливость по кругу своих идей, заставляю я их расти, но лелея и заботясь о них, как я бы это делал с цветами в своем саду. Философия, которую мы извлекаем из Евангелия от Иоанна, состоит в том, что именно это и есть способ, которым развивается разум; а что касается космоса, то лишь поскольку он все еще есть разум, и потому имеет жизнь, способен он к дальнейшей эволюции. Любовь, опознающая зачатки возлюбленности и красоты в ненавистном и уродливом, постепенно согревает его до жизни и делает его достойным любви и прекрасным. Это и есть тот вид эволюции, который, как должен увидеть всякий усердный читатель моего «Закона Разума», подразумевается синехизмом.
  • 290. Девятнадцатый век на исходе, и мы все начинаем пересматривать его дела и свершения и размышлять над тем, какой же характерный признак начертано ему нести в умах будущих историков по сравнению с другими столетиями. Я думаю, его будут называть Экономическим Столетием; ибо политическая экономия имеет более непосредственное отношение ко всем сторонам его деятельности, чем любая другая наука. Ну, политическая экономия тоже имеет свою формулу оправдания. И она такова: разумность на службе корысти обеспечивает наиболее справедливые цены, наиболее честные контракты, наиболее просвещенное ведение дел среди людей и приводит к summum bonum, к обилию еды и к совершенному комфорту. Еды для кого? Ну, для корыстного хозяина разума. Я не хочу сказать, что это логичный вывод из политической экономии, научный характер которой я полностью признаю. Но исследования наук, сами по себе правильные, всегда будут временно способствовать обобщениям чрезвычайно ошибочным, подобно тому, как исследования физики способствовали развитию несессетаризма. Я говорю только, что то огромное внимание, которое уделялось экономическим вопросам в течение всего нашего столетия, стимулировало преувеличение благотворных эффектов корысти и бедственных результатов чувства, пока это не завершилось возникновением философии, которая невольно приходит к тому выводу, что именно корысть является великим двигателем в деле возвышения человеческой расы и эволюции вселенной.
  • 291. Я открываю учебник по политической экономии — самый типичный и усредненный из тех, что у меня под рукой, и нахожу там некоторые замечания, краткий анализ которых я сейчас проделаю. Я опускаю определения — эти куски, бросаемые Церберу, фразы, предназначенные для успокоения христианских предрассудков, прикрасы, служащие тому, чтобы спрятать равно и от автора и от читателя уродливую наготу корысти. Впрочем, я уже высказал свою позицию. Автор перечисляет «три мотива человеческого действия [4]: любовь к себе; любовь к ограниченному классу, имеющему общие с нашими интересы и чувства; любовь к человечеству в целом.»
    Посмотрите, каким с самого начала подобострастным и льстивым именем награждена корысть — «любовь к себе». Любовь! Что касается второго мотива, то он есть любовь. Вместо «ограниченного класса» поставьте «отдельные люди», и у вас появится верное описание. Если же брать «класс» в старом смысле, то тогда описывается некий слабосильный вид любви. Вследствие чего присутствует и какая-то туманность при определении этого мотива. Под любовью к человечеству в целом автор не подразумевает того глубокого, подсознательного влечения, которое по праву называется таким образом; но просто общественный дух, возможно, немного превосходящий суету, разводимую вокруг главенствующих общественных идей. Автор переходит к сравнительной oценке состоятельности этих мотивов. Корысть, говорит он, используя, конечно же, другое слово, «не является столь большим злом, как это принято думать. <...> Каждый человек может защищать свои собственные интересы гораздо лучше, чем интересы кого бы то ни было или чем кто бы то ни было сможет защитить его». Кроме того, как он замечает на другой странице, чем человек корыстней, тем больше добра он делает. Второй мотив — «самый опасный из всех, каким только подвержено общество». Любовь — это все очень хорошо: «не существует более возвышенного и чистого источника человеческого счастья». (Хм-хм!) Но она - источник «постоянного ущерба» и, короче говоря, должна быть преодолена чем-то более мудрым. Каков же этот более мудрый мотив? Мы сейчас увидим.
    3 Simon Newcomb, Principles of political economy, NY. (1886) 4 Ibid., p. 534.
    Что касается общественного духа, то он оказывается совершенно бесполезным из-за «трудностей, стоящих на пути его эффективного действия». Например, исходя из него, можно предложить ввести ограничения на плодовитость бедняков и злодеев; и «никакая мера не будет слишком строгой» в отношении преступников. Намек очень широкий. Но, к сожалению, нельзя побудить законодателей принять подобные меры, ввиду вредных и заразительных «нежных чувств человека к человеку». Таким образом, получается, что общественный дух, или бентанизм, недостаточно силен, чтобы быть эффективным учителем для любви (я перехожу на другую страницу), которая должна посему быть передана на попечение тех «мотивов, которые зажигают в человеке желание богатства», которым мы только и можем ввериться и которые «в высшей степени благотворны* [5]. Да, в «высшей степени» и без исключения благотворны они для того существа, на которое, собственно, и изливаются все их благодеяния, а именно для я, чьей «единственной целью», как говорит писатель, при накоплении богатства является «жизнеобеспечение и наслаждение». Ясно также, что автор считает всякое предположение, что какой-то другой мотив может быть в большей степени благотворным, для самого человеческого я, — парадоксом, лишенным здравого смысла. Он пытается приукрасить и видоизменить свою доктрину; но позволяет проницательному читателю увидеть, каков движущий им принцип, и когда, придерживаясь изложенных мной мнений, он одновременно признает, что общество не могло бы существовать на основании одной только разумной корысти, он просто заносит сам себя в разряд тех, кто исповедует эклектичные и никак не соотнесенные друг с другом взгляды. Он просто хочет приправить своею Маммону soupcon'oм [подозрением] Бога.
    5 Может ли иметь хоть какое-то уважение к самой науке писатель, способный путать с научными положениями политической экономии, которым совершенно нечего сказать касательно того, что является «благотворным», а что нет, такие лукавые обобщения, как эти.
  • 292. Экономисты обвиняют тех, у кого «откровения» их отвратительной подлости вызывают дрожь ужаса, в том, что они сентименталисты. Может, оно и так: я охотно признаю, что мне, слава богу, свойствен некоторый сентиментализм! Начиная с того времени, как французская революция ославила это направление мысли — что было не совсем незаслуженно, — вошло в традицию рисовать сентименталистов как людей, неспособных к логической мысли и не желающих смотреть фактам в лицо. Эту традицию можно сопоставить с французским обыкновением считать, что англичанин говорит «проклятье!» через каждые два слово, с английским — что американец говорит «британинцы» и с американским — что француз следует нормам этикета до самой неудобной и крайней степени; и вкратце, со всеми теми традициями, что выживают только благодаря тому, что людей, способных пользоваться глазами и ушами, чрезвычайно мало и расстояния между ними чрезвычайно велики. Несомненно, в давно прошедшие времена эти мнения были еще извинительны; и сентиментализм — во времена, когда проводить свои вечера, заливаясь слезами при виде печального представления, разыгрываемого на сцене при свечах, было модным развлечением, — зачастую выглядел глупо и несуразно. Но, в конце концов, что такое сентиментализм? Это — изм, учение, а именно, то учение, что должно с огромным уважением относиться к естественным суждениям разумного сердца. Это и есть то, чем именно является сентиментализм; и я умоляю читателя задуматься, не будет ли презрение к подобному учению одним из самых отвратительных святотатств. Однако девятнадцатый век не переставая поносил его, поскольку тот привел к правлению Террора. Что он это сделал, — истинная правда. Однако в целом данный вопрос относится к разряду количественных. Правление Террора было очень плохо; теперь же знамя Градгина на протяжении всего этого столетия развевается перед ликом небес с такой надменностью, что в конце концов заставит их греметь и грохотать во гневе. Скоро вспышки света и раскаты грома выбьют из экономистов все их самодовольство, но будет поздно. Двадцатый век, в своей второй половине, несомненно увидит бурю, которая разразится над социальным порядком, — дабы очистить мир, пребывающий в разрухе столь же глубокой, сколь и тот грех, в который он был ввергнут этой философией корысти. Тогда уже будет не до посттермидорианского веселья!
    Итак, скупец является благотворной силой в обществе, не так ли? На том же основании, но только гораздо успешней, можно провозгласить какого-нибудь жулика с Уолл-Стрит добрым ангелом, отбирающим деньги у неосторожных людей, вряд ли способных хорошо с ними управиться, разрушающим слабые предприятия, которые и надо бы прикрыть, и преподающего полезные уроки неосмотрительным ученым, выписывая им необеспеченные чеки, — как то недавно сделали вы, мой толстосум, хозяин промышленного конгломерата, когда рассудили, что нашли свой собственный способ использовать изобретенный мною процесс, без того, чтобы заплатить за него его автору и таким образом завещать своим отпрыскам нечто, за что они могли бы гордиться своим отцом, — и который путем тысячи хитростей ставит разум на службу корысти, причем в своей собственной персоне. Бернар Мандевиль в «Басне о Пчелах» считает, что всевозможные личные пороки составляют общественное благо, и доказывает это так же убедительно, как и экономист, доказывающий свою точку зрения по поводу корыстолюбца. Он даже утверждает, и с немалой настойчивостью, что если бы не порок, то цивилизации вообще бы не существовало. В том же духе всегда поддерживалось и сегодня широко распространено убеждение, что все акты благотворительности и щедрые благодеяния, частные и публичные, могут серьезно испортить человеческий род.
  • 293. «Происхождение Видов» Дарвина только распространяет политэкономические теории прогресса на всю сферу животной и растительной жизни. Громадное большинство наших современных натуралистов придерживается того мнения, что истинная причина тех изящных и великолепных приспособлений природы, за которые, когда я был ребенком, люди превозносили божественную премудрость, состоит в том, что виды настолько скучены, что те из них, у кого оказывается хоть малейшее преимущество, вытесняют тех, кто не столь напорист, в условия, неблагоприятные для их размножения, или даже убивают их, прежде чем те достигнут детородного возраста. Среди животных простой механический индивидуализм получает огромную поддержку в качестве силы, ведущей к благу путем безжалостной животной алчности. Как пишет Дарвин на титульном листе своего труда, это борьба за существование; и ему бы нужно было добавить сюда свой лозунг: каждый сам за себя, и черт с остальными! Иисус в своей Нагорной проповеди высказывал другое мнение.
  • 294. Это, собственно говоря, и есть проблема, являющая предметом спора. И здесь возникает вопрос. Евангелие говорит, что прогресс проистекает из того, что индивид растворяет свою индивидуальность в сострадании и любви к своим ближним. С другой стороны, убеждение девятнадцатого века состоит в том, что прогресс имеет место благодаря тому, что каждый индивид борется за самого себя со всей своей силой и попирает ближнего всякий раз, как ему представится случай. Это по праву можно назвать Евангелием Корысти.
  • 295. Многое можно сказать в пользу как того, так и другого. Я не скрывал и не мог бы скрыть своей собственной пристрастности в этом деле. Такое признание, возможно, шокирует моих ученых собратьев. Однако я думаю, что сильное чувство само по себе является аргументом, имеющим некоторый вес в том, что касается агапасти-ческой теории эволюции — поскольку в нем предполагается свидетельство нормального суждения Разумного Сердца. Конечно, если бы было возможно верить в агапизм без того, чтобы верить в него горячо, сам этот факт был бы аргументом против истинности такого учения. В любом случае, раз существует жар чувства, в нем необходимо честно признаться; в особенности же потому, что это подвергает меня опасности одностороннего суждения, чего мне и моим читателя надлежит всячески опасаться.

2. Вторые мысли. Умиротворение

  • 296. Попробуем определить логические сходства между различными теориями эволюции. Естественный отбор, как он понимается Дарвином, это способ эволюции, при котором единственным положительным двигателем во всем переходе от инфузории до человека являются случайные изменения. Чтобы обеспечить продвижение в определенном направлении, случай должен быть поддержан каким-нибудь действием, которое мешает размножению одних разновидностей и стимулирует размножение других. При естественном отборе, названном так со всею строгостью, этим действием является вытеснение слабых. При сексуальном — это, главным образом, привлекательность красоты.
  • 297. «Происхождение видов» было опубликовано ближе к концу 1859 года. Предшествующие годы, начиная с 1846, составили один из наиболее плодотворных периодов — а если распространить его и на публикацию той великой книги, о которой мы говорим, — то и наиболее плодотворный период подобной длины во всей истории науки, с момента ее зарождения до наших дней. Та идея, что случай порождает порядок, являющаяся одним из краеугольных камней современной физики (хотя д-р Карус [6] считает это «наислабейшим местом в системе м-ра Пирса»), была в то время ярчайшим образом выведена на всеобщее обозрение. Кетле открыл дискуссию своими «Заметками о применении вероятности в моральной и политической науках» [7], — работой, которая глубоко впечатлила лучшие умы своего времени и к которой сэр Джон Хершель [8] привлек всеобщее внимание в Великобритании. В 1857 году, первый том «Истории Цивилизации» вызвал громадную сенсацию, благодаря использованию в нем той же самой идеи. Параллельно «статистический метод» под этим самым именем был блестяще применен в молекулярной физике. Д-р Джон Херапат, английский физик, в 1847 году набросал кинетическую теорию газов в своей «Математической Физике»; и тот интерес, который вызвала к себе эта работа, был оживлен вновь в 1856 году знаменитыми учеными записками Клаузиуса [9] и Крёнинга [10]. Летом, предшествовавшим дарвиновской публикации, Максвелл зачитал перед Британской Ассоциацией свое первое и наиболее важное исследование на ту же тему.* Вследствие всего вышеперечисленного, та идея, что случайные события могут завершаться возникновением физического закона, и далее, что это и есть тот способ, каким должны объясняться те законы, которые явно конфликтуют с законом сохранения энергии, охватила умы всех, кто находился тогда на одном уровне с ведущими мыслителями своего времени. И потому было неизбежно, что «Происхождение видов», чье учение было просто применением того же принципа для объяснения еще одного "несохраняющего»** действия, действия органического развития, должно было приниматься такими умами на ура. Возвышенное открытие сохранения энергии, сделанное Гельмгольцем в 1847-ом году, а также открытие механической теории тепла, сделанное независимо друг от друга Клаузиусом* и Раскиным** в 1850-ом году, внушили окончательное благоговение тем, кто еще склонен был насмехаться над физикой. С этого момента старомодный поэт, еще певший о «поверхностной науке, играющей с именами вещей», не получил бы никакого отклика. Механицизм стал теперь всем или почти всем. И все это время утилитаризм — эта улучшенная замена Евангелию — был в своем полном расцвете; и был естественным союзником индивидуалистической теории. Неблагоразумная защита Декана Манселя привела к бунту крепостных сэра Уильяма Гамильтона, а номинализм Милля, соответственно, выиграл; и хотя действительная наука, к которой Дарвин вел человечество, должна была, несомненно, нанести смертельный удар лженауке Милля, однако в самой дарвинистской теории присутствовали некоторые элементы, которые могли сильно привлекать последователей Милля. Еще одна вещь: анестезия использовалась тогда уже тринадцать лет. Знакомство людей со страданием во многом сократилось; и как следствие -уже зародилась та неприятная жесткость, которой наше время столь сильно отличается от времен, ему непосредственно предшествовавших, подталкивая людей находить удовольствие в подобной безжалостной теории. Читатель совершенно неверно поймет направление моих мыслей, если решит, будто я полагаю, что все эти вещи (кроме, может быть, идей Мальтуса) повлияли на самого Дарвина. Что я хочу сказать, так это то, что его гипотеза, хотя, без сомнения, и наиболее изобретательная и наиболее красивая изо всех, когда-либо созданных, подкрепляемая богатством знания и силой логики, прелестью риторики и превыше всего - силой той магнетической подлинности, которая кажется почти неодолимой, так вот вся эта гипотеза вначале и не казалась доказанной; и трезвому взгляду ее дело представляется ныне менее обнадеживающим, чем двадцать лет назад; необычайно же благоприятным приемом она обязана во многом тому, что ее идеи были из тех, к которым был более всего расположен ее век, а в особенности — тем подтверждениям, которые она давала философии корысти.
    6 См . «Mr. Charles S. Peirce's Onclaught on the Doctrine of Necessity,» Tbe Monist, vol.2, p. 576.
    7 Bruxelles, 1846. Translation by O.G. Downes. London, 1849.
    8 «Quetelet on Probabilities,» Edinburgh Review, vol.42, pp. 1-57
    9 «Ueber die Art der Bewegung welche wir Waime nennen,» Poggen-drojfsAnnalen, Bd. 100, S. 365 (1857).
    10 «Grundzuge einer Theorie der Gase.» Poggendrojfs Annalen, Bd. 99, S.315(1856).
    * «Illustrations of the Dynamical Theory of Gases,» Philos. Magazine IV, p. 22 (1860). Reprinted in Collected Papers, vol.1, p.377. ** Ueber die Erhaltung der Kraft. Введение в курс лекций, прочитанный в Карлсруэ 1862-63- Перевод в Popular Scientijk Lectures, vol. l, pp.3 l6-162, N. Y.,(1885).
    * Ueber die bewegendc Kraft der Warme,» Poggendroffs Annalen, Bd 79,
    ** Transactions of the Royal Society of Edinburgh, vol.20, p. 192.
  • 298. Диаметрально противоположными такой эволюции путем случая являются те теории, которые приписывают весь прогресс принципу внутренней необходимости или какой-то другой форме необходимости. Многие натуралисты полагали, что если яйцу предназначено пройти через определенную серию эмбриологических изменений, от которой оно совершенно определенно не может отклоняться, и если внутри геологического времени почти в точности одинаковые формы возникают последовательно, одна заменяя другую, согласно единому порядку, то все более убедительным будет то предположение, что более поздняя последовательность должна была произойти столь же предопределен но и обязательно, сколь и более ранняя. Так Нагели*, например, считает, что каким-то образом из первого закона движения и особенного, но неизвестного, молекулярного строения протоплазмы, следует, что формы должны все более и более усложняться. Колликер [11] заставляет одну форму производить другую после того, как определенный процесс взросления был завершен. Так же и Вайсман [12], хотя и называет себя дарвинистом, придерживается того мнения, что ничто не происходит благодаря случаю, но что все формы являются простыми механическими результатами наследственности обоих родителей*. Очень примечательно, что при всей разнице эти три сектанта стремятся включить в свою науку механическую необходимость, на которую сами факты, попадающие в область их наблюдения, никак не указывают. Те геологи, которые полагают, что изменение видов происходит благодаря катаклизми-ческим переменам климата или химического состава воздуха и воды, точно так же делают механическую необходимость главным фактором эволюции.
    * В его Mecbaniscb-phystologiscbe Theorie der Abstammungplebre. Einleitung, S. 14 ff. Miinchen and Leipzig (1884).
    11 Entwicklunggsgeschichte des Menschen und der Hdheren Thiere, Einleitung § 1, Leipzig (1879).
    12 Cm. Essays on Heredity, vol. 1, essay 2.
  • 299. Эволюция путем случайных изменений и эволюция путем механической необходимости суть две концепции, воюющие одна с другой. Третий метод, который подменяет собой их борьбу, покоится, скрыто, в теории Ламарка**. Согласно его взглядам, все, что отличает высшие органические формы от наиболее рудиментарных, было вызвано небольшими гипертрофиями или атрофиями, оказавшими влияние на индивидуумов в ранний период их жизни и переданными их потомству. Подобная передача приобретенных черт относится к общей природе приобретения привычек, а она, в свою очередь, представляет собственно физиологическую область закона разума и является чем-то производным от нее. Ее действие существенно отличается от физической силы; и это как раз и составляет секрет того отвращения, с которым такие несессетарианцы, как Вайсман, отказываются признавать ее существование. Далее ламаркианцы полагают, что хотя некоторые из изменений формы, переданные таким образом, изначально были связаны с механическими причинами, однако, главными факторами их возникновения были напряжение усилия и гипертрофия, привнесенная упражнениями и тренировкой вместе с противостоящими им действиями. Но усилие, поскольку оно направлено на достижение некоей цели, является по своей сущности психическим, даже если оно иногда и бессознательно; а рост, связанный с упражнением, как я доказывал в своей последней работе, следует закону совсем противоположного свойства, чем законы механики.
    * Я счастлив обнаружить, что д-р Карус («Душа Человека», Open Court, 1891, р 215), также причисляет Вайсмана к оппонентам Дарвина, несмотря на то знамя, которым он размахивает. ** Philosophic Zoologique, Pt I, ch.7, Paris (1873).
  • 300. Таким образом, ламаркианская эволюция это эволюция в силу привычки. Это предложение соскочило у меня с пера в тот момент, когда один из моих соседей, чьей функцией в социальном космосе является, по-видимому, роль Перебивающего, задал мне вопрос. Конечно, это чепуха. Привычка есть простая инерция, отдых на веслах, а не гребля. Именно энергичным пробрасыванием (как удачно, что такое слово существует, иначе эта неискушенная рука должна была бы придумывать его) впервые, в типичных случаях ламаркианской эволюции, создаются новые элементы формы. Привычка, однако, заставляет их принимать практичные очертания, совместимые со структурами, которые они затрагивают, и в форме наследственности или иначе постепенно заменяет собой ту спонтанную энергию, которая питает их. Таким образом, привычка играет двойную роль: она служит установлению новых черт и также приводит их в гармонию с общей морфологией и функцией животных и растений, которым они принадлежат. И если читатель будет так добр, не сочтет за труд перевернуть назад страницу-другую, то он увидит, что такое описание ламаркианской эволюции совпадает с общим описанием действия любви, с чем, я думаю, он уже согласился.
  • 301. Памятуя о том, что всякая материя в действительности является разумом, а также о непрерывности разума, давайте спросим, какой вид принимает ламаркианская эволюция в рамках сознания. Прямым усилием тут почти ничего достичь нельзя. Добавить мыслительным усилием хоть один локоть к собственному росту не легче, чем произвести идею, любезную какой-либо из муз, просто совершая усилия для ее получения, прежде чем она сама готова появиться на свет. Мы тщетно ищем священный колодец и трон Мнемозины; глубинные же работы духа идут своим собственным медленным ходом без нашего потворства. Пусть же не будет слышно ничего, кроме их кузнечного горна, а мы затем можем сделать и наше усилие, будучи уверенными в этой жертве, приносимой на алтарь любого божества, которому она придется по вкусу. Кроме этого внутреннего процесса, есть еще воздействие окружающей среды, ломающее привычки, которым предназначено быть сломанными, и таким образом оживляющее ум. Всякий знает, что длительная непрерывность привычной рутины погружает нас в летаргическое состояние, тогда как череда сюрпризов чудесным образом освежает идеи. Там, где присутствует движение, где история является свершением, — там и фокус ментальной деятельности, и говорят, что искусства и науки обитают в храме Януса, бодрствуя, когда он открыт, и дремля, когда он заперт. Немногие психологи замечали, насколько фундаментальным является данный факт. Та часть ума, которая прочно присоединена к другим его частям, работает механически. Она опускается до уровня железнодорожного узла. Но та часть ума, что почти полностью изолирована, духовный островок, или cul-de-sac, подобна железнодорожному вокзалу. Умственными стыками являются привычки. Где их в изобилии, — оригинальность не нужна и не обнаруживается; но там, где их мало, — высвобождается спонтанность. Таким образом, первым шагом в ламаркианской эволюции разума, будет установление для различных мыслей таких условий, при которых они были бы отданы на волю своей свободной игры. Что же касается роста путем упражнения, то я уже показал при обсуждении «Стеклянного существа человека*, в прошлогоднем октябрьском выпуске Monist'z, как должен пониматься его modus operandi, по крайней мере, до тех пор пока не будет предложено какой-нибудь другой, столь же четкой и определенной гипотезы. А именно, рост путем упражнения состоит в том, что молекулы разлетаются п0рознь, и в том, что сломанные части восстанавливаются новой материей. Это, таким образом, есть своего рода воспроизведение. Оно имеет место только в момент упражнения, поскольку активность протоплазмы заключается в молекулярных нарушениях, являющихся ее необходимым условием. Рост благодаря упражнению имеет место также и в разуме. Действительно, это и есть то, что значит учиться. Но самая прекрасная иллюстрация тому — развитие философской идеи ее применением на практике. Та концепция, которая появилась вначале как целостная и единая, разбивается на особые случаи; и в каждый из них должна прийти новая мысль, дабы создать осуществимую идею. Эта новая мысль, однако, довольно строго следует модели родительской концепции; и таким образом происходит однородное развитие. Параллель между этим процессом и ходом молекулярных явлений очевидна. При терпеливой внимательности можно было бы отследить все эти элементы в том взаимодействии, которое и называется обучением.
  • 302. Три вида эволюции были представлены нам: эволюция в силу случайного изменения, эволюция в силу механической необходимости и эволюция в силу творческой любви. Мы можем обозначить их как тюхастическую эволюцию, или тюхазм, ананкастическую эволюцию, или ананказм, и агапапастическую эволюцию, или агапазм. А те учения, которые полагают их, каждую в отдельности, имеющими принципиальное значение, можно назвать тюхастициз-мом, ананкастицизмом и агапастицизмом. С другой стороны, те простые положения, что абсолютный случай, механическая необходимость и закон любви по-разному действенны в космосе, могут получить имена тюхизма, ананкизма и агапизма.
  • 303. Все эти три вида эволюции состоят из одних и тех же общих элементов. Агапазм проявляет их наиболее ярко. Хороший результат получается здесь, во-первых, благодаря отдаче родителем спонтанной энергии своему отпрыску, и, во-вторых, благодаря предрасположенности последнего улавливать некую общую идею окружающих и, таким образом, содействовать общей цели. Чтобы выразить то отношение, которое имеют тюхазм и ананказм к агапазму, позвольте мне позаимствовать термин из геометрии. Эллипс, пересеченный прямой линией, является своего рода кубической кривой; ибо кубическая кривая есть кривая, которую трижды пересекает прямая линия; прямая линия может пересечь эллипс дважды, а соединенная с ней прямая линия пересечет его в третий раз. И все же эллипс с прямой линией, пересекающей его поперек, так и не получит характеристик кубической кривой. У него, например, не будет противоположного сгиба, чего не лишена ни одна настоящая кубическая кривая; и у него будут две вершины, которых вообще нет у настоящей кубической кривой. Геометры говорят, что это вырожденная кубическая кривая. Точно так же тюхазм и ананказм суть вырожденные формы агапазма.
  • 304. Люди, пытающиеся воссоединить дарвинистскую идею с христианством, заметят, что тюхастическая эволюция, точно так же, как и агапастическая, зависит от воспроизводящего творения, сохраняемые формы суть те, что используют дарованную им спонтанность столь мудро, что приходят в гармонию со своим оригиналом, что вполне согласуется с традиционной христианской схемой. Очень хорошо! Это только показывает, что так же как любовь не может иметь противоположности, но должна охватывать собой то, что более всего ей противостоит, в качестве своего вырожденного случая, так и тюхазм представляет собой своего рода агапазм. Но в тюхастической эволюции, прогресс связан исключительно с распределением прикрытого салфеткой таланта отвергнутого слуги между оставшимися слугами, подобно тому, как проигравшиеся картежники оставляют свои деньги на столе, дабы сделать еще не проигравшихся настолько же богаче, насколько сами они стали беднее. Процветание агнцев является проклятием козлищ, переведенным па другую сторону равенства. В подлинном же агапазме продвижение имеет место в силу позитивного сочувствия между творениями, происходящего из непрерывности разума. Это та идея, с которой тюхастицизм не представляет, как справиться.
  • 305. Здесь может вмешаться ананкастицист, утверждая, что тот вид эволюции, который защищает он, соответствует агапазму в той точке, в которой тюхазм с ним расходится. Ибо он считает, что развитие проходит через определенные фазы, с неизбежными подъемами и спусками, но в целом стремясь к предзаданному совершенству. Простое существование особи, согласно этой своей судьбе, выдает внутреннюю склонность к добру. В этом смысле следует признать, ананказм показывает себя в широком смысле видом агапазма. Некоторые его формы легко можно принять за агапазм. Гегельянская философия является таким ананкастицизмом. Со своей религией откровения, со своим синехизмом (как бы несовершенен он ни был), со своей «рефлексией» вся эта теоретическая идея превосходна, почти возвышенна. Однако в конце концов, идея живой свободы практически опущена в его методе. А движение в целом здесь — это движение большого механизма, движимого vis a tergo, слепым и таинственным предначертанием достижения высокой цели. Я имею в виду, что таким вот механизмом он был бы, если бы действительно работал; но на деле он является машиной Кили". Стоит лишь допустить, что механизм этот действительно работает так, как обещает, и останется принять всю остальную философию. Но еще не было никогда подобного примера длинной цепи рассуждения — сказать ли, с трещиной в каждом звене? — или нет, где каждое звено это горсть праха, который сновидец во сне сжимает в форму. Или лучше — что это клееный картон философии, которой не существует в реальности. Если мы используем ту единственную ценную вещь, которую она в себе содержит, саму ее идею, введя в нее тюхизм с той произвольностью, которую предполагает каждый его шаг, и поддержим при этом жизненно важную свободу — само дыхание духа любви, мы сможем произвести на свет тот подлинный агапастицизм, к которому стремился Гегель.

§3. Третий взгляд. Различение

  • 306. По самой природе вещей демаркационная линия между тремя этими видами эволюции не является совершенно отчетливой. Это не мешает ей быть совершенно реальной; возможно, это и есть своего рода признак ее реальности. Точно так же и в природе вещей — нет никакой четкой линии между тремя основными цветами: красным, зеленым и лиловым. Но несмотря на это, они реально различаются. Главный вопрос, в таком случае, заключается в следующем: были ли действенны три радикально различных эволюционных элемента; и второй вопрос: каковы наиболее яркие характеристики действенных элементов, чем бы эти элементы ни были.
    * Машина, «изобретенная» в 1874 году Дж. И. У Кили, должна была производить энергию, реагируя на межмолекулярные вибрации эфира
  • 307. Я предлагаю посвятить несколько страниц весьма беглому исследованию этих вопросов в их отношении к исгорическому развитию человеческой мысли. Сначала для удобства читателя я сформулирую самые краткие определения трех возможных способов развития мысли, различая также между двумя разновидностями ананказма и тремя агапазма Тюхастическое развитие мысли в этом случае будет состоять в небольших отступлениях от привычных идей в различных направлениях, безразлично в каких, довольно бесцельных и не сдерживаемых ни внешними обстоятельствами, ни силой логики; за этими новыми отступлениями следуют непредвиденные результаты, стремящиеся закрепить в качестве привычек одни из них более, чем другие. Ананкастическое развитие мысли будет состоять в новых идеях, принятых без предвидения того, куда они направлены, но имеющих характер, обусловленный причинами либо внешними разуму — такими, как изменившиеся обстоятельства жизни, либо внутренне присущими разуму — такими, как логическое развитие уже принятых идей, например, обобщение. Агапастичсское же развитие мысли состоит в принятии определенных мыслительных тенденций, не столь неосторожно, как в тюхазме, и не столь слепо, лишь только в силу обстоятельств или логики, как в ананказме, но в силу непосредственного влечения к самой идее, чья природа, в силу сочувствия и симпатии, то есть благодаря непрерывности ума, предугадывается прежде, чем разум вступит во владение ею; и эта умственная тенденция имеет три следующих разновидности. Во-первых, она может влиять на целый народ или сообщество, в его коллективной личности, и уже от них передаваться отдельным индивидам, которые состоят в мощной симпатической связи с людьми в целом, хотя сами по себе эти индивиды могут быть интеллектуально неспособными достичь такой идеи в своем личном понимании или, возможно, даже сознательно помыслить ее. Во-вторых, она может влиять на отдельного человека непосредственно, однако таким образом, что тот способен помыслить идею или оценить ее притягательность только в силу своего сочувствия к ближним, под влиянием поразившего его опыта или развития мысли. В качестве примера того, что здесь имеется в виду, можно взять послание св. Павла. В-третьих, оно может влиять на индивида, вне зависимости от его человеческих привязанностей в силу того притяжения, которое способна вызывать в человеческом разуме, даже прежде, чем тот сможет понять ее. Этот феномен называется догадкой гения; поскольку он основан на неразрывной связи между человеческим умом и Наивысшим.
  • 308. Давайте теперь рассмотрим, посредством каких проверок можем мы проводить различие между этими тремя категориями эволюции. Никакой абсолютный критерий невозможен по самой природе вещей, поскольку в самой природе вещей не существует никакой жесткой демаркационной линии между различными классами. Тем не менее, можно обнаружить некоторые количественные симптомы, по которым проницательный и сочувствующий судья человеческой природы будет в состоянии оценить те приблизительные пропорции, в которых смешаны три вида влияния.
  • 309. В той мере, в какой развитие человеческой мысли было тюхастическим, оно должно было идти незаметными и мелкими шагами; ибо такова уж природа случайностей, когда они размножаются настолько, что могут наконец обнаружить некий постоянный и повторяющийся характер. Например, предположим, что из коренного белого населения мужского пола, рожденного в Соединенных Штатах, в 1880 году, одна четверть ростом была ниже 5 футов 4 дюймов, а другая четверть — выше 5 футов 8 дюймов. Тогда, согласно принципам вероятности, среди целого населения мы должны ожидать.
    216 ниже 4 футов 6 дюймов 216 выше 6 футов 6 дюймов 48 »* 4 ** 5 ** 48 *• 6 ** 7 *¦
    9 •>•> 4 »•> 4 ** 9 ** 6 »•> 8 •>»
    менее, чем 2 ¦>» 4 »* 3*» менее, чем 2 »¦> 6 »» 9 »*
    Я записал эти цифры, чтобы показать, сколь незначительны те случаи, в которых благодаря стечению обстоятельств появляется что-либо, превышающее средний уровень. Хотя рост только каждого второго мужчины находится в четырехдюймовом промежутке между 5 футами и 4 дюймами и 5 футами и 8 дюймами, однако если этот промежуток увеличить в три раза по четыре дюйма вверх и вниз, он охватит собой все наши 8 миллионов с лишним коренного взрослого белого населения мужского пола (1880-го года), ...кроме только 9 более высоких и 9 более низких человек.
  • 310. Проверка небольшого изменения, если она не удовлетворительна, совершенно отвергает тюхазм. Если же она удовлетворительна, то мы увидим, что она отрицает ананказм, но не агапазм. Мы хотим позитивной проверки, удовлетворительно объясняемой тюхазмом — и только им. Итак, где бы мы ни обнаружили, что мысли людей принимают, незаметно изменяясь, поворот, обратный тем целям, что изначально вдохновляют их, несмотря на все их высшие побуждения, мы можем спокойно заключить, что перед нами тюхастическое действие.
  • 311. Найдутся исследователи истории разума, обладающие достаточной эрудицией, чтобы наполнить столь несовершенного ученого, как я, завистью, смягченной радостным восхищением, считающие, что идеи, когда они только зарождаются, являются не более чем причудами, поскольку их еще нельзя критически промыслить и далее, что всегда и везде прогресс был настолько постепенен, что очень сложно четко определить, какой собственно шаг сделал каждый данный человек. Из этого делается вывод, что тюхазм был единственным методом интеллектуального развития. Должен признаться, я не могу читать историю подобным образом; не могу не думать, что хотя тюхазм в иные времена и был действен, в другие времена — великие шаги, покрывающие почти то же самое расстояние и сделанные различными людьми вне зависимости друг от друга, принимались за последовательность мелких шагов, и далее, что исследователи неохотно признают действительный, общий и реальный «дух» века или народа, находясь под влиянием ошибочного и непроверенного убеждения, что этим они открывают двери дикой и неправдоподобной гипотезе. Я же, напротив, нахожу, что, как бы там ни обстояло дело с образованием и обучением индивидуальных умов, историческое развитие мысли редко имеет тюхастическую природу, да и то лишь в отсталых и примитивизирующих своих движениях, Я хочу говорить со всею скромностью, подобающей исследователю логики, от коего требуется обозреть столь огромную область человеческой мысли, что он может охватить ее только в предварительных наметках, которым лишь величайшее умение и наиболее искусные методы смогут придать какую-либо ценность; но в конце концов, я могу выразить лишь свое собственное мнение, а не чье-либо еще; и по моему скромному суждению, величайший пример тюхазма предоставлен нам христианством, начиная с его установления Константином до, скажем, времени ирландских монастырей — зра или эон около 500 лет. Несомненно, внешним обстоятельством, более чем что-либо другое способствовавшим принятию христианства во всей его красоте и нежности, явилось то, до какой ужасающей степени разложили тогдашнее общество, разбив его на множество отдельных единиц, ничем не смягченная жадность и жестокосердие, к которым римляне подтолкнули соблазненный ими мир. И однако именно этот факт, более чем какое бы то ни было другое внешнее обстоятельство благоприятствовал развитию той горечи в отношении греховного мира, ни единого следа которой примитивное Евангелие от Марка еще не содержит. По крайней мере, я не нахожу этого в том замечании о хуле на Святого Духа [13], где ничто не говорит об отмщении, ни даже в той речи [14], где цитируются завершающие строки Исайи [15] о черве и огне, питающихся плотью «отступивших от Меня». Но шаг за шагом нарастает горечь - до тех пор, пока в последней книге Нового Завета, ее несчастный, сбитый с толку автор не представляет дело так, будто все то время, что Христос говорил, что пришел спасти мир, главным Его помыслом было схватить весь род человеческий, за исключением ничтожных 144 000 [16], и погрузить в серное озеро и, покуда дым вечных мучений будет подниматься вверх, обернуться и заметить: «Нет более никакого осуждения». Будет ли подобное высказывание сопровождаться бесчувственной насмешкой или же враждебной ухмылкой? Я хотел бы верить, что св. Иоанн не писал этого; но именно его евангелие говорит нам о «воскресении в осуждение»17 - то есть о том, что люди будут оживлены лишь затем, чтобы пытать их, - во всяком случае, Откровение - это очень древнее сочинение. Можно понять, что ранние христиане были подобны людям, пытающимся как могут взбираться по крутому склону мягкой и влажной глины; самым глубоким и наиболее истинным элементом их жизни, вдохновлявшим их сердца и мысли, была универсальная любовь; но они непрерывно и против воли соскальзывали вниз к утверждению духа одной социальной группы, а каждое такое соскальзывание служило прецедентом — как это слишком хорошо известно по своей жизни всякому человеку. Это групповое чувство незаметно возрастало до тех пор, пока где-то около 330 года после Р.Х. сияние непорочной чистоты, которое у св. Марка излучает окруженный светом белый дух, было настолько запятнано, что Евсевий (Джаред Спаркс своего времени), в предисловии к своей «Истории», объявляет о своем намерении преувеличивать все, что должно восславить церковь и подавлять все, что могло бы опозорить ее. Его латинский современник [18] Лактанаций; и так тьма все сгущалась до тех пор, пока в конце века великая библиотека Александрии не была уничтожена Теофилом [19], пока Григорий Великий, двумя столетиями позже, не сжег великую римскую [20] библиотеку, объявив, что «невежество есть матерь благочестия» (что истинно, точно так же, как и то, что угнетение с несправедливостью — матерь духовности), до тех пор пока объективное описание церковных дел не стало тем, что наши не слишком уж добропорядочные газеты считают вещью, «непригодной для публикации». Все это движение оказывается, после осуществления той проверки, которую мы продемонстрировали выше, тюхастическим. Другой пример, очень похожий на первый, только гораздо меньшего масштаба и гораздо мягче, для подтверждения и исследования чего существуют документы, способные заполнить собой целую библиотеку, можно найти в истории французской революции.
    15 См. Мр. 3, 29.
    14 См. Мр. 9, 48.
    15 Cm. Иc. 66, 24.
    16: См. Откровение, 7.
    17См. Иоан.5, 29.
    * FxclisiasticcdHistory, vol.8, p.2.
  • 312. Ананкастическая эволюция происходит путем чередования больших шагов с паузами между ними. Причина такого движения состоит в том, что в этом процессе некоторая мыслительная привычка, будучи отвергнута, заменяется на следующую, более сильную. Но эта следующая и более сильная, конечно, будет глубоко отличаться от первой и в половине случаев оказывается ее прямой противоположностью. Это напоминает наше старое обыкновение делать второго кандидата в президенты вице-президентом. Данная черта явно отличает ананказм от тюхазма. То, что отличает его от агапазма, — это его бесцельность. Однако внешний и внутренний ананказм должны быть исследованы по отдельности. Развитие под давлением внешних обстоятельств, или катаклизматическую эволюцию, в большинстве случаев ни с чем не спутаешь. У него есть бесчисленное множество степеней интенсивности, от грубой силы, войны, не раз переворачивавшей ход мировой мысли, до грубости очевидного факта, или того, что за него принималось, убеждавшей целые орды людей. Единственное сомнение, которое еще может устоять перед лицом подобной истории, - это количественное сомнение. Внешние обстоятельства никогда не являются единственными, влияющими на разум, и потому должно быть делом суждения, для которого вряд ли стоит пытаться установить правила, рассматривать ли данный момент в качестве в основном управляемого извне или нет. В период становления средневековой мысли (я имею в виду схоластику и одновременное с нею развитие искусства) крестовые походы и открытие работ Аристотеля, несомненно, оказали мощное влияние. Развитие схоластики от Росцелина до Альберта Великого идет вплотную за последовательными шагами в изучении Аристотеля. Прантль считает, что это и есть вся ее история, а немногие люди пролистали столько же книг, сколько Карл Прантль. Он написал хорошую, обоснованную работу, несмотря на свои неряшливые суждения. Но мы никогда не начнем хорошо понимать схоластику, пока ее целое не будет сочувственно и внимательно изучено, переварено и изложено группой ученых, правильно для этого организованной и управляемой. Однако что касается того конкретного периода, который мы сейчас рассматриваем, - того, что совпадал с романской архитектурой, - то его литература легко обозрима и исследуема. Что совсем не подтверждает тезиса Прантля о рабской зависимости этих авторов от своих авторитетов. Напротив, они неизменно ставили перед своими умами совершенно определенную цель на протяжении всех своих занятий. Поэтому я не мог бы привести этот период схоластики в качестве примера чисто внешнего ананказма, который, кажется, является фтором в таблице интеллектуальных элементов. Возможно, недавнее японское усвоение западных идей представляет собой наиболее чистый случай внешнего ананказма в исгории. Но вот в сочетании с другими элементами ничто не окажется более обычным. Если считать внешним ананказмом развитие идей под влиянием исследования внешних фактов — что находится на границе между внешними и внутренними формами, — тогда это, конечно же, есть самый принцип современного обучения. Однако Уэйвелль — чье глубокое понимание истории науки, будучи слишком невежественны, не могли по достоинству оценить его критики, — ясно показывает, что даже там это далеко не преобладающий фактор.
    18 См. «О ложной мудрости философов» «Божественные установления», Кн. III.
    19 См . Draper, History of Intellectual Developement, ch. 10.
    20 Cm. John of Salisbury, Policratms, ii, 26; vii, 19.
    * Geschichte der Logik inAbendlandes, Leipzig (1867), Dntter Band, 17 Abscha, S.2.
  • 313. Внутренний ананказм, или логическое нащупывание, продвигающееся по предзаданной линии, не будучи в состоянии ни предвидеть, куда его должны привести, ни отклониться от своего курса, является правилом развития философии. Гегель был первым, кто заставил мир понять это; и он стремился сделать логику не просто субъективным проводником и наставником мысли, на что только и распространялось до этого ее честолюбие, но главной движущей силой мышления и не только индивидуального мышления, но и коллективного обсуждения, движущей силой истории развития мысли, всей истории, всего развития. Это заключает несомненную, легко демонстрируемую ошибку. Пусть данная логика будет логикой какого угодно рода, логикой необходимого вывода или логикой вероятностного вывода (скорее всего, можно создать теорию, подходящую к каждой из них), в любом случае, она предполагает, будто самой по себе логики достаточно для того, чтобы определить, какой вывод последует из данной посылки, ибо если она не способна на это, ее не хватит и на то, чтобы объяснить, почему некая индивидуальная цепь рассуждения принимает то направление, которое она принимает, не говоря уже и о других видах развития, Таким образом, подобная логика предполагает, что из данной посылки логически можно вывести только одно заключение и что тут нет места свободному выбору. Что из данной посылки можно логически вывести только одно заключение, является одним из ложных понятий, которое проистекает из того, что ученые логики посвящали все свое внимание исключительно походным сигналам мысли — логике неотносительных терминов. В случае логики относительных терминов она не работает.
  • 314. Тут у меня возникает одно замечание. Если эволюция истории имеет главным образом природу ананказма, то она походит на развитие индивидуального человека; и точно так же, как тридцать три года суть приблизительный, но естественный срок времени для индивидуумов, будучи тем средним возрастом, в котором человек производит потомство, точно так же должен существовать и приблизительный срок времени, в конце которого одно великое историческое движение должно скорее всего быть сменено другим. Давайте посмотрим, сможем ли мы обнаружить что-либо подобное. Возьмем государственное развитие Рима как достаточно продолжительное и установим его основные даты:
    7 5 3 до Р X., основание Рима;
    510 до Р.Х., изгнание Тарквиния;
    27 до Р.Х., Октавиан принимает титул Августа;
    476 после Р.Х., конец западной империи,
    962 после Р X., Священная римская империя;
    1453 после Р.Х., падение Константинополя.
    Последнее событие было одним из самых значительных в истории, особенно для Италии Интервалы же в 243, 483, 502,486,491 лет. Все они, довольно странно, почти равны, кроме первого, в половину меньшего, чем остальные. Последовательное правление королей как правило не будет столь же равномерным. Давайте расставим несколько дат в истории мысли:
    585 до Р.Х., эллипс Фалеса. Начало греческой философии; 30 после Р.Х., распятие;
    529 после Р.Х., закрытие афинских школ. Конец греческой философии;
    1125 после Р.Х. (приблизительно) Становление университетов Болоньи и Парижа;
    1543 после Р.Х, публикация De revolutionibus, начало современной науки.
    Интервалы суть 615, 499, 596, 418 лет. В истории метафизики мы можем взять следующее:
    322 до Р.Х., смерть Аристотеля,
    1274 после Р.Х., смерть Аквината;
    1804 после Р.Х., смерть Канта.
    Здесь интервалы в 1595 и 530 лет. Первый приблизительно в три раза больше, чем последний.
    Из этих чисел нельзя сделать никакого обоснованного вывода. В то же время они наводят на мысль, что, возможно, существует некая приблизительная естественная эра, продолжительностью в 500 лет. Если тому найдется какое-то независимое свидетельство, замеченные нами интервалы приобретут, вероятно, некоторую значимость.
  • 315. Агапастическое развитие мысли должно, если оно существует, отличаться целенаправленностью своего характера, а целью является развитие идеи. У нас должно быть непосредственное агапическое или симпатическое понимание и осознание ее в силу самой непрерывности мысли. Здесь я просто сошлюсь на то, что такая непрерывность мысли была в достаточной мере доказана теми аргументами, которые я использовал в «Законе Разума», опубликованном в прошлогоднем июльском Monist'e. Даже если эти аргументы сами по себе недостаточно убедительны, тем не менее, при условии, что они будут подкреплены явным агапазмом в истории мысли, эти две пропозиции окажут друг другу взаимную поддержку и помощь. Читатель, я думаю, будет слишком хорошо знаком с логикой, чтобы принять эту взаимоподдержку за порочный круг в рассуждении. Если бы возможно было показать прямо, что есть такая сущность, как «дух века» или народа, и что одно только индивидуальное сознание не может объяснить все эти феномены, то это бы стало доказательством одновременно и агапастицизма, и синехизма. Я должен признать, что не могу предоставить никакого убедительного доказательства этому; но, думаю, я смогу привести такие аргументы, которые послужат подтверждением тем [аргументам], что были выведены из других фактов. Думаю, все величайшие достижения разума находились за гранью возможностей отдельных индивидуумов, не пользовавшихся ничьей помощью; и прямое основание для такой мысли — помимо той поддержки, которую мое мнение находит в синехистических соображениях, и в том свойстве целенаправленности, которым отличаются многие великие движения, — я нахожу в самой возвышенности этих идей и в их одновременном и независимом явлении нескольким индивидам, не имеющим никаких необычайных общих способностей. Остроконечная готическая архитектура в нескольких направлениях своего развития представляется мне феноменом такого рода. Все попытки современных архитекторов, обладающих самыми обширными и глубокими познаниями и талантами, имитировать ее оказываются плоскими и уныло посредственными; причем в этом отдают себе отчет и авторы подобных попыток И однако в те времена, когда этот стиль был жив, людей, способных создавать произведения такой неимоверной возвышенности и мощи, было в изобилии. И существующие документы показывают, что церковные капитулы при выборе архитектора относились к высокому артистическому гению как к вещи второстепенной, будто не было тогда недостатка в людях, способных их этим обеспечить; и результаты оправдывали подобную уверенность. Неужели же в те времена индивиды в своей общей массе обладали столь возвышенной природой и интеллектом? Такое мнение рассыплется в прах при первом же критическом приближении.
  • 316. Сколь часто люди, теперь находящиеся в середине своей жизни, были свидетелями великих открытий, сделанных независимо и почти одновременно! Первым случаем, мне помнится, было предсказание о существовании планеты за Ураном, сделанное Леверьером' и Адам-сом [21]. Мы не знаем в точности, кому следует отдать честь открытия принципа сохранения энергии, хотя его с полным правом следует считать величайшим открытием, когда-либо сделанным наукой. Механическая теория тепла была выдвинута Ранкиным [22] и Клаузиусом [25] в один и тот же месяц, в феврале 1850-го года; и есть весьма именитые люди, приписывающие этот великий шаг Томпсону [24]. Кинетическая теория газов, после того, как ее начал разрабатывать Джон Бернулли' и как затем ее совершенно забыли, была вновь открыта и применена для объяснения не только законов Бойля, Чарльза и Авогадро, но также и для диффузии, и для трения, по крайней мере тремя современными физиками независимо друг от друга. Хорошо известно, что учение о естественном отборе было представлено Волласом и Дарвином на одном и том же собрании Британской Ассоциации; и Дарвин в своем «историческом наброске», предпосылаемом более поздним изданиям, указывает, что у них обоих были некие никому неизвестные предшественники. Метод спектрального анализа приписывался как Свону, так и Киршхофу-, существовали и другие ученые, чьи притязания были еще обоснованней. Авторство периодического закона химических элементов оспаривается русским, немцем и англичанином [25]; хотя нет никакого сомнения в том, что главная заслуга принадлежит первому. Практически это и есть самые великие открытия нашего времени. Так же и с изобретениями. Можно не удивляться тому, что телеграф был создан независимо друг от друга несколькими изобретателями, поскольку он был только наипростейшим результатом тех научных фактов, которые были уже хорошо освоены до этого. Но не так обстояло дело с телефоном и некоторыми другими изобретениями. Эфир, первый анастетик, был, независимо друг от друга, представлен сразу тремя новоанглийскими докторами [26]. Однако употреблялся он уже в течение ста лет. Он встречается в одной из фармакопеи за три века до этого. Почти невероятно, чтобы его анастезирующие качества были неизвестны; напротив, они были хорошо известны. Они шепотом передавались, вероятно, еще со времен императора Валентина; но очень долго были секретом Полишинеля. В Новой Англии на протяжении многих лет мальчишки пользовались им для забавы. Почему же тогда его не применяли для серьезных нужд? Нельзя привести ни одной причины, кроме той, что для этого не было достаточно сильной мотивации. А мотивацией для этого могли быть только жажда наживы и филантропия. Около 1846 года (официальная дата внедрения эфира) филантропия, несомненно, находилась на подъеме состоянии. Та самая чувствительность, или сентиментализм, которые были введены в предыдущем столетии, прошли через процесс вызревания, вследствие чего теперь, хотя и с меньшей интенсивностью, чем раньше, но с большей долей вероятия, чем когда-либо, они могли влиять на нерефлексирующие умы людей. Все три изобретателя эфира находились, возможно, под влиянием жажды наживы; но тем не менее, им не были чужды и ага пасти чески е влияния.
    * См. предыдущую статью наст. изд.
    * «Recherches sur les mouvements de la plante Hercshel, dite Uranus,-Connaissances des temps, 1849.
    21 Cm. NauticalAlmanac, 1851,p.3.
    22 Transactions ofthe Royal Society ofEdinburgh, vol. 20, p. 192.
    23 «Ueber die bewegende Kraft der Warme», Poggendroffs Annalen, Bd. 79, S. 168.
    24 Сам Томпсон, в своей статье «Тепло» в «Энциклопедии Британ-ника» [изд. 1875-89] ни разу не упоминает имени Клаузиуса.
    * Daniel Bernoulli,Hydrodynamica, SectionX (1738).
    25 Менделеев, Лотар Мейер, и Дж. А. Ньюландс.
    26 W.T. G. Morton, СТ . Jackson, J.C. Warren.
  • 317. Сомневаюсь, что какое бы то ни было из великих открытий должно по сути своей считаться полностью индивидуальным достижением; думаю, многие разделят со мной это сомнение. Однако если и нет, какой же здесь отличный аргумент в пользу непрерывности разума и агапастицизма! Я не хочу быть навязчивым. Если бы только можно было убедить мыслителей отбросить свои предрассудки и употребить свой разум на исследование доказательств этого учения, я был бы согласен ждать их окончательного решения.

Примечания

Впервые опубликовано в журнале «Монист», vol. 3, РР-176-200.

Библиография

Самым полным на настоящее время изданием произведений Чарлза Пирса является многотомная публикация: Collected Papers of Charles Sanders Peirce, 8 vol., edited by Charles Hartshorne and Paul Weiss (vol. 1-6) and by Arthur Burks (vol. 7-8) (Cambridge: Harvard University Press, 1931-1958). Кроме того, в настоящее время осуществляется многотомное издание произведений Пирса (до сих пор появилось пять томов), призванное представить его работы в хронологическом порядке их появления: Writings of Charles Sanders Peirce: A Chronological Edition, 5 vol. (Bloomington: Indiana University Press, 1982+). Нижеследующая библиография не носит исчерпывающего характера: в ней представлены только наиболее важные монографии и сборники статей, посвященные интерпретации основных философских идей Пирса. За более детальными библиографическими указаниями имеет смысл обращаться к работе: Ketner, Kenneth Laine. A Comprehensive Bibliography of the Published Works of Charles Sanders Peirce, with a Bibliography of Secondary Studies. Bowling Green, Oxio: Bowling Green State University, Philosophy Documentation Center, 1986.

  1. Almeder R. The Philosophy of Charles Sanders Peirce: A Critical Introduction. Oxford: Oxford University Press, 1980.
  2. Apel, Karl-Otto. Der Denkweg von С S. Peirce. Frankfurt a. Main: Suhrkampf, 1975.
  3. Apel, Karl-Otto. Charles S. Petrce: From Pragmatism to Pragmaticism. Amherst: University of Massachusetts Press, 1981.
  4. Ayer, Alfred Y. The Origin of Pragmatism. Studies in the Philosophy of Charles S. Peirce and WUliamfames. San Francisco: Freeman, Cooper, 1968. Bertilsson, Margareta. Towards a Social Reconstruction of Science Theory: Peirce's Theory of Inquiry andBeyond. London: Lund, 1978.
  5. Booler, John. Charles Peirce and Scholastic Realism. Seatle: University of Washington Press, 1963.
  6. Buchler, Justus. Charles Peirce's Empiricism. New York: Harcourt, Brace, 1939.
  7. Colapietro, Vincent. Peirce's Approach to the Self: A Semiotic Perspective on Human Subjectivity. Albany: State University of New York Press, 1989.
  8. Conkin, Paul. Puritans and Pragmatists: Eight Eminent American Thinkers. New York: Dodd, Mead, 1968.
  9. Dawis, William H. Peirce's Epistemology. The Hague: Nijhoff, 1972.
  10. Esposito, Joseph L. Evolutionary Metaphysics: The Development of Peirces Theory of Categories. Athens (Oxio): Oxio University Press, 1980. Faris, John A. Charles Sanders Peirce: Philosopher and Logician. 1839-1914. Dublin: Royal Irish Academy, 1977.
  11. Feiblemann, James. An Introduction to Peirce's Philosophy. Cambridge, Massachusetts, and L: MIT Press, 1946.
  12. Fisch, Max. Peirce, Semeiotic, and Pragmatism: Essays. Edited by Kenneth Laine Ketner and Christian J. W. Kloesel. Bloomington: Indiana University Press, 1986.
  13. Fitzerald, John. Peirce's Theory of Signs as Foundation for Pragmatism. The Hague-Paris: Mouton, 1966.
  14. Freeman, Eugene. The Categories of С S. Peirce. Chicago: Illinois, 1934. Freeman, Eugene, ed. The Relevance of Charles Peirce. La Salle, 111.: Hegler Institute, 1983-
  15. Gallie W.B. Peirce and Pragmatism. Harmondsworth, Middlesex: Penguin Books, 1952.
  16. Goudge, Tomas A. The Thought of С S. Peirce. Toronto: University of Toronto Press, 1950.
  17. Greenly, Douglas. Peirces Concept of Sign. The Hague-Paris: Mouton, 1973.
  18. Haas, William P. The Conception of Law and the Unity of Peirces Philosophy. Notre Dame. Notre Dame Press, 1965.
  19. Habermzs, Jbrgcn. Erkentniss und Interesse. Frankfurt a. M.: Suhrkampf, 1968.
  20. Hookway, Cristopher. Peirce. London: Routledge and Kegan Paul, 1985.
  21. Hoopes, James. Consciousness in New England: From Puritanism and Ideas to Psychoanalysis and Semiotic. Baltimore Johns Hopkins University Press, 1989.
  22. Kempski, Jbrgen. CS. Peirceund der Pragmatismus. Stuttgart, 1952. Kuklick, Bruce. The Rise of American Philosophy. Cambridge, Massachusetts, 1860-1930. New Haven: Yale University Press, 1977. Moore, Edward С . American Pragmatism: Peirce, fames and Dewey. New York: Columbia University Press, 1961.
  23. Moore, Edward С . and Richard S. Robin, eds. Studies in the Philosophy of Charles Sanders Peirce. Second Series. Amherst, University of Massachusetts Press, 1964.
  24. Morris, Charles W. The Pragmatic Movement in American Philosophy. New York, 1970.
  25. Murphy, Murray G. The Development of Peirce's Philosophy. Cambridge Harvard University Press, 1961. Nagel, Ernest. Sovereign Reason. Gitncoe. Illinois, 1954. Pharies, David A. C. S. Peirce and the Linguistic Sign. Amsterdam; Philadelphia: Benjamins, 1985.
  26. Potter, Vincent. Charles S. Peirce. On Norms & Ideals. Amherst: University of Massachusetts Press, 1967.
  27. Rescher, Nicholas. Peirce's Philosophy of Science. Notre Dame: Notre Dame Press, 1978.
  28. Savan D. Peirce's Semiotic. Toronto: Victoria College, 1976. Scheffler, Israel. Four Pragmatists. London-New York, 1974. Schneider, Herbert W. A History of American Philosophy. New York-London: Columbia University Press, 1947.
  29. Smith, John E. The Spirit of American Philosophy. N.Y.: Oxford University Press, 1966.
  30. Thayer, Horace S. Meaning and Action. A Study of American Pragmatism. N.Y.: Bobbs-Meril Company, 1973.
  31. Thompson, Manley. The Pragmatic Philosophy ofC. S. Peirce. Chicago: University of Chicago Press, 1953.
  32. Wartenberg G. LogischerSocialismus.Die Transformation der Kantischen Transcendentale Philosophic durch С S. Peirce. Frankfurt a. M., 1971. Wennerberg H. The Pragmatism of Charles Sanders Peirce. Lund: Gleerup; Copenhagen: Munksgaard, 1962.
  33. Wesep, Van Hendricus B. Seven Sages. The Story of American Philosophy. New York: McKay, 1963.
  34. White, Morton. Pragmatism and the American Mind: Essays and Reviews in Philosophy and Intellectual History. New York: Oxford University Press, 1973.
  35. White, Morton. Science and Sentiment in America: Philosophical Thought from Jonathan Edwards to fohn Dewey. New York: Oxford University Press, 1972.
  36. Wiener, Philip H. Evolutions and the Founders of Pragmatism. Cambridge: Harvard University Press, 1949.
  37. Wiener, Philip H. and Frederick H. Young, eds. Studies in the Philosophy of Charles Sanders Peirce. Cambridge Harvard University Press, 1952.

От переводчиков

Термин mind переводится преимущественно как «ум». Однако в ряде статей, собранных в заключительном разделе сборника и посвященных изложению метафизических воззрений Пирса, он употребляется как «разум».

Термин proposition обычно переводится как «пропозиция». Принятая в ряде отечественных переводов практика передачи этого термина как «суждение» и «предложение» представляется нам неудовлетворительной, поскольку ведет к смешению с также используемыми Пирсом термина-ми judgement и sentence, соответственно. Изредка, в частности, в ранних статьях Пирса, датируемых 1868-1869 гг., там, где речь идет об особенностях философского подхода самого Пирса, proposition переводится как «положение». Термин statement чаще всего переводится как «высказывание».

Термин feeling, часто употребляемый Пирсом как в статьях 1868-1869 гг., так и в подборке текстов, посвященных «фанерологии» как учению об основополагающих категориях реальности, везде переводится как «чувствование». При этом в расчет принимается как дореволюционный опыт перевода литературы по психологии на русский язык (см., в частности, переводы произведений Дж. Ст. Милля, А. Бэна, У. Джеймса, В. Вундта, Г. Гёффдинга, А. Пфендера), где это понятие нашло себе широкое применение, так и то обстоятельство, что термин «переживание» в данном случае оказывается совершенно неподходящим в силу своей субъективной окраски, чуждой интенциям Пирса. Соответственно quality of the feeling переводится как «чувственные качества», в противоположность quality of the sensibility - «ощутимые качества» (или «качества ощущения»).

В зависимости от контекста volition переводится то как «воление», то как «волеизъявление» (особенно в феноменологии), соответственно за willing закрепляется «проявление воли».

Отдельно стоит остановиться на переводе терминов valid и validity. Эти термины там, где речь идет об универсальности законов логики, переводятся как «(общезначимый» и «значимость». (В немецких сочинения по логике XIX-XX вв. для этих целей обычно применяются термины «значимый» (gultig) и «значимость» (Gultigkeif), которые представляют собой эквиваленты интересующих нас терминов английского языка). Коль скоро речь идет о дедуктивных рассуждениях, где связь между посылками и заключением представляет собой логический закон, они передаются как «правильный» и «правильность». В тех же случаях, когда речь шла об оправдании индуктивных рассуждений, то есть о проблеме вероятного, а не достоверного знания, данные термины везде передавались нами как «обоснованный» и «обоснованность» (имеется в виду обоснованность рассуждения эмпирическими данными, делающая его по крайней мере правдоподобным).

Примечания, помеченные звездочкой (*), принадлежат переводчикам. Сноски автора даются в сквозной арабской нумерации. В тексте вставки издателя взяты <в угловые скобки>, переводчиков — [в прямые].

Переводчики выражают благодарность О. В. Головой и А. С. Шишкову за помощь, оказанную в переводе цитат с латинского языка.

Мы признательны также И. В. Борисовой, Л. Б. Макеевой, Б.М. Скуратову, А. В. Родину и В.Н. Порусу за ценные редакторские советы и замечания, позволившие существенно улучшить качество перевода.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования