В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Баиов А.К.Вклад России в победу союзников
Автор предлагаемой книги - А. К. Байов, 1871 - 1935 гг., ординарный профессор Российской военной академии, в течение многих лет занимал кафедру русского военного искусства в Академии генерального штаба. Продолжая работу известных военных ученых, профессора Масловского и профессора Мышлаевского, генерал Байов создал курс истории русского военного искусства, как самостоятельный отдел военной науки.

Поисковая система

Поисковая система библиотеки может давать сбои если в строке поиска указать часто употребляемое слово.
Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторПирс Ч.С.
НазваниеИзбранные философские произведения
Год издания2000
РазделКниги
Рейтинг0.63 из 10.00
Zip архивскачать (490 Кб)
  Поиск по произведению

Феноменология

Глава 1
Введение

§ 1. Фанерон

  • 284. Фанероскопия является описанием фанерона; под словом фанерой я имею в виду совокупную целостность всего того, что тем или иным способом или в том или ином смысле представлено сознанию, совершенно независимо от того, соответствует ли она какой-либо реальной вещи или нет. Если вы спросите, когда представлено и какому сознанию, то я предпочту оставить эти вопросы без ответа, поскольку я никогда не питал сомнений в том, что признаки фанерона, обнаруженные мной в собственном сознании, даны в любое время и любому сознанию В той мере, в которой я разработал эту науку фанероскопию, она занимается формальными элементами фанерона. Я знаю, что имеется и другая серия элементов, в несовершенном виде представленных категориями Гегеля. Но мне не удалось дать им сколько-нибудь удовлетворительное описание.
  • 285. Английские философы обычно использовали слово идея в смысле, довольно близком к тому, который я придаю фанерону. Но тем или иным путем они так ограничили ее значение, что идея не охватывает мою концепцию (если это можно назвать концепцией), не говоря уже о том, что этому слову они придали психологическую коннотацию, которую я позаботился исключить из своего употребления. Поскольку они имеют обыкновение говорить, что «не существует такой идеи», как то или это, и вместе с тем определенно описывают фанерой, их термин совершенно не годится для моих целей.
  • 286. Ничто так непосредственно не открыто для непосредственного наблюдения, как фанероны; и поскольку мне не нужно будет ссылаться ни на какие из них, кроме тех, что прекрасно известны каждому (или их подобий), любой из читателей сможет проверить точность того, что я собираюсь о них сказать. Действительно, читателю следует в буквальном смысле даже повторить для себя мои наблюдения и эксперименты, ибо в противном случае мне удастся передать то, что я имею в виду, не в большей мере, чем если бы я рассказывал слепому от рождения о впечатлениях от цветного украшения. То, что я именую фанероскопией, является исследованием, которое, будучи подкреплено непосредственным наблюдением фанеронов и обобщением этих наблюдений, вычленяет несколько весьма обширных классов фанеронов; описывает признаки каждого из них; показывает, что хотя они сложнейшим образом смешаны друг с другом, так, что ни один нельзя отделить от другого, — тем не менее ясно, что их свойства в корне различны; далее, [фанероскопия] доказывает, вне всякого сомнения, что определенный, очень короткий список охватывает все имеющиеся широчайшие категории фанеронов; и наконец, ставит перед собой трудоемкую и сложную задачу перечисления основных подразделений этих категорий.
  • 287. Из вышесказанного следует, что фанероскопия не имеет ничего общего с вопросом о том, насколько исследуемые фанероны соответствуют какой-либо реальности. Она строго воздерживается от любых спекуляций относительно каких бы то ни было отношений между его категориями и физиологическими данными, будь то данные о головном мозге или любые другие Она не строит гипотетических объяснений, но настойчиво избегает их. Она лишь тщательно рассматривает непосредственные явления и пытается совместить скрупулезную точность с широчайшим по возможности обобщением. Исследователь должен прилагать все усилия для того, чтобы избежать влияния какой-либо традиции, какого-либо авторитета, чтобы не принимать никаких оснований в пользу того, что должно иметь место то-то или то-то, не поддаваться никаким фантазиям и ограничиться честным, целенаправленным наблюдением этих явлений. Читатель со своей стороны должен вслед за автором повторить для себя его наблюдения и, исходя уже из собственных наблюдений, решить, можно ли считать описание автором этих явлений правильным.

§ 2. Валентности

  • 288. Не может быть никакой психологической трудности в определении того, является ли нечто фанероном или нет; ибо все, что кажется находящимся перед сознанием, ipso facto является, в моем понимании, таковым. В фанероне я предлагаю рассмотреть не все, но только его неразложимые элементы, то есть те, что логически неразложимы при помощи зрения, или неразложимы при непосредственном рассмотрении. Я хотел бы произвести классификацию или деление этих неразложимых элементов; то есть я хотел бы распределить их на различные виды в соответствии с их действительными свойствами. Мне известны две различные классификации подобного рода, причем обе весьма правильны; но могут существовать и другие. Из этих двух известных мне [классификаций] одна осуществляет деление элементов по их форме или структуре, другая — по их содержанию. Два года наиболее уверенного труда в моей жизни были посвящены исключительно попытке установить что-то достоверное по поводу последней; но я оставил эту попытку, ибо это было выше моих сил или просто, во всяком случае, не соответствовало моим способностям. Я не пренебрег изучением работ других ученых, но так и не смог убедиться в том, что они достигли большего успеха, чем я сам. Однако, к счастью, все таксономисты во всех отраслях считают классификации по структуре наиболее важными.
  • 289- Читатель может задаться весьма уместным вопросом: как это возможно, чтобы неразложимые элементы обладали какими-либо различиями в структуре? Ясно, что для их внутренней логической структуры это было бы невозможно. Но для их внешней структуры — иначе говоря, для структуры их возможных соединений — определенные структурные различия вполне возможны; взять, к примеру, химические элементы, для которых «группы», или вертикальные столбцы в таблице Менделеева, повсеместно и справедливо признаны более важными, нежели «ряды», или горизонтальные строки. Эти столбцы характеризуются определенными валентностями элементов [...].
  • 290. Таким образом, поскольку элементы могут обладать структурой благодаря валентности, я призываю читателей присоединиться ко мне для непосредственного исследования валентности элементов фанерона. Почему же я опасаюсь, что читатель отступит назад? Возможно, он боится скомпрометировать себя моей пристрастностью из-за предвзятых взглядов? Что ж, хорошо; я действительно привношу в свое исследование некоторые убеждения. Но давайте начнем с того, что подвергнем их критическому разбору, отложив наблюдения, пока мы тем или иным образом не избавимся от всех предубеждений.
  • 291. Дня начала зададимся вопросом: является ли валентность единственным формальным аспектом, в котором элементы фанерона могут различаться? Убедившись, что возможность подобного основания деления зависит от возможности поливалентности, в то время как возможность деления по валентности никоим образом не может рассматриваться как результат отношений между соединениями, можно заключить, что любое деление на основе вариаций таких отношений должно восприниматься как второстепенное по отношению к делению по валентности, если, конечно, такое деление возможно [...].
  • 292. Если вообще существует некое формальное деление элементов фанерона, то это должно быть деление по валентности; и мы можем ожидать найти здесь медады, монады, диады, триады, тетрады и т.д. Некоторые из них, однако, можно априорно исключить как невозможные; хотя очень важно помнить, что эти деления не совпадают в точности с соответствующими делениями Existential Graphs, которые имеют отношение только к явным бесконечностям. В настоящем употреблении меда-да должна означать неразложимую идею, логически совершенно отделенную от любой другой; монада будет означать элемент, который, за исключением того, что он мыслится как применимый к некоторому предмету, не обладает никакими свойствами, кроме тех, что являются абсолютными в нем, не отсылая к чему-либо еще; диада будет элементарной идеей чего-либо, которая обладала бы такими свойствами, какими она действительно обладает, по отношению к чему-то еще, но независимо от какого-либо третьего объекта любой категории; триада была бы элементарной идеей чего-либо, которая была бы такой, какая есть, относительно двух других в двух разных аспектах, но безотносительно к какой либо четвертой идее; и т.д. Некоторые из них, я повторяю, просто невозможны. Медада была бы молниеносной вспышкой мысли, абсолютно мгновенной, бесшумной, не остающейся в памяти и не оказывающей никакого действия. Далее можно заранее утверждать — не чисто априорно, но с подобающей логике степенью априорности, то есть как необходимое следствие из факта существования знаков, что должна существовать элементарная триада. Ибо очевидно, что будь каждый элемент фанерона монадой или диадой, без присущего те-ридентичности (teridentiry) (которая, безусловно, является триадой) отношения, то нельзя было бы построить ни одну триаду вообще. Таким образом, отношение любого знака к его объекту и интерпретанте является просто-напросто триадой. Триаду можно было бы построить многими способами из пентад или любых более сложных элементов с нечетной валентностью. Однако можно доказать — чрезвычайно простым способом, хотя формулировка общего доказательства довольно запутанна, — что ни один элемент не может иметь валентность выше трех.

§ 3. Монады, диады и триады

  • 293- Тщательное изучение логики отношений подтверждает выводы, к которым я пришел еще до того, как добился результатов в этом исследовании. Оно показывает, что логические термины суть либо монады, либо диады, либо полиады; эти же последние не вводят никаких элементов, радикальным образом отличных от тех, которые уже находятся в триадах. Поэтому я разделяю все объекты на монады, диады и триады; первый шаг в настоящем исследовании состоит в том, чтобы установить, каково понятие чистой монады, свободной от всех диадических и триадических примесей; каково понятие диады (которая включает в себя монаду), свободной от всех триадических контаминации; в чем специфика того, что в диаде добавляется к монаде; каково понятие триады (которая включает в себя монаду и диаду) и что характерно для триады.

§ 4. Неразложимые элементы

  • 294. Не сомневаюсь, что у читателя вызывает раздражение кажущееся нелепым словосочетание «неразложимые элементы», которое такой же ирландизм, как и «необходимое и достаточное условие» (как если бы «условие» означало бы не более чем сопутствующее обстоятельство, а необходимый не был бы надлежащим сопутствующим смыслом «достаточного»). Но я употребил его потому, что не имею в виду просто элемент. Логический анализ не является разложением на существующие элементы. Он прослеживает отношения между понятиями, основываясь на том допущении, что наряду с каждым данным или найденным понятием дается и его отрицание, и любое другое отношение как результат транспозиции его коррелятов. Последний постулат состоит в простой идентификации каждого коррелята и отличении его от других без распознавания какого-либо порядка их следования друг за другом. Так, любить и быть любимым рассматриваются как одно и то же понятие, и «не любить» следует рассматривать как то же самое понятие. Комбинируются понятия всегда по два за раз, и состоит эта комбинация в неограниченном отождествлении субъекта одного понятия с субъектом другого, где каждый коррелят считается субъектом. Далее, если мы можем одно понятие точно определить как комбинацию других и если эти другие не обладают более сложной структурой, чем определяемое нами понятие, тогда это определяемое нами понятие следует считать анализируемым в те другие. Так, А является дедом В, если и только если А — отец того, кто является родителем В. Поэтому дед при анализе дает отца и родителя. А отчим, если считать, что это понятие не исключает отцовства, дает при анализе супруга и отца, тесть же — отца и супруга.
  • 295. Приняв это в качестве посылок, мы можем сказать in primo, что нет никаких априорных оснований отрицать существование неразложимых элементов фанерона, которые есть то, что они есть, независимо от чего-либо ещё, будучи совершенными в себе — при условии, конечно, что они способны к соединению. Мы будем называть эти элементы и все то, что особым образом с ними связано, Priman. Действительно, таковые почти неизбежно должны существовать, поскольку существуют составные понятия, которые ни на что не ссылаются, и, как правило, есть возможность абстрагироваться от их внутренней структуры, благодаря которой они являются составными, — поэтому-то они и становятся неразложимыми элементами.
  • 296. In secundo, нет априорного основания для отрицания существования неразложимых элементов, которые являются тем, чем они являются, по отношению к чему-то второму, но независимо от чего-то третьего. Такова, например, идея другого (otherness). Мы будем называть такие идеи и все, что отмечается ими, secundan (то есть зависимыми от второго).
  • 297. In tertio, нет априорного основания для отрицания существования неразложимых элементов, которые являются тем, чем они являются по отношению к чему-то второму и третьему и независимо от чего-то четвертого. Таковой, например, является идея композиции. Мы будем называть все, назначенное быть третьим или средством связи между чем-то первым и вторым, tertian.
  • 298. Априори невозможно, чтобы существовал неразложимый элемент, который был бы тем, то он есть, по отношению к чему-то второму, третьему и четвертому. Очевидная причина этого заключается в том, что элемент, объединяющий два элемента, может, согласно законам повтора, объединить любое их количество. Нет ничего проще; и в то же время в философии нет ничего важнее.
  • 299. Таким образом, мы априори должны ожидать, что в фанероне обнаружатся три категории неразложимых элементов: те, что являются просто положительными целостностями, те, что включают в себя некоторую зависимость, но не комбинацию, и те, что включают в себя комбинацию.

Теперь давайте обратимся к фанерону и посмотрим, что мы на самом деле обнаружим.

Глава 2
Категории в подробном изложении

А. Первичность

§ 1. Источник категорий

  • 300. Список категорий, или «философские упорядочения», как назвал их автор Гермеса Харрис, представляют собой таблицу понятий, которые выводятся путем логического анализа мысли и считаются применимыми к бытию. Это описание относится не только к списку, опубликованному мной в 1867 году, который я здесь попытался дать в расширенном виде, но также и к категориям Аристотеля и Канта. Последние были более или менее видоизменены разными критиками, например Ренувье или еще более основательно Гегелем. Мой собственный список вырос изначально из изучения таблицы Канта.
  • 301. Я не буду здесь исследовать, насколько оправданно применение логических понятий к метафизике Поскольку я придерживаюсь мнения, что этот вопрос, хотя его значение и велико, все же является второстепенным и в любом случае по своей важности не превышает вопрос о том, каковы должны быть такие понятия. Тем не менее можно сказать, что, по моему мнению, каждая категория должна получить свое оправдание посредством индуктивного исследования, которое в результате сообщит ей лишь ограниченную или приблизительную обоснованность (validity).

§ 2. Проявление первичности

  • 302. Идея его является преобладающей в идеях оригинальности, жизни, свободы. Свободным можно считать то, что не имеет за собой ничего другого, что определяло бы его действия, но, поскольку появляется идея отрицания другого, появляется и идея другого; так что подобная отрицательная идея должна быть на втором плане, в противном случае мы не сможем сказать, что первичность преобладает Свобода может проявляться только в неограниченном и неконтролируемом многообразии и множественности; и, таким образом, первое становится преобладающим в идеях безграничного многообразия и множественности. Оно является главной идеей кантовского чувственного «многообразия». Но в кантовском синтетическом единстве преобладает идея третичности. Оно представляет собой приобретенное единство, и его лучше бы назвать целокупностью (totality); поскольку это единственная из категорий Канта, где оно находит пристанище. В идее бытия преобладает первичность, и не обязательно по причине абстрактности этой идеи, но по причине ее самодостаточности. Первичность главным образом преобладает не за счет отделенности от качеств, но за счет того, что она представляет собой нечто особое и идиосинкратичное. Первое преобладает в чувствовании, в отличие от объективных восприятий, воли и мышления.

§ 3. Монада

  • 303- Чистая идея монады не является идеей объекта. Ведь объект есть нечто противостоящее мне. Но идея монады гораздо ближе к объекту, чем к понятию самости, которое еще сложнее. Должна существовать некая определенность, или качественность (suchness), в противном случае мы ничего вообще не могли бы помыслить. Но это не должна быть абстрактная качественность, поскольку она содержит ссылку на конкретную качественность. Это должна быть конкретная качественность, с некоторой степенью определенности, которую, однако, нельзя мыслить как большую или меньшую, Не должно быть никакого сравнения. Таким образом, монада является качественностью sui generis. Представьте себе, что в дремотном состоянии у меня возникает смутное, необъективиро-ванное и почти несубъективированное ощущение — я ощущаю красное, вкус соли, боль, печаль, радость или долгое звучание музыкальной ноты. Это и было бы, максимально возможным приближением к чисто монадиче-скому состоянию чувствования. Теперь, чтобы преобразовать это психологическое или логическое понятие в метафизическое, мы должны помыслить метафизическую монаду как чистую природу или качество само по себе, которое не имеет ни частей, ни признаков, ни воплощения. Такова чистая монада. Значения имен «вторичных» качеств являются наилучшими возможными приближениями к монадам.

§ 4. Чувственные качества

  • 304. ...К числу фанеронов относятся определенные чувственные качества, такие, как пурпурный цвет (magenta), запах эфирного масла, звук паровозного гудка, вкус хинина, эмоциональное переживание при созерцании великолепного математического доказательства, испытываемое чувство любви и т.д. Я здесь не имею в виду актуальное переживание этих чувствований, будь то непосредственно, по памяти или в воображении. В такое переживание эти качества входят в виде элемента. Я имею в виду сами эти качества, которые как таковые есть всего лишь возможности, не обязательно реализованные. Читатель, вероятно, склонен отрицать это. Если это так, то он не совсем понял, что мы не рассматриваем ни то, что является истинным, ни даже то, что представляется истинным. Я попросил бы его отметить, что слово красный имеет значение, когда я говорю, что предварение равноденствий не в большей мере красное, чем синее, и что оно означает именно то, что означает, когда я говорю, что красная анилиновая краска является красной. Это простое качество, или качественность, не является само по себе событием (ocurrence), каковым можно считать акт восприятия красного предмета; оно всего лишь простая возможность. Его чистое бытие заключается в том факте, что такая конкретная положительная качественность могла бы присутствовать в фанероне. Когда я говорю, что это качество, я не имею в виду, что оно «присуще» субъекту. Такой фанерой характерен для метафизической мысли; он не включен в само ощущение, а поэтому не включен и в чувственное качество, которое полностью подавляется или замещается в действительном ощущении. Немцы обычно называют эти качества чувствами, а именно чувствами удовольствия или боли. Мне это кажется простым следованием традиции, никогда не подвергавшейся проверке наблюдением. Я могу представить себе сознание, вся жизнь которого, независимо от того, бодрствует оно, дремлет или грезит, может состоять только из фиолетового цвета или запаха гнилой капусты. Речь идет исключительно о том, ч т о я способен представить, а не о том, что допускает психологические законы. Тот факт, что я могу представить это, показывает, что такое чувствование не является общим в том смысле, в каком общим является закон гравитации. Потому что нельзя представить, чтобы закон имел хоть какое-то бытие, если бы было невозможно существование каких-либо двух материальных масс или если бы не существовало такой вещи, как движение. Подлинно общее не может иметь никакого бытия, если нет надежды на то, что оно будет иметь возможность воплотиться в факте, который сам по себе не является ни законом, ни чем-то подобным закону, Чувственное качество можно, как мне кажется, представить существующим безотносительно к какому-либо событию (occurence). Как простая возможность оно обходится без какой бы то ни было реализации.

§ 5. Независимость чувствования от сознания и изменения

  • 305. Допустим, я спрошу у читателя, чем конкретно чувствование (feeling) красного или пурпурного, не знающее начала, конца или изменения, или нескончаемо и неизменно звучащий паровозный гудок, или вечный, наполнивший собой всю вселенную трепет радостного восхищения — или, скорее, то, что доставило бы нам восхищение, но считается в этом отношении совершенно нейтральным, отличались бы от субстанции? Вы, я полагаю, скажете мне, что ни одна такая вещь не смогла бы существовать во вселенной в одиночестве, потому что, во-первых, она нуждалась бы в сознании, которое ее ощущает и которое само не является чувствованием; во-вторых, цвет, звук и, вероятно, также трепет восхищения состояли бы из колебаний; в-третьих, ни одно из них не могло бы длиться вечно, не будь течения времени; в-четвертых, каждое имело бы качество, обладающее определенностью в ряде аспектов: цвет — в отношении оттенка, яркости, насыщенности, четкости; звук — в отношении высоты, тембра, (который сам очень сложен), громкости и четкости; восхищение — в отношении степени наслаждения, эмоциональности или возвышенности, и т.д.; и в-пятых, каждое нуждалось бы в физическом субстрате, в корне отличающемся от самого чувствования. Но я хочу вам заметить, что эти вещи знакомы нам лишь по внешнему опыту; ни одна из них не может быть увидена в цвете, услышана в звуке или пережита внутренним чувством Следовательно, не может быть никакого логического затруднения в том, чтобы считать отсутствующими, а что касается меня, то я не вижу для этого и ни малейшей психологической трудности. Например, на мой взгляд, предполагать существование потока времени или некой степени четкости, низкой или высокой, столь же неоправданно, как и предполагать существование свободной прессы или магнитного поля.

§ 6. Определение чувствования

  • 306. Под чувствованием я понимаю пример такого сознания, которое не содержит в себе анализа, сравнения или какого бы то ни было процесса вообще и не состоит в целом или частично из какого-либо акта, которым одно напряжение сознания отличается от другого. Такое сознание обладает своим собственным положительным качеством, которое не содержит в себе ничего другого и само по себе есть все то, что есть, хотя могло бы иметь причину; так что, если это чувствование присутствует в течение промежутка времени, оно целиком и полностью присутствует в каждый момент этого времени. Чтобы свести это описание к простому определению, я скажу, что под чувствованием я понимаю пример такого элемента сознания, который является всем, чем он является позитивно, сам по себе, безотносительно к чему-то еще
  • 307. Чувствование поэтому не событие, не происшествие, не происходящее, поскольку происходящее не может быть таковым, если не было времени, когда оно еще не происходило; и, стало быть, оно есть все то, что оно есть, не само по себе, но лишь в отношение к предшествующему состоянию. Чувствование — это состояние, которое пребывает в своем целостном в каждый момент времени, пока это состояние длится. Но чувствование не является единичным состоянием, которое отличается от точного воспроизведения его же самого. Ибо если это воспроизведение имеет место в том же сознании, оно должно быть в другое время, и тогда бытие чувствования было бы связано с конкретным моментом времени, в который оно произошло, и было бы чем-то отличным от самого чувствования, но это идет вразрез с определением, согласно которому чувствование есть все то, что оно есть, независимо от чего бы то ни было еще. Или же, если бы воспроизведение было одновременно с чувствованием, оно должно было бы иметь место в другом сознании, и, таким образом, тождество чувствования зависело бы от сознания, в котором оно имеет место, отличалось бы от самого чувствования; и опять-таки определение было бы нарушено. Стало быть, любое чувствование должно быть тождественно любой своей точной копии; а это значит, что чувствование есть просто качество непосредственного сознания.
  • 308. Однако следует признать, что чувствование, переживаемое при внешнем восприятии, может воспроизводиться в памяти. Отрицать это было бы пустой бессмыслицей. К примеру, вы испытываете определенное ощущение цвета, когда смотрите на свинцовый сурик. Это ощущение имеет определенный оттенок, яркость и насыщенность. Это три элемента, которые не вычленяются в чувствовании и поэтому не находятся в нем вообще, но о которых говорят, что они там находятся, ибо таким образом высказываются о результатах, которые, согласно принципам науки о цвете, были бы получены при определенных экспериментах с цветовым диском (коробкой красок) или другими сходными приборами. В этом смысле ощущение цвета, которое возникает в результате созерцания свинцового сурика, обладает определенными оттенком, яркостью и насыщенностью, полностью определяющими качество цвета. Четкость, однако, не зависит от всех этих трех элементов; и она разная в том, как вспоминается цвет через четверть секунды после того, как его ощутили, и в том, каков он в самом ощущении, хотя это же воспоминание точно передает оттенок, яркость и насыщенность цвета, благодаря чему оно и является точным воспроизведением всего чувственного качества.
  • 309 Отсюда следует, что четкость чувствования — которое было бы точнее описать как четкость осознания чувствования — не зависит от каждого компонента осознаваемого качества и, следовательно, не зависит от результата (resultant) этих компонентов, результирующим качеством которых является само чувствование. Таким образом, мы знаем, чем четкость не является; остается только установить, чем же она является.
  • 310. Для этой цели уместны два замечания. Согласно первому замечанию, что бы ни находилось в сознании и как бы оно ни осознавалось, обязательно имеет место непосредственное сознание и, следовательно, чувствование. Доказательство этого положения очень поучительно для выяснения природы чувствования; ибо оно показывает, что если под психологией мы подразумеваем позитивное основывающееся на наблюдении сознание, то, хотя все сознание целиком в любой данный момент времени есть не что иное, как чувствование, психология все же не может научить нас ничему о природе чувствования, так же как невозможно приобрести знание о каком-либо чувствовании путем интроспекции, ибо чувствование полностью скрыто от интроспекции именно по той причине, что мы его непосредственно осознаем. Возможно, эту удивительную истину и пытался выразить Эмерсон — но весьма безуспешно, — когда писал следующие строки:
    Древний Сфинкс, прикусив губу,
    Спросил: «Кто научил тебя моему имени?
    Я твой Дух, бренный человек,
    Я — взор твоего ока».
    «Ты вопрос без ответа;
    Если бы твой подлинный глаз мог видеть,
    Но он только вопрошает;
    И каждый ответ есть ложь».
    Что бы ни имел в виду Эмерсон, совершенно ясно, что все непосредственно данное человеку присутствует в его сознании в настоящий момент. Вся его жизнь находится в настоящем. Но когда он спрашивает о содержании настоящего мгновения, его вопрос всегда оказывается запоздалым. Настоящее проходит, а то, что остается от него, подвергается значительному изменению. Правда, человек способен осознавать, что в тот момент он смотрел, например, на кусок свинцового сурика и, должно быть, видел, что воспринимаемый им цвет есть нечто положительное и sui generis обладающее природой чувствования. Но ни у кого непосредственное сознание, если только человек не погружен в дремотное состояние, не состоит целиком из ощущения цвета; а так как чувствование, как это очевидно, абсолютно просто и не имеет частей, поскольку оно есть то, что оно есть, безотносительно к чему-либо еще и, стало быть, безотносительно к любой части, которая отличилась бы от целого, то из этого следует, что, если ощущение красного цвета не является целостным чувствованием мгновения, оно не имеет ничего общего с чувствованием этого мгновения И действительно, хотя ощущение является непосредственным сознанием, то есть всем тем, что может быть непосредственно дано в сознании, само оно не осознается, потому что мгновенно. Ведь мы уже видели, что это не что иное, как качество, качество же не поддается осознанию: оно является простой возможностью. Мы можем, конечно, понять, чем в общих чертах является чувствование, понять и то, к примеру, то или иное красное является чувствованием; и совершенно спокойно можно представить себе существо, которое имело бы этот цвет в качестве всего осознаваемого им в какой-то отрезок времени, а значит, в каждый момент этого отрезка времени. Но подобное существо никогда не могло бы ничего знать о своем собственном сознании. Оно неспособно что-либо помыслить в форме суждения. У него не могло бы быть никакого представления от этом. Оно ограничивалось бы чувствованием этого цвета. Таким образом, если вы осознаете, что вы в рассматриваемый момент, должно быть, смотрели на данный кусок свинцового сурика, то вы знаете, что этот цвет имеет сходство с вашим чувствованием в тот момент. Но это значит, что это сходство появляется только тогда, когда чувствование уступает место сравнению В самом же чувствовании совсем нет никакого сходства, так как чувствование является тем, что оно есть, положительно и независимо от чего-либо еще, в то время как сходство с чем-либо состоит в сравнении этой вещи с каким-то другим объектом...
  • 311 Любая операция сознания, какой бы сложной она ни была, имеет свое абсолютно простое чувствование, эмоцию tout ensemble Это — производное чувствование, или ощущение, вызываемое сознанием, подобно тому, как внешнее чувствование качества вызывается чем-то психическим вне нас. На первый взгляд кажется непостижимым, что всего лишь незначительное различие в скорости колебаний может вызвать такое качественное различие, как, например, между темно-багряным и фиолетово-синим. Но здесь следует помнить, что, без сомнения, именно паше несовершенное знание о тех колебаниях заставило представлять их абстрактно, как отличающиеся только по количеству. Уже в поведении электронов содержится намек на то, что более низкая и более высокая скорости имеют различия, о которых мы даже не подозревали. Людей также удивляет, как мертвая материя может возбуждать в сознании ощущения. Со своей стороны, вместо того чтобы удивляться, как это возможно, я больше склонен открыто отрицать такую возможность. Эти новые открытия напомнили нам о том, как мало мы знаем о строении материи; я же предпочитаю думать, что симпатическое чувствование красного в нас вызывается психическим чувствованием красного вне нас.

§ 7. Сходство чувствований различных сенсорных видов

  • 312. Один из старых шотландских психологов, не важно — Дугалд Стюарт, Рид или кто-то другой, упоминает в качестве примера, хорошо демонстрирующего несоизмеримость различных чувств, случай, когда слепой от рождения спрашивает человека с нормальным зрением, не похож ли пурпурный цвет на звук трубы; причем философ, очевидно, ожидает, что его читатели станут смеяться вместе с ним над несуразностью этого мнения. Но если он этим что-то и демонстрирует, так это непонятливость тех, кто, подобно ему, получил лишь обычное для восемнадцатого века образование, оставаясь совершенно беспомощным при сравнении идей, очень отличных по содержанию. Ибо каждый, кто достиг уровня восприимчивости, необходимого для более утонченного уровня мышления (тех видов мышления, которые вышеупомянутый шотландский психолог назвал бы «интуициями», втайне питая серьезные подозрения, что они всего лишь заблуждения), немедленно распознает бесспорное сходство между ярким и исключительно насыщенным пурпурным цветом, например цветом йодида ртути, который обычно продается под названием пурпура, [и звуком трубы], поэтому я осмелюсь предположить, что химические колебания, вызываемые этим цветом в наблюдателе, могут иметь сходство по форме с акустическими волнами звука трубы. От этого предположения меня удерживает лишь то, что, по-видимому, наше чувство слуха целиком и полностью аналитично; так что мы полностью глухи к звуковой волне в том виде, в каком она существует, и слышим только гармонические компоненты независимо от тех фаз, в которых объединяются колебания соразмерных длин.

§8. Презентаменты как знаки

  • 313- Простой презентамен (presentment) может быть знаком. Когда слепой от рождения сказал, что пурпурный цвет должен быть чем-то вроде звука трубы, он прекрасно уловил очевидную явность этого; и звук, конечно же, является презентаменом независимо от того, является ли таковым цвет или нет. Одни цвета называют радостными, другие — унылыми. Эмоциональное окрашивание тона еще более знакомо; то есть тон является знаком внутреннего качества чувственного. И все-таки лучшим примером можно считать запахи, ибо они являются знаками более чем в одном отношении. Всеми признано, что запахи способны вызывать старые воспоминания. Это, я думаю, обусловлено, по крайней мере отчасти, тем, что или из-за особой связи обонятельного нерва и мозга, или по какой-либо другой причине запахи имеют замечательное свойство быть презентамен-тами самих себя, то есть способны занимать все поле сознания, так что субъект хотя бы мгновение полностью живет в мире запаха. Так вот в пустоте этого мира запаха ничто не препятствует рождению ассоциаций. Это один способ — а именно посредством ассоциации по смежности, — каким запахи, в частности, способны играть роль знаков. Но запахи, кроме того, обладают замечательной способностью вызывать в памяти ментальные и духовные качества. Это должно быть следствием ассоциаций по сходству, если под ассоциацией по сходству мы понимаем все естественные ассоциации различных идей. Я, конечно, склонен считать именно так, потому что не знаю, в чем еще может состоять сходство.
    Любимые духи дамы, на мой взгляд, в тем-то согласуются с ароматом ее духовной сущности. Если она вообще не будет пользоваться духами, ее натура утратит аромат. Если дама предпочитает запах фиалки, она обладает такой же изысканной утонченностью, что и сам запах. Из двух знакомых мне дам, которые пользовались духами с запахом розы, одна была артистичной старой девой, эдакой гранд-дамой, другая — шумной молодой матроной, к тому же весьма невежественной; но они были странным образом похожи. Что касается тех, кто отдает предпочтение гелиотропу, франджипани и т.д., то я не только знаю их, но и хочу знать. Безусловно, должно существовать тонкое сходство между запахом и впечатлением, которое на меня производит то или иное женское существо.

§ 9. Сообщаемоcть чувствований

  • 314. Философы, которые весьма резонно подвергают все сомнению, задаются вопросом, имеем ли мы какое-либо основание предполагать, что красное в глазах одного выглядит так же, как в глазах другого. Я отвечу на это, что здесь возможны незначительные различия, но [давайте рассмотрим случай со слепым, вообразившим] что имеется сходство между красным цветом и звуком трубы. Он составил себе это представление из услышанных им бесед обычных людей о цветах, но, поскольку мне не суждено было быть тем человеком, чье мнение он слышал, тот факт, что я могу видеть здесь определенную аналогию, доказывает мне не только то, что мое чувствование красного подобно чувствованию тех лиц, разговор которых слышал слепой, но и то, что чувствуемый им звук трубы весьма подобен моему. Я уверен, что бык и я чувствуем одинаково при виде красной тряпки. Что касается ощущений моей собаки, то я должен признать, что они кажутся мне весьма непохожими на мои, но, когда я задумываюсь над тем, как мало ее занимают зрительные образы, и над тем, что обонятельные ощущения играют в ее мышлении и воображении роль, аналогичную зрительным в моих, я перестаю удивляться тому, что аромат роз или цветов апельсинового дерева вовсе не привлекают ее внимания и что так интересующие ее зловония, когда бы ни воспринимались мной, мне просто неприятны. Собака опознает запахи не как источники удовольствия или отвращения, но как источники информации, точно так же, как я не думаю о голубом цвете как о тошнотворном, а о красном — как о вызывающем бешенство. Я хорошо знаю, что у моей собаки переживания, вызываемые музыкой, весьма схожи с моими, хотя они волнуют ее больше, чем меня. Она обладает таким же чувством привязанности, как и я, хотя в случае собаки оно имеет более трогательный характер. Вы никогда не убедите меня, что я и моя лошадь не разделяем похожих чувств или что канарейка, получающая такое удовольствие от передразнивания меня, не чувствует того же, что чувствуя я; моя инстинктивная уверенность в этом служит мне свидетельством, что это действительно так. Мой метафорически настроенный друг, спрашивавший у меня о том, можем ли мы разделять чувства друг друга (эта вспомнившаяся мне одна скептичная особа является исключительно сочувствующей личностью, сомнения которой возникают из повышенного интереса к друзьям), мог бы также спросить у меня, уверен ли я в том, что красное выглядело для меня вчера так же, как оно выглядит и сегодня, и что память мне при этом не изменяет. Из опыта я знаю, что ощущения незначительно меняются от часа к часу; однако в основном имеется достаточно свидетельств того, что они являются общими у всех живых существ, чувства которых достаточно развиты.
  • 315. Вот я слышу от вас в ответ: «Все это не факт; это поэзия». Чепуха! Я признаю, что плохая поэзия лжива; но нет ничего более подлинного, нежели настоящая поэзия. И позвольте мне заметить ученым мужам, что художники значительно более тонкие и внимательные наблюдатели, чем они, если, конечно, дело не касается деталей, поиском которых занимаются ученые мужи.
  • 316. Вы говорите: «Все это отдает антропоморфной кон-цепцией». Я на это отвечу, что каждое научное объяснение естественного феномена является гипотезой о том, что в природе существует что-то, чему подобен человеческий разум; свидетельством этого могут служить все достижения науки, применяемые на пользу человечеству. Они утверждают эту истину по всему миру. На фоне успехов науки, на мой взгляд, есть что-то зазорное в отрицании нашего происхождения в качестве сыновей Бога и в постыдном бегстве от антропоморфной концепции вселенной

§ 10. Переход к вторичности

  • 317.Все содержание сознания состоит из чувственных качеств, так же как все пространство состоит из точек, а все время — из мгновений.
  • 318. Созерцайте что-нибудь само по себе — все, что можно созерцать подобным образом. Сосредоточьтесь на целом и совсем не обращайте внимания на части. Можно в достаточной степени приблизиться к осуществлению этого состояния, чтобы понять, что в результате его полного осуществления у человека не будет в сознании на данный момент ничего, кроме чувственного качества Созерцаемое таким образом ощущаемое качество как таковое не имело бы частей. Оно отличалось бы от любого другого такого же качества. Как таковое не имело бы сходства ни с каким другим качеством; так как сходство имеет место только при сравнении. Оно было бы чистым первым (priman). Поскольку это истинно в отношении всего, что мы созерцаем, независимо от сложности объекта, то из этого следует, что в непосредственном сознании ничего больше нет. Сознавать — это не что иное, как чувствовать.
  • 319- Какое место в таком случае, остается для вторых (secundans) и третьих (tertians)? He допустили ли мы какую-либо ошибку, доказывая, что у них тоже должно быть свое место в фанероне? Нет, никакой ошибки быть не могло. Я сказал, что фанерой полностью состоит из чувственных качеств, так же как пространство целиком состоит из точек. В определенном протоидальном (protoidal) аспекте (я изобретаю это слово по необходимости) пространство действительно состоит только из точек. Тем не менее совершенно очевидно, что никакое собрание точек — если использовать слово «собрание» для обозначения простой множественности, не объединяя объекты друг с другом и невзирая на их количество, — само по себе не может образовать пространство...
  • 320. Фанерой действительно содержит в себе подлинные вторые (secundans). Стоя перед слегка приоткрытой дверью, вы кладете руку на ручку, чтобы открыть дверь и войти. Вы чувствуете при этом невидимое, молчаливое сопротивление. Вы упираетесь плечом в дверь и, собравшись с силами, прилагаете огромное усилие. Усилие предполагает сопротивление. Там, где нет никакого усилия, нет и сопротивления, там, где нет сопротивления, нет усилия, ни в данном реальном мире, ни в каком-то из возможных миров. Из этого следует, что усилие не является ни чувствованием, ни чем-то первым (priman) или протоидальным. С ним связаны некоторые чувствования: они составляют все осознаваемое во время этого усилия. Но понятно, что человек должен быть в состоянии непосредственно собрать вместе все эти чувствования или какие-либо другие. Ни в каком из миров он не мог бы быть наделен способностью мобилизовать усилия, случись так, что не было бы наготове сопротивления этим усилиям. Ибо было бы абсурдно предполагать, что человек своей волей может непосредственно противодействовать самой этой воле. К подобному заключению подводит очень небольшое рассуждение. Согласно доступному мне психологическому анализу, усилие есть феномен, который возникает только тогда, когда одно чувствование впритык примыкает к другому во времени, и который поэтому возникает всегда. Но мои психологические претензии, если таковые вообще имеются, невелики, и я упоминаю свою теорию только для того, чтобы под впечатлением контраста читатель уяснил безотносительность психологии к рассматриваемой нами проблеме; эта проблема состоит в том, чтобы уяснить, что имеется в нашем сознании, когда мы прилагаем усилие, и что делает усилие таковым.
  • 321. Мы живем в двух мирах — в мире фактов и в мире фантазии. Каждый из нас привык считать себя творцом своего мира фантазии: стоит ему только повелеть, и вещь существует без какого-либо сопротивления или усилия. Хотя это далеко от истины и я не сомневаюсь, что намного больше усилий читателя расходуется именно на мир фантазии, тем не менее как первого приближения к истине этого достаточно. По этой причине мы называем воображаемый мир внутренним миром, а мир фактов — внешним. В этом последнем каждый из нас распоряжается своими произвольно сокращающимися мышцами, и ничем иным, кроме этого. Но человек хитер и умудряется извлечь из этого малого больше, чем ему нужно. Кроме того, человек пытается избежать столкновения с упрямыми фактами, укрываясь одеянием довольства и привычек. Если бы не это одеяние, идеи извне постоянно грубо вторгались бы в его внутренний мир и сводили к нулю все его повеления. Я называю такое насильственное изменение нашего образа мышления влиянием мира фактов или опытом. Но человек латает свои одеяния, стараясь угадать, какими будут эти вторжения, и тщательно исключить из своего внутреннего мира любую идею, на которую могли бы посягнуть извне. Вместо того чтобы ждать вторжения опыта в неблагоприятные времена, он провоцирует его появление тогда, когда опыт не может причинить вреда, и в соответствии с этим меняет управление своим внутренним миром.

В. Вторичностъ

§ 1. Чувствование и борьба

  • 322. Вторая категория, которую я считаю еще одним простейшим признаком, общим для всего, что предстает перед сознанием, — есть элемент борьбы. Она присутствует даже в таком элементарном фрагменте опыта, как простое чувствование. Ибо подобное чувствование всегда обладает некоторой степенью интенсивности, высокой или низкой, и эта интенсивность ощущается как волнение, как действие и противодействие между пашей душой и стимулом. Если при попытке найти какую-нибудь идею, не включающую в себя элемента борьбы, мы представляем себе вселенную, которая состоит из единственного, никогда не изменяющегося качества, то в данном представлении должна все-таки существовать известная степень устойчивости, в противном случае мы не смогли бы думать и справляться о существовании объекта, обладающего какой-либо позитивной качественностью. Итак, устойчивость гипотезы, позволяющая нам думать о ней и манипулировать ею в мышлении (что является совершенно правильным оборотом речи, потому что, размышляя о гипотезе, мы действительно производим над ней эксперименты), заключается в том, что, если наши мыслительные манипуляции достаточно деликатны, гипотеза будет сопротивляться изменению. Но сопротивления не может быть там, где нет борьбы или силового воздействия. Я должен объяснить, что под борьбой я имею в виду взаимодействие двух вещей, независимо от какого бы то ни было третьего или посредника, и в частности независимо от какого-либо закона действия.
  • 323. Я не стал бы удивляться, если бы кому-нибудь пришло в голову предположение, что идея закона является существенной для идеи воздействия одной вещи на другую. Но, безусловно, это было бы самым несостоятельным предположением в мире, учитывая, что, обучаясь на протяжении всей жизни смотреть на вещи с детерминистской точки зрения, никто среди нас не смог заставить себя отказаться от мысли, что может совершить любой четко определенный акт воли. Один из самых замечательных примеров того, как из-за предвзятой теории человек не способен видеть факты, состоит в том, что многие детерминисты склонны думать, что никто на самом деле не верит в свободу воли, в то время как они сами в нее верят, когда не занимаются теоретизированием. Однако я не думаю, что стоит спорить по этому поводу. Оставайтесь с вашим детерминизмом, если он вам по вкусу; однако все же мне кажется, что вы должны признать, что ни один закон природы не может заставить камень упасть, лейденскую банку разрядиться, а паровой двигатель работать.

§ 2. Действие и восприятие

  • 324. [Одна категория] привычно бросается нам в глаза благодаря превратностям и сумятице жизни. Мы постоянно натыкаемся на жесткость фактов. Мы ожидаем одну вещь или пассивно принимаем ее на веру, имея ее образ в нашем уме, но опыт выталкивает эту идею на задний план и вынуждает нас думать совершенно иным образом. Вы осознаете это почти в чистом виде, когда упираетесь плечом в дверь и пытаетесь силой ее открыть. Вы ощущаете сопротивление и в то же время ощущаете усилие. Не может быть никакого сопротивления без усилия- не может быть никакого усилия без сопротивления. Это лишь два способа описания одного и того же опыта. Это — двойное сознание. Мы начинаем осознавать себя, одновременно осознавая не-себя. Состояние бодрствования является сознанием противодействия; и так как сознание само по себе двусторонне, у него, соответственно, имеется две разновидности; а именно действие, в котором производимое нами изменение других вещей является более заметным, чем их воздействие на нас, и восприятие, когда их воздействие на нас значительно заметнее, чем наше воздействие на них. Представление о том, что мы такие, какими нас делают вещи, является столь значительной частью нашей жизни, что другие вещи мы тоже воспринимаем как существующие благодаря их воздействию друг на друга. Идея другого, идея отрицания (idea of not), становится стержнем мышления. Этот элемент я называю вторичностью.

I
Чарлз Сандерс Пирс

§ 3. Разновидности вторичности

  • 325. Идея вторичности преобладает в идеях причинности (causation) и статической силы. Ибо причина и следствие — это два, а статические силы всегда возникают между парами. Принуждение — это вторичность. Что касается течения времени в сознании, то прошлое, похоже, непосредственно воздействует на будущее — его действие мы называем памятью, — тогда как будущее воздействует на прошлое лишь опосредованно, через третье. Феномены такого рода во внешнем мире будут рассмотрены ниже. В ощущении и воле вторичность присутствует во взаимодействиях между эго и не-эго (где не-эго может быть объектом непосредственного сознания). При волеизъявлении события, приводящие к действию, являются внутренними, и мы говорим, что скорее совершаем действие, нежели подвергаемся воздействию. При восприятии предшествующие события существуют не внутри нас; и кроме того, объект, восприятие которого мы формируем (хотя это не тот объект, который оказывает непосредственное воздействие па нашу нервную систему), остается вне воздействия. В соответствии с этим мы говорим, что не совершаем действие, а подвергаемся воздействию. В идее реальности преобладает вторичность; ибо реальное — это то, что настоятельно навязывает себя в качестве чего-то иного, отличного от продукта сознания. (Напомню, что до того, как в наш язык вошло заимствованное из французского слово second (второй), слово other (другой) использовалось просто как порядковое числительное, соответствующее слову two (два).) Реальное активно; мы признаем это, называя его actual (актуальным). (Это слово благодаря употребляемому Аристотелем ### (действие) обозначает существование в отличие от простого зародышевого состояния.) Кроме того, вто-ричностью отмечен и склад мышления тех философов-дуалистов, которым нравится формулировать положения так, как если бы существовало только две альтернативы и никаких постепенных переходов между ними они, например, заявляют, что, пытаясь найти закон для феномена, я обрекаю себя на утверждение, согласно которому закон имеет абсолютную власть в природе.

§ 4. Диада

  • 326. Диада состоит из двух субъектов, приведенных к единству. Эти субъекты содержат в себе свой вид бытия, а также имеют свой вид бытия, как первое и второе и т. д., в связи друг с другом. Этих субъектов два, если и не в действительности, то по крайней мере с некоторой точки зрения. Они некоторым образом соединены друг с другом. Однако просто два субъекта — это еще не диада, она содержит субъекты в качестве одного из собственных элементов. Кроме всего прочего, диада обладает качественностью моноидального характера; она обладает также качественностью или качественностями, присущими ей как диаде. Диада приводит субъекты к единству и, совершая это, придает характерную особенность каждому из них. Этих особенностей, в некотором смысле, — две. Диада вместе с тем состоит из двух сторон, и согласно этому субъект воспринимается как первое. Эти две стороны диады образуют вторую пару субъектов, прикрепленных к диаде, которые обладают собственным видом соединения. Каждый из них также имеет характерную особенность как субъекта диады. Это описание показывает, что диада, в отличие от монады, имеет множество признаков; и все эти признаки представляют диадные отношения.
  • 327. В качестве примера диады возьмем такой: «И Бог сказал: да будет свет». И стал свет. Мы не должны думать об этом высказывании как о стихе из «Бытия», так как «Бытие» оказалось бы тогда чем-то третьим. Не должны мы также думать о нем как о предлагаемом для того, чтобы признали или сочли его истинным; ибо тогда мы сами выступаем в качестве третьего элемента. Мы должны всего лишь думать о Боге, творящем свет по своему собственному велению. Это не значит, что повеление и появление света представляют собой два факта; но они существуют в качестве одного неделимого факта. Бог и свет здесь предстают в качестве субъектов. К акту творения следует относиться не как к третьему объекту, а просто как к тому, что такова связь между Богом и светом. Диада является фактом. Она определяет существование света и статус Бога как творца. Двумя аспектами диады являются: первый аспект — Бог, вызывающий существование света, и второй аспект — свет, который своим появлением свидетельствует о Боге как создателе. Этот последний в данном случае является просто-напросто точкой зрения, без соотнесения с ним какой бы то ни было реальности. Это одна из особенностей выбранного нами частного примера. То есть из двух аспектов диады один в данном случае является фундаментальным, реальным и первичным, в то время как другой — всего лишь производным, формальным и вторичным.
  • 328. Я выбрал этот пример потому, что он представлен как мгновенный. Если бы между каузальным актом и следствием протекал какой-нибудь процесс, то имелся бы опосредующий, или третий, элемент. Третичность, понимаемая как категория, есть то же самое, что опосредование. Поэтому чистая диадичность — это акт произвольной воли или слепой силы; ибо если есть какая-нибудь причина или закон, управляющие этим актом, они выступают посредниками между двумя субъектами и обуславливают их соединение. Диада — это индивидуальный факт, как он есть экзистенциально; в нем нет никакой общности. Бытие монадического качества — это лишь потенциальность, не имеющая существования. Существование же в чистом виде диадично.
  • 329. Следует отметить, что существование есть дело слепой силы. «Даже лишайник, растущий на стене, существует в этой трещине потому, что целая вселенная не может помешать этому». Никакой закон не заставляет атом существовать. Существование — это присутствие в некой вселенной опыта, — будь то вселенная существующих в настоящий момент материальных предметов или вселенная законов, феноменов и чувствований — и это присутствие подразумевает, что каждая существующая вещь находится в динамическом взаимодействии с любой другой вещью в этой вселенной. Следовательно, существование диадично, хотя бытие монадично.

§ 5. Полярные различия и волеизъявления

  • 330. Если любое различие между двумя в равной степени бесспорными признаками, для которых, видимо, нет равного им третьего (хотя их и разъединяет нейтральность), назвать полярным различием, то можно сказать, что во внешнем мире очень мало полярных различий. Различие между прошлым и будущим и, как следствие, два способа пересечения линии (и в результате этого закручивающиеся влево и вправо спирали и змеевики, отсюда, вероятно, магнитные и, возможно, электрические полюса, если последние и вправду «полярны» в нашем понимании), правая и левая стороны нашего тела, два пола — этим, пожалуй, их список и исчерпывается. Однако намного меньший мир психологии изобилует именно полярными различиями, отсылающими главным образом к волеизъявлению. Так, например, удовольствие — это любое переживание, которого человек жаждет незамедлительно, боль — это любое переживание, которое человек незамедлительно избегает. Пра-вилъгюе и неправильное определенно имеют отношение к волеизъявлению. Необходимость и невозможность столь явно отсылают к волеизъявлению, что, когда имеются в виду их рациональные модификации, эти слова часто нуждаются в уточнении. Слова благоразумный и извращенный подразумевают, что согласие так же всегда свободно, как и выбор, и таким образом демонстрируют присутствие в них волевого напряжения. Тезаурус Роже иллюстрирует большую склонность психического к полярным различиям. Любое достаточно тщательное исследование того, насколько это обусловлено волеизъявлением, заставило бы нас значительно отойти от предмета данного очерка. Оно показало бы, что дихотомия, означающая, что элементов, выделяемых при различении, всего лишь два, удивительно часто — а возможно, что и всегда, — имеет причиной волеизъявление...
  • 331 Хотя вид сознания, который мы называем волеизъявлением или проявлением воли, бесспорно, контрастирует с обычным восприятием в случае, когда что-то совершено, но не закончено и, возможно, вовсе не происходит, пока нет на него действительного воздействия. Пытаясь оттолкнуть что-то слишком тяжелое для него, единственное, что тем не менее в значительной мере осуществляет и в чем он непосредственно проявляет свою волю, — это сокращение определенных мускулов. Во время спиритических сеансов нам обычно надлежало сидеть вдалеке от стола и, «изо всех сил» напрягая волю, добиваться, чтобы стол стал двигаться. Поскольку под тяжестью наших протянутых рук кончики пальцев вскоре неосознанно для нас немели (ибо вещам не свойственно быть сознательно неосознаваемыми, впрочем, имелись и другие сопутствующие физиологические следствии, о которых мы и не подозревали), тогда как мы не обладали никакой другой «властью» над столом, кроме как благодаря нашим пальцам, мы обычно быстро вознаграждались непосредственным осознанием нашего волеизъявления в отношении стола, которое сопровождалось видением его чудесной покорности. Пока стол не начинал двигаться, мы всего лишь сильно жаждали (longing) этого, но не проявляли воли (uilling). Поэтому, когда некоторые психологи, главным образом французские (этот язык изобилует изысканными различениями, однако в нем любой аналитический метод интерпретации приводит к таким очевидным недоразумениям, что этот язык не совсем годится для психологии и философии), пишут о «непроизвольном внимании», они могут иметь в виду одно из двух — либо непреднамеренное внимание, либо внимание, на которое влияют противоречивые желания. Хотя «желание» предполагает склонность к волеизъявлению и хотя естественно предположить, что человек не может проявить волю в совершении того, к чему у него нет вообще никакого желания, тем не менее всем нам слишком хорошо знакомы эти противоречивые желания и то, какими коварными они могут быть. И желание вполне может не быть удовлетворено волеизъявлением, то есть, тем, что человек будет делать. Осознание этой истины, как мне кажется, лежит в основе осознания нами свободной воли. Словосочетание «involunrary attention» (непроизвольное внимание) привносит в правильный английский противоречие in adjecto.

§ 6. Эго и не-эго

  • 332. Триада, образуемая чувством, волеизъявлением, познанием, обычно считается чисто психологическим делением. Длинные ряды тщательно спланированных экспериментов над собой, весьма разнообразных и настойчивых, хотя и лишь качественных, почти не оставили у меня сомнений в том, что в этих элементах присутствуют три в корне отличных друг от друга вида осознания. Это психологическое утверждение; но то, что нас сейчас занимает, а именно различия между тем, что мы осознаем в чувствовании, волеизъявлении и познании, не является само по себе психологическим. Чувствование — это качество, но поскольку существует просто чувствование, то качество не ограничивается каким-то определенным субъектом. Нам знаком человек с предубежденным взглядом на вещи. Эта фраза хорошо выражает безосновательное чувствование. Кроме того, чувствование как таковое неанализируемо. Волеизъявление от начала до конца двойственно. Существует дуализм совершающего действие и подвергающегося воздействию, усилия и сопротивления, активного усилия и сдерживания, воздействия на себя самого и воздействия на внешние объекты. Более того, существуют активное волеизъявление и пассивное волеизъявление, или инерция, волеизъявление к преобразованию и волеизъявление к сохранению. Потрясение, испытываемое нами, когда что-то особенно неожиданное принуждает нас его осознать (что имеет познавательную ценность, побуждая к объяснению презентамена), есть просто переживание того, как энергия ожидающего волеизъявления выплескивается подобно сдерживаемому гидравлическому удару, и сила этого выплеска, если бы ее можно было измерить, была бы мерой энергии подавления волеизъявления к сохранению. Несомненно, в незначительной степени это потрясение сопровождает все неожиданные восприятия; а каждое восприятие всегда более или менее неожиданно. Я полагаю — основываясь на экспериментальных проверках гипотезы, — что небольшая степень этого потрясения есть то чувство чего-то внешнего, присутствия «не-эго», которое, как правило, сопровождает восприятие и позволяет отличить его от сновидения. Это наличествует во всех ощущениях, под которыми я понимаю инициацию состояния чувствования; под чувствованием же я разумею не что иное, как ощущение без приписывания его какому-то определенному субъекту. Согласно моему словоупотреблению, когда раздается пронзительный, разрывающий душу паровозный гудок, возникшее ощущение исчезает через какую-то значительную долю минуты после начала этого звука; в момент, когда звук прекращается, возникает второе ощущение. Между ними и находится состояние чувствования.
  • 333- Что касается удовольствия и боли, которые Кант и другие представляли как сущность чувствования, то мы, бесспорно, — по той ли причине, что эти философы и ряд представителей психологического сообщества, за которых я в настоящий момент имею смелость говорить, употребляют слово «чувствование» применительно к различным видам осознания, или же по той причине, что анализ оказался ошибочным в том или ином отношении, — так вот, мы, безусловно, не думаем, что чистое чувствование, если бы его можно было вычленить, имело бы какое-либо отношение к боли или удовольствию. Ибо, по нашему мнению, если и существует какое-то чувственное качество, общее для всех приятных переживаний или компонентов опыта, и какое-то другое чувственное качество, общее для всех мучительных переживаний (в чем мы по меньшей мере склонны сомневаться), то первым является чувствуемое притяжение, вторым же — чувствуемое отталкивание со стороны наличного опыта. Если и есть два таких чувствования, то они являются чувствованиями проявляемой воли. Но, возможно, удовольствие и боль — не что иное, как названия для состояний притяжения и отталкивания со стороны наличного. Конечно, чувствования сопровождают эти состояния, но, по этой последней гипотезе, ни одно чувствование не было бы общим для всех удовольствий и ни одно не было бы общим для всех видов боли. Если мы правы, то позиция гедонистов нелепа, так как они превращают простые чувствования в активные силы, вместо того чтобы видеть в них просто сознаваемые признаки действительных детерминаций со стороны подсознательной воли. [Могу отметить, что их слова, как бы ни обстояло дело с их мышлением), еще более нелепы, ибо создают впечатление, будто боль это лишь нехватка удовольствия, хотя совершенно очевидно, что именно боль служит признаком, удовольствие же — только пассивной детерминацией со стороны нашей воли].
  • 334. Что касается волеизъявления, то я бы в одном отношении ограничил этот термин, в другом же — его расширил. Я свел бы его к моментальному непосредственному диадическому сознанию эго и не-эго, наличных здесь и сейчас и воздействующих друг на друга. В одном действие обычно более активно, в другом — более пассивно; но я не уверен, в чем именно состоит это различие. Я думаю тем не менее, что воля к совершению изменения активна, а воля к сопротивлению изменению — пассивна. По существу, весь чувственный опыт, по определению, активен. Возражением на это может служить только то, что согласно этому тезису подавление волей рефлекса не должно рождать ощущения усилия; так что, вероятно, определение различия между ощущением чего-то внешнего в проявлении воли и аналогичным ощущением в восприятии нуждается по этой причине в дополнении или другом незначительном изменении. Но здесь важно то, что ощущение внешнего в восприятии состоит в чувстве бессилия перед непреодолимой силой восприятия. Итак, единственный способ, каким можно изучить любую силу, — это попытаться противодействовать ей. Доказательством того, что мы делаем что-то подобное, является потрясение, испытываемое нами от любого неожиданного переживания. Если что-то и склонно оставаться в неизменном состоянии, так это сознание благодаря его инерции. Несомненно, существует заметная разница между активным и интенциональным проявлением воли к сокращению мышц и пассивным, неинтенциональным волеизъявлением, рождает потрясение от удивления и ощущение чего-то внешнего. Но оба должны быть отнесены к сходным видам двойного сознания, то есть осознания эго и не-эго — одновременного и в одном акте осознания...

§ 7. Потрясение и ощущение изменения

  • 335. Некоторые писатели настаивают на том, что весь опыт состоит из чувственного восприятия; а мне представляется вероятным, что каждый элемент опыта в первую очередь соотносится с внешним объектом. Например, человек, вставший с постели не с той ноги, видит не таким, как обычно, почти каждый воспринимаемый им объект. Этим способом он переживает свое плохое настроение. Однако нельзя сказать, что он воспринимает искажение, которое он ошибочно приписывает внешним объектам.
  • 336. Мы воспринимаем объекты, находящиеся перед нами; но то, что мы главным образом переживаем в опыте, — род вещей, к которым более применимо слово «опыт», — это событие. Говорить, что мы воспринимаем события, не совсем точно, поскольку для этого требуется то, что Кант назвал «синтезом восприятия», не проведя, однако, никаких необходимых различений. Гудящий паровоз проносится на высокой скорости вблизи от меня. Когда он проносится, звук гудка внезапно слабеет по хорошо понятной нам причине. Я воспринимаю гудок, если угодно. По крайней мере, у меня возникает ощущение. Но обо мне нельзя сказать, что у меня есть ощущение изменения звука. У меня есть ощущение более слабого звука. Познание же изменения является более интеллектуальным родом <познания>. Его я скорее испытываю, нежели воспринимаю. Это специальное поле опыта для знакомства с событиями, с изменениями восприятия. То, что особенно отличает внезапные изменения восприятия, — это потрясение. Потрясение — это феномен волеизъявления. Длинный гудок приближающегося паровоза, как бы он ни был неприятен, вызывает во мне определенную инерцию, так что внезапное ослабление звука наталкивается на определенное сопротивление. Так и должно быть; потому что, если бы не было такого сопротивления, не могло бы быть и потрясения, вызванного изменением звука. Итак, потрясение — совершенно очевидно. Что касается слова «опыт», то мы чаще употребляем его в отношении изменений и контрастов восприятия. В частности, мы переживаем в опыте чередования. Мы не можем испытывать чередований, если в опыте нет восприятия, подвергающегося изменению; но понятие опыта гораздо шире, чем понятие восприятия и включает многое из того, что не является, строго говоря, объектом восприятия. Именно принуждение, абсолютное ограничение, заставляющее нас думать иначе, чем мы думали, и образует опыт. Ограничение и принуждение не могут существовать без сопротивления, сопротивление же — это усилие, направленное против изменения. Поэтому в опыте должен присутствовать элемент усилия; и именно он придает опыту особый характер. Однако, как только нам удается распознать опыт, мы настолько склонны подчиниться ему, что становится чрезвычайно трудно убедить себя оказать ему какое-либо сопротивление. Можно сказать, что мы вряд ли знаем о сопротивлении, разве что благодаря аксиоме, согласно которой не может быть силы там, где нет сопротивления или инерции. Каждый, кто не удовлетворен моим разъяснением, поступит хорошо, если сядет и попытается сам разобраться с этим вопросом. Быть может, ему удастся выразить природу элемента противодействия в опыте и отношение этого элемента к обычному волеизъявлению лучше, чем мне; но присутствие в опыте элемента противодействия, логически не очень легко отличимого от волеизъявления, воли, станет, по моему абсолютному убеждению, его окончательным выводом.

С. Третичностъ

§ 1. Примеры третичности

  • 337. Под третьим я подразумеваю опосредование или связующее звено между абсолютно первым и последним. Начало — это первое, конец — второе, середина — третье. Цель — это второе, средства — третье. Нить жизни — это третье; обрывающая ее судьба — второе. Развилка на дороге — это третье, предполагает три дороги; прямая дорога, соединяющая между собой два места, — это второе, но когда она проходит через промежуточные места — она третье. Положение — это первое, скорость — или соотношение между двумя последовательными положениями — второе, ускорение, или соотношение между тремя последовательными положениями, — третье. Но скорость, поскольку она непрерывна, также включает в себя третье. Непрерывность (continuity) почти в совершенстве репрезентирует третичность. Каждый процесс подходит под эту рубрику. Замедление — это разновидность третичности. Положительная степень прилагательных — это первое, превосходная — второе, сравнительная — третье. Все выражения преувеличения — «превосходный», «совершенный», «несравненный», «исключительный» — это интеллектуальный багаж тех, кто думает о вторых и забывает о третьих. Действие — это второе, но поведение — третье. Закон в качестве активной силы — это второе, но порядок и законодательство — это третье. Сочувствие, кровь и плоть, то, посредством чего я сопереживаю своему соседу, — это третье.

§ 2. Репрезентация и всеобщность

  • 338. Идеи, в которых преобладает третичность, являются, как и можно было ожидать, более сложными и, как правило, нуждаются в тщательном анализе для ясного понимания; ибо обычная, неэнергичная мысль замалчивает этот элемент как слишком сложный. Тем больше потребность в исследовании некоторых из этих идей.
  • 339- Наиболее легкой из идей, представляющих философский интерес, является идея знака, или репрезентации. Знак репрезентирует нечто идее, которую он производит или изменяет. Иными словами, он является средством сообщения сознанию чего-то извне. То, что он репрезентирует, называется его объектом; то, что он сообщает, — его значением; а идея, которую он порождает, — его интерпретантой. Репрезентируемый объект может быть не чем иным, как репрезентацией, по отношению к которой первая репрезентация выступает интерпретантой. Но бесконечные ряды репрезентаций, каждая из которых репрезентирует предыдущую, по всей вероятности, имеют в качестве предела абсолютный объект. Значением репрезентации не может быть ничто, кроме репрезентации. На самом деле, она есть не что иное, как сама репрезентация, воспринимаемая без лишних покровов Но от этих покровов никогда нельзя отказаться полностью; они просто заменяются чем-то более прозрачным. Итак, мы имеем здесь бесконечную регрессию. В конечном счете интерпретанта есть не что иное, как репрезентация, которой вручается факел истины; как репрезентация, она обладает своей собственной интерпретантой. Вот вам и еще один бесконечный ряд
  • 340. К числу идей с заметной третичностью, которые благодаря их большому значению в философии и науке требуют внимательного изучения, — относятся идеи всеобщности, бесконечности, непрерывности, диффузии, роста, и интеллекта.
  • 341. Давайте рассмотрим идею всеобщности. Любая кухарка имеет в своей книге рецептов набор правил, которым она привыкла следовать. Кто-то желает яблочного пирога. Обратите внимание, что мы редко, а может и никогда, не желаем какой-то одной конкретной вещи. Мы хотим того, что могло бы вызвать определенного рода удовольствие. Говорить же о единичном конкретном удовольствии — это все равно что бессмысленно употреблять слова. У нас может быть единичное переживание удовольствия; но само удовольствие — это качество. Переживание каждый раз единично; качества же, какими бы специальными они ни были, не могут быть подотчетны. Мне известны приблизительно две дюжины разных металлов. Я помню, как исследовал массу этих качеств. Но их число устанавливается только ограничением опыта; качеств металлов, которые я мог бы представить себе, бесконечно много. Я могу представить бесконечные промежуточные варианты между оловом и свинцом, медью и серебром, железом и никелем, магнием и алюминием. Итак, возникает желание съесть яблочный пирог — вкусный, приготовленный из свежих яблок, не очень сладкий и не очень кислый и с довольно легкой и тонкой корочкой. Но это желание не какой-то конкретный яблочный пирог; либо готовится он при случае; единственной его особенностью является то, что его следует приготовить и съесть именно сегодня. Для этого нужны яблоки; помня, что в чулане имеется бочка с яблоками, кухарка идет туда и выбирает наиболее подходящие из лежащих сверху. Таков пример следования общему правилу. Ей предписывается взять яблоки. Много раз она видела предметы, называемые яблоками, и усвоила свойственное им качество. Она знает, как найти эти предметы сейчас; если они спелые и хорошего качества, то вполне подойдут. Если кухарка чего-то и желает, так того, что имеет определенное качество; но взять ей предстоит то или иное конкретное яблоко. По природе вещей она не может взять качество, но должна брать конкретный предмет. Ощущение и волеизъявление, будучи делом действия и противодействия, имеют отношение к конкретным вещам. Ей доводилось видеть только конкретные яблоки, и взять она сможет только конкретные яблоки. Но желание не связано с конкретными предметами; оно связано с качествами. Желание не есть противодействие со ссылкой на конкретный предмет; это идея об идее, а именно идея о том, как замечательно было бы для меня, хозяина этой кухарки, съесть яблочный пирог. Однако желается не просто ни к чему не привязанное качество; желается, чтобы во мне реализовалась мечта съесть пирог; и это Я является объектом опыта. То же самое с желанием кухарки. Она не имеет в виду конкретный яблочный пирог, который бы она хотела подать к столу; но она определенно желает и намеревается приготовить яблочный пирог для конкретного человека. Когда кухарка идет в погреб за яблоками, то берет первую попавшую под руку миску или корзину, не заботясь о том, какую именно, — главное, чтобы она имела подходящий размер, была чистой и обладала другими необходимыми качествами; но, выбрав определенную посудину, именно в нее она и намеревается положить яблоки. Она берет любые хорошие яблоки, которые оказываются под рукой. Но, взяв их, она намеревается сделать из них пирог. Если на обратном пути из погреба ей доведется увидеть какие-нибудь еще яблоки на кухне, она не станет использовать их для пирога, если, конечно, вдруг по какой-то причине не передумает. В течение всех своих действий кухарка повинуется своей идее или мечте, приписывая ей какую-либо конкретность (thisness или thatness), или, как мы говорим, hecceity, но эту мечту она желает осуществить в связи с некоторым объектом ее опыта, который как таковой обладает hecceity; и поскольку она вынуждена действовать, а действие имеет отношение только к тому или этому предмету, ей постоянно приходится осуществлять произвольный выбор, то есть брать то, что попадается под руку.
  • 342. Сама мечта не обладает ярко выраженной третично-стью; она, напротив, совершенно безответственна; она может быть всем, чем угодно. Объект опыта в качестве реальности есть второе. Но желание при поиске связать одно с другим есть третье, или опосредование.
    Так происходит и с любым законом природы. Будь он просто нереализованной идею — а закон природы обладает сущностью идеей, — он был бы чистым первым. Случаи, к которым он применяется, представляют собой второе.

§ 3. Реальность третичности

  • 343 ...Невозможно свести все в наших мыслях к этим двум элементам [первичности и вторичности]. Можно сказать, что большая часть действительно совершаемого состоит из вторичности — или, скорее, вторичность является преобладающим свойством того, что было совершено. Непосредственное настоящее, если бы мы могли уловить его, не имело бы никакого свойства, кроме своей первичности. Я вовсе не имею в виду, что непосредственное сознание (чистая фикция, между прочим) было бы первичностью; я хочу сказать, что качество того, что мы непосредственно осознаем, которое не является фикцией, представляет собой первичность. Однако мы постоянно пытаемся предсказать, что должно произойти. Так вот, то что должно произойти, согласно нашему представлению о нем, никогда не может полностью стать прошлым. В целом можно сказать, что значения неисчерпаемы. Мы слишком склонны полагать, что то, что человек намеревается (желает) сделать, и значение (meaning) какого-либо слова — это два несвязных значения слова «meaning» (значение) или что они связаны тем, что отсылают к некой действительной операции сознания. Профессор Ройс, главным образом в своей фундаментальной работе «Мир и индивид» (The World and the Individual), много сделал для того, чтобы искоренить эту ошибку На самом деле единственная разница состоит в том, что, когда человек намеревается что-либо совершить, пребывание им в этом состоянии будет иметь следствием приведение грубых взаимодействий между предметами в соответствие с формой, по которой сформировалось само сознание этого человека, тогда как значение слова на деле состоит в способе, каким оно могло бы, занимая надлежащее место в высказываемом суждении, способствовать формированию поведения человека в согласии с тем, сообразно чему сформировано оно само. И не просто значение всегда, в большей или меньшей степени, в конце концов формирует реакции в отношении его самого, но именно в осуществлении этого и состоит его суть. По этой причине я называю этот элемент феномена или объекта мысли третичностью. Он именно таков, каков есть, в силу придания некоторого качества будущим реакциям.
  • 344. Все мы склонны скептически относиться к существованию какого-либо реального значения или закона в вещах. Этот скептицизм наиболее сильно выражен у самых мужественных мыслителей. Я всем сердцем приветствую скептицизм, при условии, что он обладает четырьмя качествами: во-первых, чтобы он выражал искреннее и реальное сомнение; во-вторых, чтобы он был агрессивным, в-третьих, чтобы он побуждал к исследованию, и, в-четвертых, чтобы в нем присутствовала готовность признать то, в чем он сомневается, как только элемент сомнения будет прояснен. Сердиться на скептиков, которые, знают это или нет, являются преданными друзьями духовной истины, — явный признак того, что тот, кто сердится, сам грешит скептицизмом, однако не здоровым и невинным, стремящимся раскрыть истину, а лживой, скрытной, извращенной и консервативной разновидностью скептицизма, страшащейся истины, хотя истина означает просто способ достижения тех или иных целей. Если скептики полагают, что можно дать объяснение любым явлениям вселенной, оставив без объяснения значение, пусть дерзают и пытаются сделать это. Это самое похвальное и благодетельное предприятие. Но когда они заходят настолько далеко, что начинают говорить, будто в нашем сознании нет ни одной идеи, несводимой к чему-либо еще, я говорю им: «Джентльмены, я всем сердцем разделяю ваше наиболее сильное чувство, состоящее в том, что человек, достойный этого имени, не позволит мелким пристрастиям ума сделать его слепым к истине, которая состоит в согласии его мыслей с его целями. Но вы знаете о таком явлении, как недостаток искренности, который человек сам в себе не осознает. Вы, бесспорно, понимаете, что, если бы существовал элемент мысли, несводимый ни к какому другому, было бы трудно, учитывая ваши принципы, объяснить его наличие у человека иначе, как выведением его из окружающей Природы. Но если из-за этого вам пришлось бы отвернуться от идеи, столь ярко освещающей ваш разум, то вы нарушили бы ваши принципы более радикальным образом».
  • 345. Я сформулирую здесь в общих чертах доказательство того, что идея значения несводима к идеям качества и противодействия. Это доказательство содержит основные посылки. Согласно первой посылке, любое подлинное триадическое отношение включает в себя значение, так как значение представляет собой триадическое отношение. Вторая посылка утверждает, что триадическое отношение невыразимо посредством одних только диадических отношений. Чтобы убедиться в правильности первой из этих двух посылок, согласно которой каждое триадическое отношение включает в себя значение, может потребоваться основательное размышление. Есть два направления исследования. Во-первых, видимо, любые физические силы имеют место между парами частиц. Это предположение было выдвинуто Гельмгольцем в его оригинальной работе «О сохранении сил» (On the Conservation of Forces). Возьмите любой факт триадического вида из физики; под ним я подразумеваю факт, который можно определить только одновременной ссылкой на три предмета, и вы обнаружите достаточно свидетельств того, что такой факт никогда не создастся действием сил на основании только диадических отношений. Так, ваша правая рука — это та рука, что указывает на восток, когда вы находитесь лицом к северу, а головой к зениту. Требуются три вещи, восток, запад и небо, чтобы определить разницу между правым и левым. Соответственно, химики считают, что вещества, вращающие плоскость поляризации направо или налево, можно произвести только из таких [сходных] активных веществ. Они все настолько сложны по составу, что вряд ли могли бы существовать, когда Земля была очень горячей, так что совершенно непонятно, как могло возникнуть первое такое вещество. Это не могло произойти посредством действия грубой силы. Что касается второго направления исследования, то вам следует научится анализировать отношения, начиная с явно триадических и постепенно переходя к другим. Таким образом вы можете окончательно убедиться, что любое подлинное триадическое отношение включает мысль или значение. Возьмем, например, отношение в дарении. А дарит В некоему С. Это действие состоит не в том, что А бросает В, которое случайно попадает в С, подобно финиковой косточке, попавшей Джинни в глаз. Если бы этим все и ограничивалось, то имело бы место не подлинное триадическое отношение, а одно диадическое отношение, за которым следует другое такое же. Не нужно было бы движения даримого предмета. Дарение — это передача права владения. Право же, это дело закона, а закон — дело мысли и значения. Я оставляю этот вопрос на ваше рассмотрение, добавляю лишь, что хотя я и употребил слово «подлинный», однако на самом деле не считаю его необходимым. Я полагаю, что даже вырожденные триадические отношения включают что-то вроде мысли.
  • 346. Легко доказать и вторую посылку в нашем доказательстве, согласно которой подлинные триадические отношения никогда не могут быть составлены из диадиче-ских отношений и качеств. [...]. В понедельник я встречаю какого-то человека. Встретив во вторник какого-то человека, я вспоминаю: «Да ведь это тот же человек, которого я видел в понедельник». Мы можем вполне правильно утверждать, что я непосредственно ощутил тождество. В среду я встречаю какого-то человека и говорю; «Это тот же человек, которого я видел во вторник и, следовательно, тот же, которого я встретил в понедельник». Здесь имеет место признание триадического тождества; но оно возникает как вывод из двух посылок, что само по себе является триадическим отношением. Если я вижу сразу двух людей, я не могу таким непосредственным переживанием отождествить их обоих с человеком, которого я видел до этого. Я могу отождествить их, если только я рассматриваю их не как одного и того же человека, а как два разных проявления одного и того же человека. Идея проявления представляет собой идею знака. Знак же — это нечто, А, обозначающее некий факт или объект, В, в отношении некоей мысли-интерпретанты, С.
  • 347. [...] Анализ покажет, что любое отношение, будь оно тетрадическим, пентадическим или состоящим из большего числа коррелятов, есть не что иное, как соединение триадических отношений. Неудивительно поэтому, что, кроме трех элементов первичности, вто-ричности, и третичности, в феномене больше никаких элементов обнаружить нельзя.
  • 348. Что касается общего нежелания признавать мысль активным фактором реального мира, то некоторые причины легко установить. В первую очередь, люди убеждены, что все происходящее в материальной вселенной является движением, которое целиком и полностью определяется нерушимыми законами динамики; и это, как они думают, не оставляет места какому-либо другому влиянию. Но законы динамики опираются на совершенно иные основания, нежели законы гравитации, упругости, электричества и им подобные. Законы динамики если и не тождественны, то по крайней мере очень сходны с принципами логики. Они говорят лишь то, как будут двигаться тела, если установлены действующие силы. Они допускают любые силы, а значит, и любые движения. Только закон сохранения энергии вынуждает нас объяснять определенные виды движения с помощью специальных гипотез о молекулах и им подобных. Таким образом, чтобы согласовать вязкость газов с этим законом, нам придется предположить, что газы имеют определенное молекулярное строение. Отставив законы динамики в сторону как законы, вряд ли являющиеся позитивными, но скорее представляющими формальные принципы, у нас остаются только законы гравитации, упругости, электричества и химические законы. Кто же будет сознательно утверждать, что нашего знания этих законов достаточно, чтобы быть более или менее уверенным в их абсолютной вечности, и непреложности, и неподверженности великому закону эволюции? Каждый наследуемый признак — это закон, но он подвержен развитию и разложению. Любая привычка индивидума является законом; но эти законы так легко изменяются под действием самоконтроля, что совершенно очевидно, что идеалы и мысли, как правило, оказывают весьма заметное влияние на человеческое поведение. Тот факт, что истина и справедливость — великие силы в мире, не просто фигура речи, но реальный факт, с которым должны согласоваться теории. 349. Ребенок, с его удивительной способностью к языку, обычно смотрит на мир как на управляемый главным образом мыслью; ибо мысль и выражение для него есть одно. Как говорит Вордсворт, ребенок совершенно в этом прав; он
    глаз среди слепых,
    на нем зиждутся истины,
    которые мы тяжким трудом добываем всю жизнь
    Повзрослев, ребенок сразу утрачивает эту способность; на протяжении всего детства его голову забивают такой массой лжи, которую родители по обыкновению считают самой полезной пищей для ума ребенка, поскольку они не думают о его будущем, о том, что он вступает в сознательную жизнь с крайне презрительным отношением ко всем идеям детства; и великая истина об имманентной силе мысли во вселенной отбрасывается им вместе с ложью Я предлагаю это гипотетическое объяснение потому, что, если бы общее нежелание считать мысль реальной силой или чем-то, помимо выдумки фантазии, было действительно естественным, это служило бы не менее убедительным доводом против признания ее реальной силой.

§ 4. Протоплазма и категории и категории

  • 350. Таким образом, математические соображения — я имею в виду исследование столь априорное и необходимое, какое допускает мысль- внушили мне мысль, а по сути, потребовали классифицировать элементы фанерона, а также функции разума, нервной системы и самой протоплазмы, что окажется весьма полезным для эмпирической науки. Вместо известных нам делений Тетенса и Канта, содержащих удовольствие-боль, познание и волеизъявление в качестве трех категорий психических феноменов, мы имеем чувствование, или качество, противодействие и синтетическую мысль.
  • 351-352. [...].

§ 5. Взаимозависимость категорий

  • 353- Возможно, неправильно называть эти категории понятиями; они настолько неуловимы, что скорее являются оттенками или намеками на понятия. При первой попытке разобраться с ними я использовал три степени отделенности одной идеи от другой. Во-первых, две идеи могут быть так мало связаны, что одна из них может быть дана сознанию в образе, который совсем не содержит другую; таким образом, мы можем представить красное, не представляя синего, и наоборот; мы можем также представить звук без мелодии, но не можем представить мелодию без звука. Я называю этот вид отделения диссоциацией. Во-вторых, даже в случае, когда два понятия нельзя отделить друг от друга в воображении, мы часто можем предположить одно без другого. То есть мы можем представить данные, которые позволили бы нам поверить в такое положение вещей, когда одно отделено от другого. Таким образом, мы можем предположить лишенное цвета пространство, хотя мы и не можем развести пространство и цвет. Я называю этот вид абстрагированием (prescission). В-третьих, даже когда нельзя предположить одного элемента без другого, их часто можно отличить друг от друга. Так, мы не можем ни представить, ни предположить высокого без низкого, однако отличить низкое от высокого мы можем. Я называю этот вид отделения различением (distinction). Итак, в воображении категории нельзя разъединить ни друг с другом, ни с другими идеями. Категория первого может быть абстрагирована от второго и третьего, второе же может абстрагироваться от третьего. Но второе не может абстрагировано от первого, а третье — от второго. Категории могут быть, как мне кажется, абстрагированы от любого другого понятия, но они не могут быть абстрагированы от какого-то одного, а на деле — от многих элементов. Вы не можете предполагать первое, если только это первое не является чем-то определенным или более или менее определенно предполагаемым. Наконец, хотя легко отличить три категории друг от друга, тем не менее крайне трудно точно и четко отличить каждую из них от любых других понятий, сохранив ее в чистоте и во всей полноте ее значения.

Примечания

Параграф 284 из «Adirondack Lectures» (1905), 285-287 из «Logik viewed as Semeiotics», Intr. №2, Phaneroscopy (1904), 288-289 из «яЬ (1908), 293 из «The List of Categories: a Second Essay» (1894), 294-299 из «Basis of Pragmatism», Notebook I (1905), 300-303 из «The List of Categories: a Second Essay» (1894), 304 — «Logik viewed as Semeiotics», 305 из «An Apology for Pragmaticism», планировался для январского № журнала «Монист »(1907), 306-311 — «Phaneroscopy (pav», планировался для «Мониста » (1907), 312 — «Definition» (1910), 313 — «Basis of Pragmatism» Notebook II, 1905, 314-316 — лекция IV из «Лекций о прагматизме » 1903, 317-321 из «Прагматизма », fr. 2 (1910), 322-323 — из «Лекций о прагматизме » II, 1 Draudht, 1903, 324 из «Lowell Lectures of 1903», Лекция III, vol.1. 3 Draudht, 325 — неидентифицированный фрагмент , 326-329 — «The List of Categories: a Second Essay», 330-331 неидентифицированный фрагмент , 332-336 из «Phaneroscopy or the Natural History of Concepts» (1905), 337 — фрагмент «Thied» (1875), 338-339 — неидентифицирован , 340-342 — из фрагмента «Thiedness» (1895), 343-349 из «Lowell Lectures of 1903s vol.1. 3 Draudht, 350-352 — неидентифицирован, 353 из «One, Two, Three» (1880).

О знаках и категориях
[Письмо к Леди Уэлби]

  • 327. Но я хотел написать Вам о знаках, которые, по Вашему и по моему мнению, суть предметы столь большой важности. Больше по моему, чем по Вашему. Поскольку по моему [мнению], высшая степень реальности достигается именно знаками, то есть посредством таких идей, как идеи Истины, Справедливости и других. Это звучит парадоксально, но когда я представлю Вам всю мою знаковую теорию, это покажется Вам таковым гораздо меньше. Думаю, что сегодня я объясню основные принципы моей классификации знаков.
  • 328. Вам известно, что я особенно приветствую изобретение новых слов для новых идей. Я не знаю, может ли то исследование, которое я называю Идеоскопией, считаться новой идеей, но слово феноменология употребляется совсем в другом смысле. Идеоскопия состоит в описании и классификации идей, принадлежащих повседневному опыту, или тех, что естественным образом возникают в связи с повседневной жизнью, вне зависимости от того, ценны они или нет, равно как и от их психологии. Занимаясь этим исследованием, я давно (в 1867 г.), уже после трех или четырех лет работы, пришел к заключению, что нужно расположить все идеи по трем классам: Первичности, Вторич-ности и Третичности. Такого рода представление мне столь же неприятно, сколь и любому другому, и на протяжении многих лет я старался не замечать или отрицать его; но уже давным-давно оно полностью завладело мною. Как бы ни было неприятно приписывать такое большое значение числам, и прежде всего триаде, это столь же истинно, сколь и неприятно. Идеи Первичности, Вторичности и Третичности достаточно просты. Понимая бытие в как можно более широком смысле, включающем идеи наравне с вещами — а идеи, которые мы только воображаем у нас имеющимися, мы имеем наравне с теми, которые имеются у нас в действительности, — я определяю Первичность, Вторичность и Тре-тичность следующим образом:
    Первичность — это способ бытия того, что есть таково, каково оно есть, положительно и вне какого-либо отношения (reference) к чему-либо другому.
    Вторичность — это способ бытия того, что есть таково, каково оно есть, в отношении ко второму, но безотносительно какого-либо третьего.
    Третичность — это способ бытия того, что есть таково, каково оно есть, соотнося друг с другом второе и третье.
    Я называю эти три идеи кенопифагорейскими категориями.
  • 329. Типичные идеи первичности — это чувственные качества (qualities of feeling) или простые явления. Пурпур ваших королевских мантий — само по себе качество, вне зависимости от того, воспринимается оно или вспоминается, — может быть тому примером; я не хочу этим сказать, что вам обязательно нужно вообразить себе, что вы ие воспринимаете или не вспоминаете его, но лишь что нужно сбросить со счетов все, хотя, несомненно, и способное быть приданным ему в восприятии или в воспоминании, однако самому качеству не принадлежащее. Например, когда вы вспоминаете качество, о вашей идее говорится, что она тусклая, а когда оно перед глазами, то — яркая, Но тусклость и яркость не принадлежат идее качества. Они вне всякого сомнения могут принадлежать ей, если рассматриваются просто как ощущения; но когда вы думаете о самой яркости, то вы ее с такой точки зрения не рассматриваете. Вы рассматриваете ее как степень потревожен-ности вашего сознания. Качество красного не считается ни принадлежащим вам, ни пришпиленным к мантии. Это просто особенная позитивная возможность вне зависимости от чего-либо другого. Если вы спросите минералога, что такое твердость, он скажет, что это то, что мы утверждаем о теле, которое нельзя поцарапать ножом. Простой же человек станет рассматривать твердость как простую позитивную возможность, осуществление которой делает тело подобным кремню. Эта идея твердости есть идея Первичности. Неанализи-руемое цельное впечатление, произведенное любым множеством, которое понимается не как действительный факт, но как простое качество, как простая положительная возможность некоего явления, это идея первичности. Обратите внимание на naivete Первичности. Кено-пифагорейские категории, несомненно, являются попыткой охарактеризовать то, что как три стадии мысли пытался охарактеризовать Гегель. Они также соответствуют трем категориям каждой из четырех триад Кантовой таблицы. Но тот факт, что эти три различные попытки были сделаны независимо друг от друга (сходство указанных категорий с гегелевскими стадиями оставалось незамеченным еще в течение многих лет после того, как их список был продуман, в силу моей антипатии к Гегелю), лишь еще раз подтверждает, что эти три элемента существуют в действительности. Идея настоящего мгновения, которое, существует оно или нет, естественно осмысляется как точка во времени, в которой не может иметь места никакая мысль или быть выделенной какая-либо деталь, — это идея Первичности.
  • 330. Тип идеи вторичности — это опыт усилия, взятый отдельно от идеи цели. Можно возразить, что никакого такого опыта нет, что цель всегда остается в поле нашего зрения до тех пор, пока усилие опознается как таковое. С этим можно поспорить, поскольку при длительном усилии мы вскоре даем цели исчезнуть из виду. Однако я воздержусь от психологии, которая не имеет ничего общего с идеоскопией. Существование слова «усилие» является достаточным доказательством того, что люди думают, что такая идея у них есть, и этого достаточно. Опыт усилия не может существовать без опыта сопротивления. Усилие есть усилие в силу того, что оно чему-то противостоит, так что никакой третий элемент сюда не привходит. Заметьте, я говорю об опыте, а не о чувствовании, усилия. Представьте себе, дорогая леди Уэлби, что вы сидите ночью в одиночестве высоко над землей в корзине воздушного шара и наслаждаетесь абсолютным покоем и тишиной. Внезапно разражается пронзительный визг паровозного гудка и длится довольно долгое время. Впечатление покоя было идеей Первичности, неким чувственным качеством. Пронзительный свисток не позволяет вам размышлять или что-либо делать, но только страдать. Так что он тоже абсолютно прост. Другая Первичность. Но нарушение тишины шумом было переживаемым опытом. Человек в своей инертности отождествляет себя с предшествующим состоянием своего ощущения, так что новое ощущение, приходящее независимо от него, выступает как не-я. Он обладает двусторонним сознанием я и «не-я». И это осознание действия нового ощущения в разрушении старого "я" называю опытом. Вообще опыт
    — это то, что сам ход жизни вынудил меня думать. Сама же вторичность может быть и подлинной, и вырожденной. Имеется много степеней подлинности. Вообще говоря, подлинная вторичность состоит в том, что одна вещь действует на другую, — это грубое действие. Я говорю грубое, потому что как только приходит идея какого-либо закона или причины, приходит и Третичность. Когда камень падает на землю, закон гравитации не действует, чтобы заставить его упасть. Закон гравитации
    — не больше, чем судья в своем кресле, который может выносить свой приговор хоть до второго пришествия, но пока карающая десница закона, грубый шериф, не приведет закон в исполнение, ничего так и не произойдет. Несомненно, судья, если нужно, может сам назначить шерифа, но иметь такового ему все равно необходимо. Действительное падение камня в момент самого падения — это дело исключительно камня и земли. Это случай взаимодействия (reaction). Таково же и существование, которое является способом бытия тех вещей, что взаимодействуют друг с другом. Но так же имеется еще и действие без взаимодействия. Таково действие предшествующего на последующее. Это трудный вопрос, является ли идея такой односторонне? определенности чистой идеей вторичности, либо же здесь задействована еще и третичность. На сегодня правильным мне представляется первое. Я полагаю, что когда Кант сделал Время формой одного только внутреннего чувствования, он руководствовался соображениями вроде следующих. Отношение между предшествующим и последующим состоит в том, что предшествующее для последующего определенно и утверждено, а последующее для предшествующего неопределенно. Однако неопределенность присуща лишь идеям, существующее же определенно во всех отношениях; это как раз то, в чем состоит закон причинности. Соответственно, отношение времени затрагивает только идеи. Можно также утверждать, что в соответствии с законом сохранения энергии нет ничего в физическом универсуме, что соответствовало бы нашей идее о том, что предшествующее определяет последующее каким-то таким образом, каким последующее не могло бы определить предшествующее. Поскольку в соответствии с этим законом физический универсум состоит в приложении такой-то vis viva l/2 (ds /dt) 2 для такого-то смещения и поскольку квадрат отрицательного числа дает число положительное, отсюда следует, что если бы в какой бы то ни было момент времени все скорости были обращены вспять, то все пошло бы точно таким же образом, как оно и шло, только время протекало бы, так сказать, в обратном направлении. Все, что случилось, случилось бы снова в обратном порядке. Это представляется мне достаточно сильным аргументом для доказательства того, что временная причинность (вещь, совершенно отличная от физического динамического действия) есть воздействие на идеи, а не на существующее. Но поскольку наша идея прошлого это именно идея того, что абсолютно определенно, затвердело, fait accompli, и мертво в противоположность будущему, которое живо, пластично и определимо, мне представляется, что такая идея одностороннего действия в том, что касается бытия самого определенного, это чистая идея Вторичности; и я думаю, что громадные ошибки метафизики связаны с рассмотрением будущего как того, что станет прошлым. Я не могу согласиться с тем, что идея будущего может быть подобным образом переведена в характеризующиеся вторичностью идеи прошлого. Сказать, что событие данного рода никогда не случится, означает отрицать, что есть некая дата, когда его осуществление будет в прошлом; но это не равносильно утверждению о каком-то прошлом, относящемся к некой назначенной дате. Когда мы переходим от идеи события к утверждению, что оно никогда не произойдет, или будет происходить в бесконечном повторении, или вообще каким-либо образом вводим идею бесконечного повторения, я говорю, что эта идея меллонызирована (### — готовое свершиться, сделаться или быть испытанным). Когда я воспринимаю факт как действующий, но неспособный испытать воздействие, я говорю, что он парелелитосиый (### — прошлое), а способ бытия, который выражается в таком действии, я называю парелелитосин (-ine — ### бытие); я рассматриваю первое как идею Третичности, а второе как идею Вторично-сти. Я считаю идею любого диадического отношения, не включающего что-либо третье, идеей Вторичности; и я не назову ни одну из них полностью вырожденной, кроме одного лишь отношения тождественности. Однако сходство, которое является единственной возможной тождественностью Первых, очень близко к этому. Диадические отношения были классифицированы мною многообразными способами, но самые важные из них — это, во-первых, классификация в соответствии с природой Второго самого по себе и, во-вторых, — в соответствии с природой его Первого. Второе, или то, к чему Относятся (Relate), является, само по себе, либо таким, к которому Отсылают (Referate), если внутренне это возможность, например, качество, или таким, которое Открывают (Revelate), если по своей природе это существующее. В отношении к своему Первому Второе разделяется в соответствии либо со своим динамическим (dynamic), либо со своим непосредственным (immediate) первым. В связи со своим динамическим первым Второе определяется либо своей собственной внутренней природой, либо в силу реального отношения [первого] к этому второму (действием). Непосредственное же второе — это либо Качество, либо Существующее.
  • 331. Теперь я перехожу к Третичности. Для меня, который в течение вот уже сорока лет рассматривает этот вопрос с любой, какую только мог обнаружить, точки зрения, неадекватность Вторичности для описания всего, что существует в наших умах, настолько очевидна, что я даже не знаю, с чего начинать убеждать в этом тех, кто заранее в этом не убежден. Однако я знаю многих мыслителей, которые пытаются построить систему без введения в нее какой-либо третичности. Среди них много близких мне людей, которые почитают себя в долгу передо мной за мои идеи, но так никогда и не усвоили главного. Очень хорошо. Будет в высшей степени правильным исследовать вторичность до ее основания. Только так неотмени-мость и несводимость к ней третичности станет совершенно ясной, хотя тому, у кого достанет здравомыслия постичь это сразу, уже довольно и того соображения, что нельзя получить ответвления линии путем помещения одной линии на конце другой. Мой друг Шредер влюбился в мою алгебру диадических отношений. Те немногие страницы, что я посвятил ей в своем «Замечании В» (в «Трудах по логике членов университета Джона Хопкин-са»), совершенно пропорциональны ее важности. Его книга основательна, но сама ее основательность лишь яснее показывает, что Вторичность не способна объять Третичности. (Он осмотрительно избегает утверждения, что она на такое способна, но тем не менее, говорит, что Вторичность важнее. Так и есть, учитывая, что Третич-ность нельзя понять без Вторичности. Но что касается ее применения, то она настолько ниже Третичности, что в этом отношении пребывает как бы совсем в другом мире). Даже в самой вырожденной форме Третичности, а у третичности есть две степени вырождения, можно найти то, что не будет просто вторичностью. Если взять любое обыкновенное триадическое отношение, то Вы всегда найдете в нем ментальный элемент. Вторичность есть грубое действие, всякая же разумность включает третичность. Проанализируйте, например, отношение, заключенное в «Л дает В [что] С (кому].» Но что такое эта передача? Она состоит не в том, что А откладывает В, а С затем подбирает В. И не обязательно должно иметь место какое-то материальное перемещение. Оно состоит в том, что А делает С собственником в соответствии с Законом. Но прежде, чем может состояться какая-либо передача, должен быть какой-то закон, — пусть даже право сильного, А теперь предположим, что передача действительно состоит просто в том, что А кладет В, а С затем берет его. Это уже была бы вырожденная форма третичности, в которой третичность добавляется внешним образом. В том, что А откладывает В, нет никакой третичности. В том, что С берет В, нет никакой третичности. Но если вы скажете, что эти два действия составляют единое действие в силу тождественности В, то вы уже трансцен-дируете простой грубый факт, и вводите ментальный элемент. <...> Та критика, которой я подверг [собственную] алгебру диадических отношений, которую в свою очередь я никогда не был влюблен, хотя до сих пор и считаю ее прелестной штучкой, направлена на то, чтобы показать, что она использует те самые триадические отношения, которые так не хочет признавать. Ибо любое сочетание соотносящихся элементов (relatives), предназначенное для создания нового соотносящегося элемента, является триадическим отношением, несводимым к диадическому типу отношений. Неадекватность такой алгебры показана многочисленными способами, но она уже просто вступает в противоречие сама с собой, если считать ее — мнение, которого сам я никогда не придерживался, — достаточной для выражения всех отношений. Моя же универсальная алгебра отношений с лежащими в ее основании индексами E и П, может быть расширена до того, чтобы включить в себя все; точно так же, и даже лучше, хоть и не до идеального совершенства, может быть расширена система экзистенциальных графов.
  • 332. Я недостаточно еще поработал над исследованием вырожденных форм Третичности, хотя, думается, я вижу у нее две отчетливые степени вырождения. В своей же подлинной форме Третичность есть триадическое отношение, существующее между знаком, его объектом и интерпретирующей мыслью, которая тоже является знаком и рассматривается при этом как конституирующая сам способ бытия знака. Знак посредствует между знаком-интерпретантой и его объектом. Если брать знак в самом широком смысле, его Интерпретанта не обязательно есть знак. Каждое понятие, конечно же, есть знак. Оккам, Гоббс и Лейбниц уже достаточно сказали об этом. Но мы можем взять знак в таком широком смысле, что его интерпретантой будет не мысль, но действие или опыт, или мы можем настолько расширить значение знака, что его интерпретантой будет простое чувственное качество. Третье — это то, что ставит Первое в отношение ко Второму. Знак — это своего рода Третье. Как можно охарактеризовать его? Скажем ли мы, что Знак ставит Второе, свой Объект, в познавательное отношение к Третьему? Что Знак ставит Второе в то же отношение к первому, в каком он сам стоит к этому Первому? Если мы настаиваем на сознании, то надо сказать, что мы имеем в виду под сознанием объекта. Скажем ли мы, что это Ощущение? Либо же ассоциация или Привычка? Это, судя по всему, те самые психологические различия, которых я в особенности хочу избежать. В чем заключается существенное различие между знаком, который сообщается уму, и знаком, который ему не сообщается? Если бы вопрос состоял просто в том, что мы на деле понимаем под знаком, то он был бы вскоре разрешен. Но суть не в этом. Мы находимся в положении зоолога, который хочет узнать, каково значение [слова] «рыба» для того, чтобы определить рыб в один из обширных классов позвоночных. Мне кажется, что главная функция знака состоит в том, чтобы представлять недействительные отношения действительными, — не приводить их в действие, но устанавливать привычку или общее правило, посредством которых они при случае будут действовать. В соответствии с учением физики, не существует ничего, кроме непрерывных прямолинейных скоростей с ускорениями, сопровождающими различные относительные положения частиц. Все другие отношения, о которых нам так много известно, недействительны. Знание некоторым образом делает их действительными, а знак — это такое нечто, зная которое, мы знаем, кроме него, еще что-то. За исключением знания в данный момент содержания нашего сознания в данный момент (в существовании подобного знания можно сомневаться), все наши мысли и знания существуют в знаках. Поэтому знак есть объект, который, с одной стороны, находится в отношении к своему объекту, а с другой — к своей интерпретанте, так, чтобы ставить интерпретанту в такое отношение к объекту, которое соответствует его [знака] собственному отношению к этому объекту. Я бы мог сказать — «которое сходно с его отношением», поскольку соответствие состоит в сходстве; но, возможно, «соответствие» — уже
  • 333- Теперь я готов дать мое деление знаков, но прежде я должен указать на то, что у знака есть два объекта: объект, как он представлен [в знаке], и объект, как он есть сам в себе. У него также есть три интерпретанты: интерпре-танта, как она представлена [в знаке] или задумана для понимания, интерпретанта, как она получилась на самом деле, и интерпретанта так, как она есть сама по себе. Отсюда знаки могут быть поделены в соответствии со своей собственной материальной природой, в соответствии со своими объектами и со своими интерпретантами.
  • 334. В соответствии с тем, как он есть сам по себе, знак либо имеет природу явления (appearance), тогда я называю его квалисайн (qualisign), либо это индивидуальный объект, тогда я называю его синсайп (sinsigri) [слог sin это первый слог таких слов как semel, simul, singular и т.д.); либо он общей природы, тогда я называю еголегисайном (legisign); в большинстве случаев, когда мы употребляем термин 'слово', говоря, что 'the' это одно 'слово', а 'а' это второе 'слово', то 'слово' — это легисайн. Но когда мы говорим о книжной странице, что на ней 250 'слов', двадцать из которых — 'the', то 'слово' — это синсайн. Синсайн, таким образом воплощающий легисайн, я называю 'репликой' легисайна. Разница между легисайном и квалисайном, ни один из которых не является индивидуальной вещью, состоит в том, что у легисайна есть совершенно определенная самотождественность, хотя зачастую и допускающая большое разнообразие проявлений. Например, в-, and и соответствующий звук — все это одно слово. Квалисайн же, напротив, не имеет никакой самотождественности. Это просто качество явления, уже через мгновение не совсем такое, как прежде. Вместо тождественности в нем есть большое сходство, и ему не надо сильно отличаться, чтобы получить название совсем другого квалисайна.
  • 335. В соответствии с их отношением к своим динамическим объектам, я делю знаки на Иконы, Индексы и Символы (деление, которое я дал еще в 1867. Я определяю Икону как знак, обусловленный своим динамическим объектом в силу его собственной внутренней природы. Таков любой квалисайн, например, видение, или чувство, возбужденное музыкальной композицией, которое, по общему мнению, представляет то, что стремился передать композитор. Таким может быть и любой синсайн, например, индивидуальная диаграмма кривой распределения ошибок. Я определяю Индекс как знак, обусловленный своим динамическим объектом в силу существования действительного отношения к нему. Таково Имя Собственное (легисайн), таково проявление симптомов болезни. (Сам по себе симптом — это легисайн, общий тип определенного свойства. Проявление же его в отдельном случае — это синсайн). Я определяю Символ как знак, обусловленный своим динамическим объектом только в том смысле, что он будет таким образом интерпретирован. То есть он зависит от конвенции, привычки или естественной предрасположенности его интерпретанты или поля его интерпретанты (того, что определяется той или иной интерпретантой). Каждый символ — это необходимо легисайн, потому что было бы неправильно называть символом реплику легисайна.
  • 336. В соответствии со своим непосредственным объектом, знак может быть знаком либо качества, либо чего-то действительно существующего, либо закона.
  • 337. В соответствии с отношением к обозначаемой интерпретанте, знак — это либо Рема (Rheme), либо Дицент (Dicent), либо Умозаключение (Argument). Это соответствует старому делению на Термин (Term), Пропозицию (Proposition) и Умозаключение, преобразованному для того, чтобы применяться к знакам вообще. Термин — это просто имя класса или имя собственное. Я не рассматриваю нарицательное существительное как существенно необходимую часть речи. Действительно, как независимая часть речи оно вполне развито только в арийских языках и баскском, — возможно, еще в каких-нибудь редких языках. В семитских языках оно по форме в основном является глаголом, обычно являясь таковым и по сути. Насколько я понимаю, то же самое происходит и в большинстве языков. В моей универсальной логике нет имен нарицательных. Рема — это любой знак, не являющийся ни ложным, ни истинным, как почти каждое отдельное слово, за исключением 'да' и 'нет', которые получают особый статус лишь в современных языках. Пропозиция, в моем употреблении этого слова, это дицентный [сказанный] символ. Дицент это не утверждение, но знак, способный быть утверждаемым. Однако утверждение — это дицент. Согласно моим теперешним взглядам (возможно впоследствии я увижу все в новом свете), акт утверждения, — это не чистый акт обозначения. Это еще и оглашение того факта, что некто подчиняет себя всем наказаниям, налагающимся на лжеца в случае, если утверждаемая им пропозиция не истинна. Акт суждения — это акт самоопознания верования, а верование состоит в обдуманном принятии пропозиции за основу поведения. Однако данное положение, я считаю, может быть и оспорено. Все это зависит от того, какой из взглядов дает более простое видение природы пропозиции. Посчитав, что дицент не утверждает, я естественным образом считаю, что Умозаключение не обязательно должно быть доказано или навязано. Посему я определяю умозаключение как знак, который представлен в обозначаемой им интерпретанте не как Знак этой интерпретанты (вывод умозаключения) [поскольку это значило бы доказать или навязать его], но так, как если бы он был Знаком этой Интерпретанты или, возможно, как если бы он был знаком того состояния универсума, к которому относится Интерпретанта, и чьи посылки должны быть приняты за само собой разумеющиеся. Я определяю дицент как знак, представленный в обозначаемой им интерпретанте так, как если бы он стоял в Реальном Отношении к своему Объекту (или действительно находился в нем, в том случае, если это утверждается). Рема определяется как знак, представленный в своей интерпретанте так, как если бы он был отличительной чертой или отметиной [или как действительно являющийся таковым].
  • 338. По моему нынешнему представлению, знак можетотноситься к своей динамической интерпретанте тремя способами:
    1-й: умозаключение может быть только доказано своей интерпретанте как нечто, разумность чего будет признана;
    2-й: умозаключение или дицент могут быть навязаны своей интерпретанте актом упорной настойчивости;
    3-й: умозаключение и дицент могут быть, а рема только и может быть предоставлена интерпретанте для созерцательного размышления (contemplation).
  • 339. Наконец, в соответствии со своим отношением к непосредственной интерпретанте, я хотел бы поделить знаки на следующие три класса:
    1 -й: те, что могут интерпретироваться в мыслях или других знаках того же рода в бесконечных сериях;
    2-й: те, что могут интерпретироваться в действительных опытах;
    3-й: те, что могут интерпретироваться в качествах чувствований или явлений.
  • 340. Ну а теперь, если в общем и целом Вы полагаете (как и я), что во всем этом есть большая доля весьма ценной истины, я был бы очень благодарен, если б Вы после необходимой редактуры приложили все это к следующему изданию Вашей книги, конечно, убрав все недопустимые личные упоминания, а особенно если бы [все это] сопровождалось несколькими (последовательными или нет) близкими к тексту критическими замечаниями; ибо я не сомневаюсь, что во всем этом в большей или меньшей степени присутствует и заблуждение...
  • 341. P.S. В целом я бы хотел сказать, что существует десять основных классов знаков:
    Квализнаки;
    Икоиические Синсайны;
    Иконические Легисайны;
    Вестижи, или Рематические Индексальные Синсайны;
    Собственные имена, или Рематические Индексальные Легисайны;
    Рематические Символы;
    Дицеитные Синсайны (такие, как портрет с надписью);
    Дицентные Индексальные Легисайны;
    Пропозиции, Дицентные Символы;

Примечание

Из письма к «Моей дорогой леди Уэлби», датированного «1904 окт. 12». Фотостатическая копия оригинала находится в в университетской библиотеке Йеля Полный текст письма так же в [Библиография] М-206 стр. 7-14, опубликовано Уитлоком, Inc, New Haven, Conn., с чьего разрешения перепечатаны части, данные здесь.

Леди Уэлби — английский семантик, одно время состояла придворной дамой при королеве Виктории.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования