В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Огден Т.Мечтание и интерпретация
Томас Огден, известный психоаналитик и блестящий автор, в своей книге исследует ткань аналитического переживания, сотканую из нитей жизни и смерти, мечтаний и интерпретаций, приватности и общения, индивидуального и межличностного, поверхностно обыденного и глубоко личного, свободы эксперимента и укорененности в существующих формах и, наконец, любви и красоты образного языка самого по себе и необходимости использования языка как терапевтического средства. Чтобы передать словами переживание жизни, нужно, чтобы сами слова были живыми.

Полезный совет

Вы можете самостоятельно сформировать предметный каталог, используя поисковую систему библиотеки.

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторПирс Ч.С.
НазваниеИзбранные философские произведения
Год издания2000
РазделКниги
Рейтинг0.63 из 10.00
Zip архивскачать (490 Кб)
  Поиск по произведению

Предисловие автора

  1. Чтобы воздвигнуть философское здание, которое выдержало бы испытание временем, мне следует позаботиться не столько о том, чтобы разместить каждый кирпич с отменной аккуратностью, сколько о том, чтобы заложить как можно более глубокое и твердое основание. Аристотель изобрел ряд специальных понятий, таких, как содержание и форма, действие и сила, — понятий слишком обширных, неопределенных, расплывчатых, но одновременно твердых, неколебимых и трудноразрушимых; это привело к тому, что об аристотелизме болтают уже чуть ли не в яслях, а также к тому, что, например, «английский здравый смысл» исключительно перипатетичен и что обыкновенные люди в такой степени привыкли обитать в жилище Стагирита, что все увиденное ими из окна кажется им непостижимым и метафизичным. Долго пришлось ждать, прежде чем выявить, что, как бы мы ни были нежно привязаны к старой структуре, она не пригодится для современных нужд; соответственным образом, все поправки, перестановки и частичный снос философских зданий производились под гнетом авторитетов Декарта, Гоббса, Канта и других. Есть еще одна система, которая остается на собственном месте. Я имею в виду шеллингианско-гегельянский особняк, обставленный нынче в немецком вкусе, но с такими оплошностями в самой конструкции, что, хотя он совершенно новый, его следует объявить непригодным для жилья. В этом томе предпринята попытка создать философию по аристотелевской модели, т.е. очертить теорию настолько понятную, что в течение долгого времени вся работа человеческого разума в философии любой школы и рода, в математике, в психологии, в физической науке, истории, социологии или какой-либо другой области будет выглядеть как заполнение всех ее деталей. Первый шаг в этом направлении состоит в том, чтобы найти простые понятия, применимые ко всем предметам.
  2. Но в первую очередь позвольте мне представиться терпеливому и мудрому читателю и выразить ему свое почтение и большое удовольствие, которое мне доставляет обращение к нему. Я вполне знаком с его характером, так как, судя по предмету и стилю данной книги, можно поручиться, что он один из миллионов. Наш читатель поймет, что книга была написана не с целью подтверждения его предвзятых мнений, иначе он не дал бы себе труда прочитать это сочинение. Подобный читатель готов столкнуться с утверждениями, от которых он будет склонен первоначально отступить; но в конце концов он ждет, чтобы его убедили в истинности каких-либо из них. Он также догадывается, что размышления над книгой и написание ее заняло не скажу сколько времени, но уж определенно больше, чем четверть часа, и, следовательно, фундаментальные возражения, столь очевидные, что могли бы ненароком поразить каждого, пришли автору на ум неожиданно, хотя ответы на них не из тех, полное значение которых можно оценить сразу.
  3. Читатель имеет право знать, как формировались мнения автора. Из этого, конечно, не следует, что ему нужно принять любые выводы, которые не подкрепляются аргументацией. Но в рассуждениях исключительной трудности, подобных нашим, когда хорошее суждение является фактором, а чистое логическое рассуждение с использованием силлогизмов не обеспечивает всего, было бы благоразумно удостоить рассмотрения каждый элемент. С того момента, как я вообще научился думать, в течение около 40 лет вплоть до сегодняшнего дня я усердно и непрерывно занимался изучением методов исследования, как тех, к которым обычно стремятся, так и тех, к которым следует стремиться. В течение десяти лет, до того как началась эта работа, я занимался опытами в химической лаборатории. Я тщательно обосновывал свои позиции не только тем, что было в ту пору известно в химии и физике, но и методами, которыми пользовались те, кто успешно продвигал науку. Я обратил особое внимание на методы наиболее точных наук, а также близко общался с некоторыми из самых великих умов нашего времени в физике, кроме того, и сам весьма содействовал развитию их опытов в математике, гравитации, оптике, химии, астрономии и т.д., — хотя вряд ли мой вклад был значительным. Я все более и более исполнялся духом материальных наук. Настойчиво занимался логикой, прочитал все большей или меньшей важности по этому предмету, посвятив много времени средневековой мысли, и не пренебрегал трудами греков, англичан, немцев, французов, и т.д., создав таким образом собственные системы и в дедуктивной, и в индуктивной логике. В метафизике мои занятия были менее систематичными; тем не менее я прочитал и глубоко продумал все главнейшие системы, не удовлетворяясь до тех пор, пока не заставлял себя думать о них так, как их приверженцы.
  4. Первые в строгом смысле философские книги, которые я прочел, были сочинениями классических немецких школ; я был так глубоко вдохновлен многими из мыслей, что мне так никогда и не удалось отделаться от них. Тем не менее моей позицией всегда была позиция обитателя лаборатории, жаждущего лишь изучить то, что еще было не знакомо, а не позиция философов, взращенных на теологических семинарах, главный импульс которых состоит в преподавании того, что они считают безошибочно истинным. Я посвящал два часа в день штудированию Критики чистого разума Канта в течение более трех лет, пока не выучил всю книгу наизусть и не проанализировал каждую ее главу. В течение двух лет я имел длинные и почти каждодневные обсуждения с Чонси Райтом, одним из самых проницательных последователей Джона Стюарта Милля.
  5. В результате этих штудий немецкая философия, особенно ее аргументирующая сторона, перестала иметь для меня большое значение; хотя я ценю ее, тем не менее мое отношение к ней как к богатому источнику философских предложений несколько пристрастно. Английская философия, хотя ее и можно считать скудной и незрелой, исходит в своих понятиях из более достоверных методов и более аккуратной логики. Доктрина об ассоциации идей является, на мой взгляд, прекраснейшим примером философского сочинения до-научной эпохи. Тем не менее я не могу не заявить о том, что английский сенсуализм полностью лишен любого твердого основания. От философов-эволюционистов я мало чему научился; хотя я признаю, что, несмотря на поспешность, с которой их теории были собраны вместе, и несмотря на древность и неведение. Первых принципов и главных доктрин, они тем не менее руководствовались всегда великой и истинной идеей, развивая ее методами, которые в основе своей можно считать здравыми и научными.
  6. Очень сильно повлияли на меня работы Дунса Скота. Если его логику и метафизику, не обожествляя ее рабски, оторвать от средневековья и приспособить к современной культуре, учитывая постоянные здравые напоминания критики номинализма, я убежден, что ей удастся подпитывать философию, поскольку она наилучшим образом согласуется с материальными науками. Следует также привлекать и другие понятия из истории науки и математики.
  7. Таким образом, моя философия может быть кратко описана как попытка физика, делающего предположение насчет строения вселенной при использовании методов, дозволенных наукой, и всех достижений предшествующих философов. Я попытаюсь снабдить свои рассуждения теми аргументами, которые мне удастся представить. Не стоит думать о наглядном виде доказательства. Все демонстрации метафизиков — плод праздного воображения. Лучшее, что может быть сделано в данной связи, — это представление гипотезы, не лишенной вероятности в контексте генеральной линии роста научных идей, которая поддается верификации или может быть отвергнута будущими исследователями.
  8. Религиозный инфаллибилизм, попавший в тиски времени, судя по всем симптомам, кажется непогрешимым лишь на первый взгляд. Когда он однажды признает, что подвержен градациям, не останется и следа от доброго старого инфаллибилизма X века, кроме тех непогрешимых ученых, среди которых есть не только те, кто производит научный катехизис и проповеди (нравоучения, церкви и верования) и кто воистину «рожден миссионером», но и все те респектабельные и цивилизованные личности, которые, набравшись понятий о науке из чтения, а не из опытов, имеют обыкновение считать, что наука — это знание, истина же — ошибочное понятие, применимое к устремлениям тех, кто поглощен желанием выяснить суть вещей.
  9. Хотя в научных вопросах инфаллибилизм кажется мне неопровержимо комичным, я был огорчился, если бы мне не удалось сохранить большое почтение в отношении тех, кто притязает на него, так как они охватывают большую часть людей, которые вообще могут вести какую-то беседу. Когда я говорю, что они на него притязают, я имею в виду, что они вполне естественно и бессознательно присваивают функции инфаллибилизма. Они так никогда и не поняли полного значения изречения: Нитапит est errare. В тех измерительных науках, которые в наименьшей степени подвергаются ошибочносги, в метрологии, геодезии и метрической астрономии ни один уважающий себя человек к сегодняшнему дню не считает нужным устанавливать свои результаты, не прилагая к ним вероятную ошибку каждой из наук; и если этой практике не следуют и в других науках, то только потому, что в них вероятные ошибки слишком многочисленны, чтобы их регистрировать.
  10. Я являюсь человеком, о котором критики так и не вознамерились сказать ничего хорошего. Когда они не видели возможности повредить мне, они хранили спокойствие. Та небольшая похвала, которой я мог удостоиться, исходила из таких источников, что, последовав им, я мог сбиться со своего пути. Единственный раз, насколько я помню, за всю мою жизнь я испытал удовольствие от похвалы — и не от того, что она могла повлечь за собой, а от нее самой. Это удовольствие приносило блаженство; а в похвале, которая даровала мне его, подразумевалось обвинение. Дело было в том, что критик сказал обо мне, что я, похоже, не абсолютно уверен в своих выводах. Пусть никогда, если это в моих силах, глаз этого критика не остановится на том, что я пишу сейчас; ибо я обязан ему величайшим своим удовольствием; и поскольку враждебность его была столь очевидной, что, если бы он узнал об этом, боюсь, что адское пламя, подпитанное новым горючим, вновь бы вспыхнуло в его груди.
  11. В моей книге не будет никакой инструкции для передачи ее последующим поколениям. Как и любой математический трактат, она предложит определенные идеи и определенные основания, доказывающие их истинность; но, если вы их принимаете, вам, должно быть, нравятся мои доводы и ответственность лежит на вас. Человек является по сути своей социальным животным, но одно дело — быть социальным, а другое — стадным: я отказываюсь служить вожаком баранов. Моя книга рассчитана на тех, кто желает искать; те же, кто хочет, чтобы им подали философию на блюдечке, могут убираться куда хотят. Слава Богу, философских харчевен достаточно на каждом углу!
  12. Развитие моих идей являлось результатом тридцатилетнего труда. Я не знал, придется ли мне опубликовать их, ведь они так долго вызревали. Но наконец пришло время сбора урожая, и это был сбор совершенно необъятного урожая, но, конечно, судить здесь не мне, и даже не вам, читатель, а опыту и истории.
  13. В течение нескольких лет этого созревающего процесса я, бывало, собирал идеи под знаком фаллибилизма; и действительно первым шагом к поиску является признание того, что вы что-то знаете на должном уровне; так что нет большего недуга, способного наверняка остановить какой бы то ни было интеллектуальный рост, чем болезнь самоуверенности; 99 из 100 толковых голов сводятся к немощи из-за этой болезни, о вторжении которой они странным образом не догадываются!
  14. Действительно, из кающегося фаллибилизма в совмещении с большой верой в реальность знания и интенсивным желанием раскрыть суть вещей, как кажется, и выросла моя философия...

Примечания

  • Preface к Collected pap. v. 1 Принципы философии. VII-XI. 1 и 2 из «A Guess at the Riddle» (1898), 3-7 и 8-17 из fraqm. 1897.

Краткая классификация наук

  • 180. Эта классификация, которая стремится опираться на принципиальное сходство классифицируемых объектов, занимается не всеми возможными науками и не такими же многочисленными отраслями знания, но науками в их нынешнем состоянии, как множеством занятий групп живых людей. Она заимствует свою идею из классификации наук Конта; а именно идею, что одна наука зависит от другой на уровне ее основных принципов, но при этом сама не обеспечивает эту другую такими принципами. Оказывается, что в большинстве случаев разделение является трихотомическим. Первый из трех членов относится к универсальным элементам законов. Второй — упорядочивает классы форм и пытается подчинить их универсальным законам. Третий — вдается в мельчайшие подробности, описывает индивидуальные явления и стремится объяснить их. Однако не все разделения таковы. Эта классификация была осуществлена в мельчайших подробностях; однако здесь даются только наиболее значительные разделения.
  • 181. Всякая наука есть или а. Наука открытия, или b. Наука обозрения, или с. Практическая наука.
  • 182. Под наукой обозрения имеется в виду занятие тех, кто видит свою задачу в упорядочивании результатов открытия, начиная с обзоров и до попытки создать философию науки. Такова сущность Cosmos's. Гумбольдта , Philosophie positive Конта и Synthetic Philosophy" Спенсера . Классификация наук принадлежит к этому разделу.
  • 183. Наука открытия есть или I. Математика, или II. Философия, или III. Идиоскопия.
    * Позитивная философия (франц.).
    ** Синтетическая философия (англ.).
  • 184. Математика изучает то, что логически возможно или невозможно, и не берет на себя ответственность за актуальное существование [своих объектов]. Философия является позитивной наукой, в том смысле, в котором она открывает то, что действительно истинно; но она ограничивается теми истинами, которые могут быть выведены из общего опыта. Идиоскопия охватывает все специальные науки, которые занимаются преимущественно накоплением новых фактов.
  • 185. Математика может быть разделена на: а. Математику логики; b. Математику дискретных рядов; с. Математику континуумов и псевдоконтинуумов.
    Я не буду проводить это разделение дальше. Ветвь Ь прибегает к помощи ветви а, а ветвь с — к помощи ветви b.
  • 186. Философия разделяется на а. Феноменологию; b. Нормативную науку; с. Метафизику.
    Феноменология устанавливает и изучает виды элементов, универсально присутствующих в феномене; понимая под феноменом все то, что в какое-либо время каким-либо образом присутствует в сознании. Нормативная наука различает то, что должно быть, от того, чего быть не должно, и производит многие другие разделения и систематизации, подчиненные первичному дуалистическому различию. Метафизика пытается объяснить мир духа и материи. Нормативная наука в значительной степени опирается на феноменологию и математику; метафизика — на феноменологию и нормативную науку.
  • 187. Идеоскопия имеет две ветви: а. Физические науки; и р. Психические, или гуманитарные науки.
    Психическая наука заимствует принципы непосредственно из физических наук; однако последние очень редко заимствуют принципы из первой.
  • 188. Физические науки суть: а. Номологическая, или общая, физика; b. Классифицирующая физика; с. Описательная физика.
    Номологическая физика открывает повсеместно происходящие явления физического мира, формулирует их законы и измеряет их постоянные. Она обращается за принципами к метафизике и математике. Классифицирующая физика описывает и классифицирует физические формы и пытается объяснить их при помощи законов, открытых номологической физикой, с которой она стремится в итоге слиться. Описательная физика описывает индивидуальные объекты — землю и небо, — пытаясь объяснить их явления при помощи принципов номологической и классифицирующей физики, и в конечном итоге сама стремится стать классифицирующей.
  • 189. Психические науки суть: а. Номологическая психическая наука, или Психология; b. Классифицирующая психическая наука, или этнология; с. Описательная психическая наука, или история.
    Номологическая психическая наука открывает общие элементы и законы ментальных явлений. Она испытывает большое влияние феноменологии, логики, метафизики и биологии (ветвь классифицирующей физики). Классифицирующая психическая наука классифицирует элементы сознания и пытается объяснить их при помощи психологических принципов. В настоящее время она слишком незрела (за исключением лингвистики, речь о которой пойдет ниже), для того чтобы приблизиться к психологии. Она заимствует [принципы] из психологии и физики. Описательная психическая наука в первую очередь пытается описать индивидуальные проявления сознания, независимо от того, являются ли они постоянными произведениями или действиями; к этой задаче она присовокупляет задачу объяснить их с помощью принципов психологии и этнологии. Она заимствует [принципы] из географии (ветвь описательной физики), из астрономии (еще одна ветвь описательной физики) и из других ветвей физической и психической науки.
    Я рассматриваю сейчас подразделения этих наук, ибо они настолько основательно отличаются друг от друга, что разделяют группы исследователей, которые на сегодняшний день заняты их изучением.
  • 190. Феноменология является в настоящее время единой наукой.
  • 191. Нормативная наука имеет три значительно отличающихся раздела: i. Эстетика; ii. Этика; ш. Логика. Эстетика есть наука об идеалах, или о том, что объективно вызывает восхищение без каких-либо более глубоких оснований. Я не очень хорошо знаком с этой наукой; но она, должно быть, основывается на феноменологии. Этика, или наука о правильном или неправильном, должна обращаться к эстетике за помощью для определения summum bonum. Она является теорией самоконтролируемого, или осмотрительного, поведения. Логика есть теория самоконтролируемого, или осмотрительного, мышления и в качестве таковой должна обращаться за своими принципами к этике. Она также зависит от феноменологии и математики. Всякое мышление осуществляется посредством знаков; поэтому логика может рассматриваться как наука об общих законах знаков. Она имеет три раздела: 1. Спекулятивную грамматика, или общая теория природы и значений знаков, независимо от того, являются ли они иконами, индексами или символами; 2. Критика, которая классифицирует умозаключения, определяя убедительность и силу каждого их вида; 3. Методевтика изучающая методы, которые должны применяться при исследовании, изложении и применении истины. Каждый из этих разделов зависит от предыдущего.
  • 192. Метафизика может быть разделена на: i. Общую метафизику, или онтологию; ii. Психическую, или религиозную, метафизику, занятую главным образом вопросами о 1. Боге, 2. Свободе, 3. Бессмертии; и ш. Физическую метафизику, которая обсуждает реальную природу времени, пространства, законов природы, материи и т.д. Похоже, что вторая и третья ветви [метафизики] в настоящее время относятся друг к другу с величайшим презрением.
  • 193. Номологическая физика разделяется на: i. Молярную физику, динамику и гравитацию; ii. Молекулярную физику, элатерику и термодинамику; iii. Физику эфира, оптику и электрику. Каждое разделение состоит из двух подразделов. Зависимость разделов хорошо известна.
  • 194. Классифицирующая физика, как кажется, в настоящее время в сущности разделяется — довольно иррационально и в высшей степени неадекватно — на i. Кристаллографию, ii. Химию, ш. Биологию.
    * Высшее благо (лат?).
  • 195. Однако кристаллография является скорее ответвлением химии, которую она снабжает немногочисленными фактами, но вряд ли — принципами. Она в значительной степени является математической и зависит также от элатерики. Биология также могла бы рассматриваться (хотя, в сущности, такая точка зрения и не распространена) в качестве химии белковых веществ и тех форм, которые они принимают. Вероятно, все различия рас, индивидуу мов и [биологических] тканей являются в основе своей химическими. В любом случае возможное разнообразие белков вполне достаточно для того, чтобы объяснить все многообразие органических форм.
  • 196. Чистая химия, как кажется, в настоящее время состоит из: 1. Физической химии, состоящей из старой химической физики и современной химической динамики; 2. Органической химии, алифатической и ароматической; 3. Неорганической химии, состоящей из учения об элементах, их атомных весах, периодичности и т.д., и из учения о [химических] соединениях.
  • 197. Биология разделяется на 1. Физиологию; и 2. Анатомию. Физиология есть наука, родственная химии и физике. Анатомия разделяется на многие различающиеся области, в соответствии с природой изучаемых форм. 198. Описательная физика разделяется на 1. Геогнозию, и 2. Астрономию. Обе эти науки обладают разнообразными, хорошо известными подразделами.
  • 199- Ветви психологии, в соответствии с теми методами, которым она следует, наиболее естественно разделяются на: i. Интроспективную психологию; ii. Экспериментальную психологию; ш. Физиологическую психологию; iv. Детскую психологию.
    Эта разделение касается только тех частей психологии, которые исследуют общие явления сознания. Специальная психология принадлежит к классифицирующей психической науке. Как экспериментальная, так и физиологическая психология зависят от интроспективной психологии. Однако трудно сказать, какая из этих наук происходит от другой. Детская психология зависит от трех остальных. Психология — слишком молодая наука для того, чтобы она могла иметь какие-либо дальнейшие интересные разделы помимо тех, которые уже были здесь указаны.
  • 200. Классифицирующая психическая наука разделяется на: i. Специальную психологию, состоящую из 1. Индиейдуальной психологии; 2. Психической наследственности; 3. Психологии отклонений; 4. Психологии толп; 5. Психологии рас; 6. Психологии животных; ii. Лингвистики, обширной науки, разделяющейся согласно семействам речи и перекрестно разделяющейся на 1. Лингвистику слов; 2. Грамматику, тут еще следовало бы поместить сравнительную науку о формах словосочетаний; iii. Этнологию, разделяющуюся на 1. Этнологию социальных событий, обычаев, законов, религии и традиций; и 2. Этнологию технологии.
  • 201. Описательная психическая наука разделяется на i. собственно историю, которая в соответствии с природой своих данных разделяется на 1. Монументальную историю; 2. Древнюю историю со всеми иными историями, извлекаемыми из скудных и общих свидетельств; 3. Историю, выводимую из множества документов, в общем, как новая история. История обладает, помимо этого, двумя пересекающимися разделами: во-первых, разделением на 1. Политическую историю; 2. Историю различных наук; 3. Историю социальных событий, религии, закона, рабства, нравов и т. д.; во-вторых, разделением согласно различным частям мира и различным народам, история которых изучается; ii. Биографию, которая в настоящее время представляет собой скорее нагромождение лжи, нежели науку; iii. Критику, изучение индивидуальных произведений духа, которая, в свою очередь, сама разделяется на 1. Литературную критику; 2. Критику искусства, причем эта последняя разделяется на множество таких разделов, как Критика боевых действий, Критика архитектуры и т.д.
  • 202. Классификация практических наук была выработана автором, но не будет здесь затрагиваться. Классификация науки обозрения не предпринималась.

Примечания

  • Из Syllabus of Certain Topics of Logic (1898)A1. Mudge & Son, Boston.

Вопросы относительно некоторых способностей, приписыаемых человеку

ВОПРОС 1. Способны ли мы при помощи простого созерцания познания, независимо от любого предшествующего знания и не прибегая к рассуждению при помощи знаков, правильно судить о том, обусловлено ли это познание предыдущим или же оно относится к своему объекту непосредственно

  • 213. На протяжении этой статьи термин интуиция будет принят для обозначения познания, не обусловленного предыдущим познанием того же объекта и, следовательно, обусловленного чем-то находящимся вне сознания [1].
    1 Слово intuitus впервые появляется в качестве технического термина у св. Ансельма в Monologium' e. [Sancti Anselmi Contuariensis opuscula philosophico-theologica selecta, ed. by Carolus Haas (Tь bingen, 1863), Bd. I. S. 89-90, 95. Пирс в качестве источника соответствующей цитаты указывает на работу: С. Prantl. Geschichte der Logik im Abendlande. In 3 Bonde. Leipzig: S. Hirzel, 1855-1867. Bd. III. S. 332, 746n]. Он стремился провести различие между нашим знанием о Боге и нашим знанием о конечных вещах (а также, в потустороннем мире, и нашем знанием о Боге), и, размышляя над словами ап. Павла: Videmus nunc per speculum in aenigmate: tune autem facie ad faciem [«Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу» (лат.). См.: I К Коринфянам 12:13], он назвал первое спекуляцией (speculation), а второе — интуицией (intuition). Такое употребление [термина] «спекуляция» не прижилось, поскольку это слово уже имело другое, существенно отличное [от первого] значение. В средние века термин «интуиция» имел два основных смысла: во-первых, в противоположность абстрактному познанию он означал знание наличного (present) как наличного, и именно таково значение этого термина у Ансельма; но, во-вторых, поскольку интуитивное познание не может обусловливаться предыдущим, этот термин стал использоваться в качестве противоположности дискурсивному познанию (см .: Scotus, In sententias [Scriptum in quatuor libros Sententiarum, 2 vols. (Venice, 1477)], lib. 2, dist. 3, qu. 9), и этот смысл [данного термина] близок тому, в каком его использую я. По смыслу он сходен также с тем, как его использует Кант, соответствующее различение было выражено [которым] [в терминах] чувственного и не-чувственного. (См .: Werke, Herausg. Rosenkranz [Immanuel Kant's sammtliche Werke, ed. by Karl Rosenkranz and Wriedrich Wilhelm Schubert (Leipzig: Leopold Voss, 1838-42)], Thl. 2, s. 713, 31,41, 100, u. s. w.). Перечисление шести значений термина «интуиция » можно найти в работе Гамильтона Reid [The Works of Thomas Reid, 5th ed., ed. by William Hamilton (Edinburgh: Maclachlan and Stewart, 1858)], p. 759.
    Позвольте мне предложить читателю отметить следующее обстоятельство. Интуиция будет означать здесь примерно то же, что и «посылка, которая сама заключением не является»; единственное различие в том, что посылки и заключения суть суждения, тогда как интуиция может быть, как следует из ее определения, любым видом познания чего бы то ни было. Но подобно тому, как заключение (хорошее или плохое) обусловлено в уме рассуждающего своей посылкой, так и познания, суждениями не являющиеся, могут обусловливаться предыдущими познаниями; познание же, подобным образом не обусловленное и, следовательно, обусловленное непосредственно трансцендентным [1*] объектом, следует обозначить термином интуиция.
  • 214. Итак, ясно, что одно дело — иметь интуицию и другое — интуитивно знать, что это интуиция, и вопрос заключается в том, являются ли эти две вещи, различные в мысли, неразрывно связанными в действительности и всегда ли мы можем интуитивно провести различие между интуицией и познанием, обусловленным другим познанием. Всякое познание, как что-то наличное (present), разумеется, представляет собой интуицию себя самого. Но, по крайней мере на первый взгляд, кажется очевидным, что обусловленность познания другим познанием или же трансцендентальным объектом не является частью непосредственного содержания этого познания, хотя бы она и представлялась элементом действия или претерпевания трансцендентального ego, которое, возможно, и не присутствует в сознании непосредственно; тем не менее это трансцендентальное действие или претерпевание может постоянно определять познание себя самого, так что на деле обусловленность или необусловленность познания другим познанием может быть частью познания. В этом случае я мог бы сказать, что мы обладаем интуитивной способностью (power) отличения интуиции от иного познания.
    Нет доказательств того, что мы имеем такую способность, за исключением того, что мы, по-видимому, ощущаем, что она у нас есть. Однако весомость этого свидетельства всецело зависит от того, что у нас предполагается наличие способности различения в этом ощущении того, является ли это ощущение результатом воспитания, прежних ассоциаций и т. д. или же оно представляет собой интуитивное познание; иными словами — зависит от предположения многих вещей, в пользу которых оно свидетельствует. Безошибочно ли это ощущение? Безошибочно ли суждение о нем и так далее ad infinitum'? Если бы человек был бы действительно способен замкнуться в рамках подобной веры, он стал бы, конечно же, невосприимчивым к истине, к «доказательству, подкрепленному убедительными свидетельствами».
  • 215. И все же сравним теорию с историческими фактами. Способность интуитивного отличения интуиции от других видов познания не мешала людям вести весьма жаркие споры о том, какие познания относятся к интуитивным. В средние века разум и внешний авторитет считались двумя взаимно согласованными источниками знания, подобно тому, как разум и авторитет интуиции считаются таковыми в настоящее время; правда, в ту пору еще не открыли удачной уловки считать высказывания авторитета по существу недоказуемыми. Ни один авторитет не считался непогрешимым, ни одно разумное рассуждение не считалось неопровержимым; но когда Беренга-рий2 заявил, что авторитетность всякого отдельно взятого авторитета должна опираться на разум, его тезис (proposition) был отвергнут как чрезмерно самоуверенный, неблагочестивый и абсурдный. Таким образом, убедительность авторитета рассматривалась людьми того времени как попросту исходная посылка, как познание, не обусловленное предыдущим познанием того же объекта, или, в наших терминах, как интуиция. Странно, что им приходилось так думать, если, как полагает обсуждаемая теория, они могли путем простого созерцания убедительности авторитета, наподобие факира, созерцающего своего Бога, увидеть, что этот авторитет не является исходной посылкой! А что если нашему внутреннему авторитету суждено разделить в истории мнений судьбу авторитета внешнего? Можно ли считать абсолютно достоверным то, в чем уже сомневается множество трезвомыслящих, хорошо информированных и вдумчивых людей? [2]
    * До бесконечности (лат.).
  • 2 Тезис Беренгария содержится в следующей цитате из его De Sacra Соепа: «Maximi plane cordist est, per omnia ad dialecticam configere, quia confugere ad earn ad rationem est confugere, quo qui поп confugit, cum secundum rationem sit foetus ad imaginem dei, suum honorem reliquti, nee potest renovari de die in diem ad imaginem dei» [«Для рассудка совершенно ясно, что всюду следует обращаться к диалектике, ибо обращаться к ней означает обращаться к разуму; и кто к ней не обращается, тот, хоть и сотворен (о чем свидетельствует обладание им разумом) по образу Бо-жиему, но утрачивает свое достоинство и постоянно не может восстановить в себе образ Божий» (лат). Пирс в качестве источника соответствующей цитаты из Беренгария указывает на работу: С. Prantl. Geschichte der Logik im Abendlande. In 3 Bande (Leipzig: S. Hirzel, 1855-1867). Bd. II. S. 72-75]. Отличительная черта средневекового способг рассуждения состоит, по преимуществу, в постоянном обращении к авторитету. Когда Фредигизий и другие хотят доказать, что темнота является предметом, то несмотря на то, что они, по всей видимости, вывели свое мнение из номиналистически-платонических размышлений, прибегают к такой аргументации: «И назвал Бог тьму ночью»; получается, что она является вещью, ибо в противном случае, до тех пор, пока она не имела имени, не было вообще ничего, даже фикции, чему можно было бы дать имя [см.: Prantl. Geschichte, II, 19f). Абеляр считает правильным процитировать Боэция , когда говорит , что пространство имеет три измерения и что индивид не может находиться одновременно в двух местах [Ouvrages inndits d'Abelard pour servir a l'histoire de la philosophic scholastique en France, ed. by Victor Cousin (Paris: Impimerie Royale, 1836), p. 179]. Автор De Generibus et Speciebus, превосходной работы, возражая платоновскому учению, говорит, что если все, что является всеобщим (universal), есть вечное, то форма и материя Сократа, будучи по ных кольца берут скрепленными друг с другом, но при этом говорят, что они отделены — считая это как бы само собой разумеющимся, — а затем делают вид, что соединяют их, и быстро передают их наблюдателю, чтобы он мог увидеть, что они цельные. Соль этого фокуса состоит в том, чтобы вызвать сильное подозрение, что одно из колец сломано. Я наблюдал, как Мак Алистер проделывал этот фокус столь удачно, что человек, сидевший неподалеку от него и напрягавший все свои способности ради обнаружения иллюзии, был готов поклясться, что он видел кольца соединенными, и, возможно, если бы фокусник не практиковал обман профессионально, то зритель счел бы сомнение в том, что кольца были соединены, сомнением в его правдивости. Это, несомненно, показывает, что не всегда просто провести различие между посылкой и заключением, и что мы не обладаем непогрешимой безукоризненной способностью проделывать эту операцию, и что, в действительности, единственная наша гарантия в трудных случаях заключается в некоторых знаках, из каких мы можем сделать вывод, что данный факт мы действительно увидели или действительно вывели. Всякому скрупулезному человеку, пытавшемуся восстановить детали сновидения, часто доводилось ощущать безнадежность попыток отделить интерпретации и ощущения, произведенные или полученные при бодрствовании, от фрагментарных образов самого сновидения.
  • 216. Всякий юрист знает, как трудно бывает свидетелям отделить то, что они видели, от того, к чему они пришли при помощи вывода. Это особенно заметно в случае с человеком, описывающим сеанс спиритического медиума или выступление профессионального фокусника. Затруднение это столь велико, что и сам фокусник часто бывает изумлен расхождением между подлинными фактами и утверждениями разумного свидетеля, который не разгадал трюка. Один из элементов очень сложного фокуса с китайскими кольцами состоит в том, что два цель-отдельности всеобщими, являются вместе вечными и что поэтому Сократ не был сотворен Богом, но только сведен воедино, «quod quantum a vero deinet, palam est» [«что явно далеко от истины» (лат.). См .: Outrages inedits d'Abelard, p. 157]. Авторитет — это судья в апелляционном суде. Тот же автор, поставив под сомнение в одном месте положение Боэция, считает необходимым привести специальное основание в пользу того, почему в этом случае действовать подобным образом не бессмысленно. Exceptio probat regulam in casibus поп exceptis [«Исключение подтверждает правило в случаях, не являющихся исключительными» (лат.). См .: Ouvrages inedits d'Abelard, p. 528, 517, 535]. Признанные авторитеты, разумеется, иногда становились предметом споров в XII столетии; их взаимные противоречия обеспечивали эту возможность; и авторитет философов рассматривался как подчиненный авторитету теологов. И все же невозможно найти фрагмент, где бы открыто отрицался авторитет Аристотеля в каком-либо логическом вопросе. «Sunt et multi errores eius, — говорит Иоанн Солсберийский [Metalogicon, Lib. IV, cap. XXVIII], — qui in scripturis tarn ethnicis, quam fidelibus poterunt inveniri; verum in logica parem habuisse поп legitun [«Хотя у него [Аристотеля] имеются многочисленные заблуждения, которые могли обнаруживаться в его писаниях как язычниками, так и христианами, однако не наблюдается, чтобы нечто подобное содержалось в его логике» (лат.)]. «Sed nihil adversus Aristotelem [«Но ничего против Аристотеля» (лат). См.: Ouvrages inedits, p. 293], — говорит Абеляр, а в другом месте [он замечает]: «Sed si Aristotelem Peripateticorum principem culpare possumus, quam amplius in hacarte recepimus?» [«Но если бы мы могли упрекать Аристотеля, князя перипатетиков, насколько более мы постигли бы, находясь на этом пути?» (лат ). См .: Ouvrages inedits, p. 204]. Идея действовать без обращения к авторитету или же идея подчинения авторитета разуму не приходила ему в голову.
  • 217. Ссылка на сновидение подсказывает еще один аргумент. В том, что касается развертывания его содержания, сновидение в точности подобно действительному опыту. Его ошибочно принимают за таковой. Тем не менее все полагают, что сновидения обусловлены предыдущими познаниями, согласно законам ассоциации идей и т. д. Если мне скажут, что способность интуитивного распознавания интуиций «спит», то я отвечу, что это просто предположение, и безосновательное. Кроме того, даже когда мы просыпаемся, мы обнаруживаем, что сновидение отличается от реальности разве что определенными признаками, а именно смутностью и фрагментарностью. Нередко сновидение столь живо, что воспоминание о нем ошибочно принимается за воспоминание о действительном событии.
  • 218. Насколько нам известно, ребенок обладает, всеми способностями восприятия взрослого человека. Однако расспросите его немного о том, откуда он знает то, что делает. Во многих случаях он ответит вам, что никогда не учил родного языка; он всегда знал его или узнал, как только стал разумным. Из этого следует, что он не обладает способностью при помощи простого созерцания проводить различие между интуицией и познанием, обусловленным другими познаниями.
  • 219. Не может быть сомнений в том, что до публикации книги Беркли о зрении [3] было принято считать, что третье измерение пространства дается непосредственно в интуиции, хотя в настоящее время почти все согласны с тем, что оно известно нам посредством вывода. Мы занимались созерцанием объекта с сотворения человека, однако сделали это открытие лишь тогда, когда мы стали рассуждать о нем.
    3 <Berkeley. An Essay Towards New Theory of Vision, 1709>.
  • 220. Знает ли читатель о слепом пятне на сетчатке? Возьмите номер этого журнала, переверните обложку так, чтобы была видна белая бумага, положите его под углом к себе на стол, за который вы должны сесть, и положите на журнал два цента, один ближе к левому краю, а другой — к правому. Закройте левой рукой левый глаз, а правым глазом пристально посмотрите на лежащий по левую руку цент. Затем правой рукой передвиньте лежащий по правую руку цент (который в данный момент ясно виден) в направлении левой руки. Когда монета достигнет точки, расположенной приблизительно в середине страницы, она исчезнет [из вашего поля зрения] — вы не сможете ее увидеть, не обратив на нее взора. Передвиньте ее поближе к другому центу или же еще дальше, и она снова появится [в поле вашего зрения]; однако в той конкретной точке увидеть ее невозможно. Тем самым доказывается, что слепое пятно приблизительно в центре сетчатки имеется; и это подтверждается анатомией. Отсюда следует, что пространство, которое мы видим непосредственно (когда один глаз закрыт), есть не сплошной овал, как мы воображали, но круг, заполнением коего должен заняться интеллект. Можно ли желать более разительного примера для того, чтобы показать невозможность интуиции путем простого созерцания отличить интеллектуальные результаты отданных, полученных при помощи интуиции?
  • 221. Человек способен различать разные текстуры ткани при помощи чувств; однако не непосредственно, ибо ему требуется ощупать ткань пальцами, что указывает на то, что он вынужден сравнивать ощущения одного мгновения с ощущениями другого.
  • 222. Высота тона зависит от скорости, с которой последовательность колебаний [звука] достигает уха. Каждое из этих колебаний производит импульс в ухе. Пусть один такой импульс воздействует на ухо: мы из опыта знаем, что он воспринят. Следовательно, имеется полное основание полагать, что всякий импульс, образующий тон, воспринимается. Считать верным обратное нет никаких оснований. Тем самым, это единственное приемлемое предположение. Следовательно, высота тона обусловлена скоростью, с какой известные впечатления последовательно попадают в мозг. Такие впечатления должны существовать раньше любого тона; значит, ощущение высоты [тона] обусловлено предыдущими познаниями. Как бы то ни было, это совершенно невозможно обнаружить простым созерцанием этого ощущения.
  • 223. Сходный аргумент можно использовать в отношении восприятия двух измерений пространства. Кажется, будто оно является непосредственной интуицией. Но если бы мы захотели увидеть протяженную поверхность непосредственно, нашей сетчатке самой пришлось бы развернуться в какую-то протяженную поверхность. Вместо этого сетчатка состоит из бесчисленных «иголочек», обращенных к свету, и расстояние между ними значительно больше, чем minimum visible*. Предположим, что каждая из этих нервных точек передает ощущение небольшой окрашенной поверхности. Однако то, что мы непосредственно видим, будет даже тогда не непрерывной поверхностью, но набором пятен. Кто мог бы обнаружить это посредством простой интеллектуальной интуиции?
    * Минимально видимое; наименьшие объекты, доступные для зрительного восприятия (лат.).
    Однако все аналогии нервной системы свидетельствуют против предположения, что возбуждение одного нерва может произвести столь сложную идею, как идея пространства — пусть даже и небольшого. А если возбуждение ни одной из этих нервных точек по отдельности не способно непосредственно передать впечатление пространства, то не может этого сделать и возбуждение всех нервных точек. Ибо возбуждение каждой [нервной точки] производит какое-то впечатление (согласно аналогиям нервной системы), следовательно, сумма этих впечатлений есть необходимое условие всякого восприятия, производимого возбуждением всех [нервных точек]; или, выражаясь по-иному, восприятие, произведенное возбуждением всех [нервных точек], определено умственными впечатлениями, произведенными возбуждением каждой из [нервных точек] по отдельности. Этот аргумент подтверждается тем фактом, что существование восприятия пространства можно полностью объяснить действием способностей, существование которых известно, не предполагая, что это непосредственное впечатление. Для этого нам следует учитывать следующие факты физио-психологии: 1. Возбуждение нерва само по себе не сообщает нам, где заканчивается этот нерв. Если путем хирургической операции смещаются определенные нервы, то наши ощущения от этих нервов не дают нам никакого знания об их смещении. 2. Отдельное ощущение не сообщает нам, сколько нервов или нервных точек возбуждено. 3. Мы можем провести различие между впечатлениями, произведенными возбуждениями различных нервных точек. 4. Различия впечатлений, произведенных различными возбуждениями сходных нервных точек, сами сходны. Пусть на сетчатке запечатлен мгновенный образ. В соответствии с пунктом 2, впечатление, произведенное подобным образом, будет неотличимо от того, которое можно было бы произвести возбуждением какого-либо мыслимого (conceivable) одиночного нерва. Немыслимо, чтобы мгновенное возбуждение одиночного нерва дало ощущение пространства. Поэтому мгновенное возбуждение всех нервных точек сетчатки не может, непосредственно или опосредованно, создать ощущение пространства. Тот же аргумент применим к любому неизменному образу на сетчатке. Предположим, однако, что образ по сетчатке движется. Тогда особенное возбуждение, которое в одно мгновение воздействует на одну нервную точку, в следующее мгновение будет воздействовать на другую. Они будут передавать впечатления, весьма сходные (согласно пункту 4) и, однако, отличающиеся друг от друга (согласно пункту 3). Следовательно, есть условия для осознания отношения между этими впечатлениями. Однако, если имеется очень большое количество нервных точек, испытывающих воздействие очень большого количества последовательных возбуждений, отношения между получающимися впечатлениями будут почти непостижимо сложными. А это — известный закон разума: когда даны феномены чрезвычайной сложности, которые тем не менее сводимы к порядку или опосредованной простоте путем применения некоторого понятия, рано или поздно такое понятие встретится в применении к этим феноменам. В анализируемом случае понятие протяженности сводит феномены к единству и, следовательно, его генезис полностью объяснен. Остается только объяснить, почему предыдущие познания, которые его обусловливают, не постигаются более ясно. За этим объяснением я отсылаю читателя к статье о новом списке категорий, раздел 5, [4] добавив только, что подобно тому, как мы способны узнавать друзей по определенной внешности, хотя иногда не можем сказать, что это за явления, связанные с их внешностью, и совершенно не осознаем процесса рассуждения, — так и в случаях, когда рассуждение для нас является легким и естественным, несмотря на сложность его посылок, они становятся несущественными и забываются пропорционально удовлетворительности основанной на них теории. Эта теория пространства подтверждается тем обстоятельством, что в точности сходную теорию настоятельно требуют факты, касающиеся времени.
  • 4 Proceedings of the American Academy, May 14, 1867.
    Ясно, что течение времени не может ощущаться непосредственно. Ведь в противном случае элемент этого ощущения присутствовал бы во всякое мгновение. Однако отдельное мгновение лишено длительности, значит, непосредственного ощущения длительности нет. Следовательно, ни одно из этих элементарных ощущений не является непосредственным ощущением длительности; и поэтому, не является непосредственным ощущением длительности и их сумма. С другой стороны, впечатления каждого момента весьма сложны: они содержат все образы (или элементы образов) чувства и памяти, сложность которых сводима к опосредованной простоте при помощи понятия времени [5].
    5 Вышеизложенная теория пространства и времени не противоречит соответствующей теории Канта, по крайней мере настолько, насколько кажется на первый взгляд. В действительности, они решают разные вопросы. Верно, что Кант сделал пространство и время интуициями, или скорее формами интуиции, однако для его теории несущественно [то обстоятельство], что интуиция обозначает что-либо большее, чем «индивидуальную репрезентацию». Схватывание пространства и времени выводится, согласно его точке зрения, из ментального процесса — «Synthesis der Apprehension in der Anschauung» [«синтез аппрегензии в созерцании» (нем.)] (См .: Kritik der reinen Vernunft. Ed. 1781, pp. 98 et seq.). Моя теория представляет собой просто попытку такого синтеза.
    Сущность трансцендентальной эстетики Канта заключается в двух принципах. Во-первых, в том, что всеобщие и необходимые пропозиции не даны в опыте. Во-вторых, в том, что всеобщие и необходимые факты определяются условиями опыта по преимуществу. Под всеобщей пропозицией имеется в виду такая [пропозиция], которая утверждает что-либо обо всех элементах множества; при этом не обязательно, чтобы в нее верили все люди. Под необходимой пропозицией подразумевается такая [пропозиция], которая утверждает то, что она утверждает, не просто о действительных условиях существования вещей, но о любом возможном положении вещей; при этом неважно, является ли эта пропозиция объектом веры или нет. Опыт, в первом принципе Канта, не используется в качестве продукта объективного разумения (understanding), но должен браться в качестве первых впечатлений чувств и сознания, соединенных и переработанных воображением в образы, вместе со всем, что логически из них дедуцируется. В этом смысле можно признать, что всеобщие и необходимые пропозиции не даны в опыте. Но в таком случае и любые индуктивные заключения, какие можно было вывести из опыта, также не даны в нем. И на деле как раз производство всеобщих и необходимых пропозиций и является особой функцией индукции. Кант отмечает, конечно, что всеобщность и необходимость научных индукций представляют собой не более чем подобия философской всеобщности и необходимости; и это верно постольку, поскольку невозможно принять научное заключение, не отметив некий неопределенный изъян. Но этот изъян присутствует благодаря недостаточному количеству отдельных случаев (instances), а там где эти случаи имеются в достаточном для нас количестве ad infinitum, истинная всеобщая и необходимая пропозиция оказывается выводимой. Что касается второго принципа Канта, согласно которому истинность всеобщих и необходимых пропозиций зависит от условий общего опыта, то это на самом деле не что иное, как принцип индукции. Я прихожу на ярмарку и вытаскиваю наугад из мешка двенадцать свертков. Развернув все свертки, я обнаруживаю, что в каждом из них находится по красному шару. Это — всеобщий факт. Он зависит от условий опыта. Что это за условия опыта? Они заключаются исключительно в том, что шары представляют собой содержимое свертков, извлеченных из этого мешка, то есть единственным обстоятельством, обусловившим опыт, было извлечение [свертков] из мешка. Затем я вывел, согласно принципу Канта, что все, что извлекается из мешка, будет содержать по красному шару. Это — индукция. Применяйте индукцию не только к какому-либо ограниченному опыту, но ко всякому человеческому опыту, и вы получите кантовскую философию, поскольку она правильно развита.
    Однако последователи Канта не были удовлетворены его учением. Это и понятно. Поскольку имеется еще и третий принцип: «Абсолютно всеобщие пропозиции должны быть аналитическими». Ибо все, что является абсолютно всеобщим, лишено всякого содержания либо определения, поскольку всякое определение делается путем отрицания. Поэтому данная проблема состоит не в том, как всеобщие пропозиции могут быть синтетическими, но в том, как всеобщие пропозиции, кажущиеся синтетическими, можно развернуть при помощи одного только мышления из чистой неопределенности.
  • 224. Итак, мы имеем дело с многообразием фактов, и все они лучше всего объясняются на основании предположения, что у нас нет интуитивной способности проводить различие между интуитивным и опосредованным познанием. Некоторые произвольные гипотезы могут объяснить какой-либо из этих фактов иначе; однако это единственная теория, которая способствует их взаимному подтверждению. Кроме того, ни один из фактов не требует предположения обсуждаемой способности. Всякий, кто изучил природу доказательства, увидит, что имеются весьма существенные основания для того, чтобы не верить в существование этой способности. Эти основания приобретут еще большую силу, когда следствия отрицания существования такой способносги будут более обстоятельно рассмотрены в данной и последующей статьях.

ВОПРОС 2. Обладаем ли мы интуитивным самосознанием

  • 225. Самосознание, в том смысле, в каком здесь употребляется этот термин, следует отличать и от сознания вообще, и от внутреннего чувства, и от чистой апперцепции. Всякое познание есть сознание объекта как представленного; под самосознанием подразумевается знание нами самих себя. И [оно представляет собой] не просто чувствование субъективных условий сознания, но наших собственных самостей (selves). Чистая апперцепция есть самоутверждение ego; самосознание, имеющееся здесь в виду, есть распознавание, узнавание (recognitiori) моей собственной самости. Я знаю, что Л? (I) (а не просто определенное я (theI) существую. Вопрос заключается в том, откуда я это знаю — при посредстве особой интуитивной способности или же это знание обусловлено предыдущими познаниями?
  • 226. Итак, отнюдь не самоочевидно, что мы обладаем такой интуитивной способностью, ибо, как было только что показано, мы не обладаем интуитивной силой, которая позволила бы нам отличать интуицию от познания, обусловленного другими познаниями. Следовательно, существование или несуществование этой силы необходимо определять при помощи доказательств, и вопрос в том, можно ли объяснить самосознание действием известных способностей при известных существующих условиях или же есть необходимость в том, чтобы предположить какую-то неизвестную причину для такого познания; в последнем случае возникает вопрос, является ли интуитивная способность самосознания наиболее вероятной из всех предположительных его причин.
  • 227. Прежде всего, следует отметить, что у самых маленьких детей нельзя наблюдать никакого самосознания. Еще Кант отметил [6], что запоздалое использование детьми заурядного слова «я» указывает на наличие у них несовершенного самосознания и что, следовательно, поскольку мы считаем допустимым делать какие-то заключения относительно ментального состояния тех, кто еще младше, это [соображение] должно опровергать существование у них какого бы то ни было самосознания.
  • 228. С другой стороны, дети проявляют способность мыслить гораздо раньше. Конечно, практически невозможно установить период, когда дети не выказывали бы признаков несомненной интеллектуальной деятельности в тех областях, где мышление необходимо для их благополучия. Сложная тригонометрия зрения и искусное регулирование координированного движения усваиваются, очевидно, очень рано. И нет ни малейших оснований сомневаться в наличии у них столь же развитого мышления в отношении самих себя.
  • 229. Всегда можно заметить, что очень маленький ребенок разглядывает собственное тело с большим вниманием. И для этого есть все основания, ибо, с точки зрения ребенка, его тело — самая важная вещь в мироздании. Только то, к чему оно прикасается, наделено какой-то действительной и наличной осязаемостью (feeling), только то, что оно видит, наделено каким-то действительным цветом, и только то, что находится у него на языке, наделено каким-то действительным вкусом.
  • 6 Werke, vii(2), 11.
  • 230. Никто не сомневается, что, когда ребенок слышит какой-то звук, он думает не о себе как о слышащем [этот звук], но о звонке или другом объекте как о звучащем. А как быть с ситуацией, когда он хочет передвинуть стол? Думает ли он при этом о себе как о существе, желающем [передвинуть стол], или только о столе как о вещи, которую можно передвинуть? То, что к нему приходит последняя мысль, -это вне всякого сомнения; то, что к нему приходит первая, до тех пор, пока не доказано существование интуитивного самосознания, должно оставаться произвольным и необоснованным предположением. Нет разумных оснований считать, что он догадывается о своеобразных условиях своего существования меньше, нежели рассерженный взрослый, отрицающий то, что он сердится.
  • 231. Ребенок тем не менее непременно вскоре обнаружит при помощи наблюдения, что вещи, которые вот так поддаются изменению, на самом деле способны претерпевать изменение после контакта с этим особенно важным телом, именуемым Вилли или Джонни. Это рассуждение делает такое тело еще более важным и центральным, поскольку оно устанавливает связь между способностью вещи подвергаться изменению и склонностью этого тела соприкасаться с ней перед тем, как она подвергнется изменению.
  • 232. Ребенок учится понимать язык; это означает, что в его уме закрепляется связь между определенными звуками и определенными фактами. Он предварительно заметил связь между этими звуками и движениями губ у тел, в чем-то сходных с центральным, и проделал эксперимент, приложив руку к губам и обнаружив, что в этом случае звук заглушается. Таким образом, он связал тот язык с телами, в чем-то сходными с центральным телом. При помощи усилий, столь слабых, что их следует отнести скорее на счет инстинкта, нежели считать извлеченными из опыта, он учится произносить такие звуки. Так он начинает разговаривать.
  • 233. Примерно в это время он начинает понимать: то, что люди о нем говорят, является наилучшим свидетельством факта. И это настолько справедливо, что такое свидетельство оказывается даже более ярким признаком факта, чем сами факты или, вернее, чем то, что должно теперь считаться самими явлениями. (Я хочу отметить, между прочим, что так дело обстоит в течение всей жизни; свидетельство будет убеждать человека, что он сумасшедший.) Ребенок слышит, как говорят, что печь горяча. Нет, говорит он; и в самом деле, это центральное тело не прикасается к ней, а только то, к чему оно прикасается, является горячим или холодным. Но он прикасается к печи и обнаруживает, что свидетельство поразительным образом подтвердилось. Так он становится осведомленным о незнании, и необходимо предположить некую самость (а self), где может помещаться это незнание. Так благодаря свидетельству забрезжило самосознание.
  • 234. Но, хотя в дальнейшем явления обычно или только подтверждаются, или просто дополняются свидетельством, все же имеется один удивительный класс явлений, каковым постоянно противоречат свидетельства. Это те предикаты, которые, как мы знаем, являются эмоциональными, но ребенок распознает их по их связи с движениями центральной личности, его самого (что стол хочет двигаться и т. д.). Эти суждения, как правило, отрицаются другими людьми. Кроме того, ребенок не без основания думает, что другие также обладают такими суждениями, которые целиком отрицаются всеми остальными. Таким образом, он добавляет к концепции явления как актуализации факта концепцию явления как чего-то частного и подходящего лишь для одного тела. Короче говоря, появляется ошибка, и ее можно объяснить, только предположив некую самость (a self), допускающую ошибки.
  • 235. Незнание и ошибка — вот все, что отличает наши частные самости от абсолютного ego чистой апперцепции.
  • 236. Итак, теория, сформулированная здесь ради ясности в специфической форме, может быть обобщена следующим образом: в возрасте, когда, как мы знаем, дети обладают самосознанием, мы застаем их уже осведомленными о незнании и ошибке; знаем мы и то, что в этом возрасте они обладают способностями понимания, достаточными для того, чтобы они сделали вывод о собственном существовании на основании незнания и ошибки. Следовательно, мы обнаруживаем, что известные способности, действуя при известных существующих условиях, возвышаются до самосознания. Единственный существенный недостаток этого подхода к предмету заключается в том, что, хотя мы знаем, что дети проявляют столько понимания, сколько предполагается в этой статье, мы не знаем, проявляют ли они его именно таким образом. Тем не менее предположение, что они проявляют его именно так, подтверждается фактами неизмеримо больше, чем предположение о совершенно особенной способности ума.
  • 237. Единственный заслуживающий упоминания аргумент в пользу существования интуитивного самосознания заключается в следующем. Мы уверены в собственном существовании больше, чем в любом другом факте; посылка не может определить заключение так, что оно окажется более достоверным, чем сама посылка; следовательно, наше собственное существование невозможно вывести из какого-либо другого факта. Первую посылку следует принять, но вторая посылка основана на упраздненной теории логики. Заключение не может быть более достоверным, чем какой-либо из подтверждающих его фактов — истинным; но оно вполне может быть более достоверным, нежели любой из этих фактов. Предположим, например, что дюжина свидетелей дает показания о каком-то происшествии. Тогда моя вера в это происшествие опирается на веру, что под присягой каждому из этих людей можно в общем доверять. И все же факт, в пользу которого свидетельствуют, становится более достоверным, чем просто то, что каждому из этих людей вообще стоит доверять. Аналогичным образом, для развитого ума человека его собственное существование подтверждается всяким, другим фактом и поэтому является несравненно более достоверным, чем любой отдельно взятый из этих фактов. Однако о нем нельзя сказать, что оно достовернее, чем то, что этот другой факт есть, поскольку в обоих случаях не замечается никакого сомнения. Поэтому следует сделать вывод, что нет необходимости предполагать какое-то интуитивное самосознание, поскольку самосознание вполне может быть результатом вывода.

ВОПРОС 3. Обладаем ли мы интуитивной способностью, позволяющей проводить различие между субъективными элементами различных видов познания

  • 238. Всякое познание включает нечто представленное, или то, что мы осознаем, и какие-то активные либо пассивные состояния самости, посредством коих это нечто становится представленным. Первое следует определить как объективный, второе — как субъективный элемент познания. Само познание есть интуиция своего объективного элемента, который поэтому можно также назвать непосредственным объектом. Субъективный элемент не обязательно известен нам непосредственно, однако возможно, что такая интуиция субъективного элемента познания, обладающего особым качеством, будь то сновидение, воображение, постижение, верование и т. д., должна сопровождать всякое познание. Вопрос заключается в том, так ли это.
  • 239. На первый взгляд может показаться, что налицо подавляющий массив улик в пользу существования такой способности. Различие между актом видения цвета и актом воображения цвета огромно. Имеется громадное различие между самым живым сновидением и реальностью. Если бы у нас не было интуитивной способности проводить различение между тем, во что мы верим, и тем, что просто постигаем, то, казалось бы, мы никогда и никоим образом не смогли бы отличить их друг от друга; ведь, если делать это при помощи рассуждения, возникает вопрос, берется ли сам аргумент на веру или же постигается, и на этот вопрос следовало бы ответить прежде, чем заключение обретает какую-либо законную силу. Так получился бы regressus ad infinitum. Кроме того, если мы не знаем того, что мы верим, то тогда характер этого случая таков, что мы не верим.
  • 240. Следует, однако же, отметить, что мы не знаем интуитивно о существовании этой способности. Ибо эта способность является интуитивной, а мы не можем интуитивно знать, что познание интуитивно. Вопрос, следовательно, заключается в том, необходимо ли предполагать существование такой способности или же факты могут быть объяснены без этого предположения.
  • 241. Во-первых, в таком случае, различие между тем, что воображается или же грезится, и тем, что актуально ис-пытывается на опыте, не служит аргументом в пользу существования такой способности. Ибо сомнению подвергается вовсе не то, имеются ли различия между объектами, данными разуму; вопрос заключается в том, обладаем ли мы, независимо от любых такого рода различий между непосредственными объектами сознания, какой-либо непосредственной способностью различения отдельных модусов сознания. Итак, наше различение этих способностей достаточно объясняется самим фактом огромного различия между непосредственными объектами чувств и воображения; и вместо того, чтобы служить аргументом в пользу существования интуитивной способности различения между субъективными элементами сознания, этот факт является мощным ответом на всякий подобный аргумент в том, что касается различия между чувством и воображением.
  • 242. Обращаясь к различию между верованием и понятием (conception), мы сталкиваемся с положением, что знание верования существенно для его существования. Итак, мы, несомненно, в большинстве случаев можем отличить верование от понятия при помощи особенного чувства убежденности (feeling); и это всего-навсего словесная проблема, определяем ли мы верование как суждение, сопровождаемое упомянутым чувством, или же как суждение, исходя из которого человек будет действовать. Для удобства мы можем назвать первое чувственным (sensational), а второе — действенным (active) верованием. То, что ни один из двух видов верования не включает с необходимостью другой, можно с уверенностью принять без подробного изложения фактов. Возьмите верование в чувственном смысле интуитивная способность его преобразования будет просто равняться способности к ощущению, сопровождающему суждение. Это ощущение, подобно всякому иному, является объектом сознания; и следовательно, способность ощущения не включает интуитивного признания (recognition) субъективных элементов сознания. Если верование берется в активном смысле, оно может быть обнаружено через наблюдение внешних фактов и посредством выведения из ощущения убежденности, которое обычно его сопровождает. 243. Таким образом, аргументы в пользу этой особенной способности сознания рассеиваются, и предубеждение вновь оказывается не на стороне такой гипотезы. Более того, поскольку непосредственные объекты любой из двух способностей следует признать отличными друг от друга, факты не делают такое допущение хоть сколько-нибудь необходимым.

ВОПРОС 4. Обладаем ли мы способностью интроспекции, или же все наше знание внутреннего мира производно от наблюдения внешних фактов

  • 244. Здесь не предполагается допущение реальности внешнего мира. Просто имеется известный ряд фактов, которые обычно рассматриваются как внешние, тогда как другие считаются внутренними. Вопрос заключается в том, известны ли нам вторые иначе, нежели как посредством вывода из первых. Под интроспекцией я подразумеваю непосредственное восприятие внутреннего мира, но не обязательно его восприятие как внутреннего. Я также не собираюсь ограничивать значение этого слова интуицией, но включу в него любое знание внутреннего мира, не являющееся производным от внешнего наблюдения.
  • 245. Есть один смысл, в каком можно говорить о том, что всякое восприятие имеет внутренний объект; всякое ощущение частично определено внутренними условиями. В таком случае ощущение красноты таково, как оно есть благодаря конституции ума; и в этом смысле это ощущение есть ощущение чего-то внутреннего. Следовательно, мы можем вывести знание ума из анализа этого ощущения, но это знание фактически будет выводом из красноты как предиката чего-то внешнего. С другой стороны, имеются некоторые другие чувствования — эмоции, например, — которые как будто возникают, в первую очередь, вообще не как предикаты и могут быть соотнесены только с самим умом. В этом случае может сложиться впечатление, что при помощи этих чувствований можно получить знание ума, невыводимое из какого-либо признака внешних вещей. Вопрос в том, действительно ли дело обстоит таким образом.
  • 246. Хотя интроспекция не является с необходимостью интуитивной, отнюдь не самоочевидно, что мы обладаем этой способностью, ибо у нас нет интуитивной способности различения между различными субъективными модусами сознания. Если способность существует, мы должны знать о ней в силу того обстоятельства, что факты не могут быть объяснены без нее.
  • 247. Что касается вышеупомянутого аргумента, касающегося эмоций, следует признать, что если человек разгневан, его гнев вообще не подразумевает в своем объекте определенного и постоянного характерного качества. Однако, с другой стороны, едва ли можно сомневаться в том, что имеется какое-то относительное характерное качество, присущее внешней вещи, которое приводит человека в гнев, и малая толика рефлексии поможет показать, что его гнев состоит в том, что он говорит себе самому: «Эта вещь — отвратительная, противная и т. д.» — и что заявление «Я сердит» — признак рефлектирующего разума. Таким же образом всякая эмоция является предикацией, относящейся к какому-то объекту, и главное различие между ней и объективным интеллектуальным суждением заключается в том, что, если последнее относится к человеческой природе или уму вообще, первая касается особых обстоятельств и предрасположенности (disposition) конкретно взятого человека в отдельный момент времени. То, что было здесь сказано об эмоциях вообще, истинно, в частности, относительно чувства прекрасного и морального чувства. Хорошее или плохое суть чувствования, которые поначалу возникают как предикаты, и поэтому либо являются предикатами не-Я, либо обусловлены предшествующими познаниями (поскольку не существует интуитивной способности различения между субъективными элементами сознания).
  • 248. В таком случае остается лишь исследовать, необходимо ли предполагать особенную способность интроспекции для объяснения чувства воления. Итак, волевой акт, в отличие от [акта] желания, есть не что иное, как способность концентрировать внимание, или способность абстрагирования. Следовательно, знание способности абстрагирования можно вывести из абстрактных объектов, подобно тому как знание способности зрения выводится из окрашенных объектов.
  • 249- Из этого следует, что нет оснований для предположения способности интроспекции; а значит, единственный способ исследования психологических вопросов заключается в выводе из внешних фактов.

ВОПРОС 5. Можем ли мы мыслить без помощи знаков?

  • 250. Это — хорошо знакомый вопрос, однако по сей день нет лучшего аргумента в его подтверждение, чем тот, что мысль должна предшествовать всякому знаку. Это предполагает невозможность бесконечного ряда. Однако Ахиллес в действительности обгонит черепаху. Как это происходит — вопрос, на который нет необходимости отвечать в настоящее время, покуда это, несомненно, происходит так.
  • 251. Если мы ищем прояснения внешних фактов, то единственные мысли, какие мы можем найти, — это мысли, [существующие] в знаках. Ясно, что никакую другую мысль при помощи внешних фактов доказать нельзя. Но мы видели, что только при помощи внешних фактов мысль вообще может быть известна. Таким образом, единственные мысли, которые можно познать, мыслимы в знаках. Однако мысль, которую невозможно познать, не существует. Все мысли, следовательно, обязательно должны существовать в знаках.
  • 252. Человек говорит самому себе: «Аристотель есть человек; следовательно, ему свойственно ошибаться». Не думал ли он при этом, что всем людям свойственно ошибаться, хотя и не высказал это в открытую? Ответ заключается в том, что он действительно подумал так, поскольку это сказано в его «следовательно». Коль скоро это так, наш вопрос не соотносится с фактом, но представляет собой попросту требование отчетливости мысли.
  • 253. Из пропозиции, что всякая мысль есть знак, следует, что всякая мысль должна обращаться к какой-то другой мысли, определять какую-то другую мысль, поскольку такова сущность знака. Это, в конечном счете, есть не что иное, как другая форма известной аксиомы, согласно которой в интуиции, то есть в непосредственно данном, нет мысли, или, иначе говоря, все, что осмысляется, имеет прошлое. Hinc loquor inde esi. Так, то обстоятельство, что после какой-то мысли обязательно последовала еще какая-то мысль, аналогично тому факту, что после всякого прошлого момента времени, неизбежно был бесконечный ряд моментов времени. Поэтому говорить, что мысль не может происходить мгновенно, но требует времени, означает всего лишь иной способ выражения того, что всякая мысль должна интерпретироваться другой мыслью или же что вся мысль [существует] в знаках.

ВОПРОС 6. Может ли знак иметь какое-либо значение, если по своему определению он является знаком чего-то абсолютно непознаваемого?

  • 254. Может показаться, что это возможно и что примерами здесь служат всеобщие и гипотетические пропозиции. Так, всеобщая пропозиция «все жвачные животные имеют раздвоенные копыта» говорит о возможной бесконечности животных, и безразлично, сколько животных могло быть исследовано; всегда будет оставаться вероятность того, что есть неисследованные животные. В случае гипотетической пропозиции то же обстоятельство проявляется еще более явно; ибо такая пропозиция говорит не просто о каком-то действительном положении вещей, но о всякой возможной ситуации, причем не все они познаваемы в силу того, что только одна из них способна [хотя бы] существовать.
  • 255. С другой стороны, все наши понятия приобретаются путем абстрагирования и сочетания познаний, впервые возникших в суждениях опыта. Соответственно, не может быть понятия об абсолютно непознаваемом, поскольку ничего подобного нам в опыте не дано. А значение термина есть понятие, термином передаваемое. Следовательно, термин не может иметь своим значением [абсолютно непознаваемое].
    * То, что я сказал, уже далеко (лат.) [3*].
  • 256. Если скажут, что непознаваемое есть понятие, состоящее из понятия «не» и понятия «познаваемое», то можно возразить на это, что «не» есть просто синкатегорематический термин, а не понятие как таковое.
  • 257. Если я мыслю «белое», я не собираюсь заходить так далеко, как Беркли [7], и считать, что я мыслю [«белое»] о человеке, которого вижу [4*], но скажу, что то, о чем я мыслю, имеет характер познания, и то же касается всего, что может быть испытано на опыте. Следовательно, высшее понятие, которое можно получить путем абстрагирования от суждений опыта — и поэтому, самое высшее понятие, которое можно получить вообще, — есть понятие чего-то, имеющего характер познания. Так, не, или то, что есть иное, чем, если они представляют собой понятия, являются понятиями познаваемого. Следовательно, если бы непознаваемое было понятием, оно имело бы форму «А, не-А» и было бы, по меньшей мере, самопротиворечивым. Таким образом, незнание и заблуждение могут рассматриваться только как корреляты действительного знания и истины, причем последние имеют характер познания. Всякому познанию противостоит непознанная, но познаваемая реальность; однако помимо всевозможного познания существует только само-противоречие. Короче говоря, познаваемость (в самом широком смысле) и бытие не только одно и то же с метафизической точки зрения, но и синонимичные термины.
  • 258. На аргумент относительно универсальных и гипотетических предложений мое возражение таково: хотя их истинность не может быть познана с абсолютной достоверностью, она, вероятно, познаваема при помощи индукции.

ВОПРОС 7. Есть ли какое-то познание, не обусловленное предыдущим познанием

  • 259. Может показаться, что такое познание имеется или имелось; ибо поскольку мы обладаем познаниями и все они обусловлены предыдущими познаниями, а те, в свою очередь, обусловлены еще более ранними познаниями, то в этом ряду должно было быть какое-то начало, в противном случае наше состояние (state) познания в любой момент времени, согласно законам логики, полностью обусловлено нашим состоянием в любой предыдущий момент времени. Однако есть много фактов, свидетельствующих против последнего предположения и, следовательно, в пользу интуитивного познания.
    7 <Ср .: Berkeley. An Treatise Concerning Human Knowledge, §§ 1 -6>.
  • 260. С другой стороны, так как невозможно интуитивно знать о том, что данное познание не обусловлено предшествующим познанием, единственный способ, каким можно узнать об этом, заключается в гипотетическом выводе из наблюдаемых фактов. Но объяснить обусловленность данного познания означает привести то познание, которым данное познание было обусловлено. И это единственный способ объяснить эту обусловленность. Ведь что-то находящееся за пределами сознания, что предположительно могло обусловить данное познание, можно привести и познать лишь внутри того же самого обусловленного познания. Таким образом, предположить, что познание определено исключительно чем-то абсолютно [для него] внешним, означает предположить, что его обусловленность вообще не поддается объяснению. Но подобная гипотеза не может быть оправдана ни при каких обстоятельствах, ведь единственное возможное подтверждение гипотезы заключается в том, что она объясняет факты, а сказать, что они объяснены, и в то же время считать их необъяснимыми — самопротиворечиво.
  • 261. Если мне возразят, что своеобразный отличительный признак красного не определен предыдущим познанием, я отвечу, что этот признак не является отличительным признаком красного для познания; ибо если бы был человек, который красные вещи видел бы такими, какими я вижу синие, и vice versa*, то глаза этого человека научили бы его тому же, чему они научили бы его, если бы он был таким же, как я.
    * И наоборот (лат.).
  • 262. Более того, нам не известна способность, при помощи которой интуицию можно познавать. Ибо поскольку познание начинается и, следовательно, находится в состоянии изменения, то оно может быть интуицией только на первой ступени. Поэтому и ее постижение должно происходить вне времени и быть событием, не занимающим времени [8]. Кроме того, все известные нам познавательные способности являются соотносительными, а следовательно, их продукты также представляют собой отношения. Однако познание отношения обусловлено предыдущим познанием. Таким образом, невозможно знать ни о каком познании, не обусловленном предыдущим познанием. Оно не существует, во-первых, потому, что оно абсолютно непознаваемо, а во-вторых, потому, что познание существует лишь постольку, поскольку оно известно. 263. Мое возражение на аргумент, утверждающий, что должно быть начало [познания], состоит в следующем: прослеживая наш путь от заключений к посылкам или от обусловленных познаний к тем, что их обусловливают, мы наконец в любом случае достигаем пункта, за пределами которого сознание обусловленного познания оказывается более живым, чем сознание обусловливающего познания. Мы обладаем менее живым сознанием познания, определяющего наше познание третьего измерения, по сравнению с самим этим познанием; мы обладаем менее живым сознанием познания, определяющего наше познание непрерывной поверхности (без учета слепого пятна [сетчатки]), по сравнению с самим этим познанием; мы обладаем менее живым сознанием впечатлений, определяющих ощущение оттенков, чем сознание самого этого ощущения. Действительно, когда мы подходим достаточно близко к внешнему, то это — универсальное правило. Пусть некая горизонтальная линия представляет познание, а длина линии служит для измерения (так сказать) живости сознания в этом познании. Точка, не имеющая протяженности, будет, в соответствии с этим принципом, представлять объект, находящийся за пределом сознания. Пусть горизонтальная линия, расположенная ниже первой, представляет познание, обусловливающее познание, представленное первой линией, и имеющее тот же объект, что и последнее.
    8 Этот аргумент, однако, затрагивает только часть вопроса. Он не претендует на то, чтобы показать, что нет познания, обусловленного чем-то, кроме познания, сходного с ним самим.
    Пусть некоторая ограниченная дистанция между двумя этими линиями показывает, что они суть два различных познания. Используя эту опору для мышления, посмотрим, действительно ли «должно быть что-то первое». Вообразите перевернутый треугольник V, который постепенно погружается в воду. В любой момент в любой точке поверхность воды проводит горизонтальную линию поперек этого треугольника. Эта линия представляет познание. В следующей точке имеется данная в разрезе линия, которая проводится на этом треугольнике таким же образом, но выше. Эта линия представляет другое познание того же объекта, обусловленное первым и наделенное более живым сознанием. Вершина треугольника представляет объект, внешний по отношению к уму, обусловливающему оба эти познания. Положение треугольника перед погружением в воду представляет состояние познания, каковое не содержит ничего, что обусловливало бы эти последующие познания. Тогда сказать, что если имеется состояние познания, не обусловливающее все последующие познания некоторого объекта, то, следовательно, должно быть некоторое познание такого объекта, не определенное предыдущими познаниями того же объекта, означает сказать, что, когда такой треугольник погружен в воду, должна быть данная в разрезе линия, проведенная поверхностью воды, ниже которой, таким образом, невозможно провести ни одной поверхностной линии. Но проведите горизонтальную линию, где хотите, проведите, как вам заблагорассудится, столько горизонтальных линий, сколько может уместиться на конечном расстоянии под ней и друг под другом. Ибо любой такой отрезок размещается над вершиной [треугольника], в противном случае это не есть линия. Пусть это расстояние будет а. Тогда получатся сходные отрезки на расстояниях 1/2а, 1/4а, 1/8а, 1/16а над вершиной [треугольника] и т. д., сколько вам угодно. Выходит, неверно, что должно быть что-то первое. Разверните логические трудности этого парадокса (они тождественны логическим трудностям парадокса «Ахиллес») любым доступным для вас способом. Я доволен результатом постольку, поскольку ваши принципы полностью применимы к особенному случаю познаний, обусловливающих друг друга. Отвергните движение, если это кажется подходящим [в данном случае]; но только тогда отвергните и процесс обусловливания одного познания другим. Скажите, что частные случаи и линии являются фикциями; но скажите также, что состояния познания и суждения — тоже фикции. Я настаиваю не на том или ином логическом решение затруднения, но всего лишь на том, что познание возникает посредством процесса начинания (by a process of beginning), как только происходит какое-то изменение.
  • В следующей статье я намереваюсь проследить последствия этих принципов по отношению к вопросам о реальности, об индивидуальности и об обоснованности (validity) законов логики.

Примечания

Статья была впервые опубликована в: Journal of Speculative Philosophy, 1868, vol. 2, pp. 103-114; предназначалась Пирсом в качестве очерка IV для работы «Search for a Method» (1893).

  • 1* В обоих случаях, говоря и об объекте, определяющем знание в случае наличия интуиции в ее чувственной или интеллектуальной форме, и о действиях и состояниях чистого Ego, Пирс употребляет в подлиннике термин «transcendental». Однако очевидно, что, в сущности, этим английским словом могут передаваться два различных философских термина, соответственно «трансцендентный» и «трансцендентальный». В дальнейшем в данном тексте термин «transcendental» в применении к обозначению объекта непосредственного знания или, иными словами, интеллектуальной интуиции везде передается термином «трансцендентный».
  • 2* Беренгарий Турский (ок. 1000-1088 ) — средневековый монах, ученик Фульбера Шартрского. Принято считать, что, исходя из логических посылок, Беренгарий отрицал, что вкушаемые в причастии хлеб и вино «пресуществляются» в тело и кровь Христовы. За это архиепископ Кентерберийский Ланфранк обвинил Беренгария в неуважении к авторитету и вере и попытке понять «вещи, которые не могут быть поняты».
  • 3* Фраза, призванная подчеркнуть быстротечность времени. Обычно приписывается A. Persius'y Flaccus'y (34 — 62 н.э.).
  • 4* Речь идет о номиналистической критике, обращенной Беркли против локковской теории абстрактных общих идей. В частности, в § 10 своего «Трактата о принципах человеческого познания» Беркли доказывает невозможность существования абстрактных общих идей: «Обладают ли другие люди такой чудесной способностью образовывать абстрактные идеи, о том они сами могут лучше всего сказать. Что касается меня, то я должен сознаться, что не имею ее. ...Я могу рассматривать руку, глаз, нос сами по себе отвлеченно или отдельно от прочих частей тела. Но какие бы руку или глаз я ни воображал, они должны иметь некоторый определенный образ и цвет. Равным образом идея человека, которую я составляю, должна быть идеей или белого, или черного, или краснокожего, прямого или сгорбленного, высокого, низкого или среднего роста человека» (Беркли Д. Сочинения. М.: Мысль, 1978, с. 157).

Некоторые последствия четырех неспособностей

§ 1. Дух картезианства

264. Декарт является отцом всей новой философии, и дух картезианства — тот, что принципиально отличает ее от схоластики, которую она вытеснила, — может быть сжато выражен в следующих утверждениях:

  1. Он учит, что философия должна начинаться с универсального сомнения, в то время как схоластика никогда не ставила под вопрос свои основные принципы.
  2. Он учит, что последний критерий достоверности должен быть найден в индивидуальном сознании; в то время как схоластика опиралась на свидетельства авторитетов и Католической Церкви.
  3. Многообразные виды аргументации, характерные для средних веков, заменяются единой цепью логического вывода, часто зависящего от незаметных предпосылок.
  4. У схоластики были свои таинства веры, но она пыталась объяснить все сотворенные вещи. Однако есть множество фактов, которые картезианство не только не объясняет, но делает абсолютно необъяснимыми, если только не считать объяснением слова: «Такими их делает Бог».

По некоторым или, может быть, даже по всем этим вопросам большинство философов нового времени были и остались на деле картезианцами. В настоящее же время, как я полагаю, современная наука и современная логика требуют, чтобы мы заняли позицию, совершенно отличную от этой, не возвращаясь в то же самое время к схоластике.

  1. Мы не можем начинать со всеобъемлющего сомнения. Когда мы приступаем к изучению философии, мы должны начинать со всех тех предрассудков, которые у нас в действительности имеются. Эти предрассудки нельзя устранить какой-либо максимой, потому что это такие вещи, сама возможность сомневаться в которых не приходит нам в голову. Поэтому этот исходный скептицизм будет просто самообманом, а не действительным сомнением; и ни один из тех, кто следует картезианскому методу, не будет удовлетворен до тех пор, пока он формально не обретет вновь все те верования, от которых он с виду отказался. Этот метод столь же бесполезен в качестве предварительного условия, как и поездка к Северному полюсу для того, чтобы добраться в Константинополь прямо по меридиану. Верно, что в ходе своих исследований человек может найти некий повод для сомнения в том, во что он верил. Но в этом случае он сомневается потому, что имеет для этого некий положительный повод, а не потому, что следует картезианской максиме. Давайте же не будем делать вид, будто бы мы в философии сомневаемся в том, в чем не сомневаемся в глубине души.
  2. Тот же самый формализм проявляется в картезианском критерии, который означает следующее: «Все, в чем я ясно убежден, — истинно». Если бы я действительно был убежден, то я покончил бы со всеми рассуждениями и не требовал бы мерила достоверности. Но в высшей степени пагубно делать отдельного индивидуума абсолютным судьей истины. В результате все метафизики согласятся с тем, что метафизика достигла гораздо более высокой степени достоверности, чем физические науки, — но это будет то единственное, в чем они смогут согласиться. В тех науках, в которых люди действительно приходят к согласию при обсуждении какой-либо теории, она считается подлежащей испытанию до тех пор, пока согласие не достигнуто. После того, как согласие достигнуто, вопрос о достоверности становится бесполезным, поскольку больше не остается никого, кто сомневался бы в правильности теории. Было бы неразумно надеяться на то, что отдельный человек способен достичь той последней философии, которую мы ищем; мы можем только стремиться к ней во имя сообщества философов. Поэтому, если дисциплинированные и беспристрастные умы внимательно рассмотрят теорию и откажутся принять ее, это, вероятно, заронит сомнение в ум автора самой этой теории.
  3. Философии следует подражать методам преуспевающих наук с тем, чтобы исходить исключительно из надежных предпосылок, которые могут быть подвергнуты внимательной проверке, и доверять скорее общей массе и многообразию аргументов, нежели убедительности какого-либо одного из них. Ее рассуждение должно образовывать не цепь, которая не сильнее своего слабейшего звена, но канат, чьи волокна могут быть так же слабы, как и отдельные звенья цепи; но в совокупности они прочны при условии, что достаточно многочисленны и самым тесным образом связаны друг с другом.
  4. Всякая неидеалистическая философия предполагает нечто абсолютно необъяснимое, недоступное анализу; короче говоря, нечто, возникающее в результате опосредования, но в то же самое время опосредованию не поддающееся. То обстоятельство, что какие-то вещи невозможно объяснить подобным образом, может быть известно только путем рассуждения при помощи знаков. Но единственное оправдание всякого вывода, осуществляемого при помощи знаков, заключается в том, что заключение объясняет факт. Предполагать факт абсолютно необъяснимым не означает объяснить его и, следовательно, это предположение совершенно неприемлемо.

В последнем номере этого журнала помещена статья, озаглавленная «Вопросы относительно некоторых способностей, приписываемых человеку» [1], которая была написана в духе оппозиции картезианству. Эта критика определенных способностей имеет своим результатом четыре отрицания, которые могут быть повторены здесь ради удобства:

  1. У нас нет способности интроспекции, но все знание о внутреннем мире приобретается путем гипотетического рассуждения, основанного на нашем знании внешних фактов.
  2. У нас нет способности интуиции, но всякое знание логически определено предыдущими знаниями.
  3. У нас нет способности мыслить без помощи знаков.
  4. У нас нет концепции абсолютно непознаваемого.
  • 1 <«Questions Concerning Certain Faculties Claimed for Man // Journal of Speculative Philosophy. Vol. 2 (1868). P. 103-114> См. выше наст, изд.

Эти положения не могут считаться окончательно достоверными; для того, чтобы подвергнуть их дальнейшей проверке, предполагается выяснить те следствия, которые могут быть из них выведены. Нам следует сперва рассмотреть отдельно первое положение; затем проследить последствия первого и второго; затем посмотреть, что еще окажется результатом принятия также и третьего положения; и, наконец, добавить к нашим гипотетическим посылкам четвертое.

§ 2. Ментальное действие

  • 266. Принимая первое предложение, мы должны устранить все предрассудки, которые являются следствием философии, кладущей в основу нашего знания внешнего мира наше самосознание. Мы не можем рассматривать ни одно высказывание, касающееся того, что происходит внутри нас, иначе, нежели как гипотезу, необходимую для объяснения событий, происходящих во внешнем мире. И даже более того — после того как мы, руководствуясь подобными соображениями, приняли какую-либо одну способность или способ деятельности ума, мы не можем, конечно же, принять никакой иной гипотезы для объяснения какого-либо интересующего нас факта при условии, что его можно объяснить при помощи нашего первого предположения; напротив, мы должны следовать этому последнему настолько, насколько это вообще будет возможным [1*]. Иными словами, мы должны, постольку, поскольку мы способны это сделать, свести все виды умственной деятельности к одному общему типу, не прибегая при этом к дополнительным гипотезам.
  • 267. Класс модификаций сознания, с которого мы должны начинать наше исследование, должен быть таким, существование которого является несомненным и законы которого известны нам в наибольшей степени; следовательно, это будет такой класс состояний сознания, который — поскольку это знание приходит извне — лучше всего согласуется с внешними фактами. Иными словами, это должен быть некоторый вид познания. Здесь мы можем гипотетически принять второе положение предшествующей статьи, согласно которому не существует абсолютно первого познания какого-либо объекта, но познание возникает в ходе непрерывного процесса. Мы должны начинать в таком случае с процесса познания, причем такого, законы которого наиболее известны и лучше всего согласуются с внешними фактами. Это не что иное, как процесс логически правильного (valid) вывода, который движется от своей посылки, А, к своему заключению, В, только тогда, когда такое предложение, как В, всегда или, как правило, истинно, когда истинно А. В этом случае следствие первых двух принципов, чьи результаты мы обязаны рассмотреть, заключается в том, что мы должны, коль скоро это возможно, свести все виды умственной деятельности к формуле логически правильного рассуждения, не прибегая при этом к какому-либо иному предположению, кроме того, что ум рассуждает.
  • 268. Но действительно ли ум проходит через процесс силлогистического рассуждения? Конечно, весьма сомнительно, чтобы заключение — как что-то, существующее в уме независимо, подобно образу, — внезапно замещало две посылки, существующие в уме тем же способом. Однако особенность постоянного опыта состоит в том, что если человека заставить верить в предпосылки, в том смысле, что он будет действовать, исходя из них, и будет считать, что они истинны, то при благоприятных условиях он также будет готов действовать, исходя из заключения, и считать, что оно истинно. Следовательно, в организме происходит что-то похожее на процесс силлогистического рассуждения.
  • 269. Обоснованный вывод является или совершенным, или несовершенным. Несовершенным выводом является такой, обоснованность которого зависит от некоторого положения дел, не содержащегося в посылках. Этот подразумеваемый факт мог бы быть сформулирован и в виде посылки, и он соотносится с заключением одинаково вне зависимости от того, постулируется ли он явно или нет; дело в том, что этот подразумеваемый факт в конечном счете берется как по существу не требующий доказательства. Следовательно, всякое правильное несовершенное умозаключение является по существу (virtually) совершенным.
    Совершенные умозаключения разделяются на простые и сложные. Сложным умозаключением является умозаключение, которое исходя из трех или более посылок дает заключение, которое могло бы быть получено при помощи таких следующих друг за другом шагов рассуждений, каждое из которых является простым. Таким образом, сложный вывод приходит в итоге к тому же, к чему и последовательность простых выводов.
  • 270. Совершенное, простое и правильное умозаключение, или силлогизм, является или аподиктическим, или вероятным. Аподиктическим, или дедуктивным, силлогизмом является такое умозаключение, правильность которого безусловно зависит от отношения факта, полученного в заключении, к фактам, постулированным в посылках. Силлогизм, правильность которого зависела бы не просто от его посылок, но также и от существования какого-либо иного знания, был бы невозможен; ибо это иное знание было бы или сформулировано явно в виде посылок, или же оно подразумевалось бы в посылках неявно, и в этом случае вывод был бы несовершенным. Однако силлогизм, правильность которого отчасти зависит от не-существования какого-либо другого знания, является вероятным силлогизмом.
  • 271. Несколько примеров сделают это обстоятельство очевидным. Два нижеследующих умозаключения являются аподиктическими, или дедуктивными:Ни одна последовательность дней, из числа которых первый и последний дни являются разными днями недели, ни на один день не превышает число дней, равное семи; соответственно, первый и последний дни любого високосного года являются разными днями недели, и, следовательно, ни один високосный год не включает в себя такого количества дней, которое на один бы превышало число, кратное семи.
    Среди гласных нет двойных букв; однако одна из двойных букв (w) состоит из двух гласных: следовательно, буква, состоящая из двух гласных, сама вовсе не обязательно должна быть гласной.
    В обоих этих случаях ясно, что, каковы бы ни были другие факты, если посылки истинны, истинными будут и заключения. С другой стороны, предположим, что мы рассуждаем следующим образом: «Некоторый человек заболел азиатской холерой. Он находился в состоянии полного упадка сил, имел серый цвет лица, его бил сильный озноб; у него не прощупывался пульс. Ему сделали обильное кровопускание. Во время кровопускания он вышел из состояния коллапса и на следующее утро почувствовал себя значительно лучше. Следовательно, кровопускание позволяет избавиться от холеры». Это — вполне вероятный вывод, при условии, что его посылки учитывают все относящееся к данному делу знание. Однако если бы мы знали, к примеру, что выздоровление от холеры часто происходит внезапно и что врач, рассказавший соответствующий случай, наблюдал сотни иных случаев применения данного средства излечения, но не сообщил об их результатах, то наш вывод потерял бы всю свою силу.
  • 272. Недостаток знания, играющего важную роль для определения правильности любого вероятного умозаключения, связан с одним вопросом, который обусловлен самим умозаключением. Этот вопрос, подобно всякому другому, состоит в том, обладают ли определенные объекты определенными свойствами. Следовательно, недостаток знания заключается или в невозможности установить, имеются ли помимо объектов, которые, согласно посылкам, обладают определенными свойствами, какие-либо иные объекты, обладающие такими же свойствами; или же в том, что нельзя установить, имеются ли помимо свойств, которые, согласно посылкам, принадлежат определенным объектам, какие-либо иные свойства, принадлежащие тем же самым объектам. В первом случае рассуждение происходит так, как если бы все объекты, обладающие определенными свойствами, были бы нам известны, и это есть индукция; во втором случае логический вывод осуществляется так, как если бы все свойства, необходимые для определения известного объекта или класса объектов, были бы нам известны, и это есть гипотеза. Это различие можно пояснить при помощи примеров.
  • 273- Предположим, что мы подсчитываем, сколько раз различные буквы встречаются в данной книге на английском языке, которую мы можем называть А. Само собою понятно, что каждая новая буква, которую мы подсчитаем, будет изменять относительную частоту упоминания различных букв; однако по мере того, как мы будем подсчитывать все большее число букв, это изменение будет постепенно уменьшаться. Предположим, что мы обнаружили: по мере увеличения количества подсчитанных букв относительная частота упоминания буквы е оказывается приблизительно равной 11 % процента от числа всех букв, буквы t — 814 процента, а — 8 процентам, 5 — 7 1/2 процента и т.д. Предположим, что мы повторяем такие же наблюдения с полудюжиной других английских текстов (которые мы можем обозначить как В, С, D, E, F, G) и получаем тот же самый результат. Из этого мы можем сделать заключение, что в любом английском тексте определенного размера различные буквы встречаются примерно с относительно одинаковой частотой.
    Итак, правильность этого умозаключения зависит от нашего не-знания того, в какой пропорции встречаются буквы в любых английских текстах, помимо А, В, С, D, Е, F и G. Ведь если бы мы знали величину этой пропорции применительно к тексту H и она бы не совпадала, пусть хотя бы приблизительно, с той, что была установлена нами применительно к А, В, С, D, E, F и G, то наше заключение сразу же потеряло бы свою силу; если бы же эта искомая пропорция оказалась бы той же самой, то правомочный вывод осуществлялся на основании к Л, В, С, D, E, F, G и Я, а не на основании только первых семи из них. Это, таким образом, будет индукция.
    Предположим, далее, что мы имеем дело с зашифрованной частью текста и не имеем к нему ключа. Предположим, что мы поняли, что он она содержит немногим меньше, чем 26 печатных знаков (characters), один из которых встречается приблизительно в 11 процентах всех случаев, другой — в 8 1/2 процента, третий — в 8 процентах, а четвертый — в 7 1/2 процента. Предположим, что когда мы подставляем на место этих печатных знаков буквы e, t, a и s соответственно, то получаем возможность понять, как отдельные буквы могли бы замещать остальные печатные знаки так, чтобы получился английский текст, наделенный некоторым смыслом, — при условии, однако, что в ряде случаев мы допускаем возможность орфографических ошибок. Если текст имеет достаточный объем, то мы можем с большой долей вероятности сделать вывод, что именно таковым и было значение шифра.
    Правильность этого умозаключения зависит от отсутствия у зашифрованного текста каких-либо иных известных нам особенностей, которые могли бы иметь значение для его расшифровки; поскольку если бы таковые существовали, — например, если бы нам было известно, существует или нет какое-то другое решение данной проблемы, — то следовало бы учесть то воздействие, которое могло бы усилить или же ослабить [правдоподобность] заключения. Это, таким образом, будет гипотеза.
    21 А. Всякое правильное рассуждение является дедуктивным, индуктивным или гипотетическим; или же оно совмещает два или более из этих свойств. Дедукция довольно удовлетворительно рассматривается в большинстве учебников логики; однако следует сказать несколько слов об индукции и гипотезе для того, чтобы растолковать их более обстоятельно.
  • 275. Индукцию можно определить как умозаключение, которое исходит из допущения, что все члены класса или агрегата обладают всеми теми свойствами, которые являются общими для всех тех членов данного класса, относительно которых известно, обладают ли они данными свойствами или же нет; или, иными словами, она предполагает, что в отношении всей совокупности (collection) истинно то, что истинно в отношении некоторого числа выбранных наугад примеров. Это можно было бы назвать статистическим умозаключением. В конечном счете умозаключение этого типа должно в большинстве случаев давать достаточно правильные заключения из истинных посылок. Если у нас есть мешок черных и белых фасолин, то путем подсчета той относительной пропорции, в которой встречаются фасолины разных цветов в нескольких взятых из мешка пригоршнях, мы можем приблизительно установить ту относительную пропорцию, в которой фасолины встречаются в самом мешке, поскольку достаточное число пригоршней позволило бы извлечь все фасолины из мешка. Центральной характеристикой индукции и ключом к ее пониманию является то, что, взяв в качестве большей посылки силлогизма полученное таким вот образом заключение, а в качестве меньшей — пропозицию, устанавливающую, что определенные объекты взяты из рассматриваемого класса, мы поймем, что оставшаяся посылка индукции следует из них дедуктивно. Так, в нашем примере мы пришли к заключению, что во всех английских книгах буква е составляет примерно 11 1/4 процента от общего количества всех букв. Если принять это заключение за большую посылку, а за меньшую — пропозицию, согласно которой Л, В, C, D, E, F и G являются книгами на английском языке, то отсюда дедуктивно следует, что в А, В, C, D, E, F и G буква е составляет примерно 11 1/4 процента от общего количества всех букв. Соответственно, Аристотель определял индукцию как вывод большей посылки силлогизма из его меньшей посылки и заключения. Функция индукции заключается в том, чтобы заменить ряд, состоящий из множества субъектов, одним-единственным, который будет охватывать как всех их, так и бесконечное множество иных. Таким образом, она представляет собой разновидность «сведения многообразия к единству».
  • 276. Гипотезу можно определить как умозаключение, которое исходит из допущения, что свойство, о котором известно, что оно с необходимостью заключает в себе некоторое число иных свойств, может быть с известной степенью вероятности предицировано любому объекту, имеющему все те свойства, которые, как известно, заключает в себе это исходное свойство. Точно так же, как индукцию можно рассматривать как вывод большей посылки силлогизма, так и гипотезу можно рассматривать как вывод меньшей посылки силлогизма из двух остальных пропозиций. Так, приведенный выше пример состоит из двух подобного рода выводов меньших посылок следующих

СИЛЛОГИЗМОВ:

1. Всякий английский текст определенного размера, в котором определенные письменные знаки обозначают буквы e, t, a и s, содержит примерно 11 1/4 процента значков первого рода, 8 1/2 процента — второго, 8 процентов — третьего и 7 1/2 процента — четвертого.

Этот зашифрованный текст представляет собой текст на английском языке определенного размера, в котором определенные письменные знаки обозначают e, t, a u s соответственно.

# Этот зашифрованный текст содержит примерно 11 1/4 процента значков первого рода, 8 1/2 процента — второго, 8 процентов — третьего и 7 1/2 процента — четвертого.

2. Фрагмент, написанный подобным алфавитом, имеет смысл, если определенные письменные значки заменяются определенными буквами.

Этот зашифрованный текст написан подобным алфавитом.

# Этот зашифрованный текст имеет смысл, если осуществлены подобные замены.

Функция гипотезы заключается в том, чтобы заменить огромный ряд предикатов, самих по себе не представляющих единства, одним-единственным рядом (или же небольшим числом таковых), который будет включать в себя их всех, а также (возможно) и неопределенное число других. Таким образом, она также представляет собой сведение многообразия к единству [2]. Всякий дедуктивный силлогизм может быть выражен в следующей форме:

  • 2 Некоторые сведущие в логике возражают против моего неверного, как они считают, употребления термина гипотеза и утверждают, что в действительности у меня речь идет о умозаключении по аналогии. Для того, чтобы ответить им, достаточно сказать, что пример с шифром приводился в качестве подходящего примера гипотезы Декартом (Правило 10 Quevres choisies. Paris, 1865, p. 334), Лейбницем (Nouveaux Essais [Opera philosophica quae exstant latina gallica germanica omnia (Berlin: G. Eichler, 1840)], lib. 4, ch. 12, § 13, Ed. (Johannes Eduard] Erdmann, p. 383 b) и (как я узнал из Д . Стюарта (D. Stewart): Works [The Collected Works of Dugald Stewart, edited by William Hamilton (Edinburgh: Thomas Constable, 1854)], vol. 3, pp. 305 et seqq?) Грейвсандом (Gravesande), Босковичем (Boscovich), Гартли (Hartley) и Ж . Л . Лесажем (G. L. Le Sage). Термин гипотеза используется в следующим смыслах: 1. Для обозначения темы или пропозиции, образующей предмет рассуждения. 2. Для обозначения допущения. Аристотель тезисы (theses), или пропозиции, принятые без какого-либо основания, подразделяет на определения и гипотезы. Последние представляют собой пропозиции, устанавливающие существование чего-либо. Так, геометр говорит: «Пусть будет треугольник». 3. Для обозначения условия в общем смысле. Говорится, что мы ищем чего бы то ни было кроме счастья ###, условно. Наилучшее государство есть идеально совершенное, второе наилучшее — наилучшее на земле, третье — наилучшее ###, при определенных обстоятельствах. Свобода есть ###, или условие демократии. 4. Для обозначения антецедента гипотетической пропозиции. 5. Для обозначения риторического вопроса, подразумевающего определенные факты. 6. В «Синопсисе» Пселла — для обозначения указания (reference) субъекта на те предметы, которые он обозначает. 7. В наше время чаще всего — для обозначения заключения умозаключения, сделанного из следствия и консеквента к антецеденту. Именно так я употребляю данный термин. 8. Для обозначения такого заключения, которое является слишком слабым для того, чтобы быть — в качестве теории — включенным в состав научного знания.

Я приведу несколько авторитетных свидетельств для того, чтобы подтвердить семь вариантов употребления данного термина: Шовен (Chauvin) — Lexicon Rationale, 1st Ed. [Etienne Chauvin, Lexicon rationale sive thesaurus philosophicus (Rotterdam: Petrus vander Slaart, 1692)] — «Hypothesis est propositio, qua; assumitur ad probanda aliam veritatem incognitam. Requirunt multi, ut hasc hypothesis vera esse cognoscatur, etiam antequam appareat, an alia ex ea deduci possint. Verumaiunti alii, hoc unum desiderari, ut hypothesis pro vera admittatur, quod nempe ex hac talia deducitur, quas respondent phaenomenis, et satisfaciunt omnibus difficultatibus, quae hac parte in re, et in iis quse de ea apparent, occurebant». [«Гипотеза — это пропозиция, которая принимается для проверки истинности того, истинность чего еще не известна. Многие требуют, чтобы гипотеза была признана истинной еще до того, как она проявит себя таковой, дабы другие [пропозиции] можно было бы выводить из нее. Правда, другие утверждают — дабы гипотеза могла допускаться в качестве истинной, — желательно лишь одно: чтобы выводимое из нее соответствовало явлениям, из которых оно выводится и чтобы разрешались все затруднения, как в самой вещи, так и в том, что из нее возникает» (лат.)].

Ньютон — «Hactenus phenomena ccelorum et maris nostri per vim gravitatis exposui, sed causam gravitatis exposui, sed causam gravitatis nondum assignavi... Rationem vero harum gravitatis proprietatum ex phaenomenis nondum potui deducere, ex hypotheses non fingo. Quicquid enim ex phasnomenis non deducitur, hypothesis vocanda est. ... In hac Philosophia Propositiones deducuntur ex phaenomenis, et redduntur generales per inductionem». Principia. Ad fin. [«Итак, я описал явления наших небес и морей с помощью силы тяжести, но не смог объяснить причины силы тяжести. ...Я не смог все же вывести основание этой силы тяжести из явлений и в силу этого я не измышляю гипотез. Все, что невозможно вывести из явлений, следовало бы называть гипотезой. ...При такой философии пропозиции выводятся из явлений и оцениваются в основном с помощью индукции» (лат?). См .: Isaac Newton, Philosophiae naturalis principia mathematica, 2 vols., edited by Thomas Le Seur and Franciscus Jac-quier (Glasgow: Т . Т . And J. Tegg, 1833), vol. 2, pp. 201-202].

Сэр Уильям Гамильтон. — «Гипотезы, то есть пропозиции, которые принимаются с вероятностью для того, чтобы объяснить или доказать что-то еще, что нельзя объяснить или доказать каким-либо иным путем». — Lectures on Logic (Am. Ed.) [edited by Henry L. Mansel and John Veitch (Boston-. Gould and Lincoln, 1859)], p. 188.

«Название гипотеза наиболее настойчиво дается условным предположениям, которые используются для объяснения феноменов постольку, поскольку эти последние наблюдаются, но которые утверждаются в качестве истинных только в том случае, если они в конечном счете подтверждаются исчерпывающей индукцией». — Ibid., p. 364.

«Когда дан феномен, который невозможно объяснить при помощи принципов, которые доставляются нам опытом, мы испытываем чувство неудовлетворенности и тревоги; отсюда возникает попытка отыскать какую-то причину, которая могла бы, по крайней мере с известной долей условности, объяснить этот не поддающийся объяснению феномен; и эта причина в конце концов признается подходящей и верной в том случае, если благодаря ей удается добиться исчерпывающего и совершенного объяснения данного феномена. Суждение, в котором феномен соотносится с подобного рода проблематичной причиной, называется гипотезой». — Ibid., pp. 449, 450. См . также : Lectures on Metaphysics [edited by Henry L. Mansel and John Veitch (Boston: Gould and Lincoln, 1859)], p. 117.

Дж. Ст. Милль — «Гипотеза — это любое предположение, которое мы делаем (либо не имея соответствующих данных, либо располагая данными, которых явно недостаточно) для того, чтобы попытаться дедуцировать из него заключения, которые соответствовали бы фактам, которые, как нам известно, являются реальными; при этом мы руководствуемся идеей, что если заключения, к которым ведет гипотеза, представляют собой известные истины, то сама гипотеза либо должна быть истинной, либо же по крайней мере должна быть правдоподобной». — Logic [A System of Logic, Ratiocinative and Inductive: Being a Connected View of the Principles of Evidence, and the Methods of Scientific Investigation, 2 vols. (London: Longmans, Green, 1865)] (6th Ed.), vol. 2, p. 8.

Если А, то В;

Однако А:

л В.

И поскольку меньшая посылка в этой форме играет роль антецедента или основания гипотетической пропо-

Кант — «Если все следствия знания истинны, то истинно также и это знание... Итак, можно заключать от следствия к к основанию, но не определяя, однако, этого основания. Лишь от совокупности всех следствий можно заключить к определенному основанию, что оно истинно. ...При втором, положительном и прямом виде заключения (modus ponens) имеется та трудность, что нельзя бывает аподиктически познать всю совокупность следствий, и поэтому путем указанного вида заключения приходят лишь к вероятному и гипотетически-истинному знанию (Hypotheses)» [2*]. — Logik [edited] by [Gottlieb Benjamin] Jasche; Werke, ed. Rosenkranz and Schubert [Immanuel Kant's sд mmtliche Werke, 12 parts in 14 vols., edited by Karl Rosenkranz and Friedrich Wilhelm Schubert (Leipzig: Leopold Voss, 1838-1842)], vol. 3, p. 221.

«Гипотеза есть признание суждения об истинности основания ради достижения следствий» [3*]. —Ibid., p. 262.

Гербарт — «Мы можем выдвигать гипотезы, затем дедуцировать следствия, а после этого — смотреть, согласуются ли эти последние с опытом. Такого рода предположения называются гипотезами». — Einleitung; Werke johann Friedrich Herbart. Lehrbuch zur Einleitung in die Philosophie // Sammtliche Werke, edited by g. Hartenstein (Leipzig: Leopold Voss, 1850)], vol. I, p. 53.

Бенеке — «Утвердительные выводы от консеквента к антецеденту , или гипотезы ». — System der Logik [Friedrich Eduard Beneke. System der Logik als Kunstlehre des Denken, 2 vols. (Berlin: Ferdinand Dь mmler, 1842)], vol. 2, p. 103.

Число подобного рода цитат можно было бы без труда умножить.

  • 277. Своей силой аргумент от аналогии, который известный логик [3] называет рассуждением от частностей к частностям, обязан тому, что он сочетает в себе свойства индукции и гипотезы; при помощи анализа его можно свести либо к индукции и гипотезе, либо к дедукции и гипотезе.
  • 278. Однако хотя вывод распадается на три по существу своему различные разновидности, все они тем не менее относятся к одному и тому же роду. Мы видели, что нельзя законно вывести ни одного заключения, которое невозможно было бы получить путем последовательности умозаключений, каждое из которых имеет по две посылки и не подразумевает ни одного факта, который бы не утверждался.
  • 279. Каждая из этих посылок представляет собой пропозицию, утверждающую, что определенные объекты обладают определенными свойствами. Каждый термин, входящий в подобного рода пропозицию, замещает либо определенные объекты, либо определенные свойства. Заключение можно рассматривать как пропозицию, подставляемую на место одной из посылок, при условии, что эта подстановка оправдывается фактом, установленным в другой посылке. Соответственно, заключение выводится из любой из посылок либо путем замены субъекта этой посылки новым субъектом, либо путем замены предиката этой посылки новым предикатом, либо путем замены обоих. Замена же одного термина другим может быть оправдана лишь постольку, поскольку термин, который заменяет исходный, представляет только то, что было представлено в заменяемом термине. Поэтому если обозначить заключение формулой:
    S есть Р, и заключение это выведено, путем замены субъекта, из посылки, которую в связи с вышесказанным можно выразить формулой:
    М естьР,
    3 <].S.Mill. Logic Bk. II. Ch. 3, § 3>.
    то другая посылка должна утверждать, что любой предмет, который представляет S, должно также представлять и М или что
    всякое S есть М;
    а если заключение «S есть Р» получено из любой из посылок путем замены предиката, то эту посылку можно записать как
    S есть М.
    А другая посылка должна утверждать, что все свойства, имплицируемые в Р, имплицируются и в Мили что
    все, что есть М, есть Р.
    Поэтому в любом случае силлогизм должен поддаваться выражению в форме
    S есть М; М есть Р:
    :. S есть Р.
    Наконец, если заключение отличается от каждой из посылок и субъектом, и предикатом, то форма выражения заключения и посылки может быть изменена так, чтобы они имели общий термин. Это всегда можно сделать, поскольку если Р — посылка, а С — заключение, то их можно сформулировать в следующем виде
    Положение вещей, представленное в Р, реально, и Положение вещей, представленное в С, реально.
    В этом случае другая посылка должна в какой-то форме виртуально утверждать, что любое положение вещей, такое, как представленное в С, есть такое положение вещей, которое представлено в Р.
    Всякое правильное рассуждение поэтому имеет одну общую форму; и, стремясь свести всю умственную деятельность к формуле правильного вывода, мы стремимся свести ее к одному-единственному типу.
  • 280. Явным препятствием для сведения всей умственной деятельности к типу правильного вывода является существование ошибочного рассуждения. Всякое умозаключение подразумевает истинность общего принципа процедуры вывода (вне зависимости от того, обусловлена ли она определенным фактом, относящимся к субъекту умозаключения, или же правилом, относящимся к системе знаков), согласно которому умозаключение является правильным. Если этот принцип ложен, то умозаключение ошибочно; но ни правильное умозаключение, посылки которого являются ложными, ни чрезвычайно слабая, хотя и не являющаяся целиком логически неправильной, индукция или гипотеза, как бы ни переоценивалась ее сила, каким бы ложным ни было ее заключение, не представляют собой ошибки.
  • 281. Слова, взятые именно в той связи, в которой они [располагаются] в рамках умозаключения, в силу этого и в самом деле включают любой факт, необходимый для того, чтобы сделать умозаключение убедительным; так что для логика, который должен иметь дело только со значениями слов согласно соответствующим принципам интерпретации, вне зависимости от интенции говорящего, распознаваемой по другим признакам, единственными ошибками, которые могли бы иметь место при таком подходе, были бы такие, которые представляли бы собою просто-напросто бессмыслицу и противоречие — либо потому, что заключения абсолютно несовместимы с их посылками, либо потому, что они связывают пропозиции при помощи выражающей заключение (illative) конъюнкции, при посредстве которой они ни при каких обстоятельствах не могут быть правильно связаны.
  • 282. Для психолога, однако, умозаключение правильно только при том условии, что посылки, из которых было выведено ментальное заключение, оказываются достаточными — при условии, что они истинны, — для того, чтобы оправдать это заключение — либо самостоятельно, либо же при помощи других положений, которые ранее были признаны истинными. Тем не менее нетрудно показать, что все выводы, произведенные человеком и не являющиеся правильными в вышеуказанном смысле, принадлежат к четырем классам, а именно: 1) к классу выводов, чьи посылки являются ложными; 2) к классу выводов, которые обладают некоторой малой силой, хотя она все же имеет место; 3) к классу выводов, которые возникают из-за смешения одного предложения с другим; 4) к классу выводов, которые следуют из неотчетливого понимания, неправильного применения, или ложности, правила вывода. Поскольку если человек совершил ошибку, не относящуюся к какому-нибудь из вышеуказанных классов, то он — не будучи сбит с толку каким-либо предрассудком или другим суждением, служащим правилом вывода, — вывел бы из истинных посылок, постигнутых с совершенной отчетливостью, заключение, которое не имело бы в действительности ни малейшего значения. Если бы подобное было возможно, спокойное размышление и внимание вряд ли были бы полезны для мышления, ибо предусмотрительность требуется исключительно для того, чтобы мы приняли в расчет все факты, и притом сделали эти факты, принятые нами во внимание, отчетливыми; спокойствие же позволяет нам быть осмотрительными и при осуществлении выводов не поддаваться воздействию такого рода страсти, благодаря которой истинным оказывается то, чему мы желаем быть истинным, или же то, чего мы опасаемся как истинного, или же воздерживаться от следования некоторым другим ошибочным правилам вывода. Однако опыт показывает, что спокойное и внимательное рассмотрение тех же самых отчетливо постигнутых посылок (включая предрассудки) будет гарантировать вынесение одного и того же суждения всеми людьми. Итак, если ошибка относится к первому из этих четырех классов и ее посылки являются ложными, то следует предположить, что либо процедура вывода, осуществляемая умом от этих посылок к заключению, является правильной, либо же она ошибочна относительно одного из трех других способов; ведь невозможно предположить, что ложность посылок может оказывать воздействие на процедуру действия разума в том случае, когда ложность [этих посылок] ему не известна. Если ошибка относится ко второму классу и обладает некоторой, пусть самой незначительной, силой, то она представляет собой правомочное вероятное умозаключение и принадлежит к классу правильных выводов. Если же она принадлежит к третьему классу и возникает из смешения одной пропозиции с другой, то это смешение обязано своим возникновением сходству между двумя этими пропозициями; это означает, что человек, увидев при рассуждении, что одна пропозиция обладает некоторыми качествами, которые свойственны другой, приходит к заключению, что первая пропозиция обладает всеми существенными качествами второй и эквивалентна ей. Итак, это гипотетический вывод, который, несмотря на то что он может быть слабым и его заключение может оказаться ложным, принадлежит к типу правильных выводов; и коль скоро ошибка по существу своему обусловлена этим смешением, процесс вывода ума при этих ошибках третьего класса подчиняется формуле правильного вывода. Если ошибка принадлежит к четвертому классу, то она возникает или из-за неправильного применения или непонимания правила вывода и тем самым является ошибкой, основанной на путанице, или же из-за принятия неправильного правила вывода. В этом последнем случае соответствующее правило на деле берется как какая-то посылка и поэтому ложное заключение имеет место просто из-за ложности посылки. Поэтому в любом ложном выводе, который способен осуществить человеческий ум, процесс вывода, осуществляемого умом, подчиняется формуле правильного логического вывода.

§ 3. Знаки-мысли

  • 283. Третий принцип, следствия которого мы должны дедуцировать, заключается в том, что всегда, когда мы мыслим, нам в сознании даны некоторые переживания, образы, понятия или какие-либо иные репрезентации, которые функционируют в качестве знаков. Однако из факта нашего собственного существования (которое удостоверяется появлением незнания и заблуждения) следует, что все данное нам является феноменальным проявлением нашего собственного существа. Это обстоятельство не препятствует этому данному быть феноменом чего-то, находящегося вне нас, точно так же как радуга является проявлением одновременно и солнца и дождя. Когда мы мыслим, то мы сами, каковые мы суть в данный момент, выступаем как знаки. Итак, знак, как таковой, имеет три измерения (reference): во-первых, он есть знак для некоторой мысли, которая интерпретирует его; во-вторых, он есть знак, стоящий вместо некоторого объекта, эквивалентом которого он является в этой мысли; в-третьих, он есть знак, в некотором отношении или качестве, которое приводит его в связь с его объектом. Давайте задумаемся, что представляют собой те три коррелята, к которым отсылает мысль-знак.
  • 284. (1) К какой мысли обращается та мысль-знак, которая есть мы сами, когда мы мыслим? Она может, посредством внешнего выражения, которого она, возможно, достигает только после значительного внутреннего развития, обращаться к мысли другого человека. Но вне зависимости от того, происходит это или нет, она всегда интерпретируется нашей собственной последующей мыслью. Если после любой мысли поток идей течет свободно, то он подчиняется закону умственной ассоциации. В этом случае всякая предшествующая мысль подсказывает что-то той мысли, которая следует за ней, то есть является знаком чего-то для этой последней. Правда и то, что наш ход мыслей может быть прерван. Но нам следует помнить, что в дополнение к принципиальному элементу мысли в любой момент в нашем уме имеются сотни вещей, которые привлекают лишь самое незначительное внимание или лишь в ничтожной степени осознаются нами. Поэтому отсюда вовсе не следует, что, поскольку новый элемент мысли получает полное преимущество, ход мысли, который он смещает, вообще обрывается. Напротив, из нашего второго принципа, согласно которому нет интуиции или познания, не обусловленного предыдущим познанием, следует, что включение нового опыта никогда не представляет из себя мгновенного дела, но что это — событие, требующее времени и происходящее посредством длительного процесса. Поэтому его выдающееся положение (prominence) в сознании должно, вероятно, быть завершением нараставшего процесса; и если это так, то не имеется достаточной причины для того, чтобы мысль, которая была господствующей немного раньше, внезапно и мгновенно прекратилась. Если же ход мысли прекращается посредством постепенного угасания, то она свободно следует своим собственным законам ассоциации до тех пор, пока она продолжается, и поэтому нет момента, в который имелась бы мысль, относящаяся к этой последовательности, после которой нет [другой] мысли, интерпретирующей или повторяющей ее. Таким образом, закон, согласно которому всякая мысль-знак истолковывается или интерпретируется последующим, не имеет исключений до тех пор, пока все мысли не приходят к внезапному и окончательному концу в смерти.
  • 285. (2) Следующий вопрос: к чему относится мысль-знак — что она именует — каков ее suppositum? Несомненно, что это — внешняя вещь в том случае, когда познается реальная внешняя вещь. Но тем не менее, поскольку мысль обусловлена предыдущей мыслью о том же самом объекте, она относится к вещи только посредством обозначения этой предыдущей мысли. Давайте предположим, например, что мы мыслим о Туссэне [5*] так, что он сперва мыслится как негр, но не обязательно как человек. Если впоследствии добавляется эта определенность, то это происходит благодаря мысли, что негр есть человек; это значит, что последующая мысль, «человек», относится к внешней вещи, будучи предицирована предшествующей мысли, «негр», которая у нас была об этой вещи. Если мы впоследствии будем думать о Туссэне как о генерале, то мы будем думать, что этот негр, этот человек был генералом. Итак, в любом случае последующая мысль обозначает то, что мыслилось в предшествующей мысли.
  • 286. (3) Мысль-знак представляет свой объект в том отношении, в котором этот объект мыслится; то есть это отношение непосредственно осознается в мышлении или, иными словами, оно само и есть мысль, или по крайней мере то, что мыслится мыслью, или же то, чем мыслится эта мысль в последующей мысли, для которой она есть знак.
    Нечто, лежащее в основе (лат.) 4*.
  • 287. Теперь нам предстоит рассмотреть два других свойства знаков, которые имеют большое значение в теории познания. Поскольку знак — это не вещь, которую он обозначает (signified), но отличается от последней в каких-то отношениях, ясно, что он должен обладать какими-то признаками, которые принадлежат ему сами по себе и не имеют ничего общего с его функцией репрезентации. Эти характеристики я называю материальными качествами знака. В качестве примера подобных качеств возьмем слово «man» («человек»): оно состоит из трех букв, отпечатанных на картинке плоским и нерельефным шрифтом. Во-вторых, знак должен обладать способностью связываться (не в уме, а реально) с другим знаком того же самого объекта или же с самим объектом. Таким образом, слова вовсе не обладали бы значением до тех пор, пока они не могли бы быть связаны в предложения при помощи реальной связки, которая соединяет знаки одной и той же вещи. Полезность некоторых знаков, таких, как флюгер, ярлык и т.п., заключается исключительно в их реальной связи с теми самыми вещами, которые они обозначают. В случае с картиной такая связь неочевидна, но она существует в силу ассоциации, которая связывает картину с ее образом в мозгу. Эту реальную, физическую связь знака с объектом, либо непосредственную, либо опосредованную связью с другим знаком, я называю чисто указательным (demonstrative) применением знака. Репрезентативная функция знака не заключается ни в его материальном качестве, ни в его чисто указательном применении; дело в том, что эта функция характеризует знак не по отношению к себе самому или же к реальному объекту, который он обозначает, но в его отношении к мысли, в то время как две вышеописанные характеристики принадлежат самому знаку независимо от его направленности на мысль. И все же если я возьму все вещи, имеющие определенные качества, и физически соединю их с другим рядом вещей, одно к одному, то они сгодятся в качестве знаков. Если они не рассматриваются в качестве таковых, то, значит, они не являются действительными знаками, но суть знаки в том смысле, в каком, например, о невидимом цветке можно сказать, что он — красный, что также может служить симптомом психического заболевания.
  • 288. Рассмотрим также состояние ума, как понятие. Оно есть понятие в силу того, что оно имеет значение, логическое содержание (comprehension); и если оно применимо к какому-то объекту, то это потому, что объект имеет свойства, включенные в содержание данного понятия. Так, логическое содержание мысли обычно считается состоящим из мыслей, содержащихся в ней; но мысли являются событиями, актами ума. Две мысли суть два события, разделенные во времени, и одна не может содержаться в другой в буквальном смысле слова. Можно возразить, что все мысли, в точности подобные друг другу, считаются одной и что когда говорят, что одна мысль содержит другую, то имеют в виду, что она содержит в себе мысль, в точности подобную той другой. Однако как две мысли могут быть подобными? Два объекта могут считаться подобными только в том случае, если они сравниваются и сводятся друг с другом в уме. Мысли не могут существовать за пределами сознания; они существуют лишь постольку, поскольку мыслятся. Следовательно, две мысли не могут быть подобными до тех пор, пока они в уме не сведены друг с другом. Но, что касается их существования, две мысли разделены интервалом времени. Мы весьма склонны воображать себе, что можем создать мысль, подобную прошлой мысли, ставя ее в соответствие последней так, как если бы эта прошлая мысль была бы все еще нам дана. Ясно, однако, что знание о том, что одна мысль подобна другой мысли или каким-либо образом верно репрезентирует другую мысль, не может возникнуть из непосредственного восприятия, но должно быть гипотезой (несомненно, полностью подтверждаемой фактами), и что поэтому образование такой репрезентирующей мысли должно быть зависимо от реальной силы, действующей вне сознания, а не просто от ментального [акта] сравнения. Поэтому когда мы говорим, что одно понятие содержится в другом, то имеем в виду, что обычно мы репрезентируем одно в другом; то есть мы образуем особенный вид суждения [4], субъект которого обозначает одно понятие, а предикат — другое.
  • 289. В таком случае ни одна мысль, ни одно чувствование сами по себе не содержат никаких других мыслей или чувствований, но все они являются абсолютно простыми и недоступными для анализа; считать, что они состоят из других мыслей или чувствований, так же ошибочно, как и считать, что движение по прямой линии состоит из двух движений, результатом которых оно является; то есть это утверждение — метафора или фикция, параллельные истине. Всякая мысль, какой бы искусственной и сложной она ни была, является, коль скоро она дана непосредственно, просто ощущением, не имеющим частей и потому не имеющим в себе сходства с какой-либо иной мыслью; поэтому она совершенно несопоставима с какой-либо иной мыслью и является абсолютно sui generis [5]. А все то, что совершенно несравнимо с чем-либо еще, является совершенно необъяснимым, потому что объяснение состоит в подведении вещей под общие законы или в распределении их по естественным классам. Следовательно, всякая мысль, поскольку она есть чувствование особого рода, есть просто окончательный, необъяснимый факт. Тем не менее это не противоречит моему постулату о том, что никакой факт нельзя оставлять необъясненным; ибо, с одной стороны, мы никогда не можем сказать себе: «Это дано мне», ибо прежде, чем мы сможем проделать акт рефлексии, ощущение пройдет; с другой стороны, когда ощущение прошло, мы уже никогда не сможем вернуть назад чувственное качество (quality of the feeling) таким, каким оно было в себе и для себя, или же узнать, на что оно было похоже само по себе, или даже обнаружить существование этого качества иначе, нежели как путем непосредственного заключения, оправляющегося от нашей общей теории о себе самих, да и то не в его своеобразии, но лишь как нечто данное.
    4 Суждение, касающегося минимума информации, о теории которого см. мою работу о содержании и объеме в: Proceedings of the American Academy of Art and Sciences, vol. 7, p. 426.
    5 Заметьте, что я говорю сама по себе. Я не настолько сумасброден, чтобы отрицать, что мое ощущение красного сегодня сходно с моим ощущением красного вчера. Я всего-навсего говорю, что это сходство может заключаться только в физиологической силе, находящейся за пределами сознания, которая заставляег меня утверждать, что я опознаю это чувствование как являющееся тем же самым, что и предыдущее, так что это сходство не за-ключастся в общности ощущения.
    Будучи данными, чувствования все одинаковы и не требуют объяснения, поскольку они содержат только то, что является всеобщим. Таким образом, все, что мы можем истинно предицировать чувствованиям, поддается объяснению; не поддается объяснению только то, что мы не можем знать при помощи рефлексии. Таким образом, мы не впадаем в противоречие, связанное с трактовкой опосредованного как не поддающегося опосредованию. Наконец, ни одна действительно данная мысль (которая есть просто чувствование) не имеет какого-либо значения, какой-либо интеллектуальной значимости сама по себе; ибо оно заключается не в том, что в действительности мыслится, но в том, с чем эта мысль может быть связана, будучи репрезентирована в следующей мысли. Таким образом, значение мысли есть всецело нечто возможное. На это можно возразить, что если ни одна мысль не имеет значения, то и все мышление в целом не имеет значения. Но это так же ошибочно, как ошибочно считать, что раз каждое место, последовательно занимаемое телом, лишено пространства для движения, то и во всем пространстве для движения нет места. Ни в какой момент времени в состояниях моего ума нет ни познания, ни репрезентации, но они имеются в отношениях между состояниями моего ума в различные моменты времени [6]. Короче говоря, непосредственное (а следовательно, в себе не поддающееся опосредованию — неанали-зируемое, необъяснимое, неинтеллектуальное) течет непрерывным потоком через наши жизни; это общая сумма сознания, опосредование которого, то есть непрерывность, осуществляется реальной действующей силой вне сознания [6*].
    6 Соответственно, точно так же, как мы говорим, что тело находится в движении, а не что движение находится в теле, нам следует говорить, что мы находимся в мысли, а не что мысли находятся в нас.
  • 290. Таким образом, мы имеем в мысли три элемента: во-первых, репрезентативную функцию, которая делает ее репрезентацией; во-вторых, чистое указательное применение, или реальное соотношение, которое ставит одну мысль в отношение к другой мысли; и в-третьих, материальное качество, или то, как она чувствуется, которое придает мысли ее качество [7].
  • 291. Что ощущение не обязательно является интуицией или первым впечатлением чувств, весьма очевидно в случае чувства красоты и, как было показано [8] в случае звука. Когда ощущение прекрасного определено предыдущими познаниями, оно всегда возникает как предикат; то есть мы думаем, что что-то прекрасно. Всякий раз, когда бы ощущение ни возникло подобным образом как следствие других [ощущений], индукция показывает, что эти другие ощущения являются более или менее сложными. Так, ощущение определенного вида звука возникает в результате воздействий на различные нервы уха, скомбинированных особым образом и следующих друг за другом с определенной скоростью. Ощущение цвета зависит от воздействий на глаз, следующих друг за другом регулярно и с определенной скоростью. Ощущение прекрасного возникает на основе множества других впечатлений. И так же обстоит дело во всех иных случаях. Во-вторых, все эти ощущения сами по себе просты или по крайней мере они таковы по сравнению с теми, которые вызывают их. Соответственно, ощущение есть простой предикат, замещающий сложный предикат; иными словами, оно выполняет функцию гипотезы. Но общий принцип, согласно которому всякая вещь, к которой относится такое-то ощущение, имеет такой-то сложный ряд предикатов, определен не разумом (как мы увидели), но имеет произвольную природу. Следовательно, класс гипотетических выводов, сходство с которым имеет возникающее ощущение, представляет собой рассуждение от определения к определяемому, в котором большая посылка имеет произвольную природу.
    7 О качестве , отношении и репрезентации см .: Proceedings of the American Academy of Art and Sciences, vol. 7, p. 293-
    8 «Questions Concerning Certain Faculties Claimed for Man //Journal of Speculative Philosophy. vol. 2 (1868), pp. 103-114>.
    Только в этом модусе рассуждения эта посылка определена конвенциями языка и выражает ситуацию, в которой используется слово; а при образовании ощущения она определена строением нашей природы и выражает обстоятельства, при которых появляется ощущение, или естественный умственный знак. Таким образом, ощущение, постольку, поскольку оно репрезентирует что-либо, определено, согласно логическому закону, предшествовавшими познаниями; это означает, что эти познания обусловливают наличие ощущения. Но коль скоро ощущение есть просто чувствование особого рода, то оно определено некоей необъяснимой, таинственной силой; и, тем самым является не репрезентацией, но только материальным ее качеством. Ибо точно так же, как в рассуждении от определения к определяемому для логика совершенно безразлично, как будет звучать определяемое слово или сколько будет в нем букв, и в случае с этим соответствующим словом никакой внутренний закон не смог бы определить, как оно будет переживаться само по себе. Поэтому чувствование как чувствование есть лишь материальное качество умственного знака [7*].
  • 292. Однако нет такого чувствования, которое не было бы также и репрезентацией, предикатом чего-либо, логически обусловленным предшествующими чувствованиями. Ибо если имеются вообще какие-либо чувствования, которые не являются предикатами, то это — эмоции. Итак, всякая эмоция имеет субъект. Если человек рассержен, он говорит себе о том или ином явлении, что оно подло или отвратительно. Если он радуется, то он говорит: «это восхитительно». Если он чем-то озабочен, то говорит: «Это странно». Короче говоря, всякий раз, когда человек испытывает какое-то чувство, он думает о чем-то. Даже те страсти, которые не имеют определенного объекта — такие, как меланхолия, — осознаются благодаря тому, что придают определенный оттенок объектам мысли. Причина же, заставляющая нас считать эмоции скорее аффектами Я, нежели познаниями какого-либо иного вида, состоит в том, что мы сочли их более зависимыми от нашей случайной ситуации в данный момент, в сравнении с другими познаниями; но это означает только то, что они являются познаниями, слишком ограниченными для того, чтобы быть полезными. Эмоции, как покажет даже небольшое наблюдение, возникают тогда, когда наше внимание привлечено к сложным и не поддающимся постижению обстоятельствам. Страх возникает, когда мы не можем предсказать свою судьбу; радость — в случае неких смутных и особенно сложных ощущений. Если в случае, когда имеются определенные данные, свидетельствующие о том, что событие, представляющее для меня большой интерес и, по моему предположению, имеющее шанс осуществиться, может не произойти, я после взвешивания вероятностей, и изобретения мер предосторожности, и отбора дальнейшей информации обнаруживаю, что не в состоянии прийти к какому-либо установленному заключению по отношению к будущему, вместо того интеллектуального гипотетического вывода, который я искал, возникает чувство беспокойства. Когда происходит что-то, что я не могу объяснить, я испытываю чувство удивления. Когда я пытаюсь представить себе то, что я никогда не смогу сделать, например удовольствие в будущем, я надеюсь. «Я не понимаю вас», — говорит обычно рассерженный человек. Не поддающееся постижению, невыразимое, непостижимое обыкновенно возбуждает эмоции; но ничто не охлаждает так, как научное объяснение. Таким образом, эмоция всегда является простым предикатом, которым при помощи определенной операции ума заменяется весьма сложный предикат. Итак, если мы сочтем, что такой весьма сложный предикат требует объяснения при помощи гипотезы, что эта гипотеза должна быть более простым предикатом, заменяющим тот сложный предикат, и что, когда мы обладаем эмоцией, гипотеза, строго говоря, едва ли возможна, — то сходство между ролями, выполняемыми эмоцией и гипотезой, окажется весьма примечательной. Бесспорно, что между эмоцией и интеллектуальной гипотезой имеется определенное различие, в силу которого мы имеем право считать, в случае с этой последней, что по отношению ко всему, к чему может быть применен простой гипотетический предикат, сложный предикат окажется истинным; тогда как в случае эмоции мы сталкиваемся с пропозицией, в пользу которой нельзя найти каких-то разумных доводов, но которая просто обусловлена нашим эмоциональным состоянием. Это в точности соотносится с различием между гипотезой и рассуждением от определения к определяемому, и, таким образом, может показаться, что эмоция есть не что иное, как ощущение. Тем не менее между эмоцией и ощущением имеется, по-видимому, различие, и я определил бы его так:
  • 293. Есть некоторое основание считать, что в соответствии со всяким чувствованием, происходящим в нас, в наших телах происходит некоторое движение. Это свойство мысли-знака, поскольку оно не находится в какой-либо рациональной зависимости от значения знака, можно сравнить с тем, что я назвал материальным качеством знака; но оно отличается от последнего тем, что нет существенной необходимости в том, чтобы оно еще и переживалось для того, чтобы имелась какая-то мысль-знак. В случае ощущения многообразие впечатлений, которое предшествует ему и его обусловливает, не имеет сходства с телесным движением, ему соответствующим, возникая из любого большого нервного узла или из мозга, и, вероятно, по этой причине ощущение производит не слишком значительное нервное потрясение в человеческом организме; кроме того, само ощущение не является мыслью, обладающей достаточно сильным влиянием на ход мысли, за исключением роли той информации, для передачи которой оно может служить. Эмоция, с другой стороны, возникает значительно позже в развитии мысли — я имею в виду то, что она более отдалена от первоначального познания ее объекта, — и мысли, которые обусловливают ее, всегда уже соотнесены с соответствующими движениями в мозгу или в центральной нервной системе. Следовательно, эмоция производит многочисленные движения в теле и, вне зависимости от ее репрезентативной значимости, сильно воздействует на ход мысли. Животные двигательные акты, на которые я ссылаюсь, — это прежде всего такие движения, как: краснеть от стыда или застенчивости, закрывать глаза, пристально смотреть, глазеть; улыбаться, хмуриться, смотреть сердитым взглядом; дуться, надувать губы; смеяться, плакать, рыдать, извиваться, вздрагивать, дрожать, удивляться, испытывать шок; вздыхать, сопеть, фыркать; пожимать плечами, стонать; грусть, тоска, уныние; трепет, дрожь; переполнение сердца чувствами и т.д. и т.п. Во-вторых, к этому, по всей видимости, можно добавить другие более сложные действия, которые тем не менее возникают из непосредственных импульсов, а не из размышлений.
  • 294. Как собственно ощущения, так и эмоции отличаются от переживания мысли тем, что в случае ощущения и эмоции материальное качество делается заметным в силу того, что мысль не обладает отношением основания к мыслям, которые определяют ее; в случае же с переживанием мысли соответствующее отношение имеет место и отвлекает внимание, уделяемое просто переживанию. Говоря, что в ряде случаев отсутствует отношение причины к определяющим мыслям, я имею в виду то, что в содержании мысли нет ничего такого, что объясняло бы, почему ему следовало бы появиться только в случае наличия этих определяющих мыслей. Если такое отношение причины есть, если мысль существенно ограничена в своем применении к этим объектам, тогда мысль постигает мысль иную, нежели она сама; иными словами, в этом случае она является сложной мыслью. Несложная мысль не может поэтому быть чем-то иным, кроме как ощущением или эмоцией, не имеющими рационального характера. Это весьма отличается от общепринятого учения, согласно которому высшие и наиболее «метафизические» понятия являются абсолютно простыми. Меня могут спросить, как следует анализировать такое понятие бытия или могу ли я хотя бы определить единицу, двойку и тройку без соответствующих подсчетов (diallelon). Итак, прежде всего я признаю, что ни одно такое понятие не может быть расчленено на два других, более высокого уровня, чем оно само; и в этом смысле поэтому я целиком и полностью признаю, что наиболее метафизические, достоверные и в высшем смысле интеллектуальные понятия являются абсолютно простыми. Однако, хотя эти понятия не могут быть определены через род и видовое отличие, имеется еще и другой способ, которым они могут быть определены. Всякое определение осуществляется через отрицание; изначально мы можем распознать любое свойство, только сравнив объект, обладающий этим свойством, с объектом, который этим свойством не обладает. Поэтому понятие, которое было бы совершенно общим во всех отношениях, было бы недоступно познанию и невозможно. Мы не приобретаем понятие бытия, в смысле, заключенном в связке, путем наблюдения того, что все вещи, которые мы можем мыслить, имеют что-то общее, поскольку ничего такого не наблюдается. Мы получаем его благодаря рефлексии над знаками — словами или мыслями; мы видим, что различные предикаты могут быть приписаны одному и тому же предмету и что каждый из них делает некоторое понятие применимым к предмету; тогда мы воображаем, что предмет обладает чем-то истинным по отношению к себе самому, потому что предикат (все равно какой) применим к нему; а это мы и называем бытием. Поэтому понятие бытия является понятием о знаке — то есть о мысли или слове; и поскольку оно неприменимо к каждому знаку, оно не является изначально общим, хотя оно и может быть таковым в своем опосредованном применении к вещам. Бытие поэтому может быть определено; оно может быть определено, например, как то, что является общим для объектов, включенных в какой-либо класс, и как то, что является общим для объектов, не включенных в тот же самый класс [8*]. Однако не будет ничего нового в том, что мы скажем, что метафизические понятия являются главным образом и по сути мыслями относительно слов или мыслями относительно мыслей; таковы учения как Аристотеля (чьи категории являются частями речи), так и Канта (чьи категории являются свойствами различных видов пропозиций).
  • 295. Ощущение и способность абстрагирования или внимания могут в известном смысле считаться единственными составными элементами любой мысли. Рассмотрев первое, давайте теперь предпримем анализ последнего. Силой нашего внимания особое значение придается одному из объективных элементов сознания. Это подчеркнутое внимание, следовательно, само не является объектом непосредственного сознания; и в этом отношении оно совершенно отличается от переживания. Поэтому коль скоро это подчеркнутое внимание все же воздействует определенным образом на сознание и, таким образом, может существовать только постольку, поскольку оказывает воздействие на наше знание, и коль скоро ни один акт даже предположительно не может определить тот акт, который предшествует ему во времени, то этот акт может состоять только в способности указанного познания оказывать воздействие на нашу память или на какую-либо иную последующую мысль, подвергающуюся воздействию. Это подтверждается тем фактом, что внимание является делом непрерывного количества; ибо непрерывное количество, насколько это нам известно, сводится в конечном счете ко времени. Соответственно, мы обнаруживаем, что внимание действительно производит очень сильное воздействие на последующую мысль. Во-первых, оно сильно воздействует на память: чем больше внимания уделяется мысли, тем дольше она сохраняется в памяти. Во-вторых, чем сильнее внимание, тем теснее связь и тем правильнее логическая последовательность в мысли. В-третьих, при помощи внимания может быть восстановлена забытая мысль. Исходя из этих фактов, мы понимаем, что внимание есть сила, посредством которой мысль в один момент времени связывается и соотносится с мыслью в другой момент времени; или если применять концепцию мысли как знака, то мы понимаем, что внимание есть чистое указательное применение мысли-знака.
  • 296. Внимание возникает тогда, когда один и тот же феномен появляется неоднократно при различных обстоятельствах или когда один и тот же предикат [встречается] у разных предметов. Мы видим, что А обладает определенным свойством, что В и С обладают тем же самым свойством; это привлекает наше внимание, так что мы говорим.-«Они обладают этим свойством». Таким образом, внимание есть акт индукции; но это такая индукция, которая не способствует увеличению нашего знания, поскольку вышеупомянутое «они» относится только к тем частным случаям, которые становятся нам известны благодаря опыту. Короче говоря, это умозаключение от энумерации.
  • 297. Внимание воздействует на нервную систему. Эти воздействия суть привычки, или нервные ассоциации. Привычка возникает тогда, когда мы, обладая ощущением выполнения определенного акта т, при различных обстоятельствах а, b, с, начинаем выполнять этот акт каждый раз, когда возникает некое общее событие l, для которого а, b, с, суть отдельные случаи. Это значит, что познанием того, что всякий случай a, b или с есть случай т, определяется познание того, что всякий случай /есть случай т.
    Таким образом, образование привычки есть индукция, и поэтому оно необходимо связано с вниманием или абстрагированием. Волевые акты происходят от ощущений, вызванных привычками, так же как инстинктивные действия происходят от нашей врожденной природы.
  • 298. Мы видели, таким образом, что любой вид модификаций сознания — внимание, ощущение и понимание — представляет собой вывод. Могут возразить, однако, что вывод имеет дело только с обшими терминами и что образ, или абсолютно единичная репрезентация, не может поэтому быть выведен.
  • 299. «Единичный» и «индивидуальный» суть двусмысленные термины. «Единичный» может означать то, что может быть только «здесь» и «теперь». В этом смысле он не противопоставляется общему, Солнце в этом смысле представляет собой единичное, но, как объясняется в любом добротном трактате по логике, оно является общим термином. Я могу обладать весьма общим понятием о Ермолае Варваре, однако я все же постигаю его как существо, способное находиться только «здесь» и «теперь». Когда об образе говорят, что он — единичный, это означает, что он совершенно определен во всех отношениях. Всякое возможное свойство, или отсутствие такового, вследствие этого должно быть истинным в отношении такого образа. Выражаясь словами наиболее выдающегося толкователя этого учения, образ человека «должен быть образом или белого, или черного, или краснокожего; прямого или сгорбленного, высокого, или низкого, или среднего роста человека» [9]. Он должен быть образом человека с открытым или закрытым ртом, с волосами в точности такого-то оттенка, фигура которого в точности обладает такими-то пропорциями.
    9 <Berkeley Principles of Human Knowledge, § 10, Introduction>.
    Ни одно из положений Локка не было отвергнуто с таким презрением всеми друзьями образа, как его отрицание того, что «идея» треугольника должна быть идеей или тупоугольного, или прямоугольного, или же остроугольного треугольника. В действительности образ треугольника должен быть образом одного треугольника, каждый из углов которого имеет определенное количество градусов, минут и секунд.
  • 300. Коль так, то ясно, что ни один человек не обладает истинным образом дороги к своему офису или любой другой реальной вещи. На самом деле он вообще не обладает ее образом до тех пор, пока не оказывается способен не только осознать, но и представить ее себе (верно или неверно) во всех ее бесконечных деталях. Коль скоро это так, то оказывается весьма сомнительным, обладаем ли мы вообще такой вещью, как образ в нашем воображении. Пожалуйста, читатель, посмотри на ярко-красную книгу или на какой-нибудь другой ярко окрашенный объект, а затем закрой глаза и скажи, видишь ли ты этот цвет, все равно, яркий или бледный, — если, конечно же, здесь есть что-нибудь напоминающее зрение. Юм и другие последователи Беркли считают, что нет никакой разницы между зрительным восприятием красной книги и воспоминанием о ней, за исключением «различной степени силы и живости». «Цвета, которые использует память, — говорит Юм, — оказываются слабыми и блеклыми по сравнению с теми, в которые обряжены наши первоначальные восприятия» [10]. Если бы это утверждение относительно различия [между восприятием и воспоминанием] было правильным, то мы вспоминали бы книгу менее красной, нежели она есть на самом деле; тогда как в действительности мы вспоминаем цвет с очень большой точностью в течение небольшого промежутка времени, прошедшего после восприятия (пожалуйста, читатель, проверь это), хотя мы и не видим ничего похожего на него. Нас совершенно не охватывает что-либо, относящееся к переживанию цвета, за исключением сознания того, что мы могли бы его осознать. В качестве дальнейшего доказательства я попрошу читателя произвеста небольшой эксперимент.
    10 <Ср .: Hume. Treatise of Human Nature, Pt I, § 3, and Pt. III, § 5>.
    Пусть он, если может, представит себе образ лошади — не той, какую он когда-либо видел, но именно воображаемой лошади — и, прежде чем продолжить чтение, пусть зафиксирует образ в своей памяти при помощи созерцания [11] ...[так]. Сделал читатель то, что требовалось? Ибо я протестую, поскольку нечестно было бы продолжать чтение, не сделав этого. Итак, читатель может в общих чертах сказать, какого цвета была эта лошадь — серого, гнедого, или же черного. Однако он, вероятно, не может сказать, какого в точности оттенка она была.
    11 Нет никакой необходимости убеждать человека, родным языком которого является английский, в том, что созерцание является по сути своей (1) длительным, (2) волюнтативным и представляет собою (3) действие и что оно никогда не используется для обозначения того, что становится в этом акте ясным для ума Иностранец может убедиться в этом, изучая произведения англоязычных авторов Так, Локк (Essay concerning Human Understanding, Book II, chap 19, § 1) говорит «Если [идею] долгое время рассматривают в уме, это есть созерцание», и затем (ibid, Book II, ch. 10, § 1) «...удержание в течение некоторого времени в уме проникшей в него идеи называется созерцанием» Поэтому этот термин не годится для перевода Anschauung, поскольку этот последний не включает акта, который необходимо являлся бы длительным или волюнтативным, и обозначает чаще всего ментальную репрезентацию, иногда — способность, значительно реже — получение восприятия в уме и уж совсем редко — действие Перевод Anschauung посредством «интуиции» не встречает такого рода невыносимого возражения. Этимологически оба слова в точности соответствуют друг другу. Исходным философским значением интуиции было познание наличного многообразия в его характерных чертах; ныне же оно обычно используется для того, чтобы, как говорит современный автор, «включить все результаты способностей восприятия (внешнего или внутреннего) и воображения; всякий акт сознания, непосредственным объектом которого является индивиду будь то вещь, акт или состояние ума, данные в условиях определенного существования в пространстве и во времени» Наконец, перевод Anschauung как интуиции засвидетельствован и авторитетом самого Канта; и конечно же, общеупотребительным способом написания немцами латинских терминов Более того, «интуитивный» часто заменяет anschauend или anscbaulicb. Если это приводит к ошибочному пониманию Канта, то это ошибочное понимание разделяется [в таком случае] им самим и практически всеми его соотечественниками.
    Он не может установить этого с той же точностью, с какой он может сделать это после того, как увидит такую лошадь. Но почему, если он имел в своем уме образ, который обладал общим цветом не более, чем отдельным оттенком, последний мгновенно исчез из его памяти, в то время как первый все еще остается? Можно возразить, что мы всегда забываем детали раньше, чем более общие свойства; но на то, что этот ответ является недостаточным, указывает, как я полагаю, та предельная несоразмерность, имеющая место между промежутками во времени, когда точный оттенок чего-либо созерцаемого вспоминается в сравнении с тем мгновенным забвением точного оттенка чего-то воображаемого, а также между значительно более живой памятью о виденной вещи,по сравнению с памятью о вещи воображаемой.
  • 301. Я полагаю, что номиналисты смешивают мышление треугольника, не рассматривающее его ни как равносторонний, ни как равнобедренный, ни как неравносторонний, и мышление треугольника, которое не рассматривает, является ли он равносторонним, равнобедренным или неравносторонним.
  • 302. Важно помнить, что мы не обладаем интуитивной способностью проводить различие между одним субъективным модусом сознания и другим; и следовательно, зачастую мыслим, что что-то представляется нам в качестве наглядного образа, в то время как на самом деле оно конструируется из весьма шатких данных посредством понимания. Так обстоит дело со сновидениями, как это показано часто встречающейся невозможностью описать сновидение умопостигаемым образом без добавления к нему чего-то, что, как мы ощущаем, отсутствовало в самом сновидении. Многие сновидения, которые бодрствующая память превращает в детальные и последовательные истории, вероятно, должны были быть простой беспорядочной смесью этих переживаний и способности осознания этого и того, о которых я только что упомянул.
  • 303. Я собираюсь теперь пойти еще дальше и сказать, что мы не обладаем образами даже в действительном восприятии. Будет достаточно доказать это на примере зрения, ибо если в том случае, когда мы смотрим на объект, не усматривается ни одного наглядного образа, то нет никаких оснований считать, что слух, осязание и другие чувства превосходят в этом отношении зрение То, что наглядный образ не отображается на нервах сетчатки — абсолютно достоверно, если, как сообщают нам физиологи, каждый нерв представляет собой нечто вроде «игольного острия», направленного к свету, причем расстояние между нервами оказывается значительно большим, чем minimum visible. To же самое обстоятельство проявляется в нашей неспособности воспринять широкую «мертвую точку» приблизительно в центре сетчатки. Если в таком случае мы имеем перед собой наглядный образ чего-либо, когда смотрим, то это образ, сконструированный умом под воздействием предыдущих ощущений При условии, что эти ощущения являются знаками, понимание, [отталкиваясь] от этих знаков посредством рассуждения, могло бы достичь всеобъемлющего знания внешних вещей, которое мы получаем от зрения, в то время как ощущения оказываются совершенно неподходящими для образования какого-либо полностью определенного образа или репрезентации. Если мы обладаем подобным образом или изображением (jncture), мы должны обладать в нашем уме представлением о поверхности, которая есть только часть любой видимой нами поверхности, и мы должны видеть, что любая часть [поверхности], сколь бы малой она ни была, имеет какой-то цвет. Если посмотреть с некоторого расстояния на пятнистую поверхность, то может показаться, что мы не увидим, является ли она пятнистой или нет; но если мы имеем перед собой образ, то поверхность появится перед нами либо как пятнистая, либо как не пятнистая Наконец, глаз благодаря тренировке обретает способность различать мельчайшие оттенки цвета, но если мы видим только совершенно определенные образы, то мы должны еще до того, как наши глаза приобретут сноровку, видеть всякий цвет как цвет, имеющий определенный оттенок. Таким образом, предполагать, что мы имеем перед собой образ тогда, когда мы смотрим, не только является гипотезой, которая ничего не объясняет, но такой гипотезой, которая в действительности порождает трудности, требующие, в свою очередь, новой гипотезы для их разрешения.
    * Минимально доступным для восприятия при помощи зрения (лат.).
  • 304. Одна из этих трудностей возникает из того факта, что детали различаются сложнее и забываются быстрее, чем общие обстоятельства. Согласно этой теории, общие признаки существуют в деталях; детали же представляют собой, в действительности, весь наглядный образ или картину целиком. Поэтому представляется довольно странным то обстоятельство, что все, лишь вторично существующее на картине, должно производить большее впечатление, чем сама эта картина. Верно, что на старой картине детали выделяются с большим трудом; но это потому, что мы знаем, что потемнение картины является результатом времени и оно не является частью самой картины. Нет никакой трудности в том, чтобы выделить детали картины в том состоянии, в каком они находятся в настоящее время, единственная трудность заключается в постижении того, что она представляла собой раньше. Но если мы имеем картину [отображенной] на сетчатке, то мельчайшие детали здесь столь же и даже более велики, чем ее общее очертание и значимость Однако то, что должно быть действительно видно, оказывается очень сложно опознать, тогда как то, что видится только при помощи абстрагирования от того, что действительно видно, оказывается предельно ясным.
  • 305. Однако решающий аргумент против того, что мы обладаем какими-либо образами или абсолютно определенными репрезентациями в восприятии, заключается в том, что в этом случае в каждой такой репрезентации мы обладали бы материалом для бесконечного количества сознательного познания, которое мы даже еще не осознали Итак, нет никакого смысла в утверждении, будто мы обладаем в уме чем-то, что вообще не оказывает ни малейшего воздействия на наше осознание акта познания Самое большее, что может быть сказано, — это то, что когда мы смотрим, то оказываемся в ситуации, находясь в которой мы способны получить очень значительное и, вероятно, необъятное количество знаний о видимых качествах объектов.
  • 306. Более того, то, что восприятия не являются полностью определенными и единичными, очевидно следует из того факта, что всякое чувство является механизмом абстрагирования. Зрение само по себе информирует нас только о цветах и формах. Никто не может притворяться, что образы зрения абсолютно определены по отношению ко вкусу. Они поэтому носят настолько общий характер, что не являются ни сладкими, ни не сладкими, ни горькими, ни не горькими, ни вкусными, ни безвкусными
  • 307. Следующий вопрос обладаем ли мы какими-либо общими понятиями, помимо тех, что [представлены] в суждениях? Очевидно, что при восприятии, в котором мы познаем вещь как существующую, имеется суждение о том, что вещь существует, поскольку простое общее понятие о вещи ни в коем случае не является познанием этой вещи в качестве существующей. Однако обычно говорилось, что мы можем представить себе любое понятие, не вынося при этом какого-либо суждения; однако, по-видимому, в этом случае мы только произвольно полагаем, что обладаем каким-то опытом. Для того, чтобы представить себе число 7, я полагаю, то есть я произвольно выношу гипотетическое суждение, что перед моими глазами имеются определенные единицы, и я сужу, что этих единиц — семь. Это, как кажется, самая простая и рациональная точка зрения на проблему, и я могу добавить, что эта точка зрения была принята лучшими логиками. Если дело обстоит так, тогда то, что известно под именем ассоциации образов, в действительности является ассоциацией суждений. Ассоциация идей, говорят, происходит согласно трем принципам — сходства, смежности и причинности. Однако будет столь же правильно, если мы скажем, что знаки обозначают то, что они обозначают, посредством трех принципов сходства, смежности и причинности. Нет никакого сомнения в том, что все, являющееся знаком чего бы то ни было, ассоциируется с последним посредством сходства, смежности и причинности; точно так же нет никакого сомнения в том, что любой знак вызывает в памяти вещь, которую он обозначает. Так что ассоциация идей состоит в том, что суждение производит другое суждение, знаком которого оно является. А это не что иное, как вывод.
  • 308. Все, к чему мы проявляем хотя бы малейший интерес, создает в нас свою собственную эмоцию, какой бы слабой она ни была. Эта эмоция является знаком и предикатом вещи. Итак, когда у нас есть вещь, напоминающая другую, то возникает сходная эмоция; а из этого мы мгновенно заключаем, что вторая похожа на первую. Формальный логик старой выучки скажет, что в логике в заключение не может входить термин, не содержавшийся в посылках, и что поэтому предположение чего-то нового должно будет существенно отличаться от процедуры вывода. Однако я отвечу, что это правило логики применимо только к тем умозаключениям, которые технически называются полными. Мы можем рассуждать и действительно рассуждаем так:
    Элиас был человеком;
    :. Он был смертен.
    И это умозаключение столь же логически обоснованно, как и полный силлогизм, хотя оно таково только потому, что большая посылка последнего оказывается истинной. Если переход от суждения «Элиас был человек» к суждению «Элиас был смертен» без того, чтобы действительно сказать себе: «Все люди смертны», не является выводом, то тогда термин «вывод» употребляется в таком ограниченном смысле, что выводы вряд ли будут иметь место где-либо за пределами учебника логики.
  • 309. То, что здесь сказано по поводу ассоциации по сходству, верно и в отношении всех остальных ассоциаций. Всякая ассоциация осуществляется посредством знаков. Всякий предмет имеет свои субъективные или эмоциональные качества, которые приписываются или абсолютно, или относительно, или путем конвенционального вменения всему тому, что является его знаком. И таким образом, мы рассуждаем:

Знак является тем-то и тем-то;

:. Знак есть эта вещь.

Это заключение, однако, преобразуется благодаря другим размышлениям, так что оно приобретает следующий

ВИД:

Знак есть почти что (представитель) эта вещь (этой вещи).

§ 4. Человек-знак

  • 310. Теперь мы подошли к рассмотрению последнего из четырех принципов, последствия которых мы должны проследить; а именно что абсолютно непознаваемое является абсолютно немыслимым. Наиболее сведущие люди давным-давно должны были понять, что согласно картезианским принципам собственная реальность вещей в конечном счете нe может быть нам известна. Отсюда распространение идеализма, который является, по существу, антикартезианским, будь то среди эмпириков (Беркли, Юм) или среди ноологов (Гегель, Фихте). Принцип, который обсуждается в данный момент, является откровенно идеалистическим; ибо, поскольку значением слова является понятие, которое оно передает, абсолютно непознаваемое не имеет значения, поскольку нет понятия, закрепленного за ним. Оно является поэтому словом, не имеющим значения; и, следовательно, все, что подразумевается под каким-либо термином в качестве «реального», в некоторой степени познаваемо и, таким образом, обладает природой познания в объективным смысле этого термина.
  • 311. В любой момент мы обладаем определенной информацией, то есть мы обладаем познаниями, логически выведенными посредством индукции и гипотезы из предыдущих познаний; эти предыдущие познания являются менее общими, менее отчетливыми и осознаются нами с меньшей степенью живости. Они, в свою очередь, были выведены из других, еще менее общих, менее отчетливых и менее живых [познаний]; и так далее вплоть до идеально [12] первого, которое является совершенно единичным и находящимся полностью вне сознания.
  • 12 Под идеальным я имею в виду предел, который возможное не может достичь.
  • Это идеально первое есть особенная вещь-в-себе. Оно не существует как таковое. Это означает, что не существует вещи, которая была бы в себе в том смысле, что она не имела бы никакого отношения к уму, хотя вещи, которые соотносимы с умом, существуют, вне сомнения, независимо от него, если не считать самого этого отношения. Познания, которые достигают нас подобным образом при помощи бесконечного ряда индуктивных выводов и гипотез (который, хотя и является бесконечным aparte ante logice *, оказывается не без начала во времени), бывают двух видов: истинные и неистинные, или познания, объекты которых реальны (real), и познания, объекты которых нереальны (unreal). Что мы подразумеваем под «реальным»? Это понятие, которое мы впервые должны были получить тогда, когда обнаружили, что имеется что-то нереальное, иллюзия; то есть когда мы впервые поправили самих себя. Единственное различие, на которое логически указывает этот факт, имеет место между вещью, связанной с нашими личными внутренними определениями, с отрицаниям, касающимися нашей идиосинкразии, и такой вещью, которая выстоит в конце концов. Тогда реальное есть то, что информация и рассуждение рано или поздно будут иметь в итоге своим результатом и что поэтому не зависит от моего и вашего капризов. Таким образом, само происхождение понятия реальности показывает, что эта концепция по существу своему включает в себя понятие безграничного СООБЩЕСТВА, способного к бесконечному росту знания. И таким образом, эти два ряда познания — реального и нереального — состоят, соответственно, из таких [познаний], которые в достаточно [отдаленном] будущем будут всегда подтверждаться сообществом, и таких, которые при тех же условиях будут всегда им отвергаться. Итак, пропозиция, ложность которой никогда не может быть обнаружена и ошибка в которой является поэтому абсолютно непознаваемой, согласно нашим принципам не содержит совершенно никакой ошибки. Следовательно, то, что осмысляется в этих познаниях, является реальным так, как оно действительно есть. В таком случае нет ничего, что могло бы помешать нам познавать внешние вещи такими, каковы они в действительности, и весьма похоже на то, что мы действительно знаем их таким образом в бесчисленных случаях, хотя и не можем быть абсолютно в этом уверены в каком-либо особенном случае.
  • * Относительно части, предшествовавшей логике (лат.).
  • 312. Из этого, однако, следует, что, поскольку ни одно из наших познаний не определено абсолютно, универсалии должны иметь реальное существование. Этот схоластический реализм принято считать верой в метафизические фикции. Однако в действительности реалист — это просто тот, кто не знает никакой скрытой реальности, помимо той, которая представлена в истинной репрезентации. Постольку, поскольку слово «человек» является истинным в отношении чего-либо, то, что слово «человек» обозначает, является реальным. Номиналист должен признать, что [слово] «человек» истинно применяется к чему-либо; однако он верит в то, что под этим нечто существует некая вещь-в-себе, непознаваемая реальность. Это — метафизическая выдумка. Современные номиналисты — это еще более поверхностные люди, которые, не в пример более основательным Росцелину и Оккаму, не знают, что реальность, которая не репрезентируется, — это та реальность, которая не обладает ни отношением, ни качеством. Сильным доводом в пользу номинализма является то, что нет человека, если это не какой-то особенный человек. Это возражение, однако же, не затрагивает реализм Скота; ибо хотя и не существует человека, в отношении которого можно было бы отрицать все дальнейшие определения, однако человек, абстрагированный от всех своих дальнейших определений, все же есть. Имеется реальное различие между человеком, рассматриваемым вне зависимости от того, каковы могут быть другие определения, и человеком, рассматриваемым с тем или иным особенным рядом определений, хотя, вне сомнения, это различие относится только к уму и не существует in re *.
  • * В вещах (лат).
  • Такова позиция Скота [13]. Основное возражение Оккама [против этого apгyмента] заключается в том, что не может быть реального различия, которое не существовало было in re, в вещи-в-себе; но это спорно, поскольку само возражение основывается только на представлении о том, что реальность есть нечто, независимое от отношения репрезентации [14].
  • 313. Такова природа реальности в общем; но в чем же состоит реальность ума? Мы видели, что содержание сознания, полное феноменальное проявление ума, есть знак, происходящий из вывода. Поэтому согласно нашим принципам, в соответствии с которыми абсолютно непознаваемого не существует, так что феноменальное проявление субстанции есть субстанция, мы должны заключить, что ум есть знак, развивающийся в соответствии с законами вывода. Что отличает человека от слова? Несомненно, здесь имеется различие. Материальные качества, силы, которые конституируют чисто указательное применение и значение человеческого знака, — все они являются в высшей степени сложными по сравнению с теми же [качествами] слова. Но эти различия имеют только относительный характер. Что же еще здесь может быть? Moiyr сказать, что человек является сознательным, в то время как слово — нет. Но «сознание» — это очень смутный термин. Он может означать, что [имеется] эмоция, которая сопровождает нашу рефлексию о том, что мы обладаем животной жизнью. Это есть сознание, которое лишается яркости или ослабевает, когда животная жизнь находится в упадке в старости или во сне, но которое не ослабевает тогда, когда в упадке находится духовная жизнь; оно тем живее, чем больше в человеке преобладает животное начало, но не таково тогда, когда в нем берет верх человеческое.
  • 13 «Eadem natura est, quae in existentia per gradum singularitatis est determinata, et in intellects, hoc est ut habet rclationem ad intellecturhut cognitum ad cognoscens, est indeterminata» [«Эта та же самая природа, которая в существовании определена степенью своей единичности и которая в интеллекте, то есть имея к интеллекту отношение познанного к познающему, является неопределенной» (лат.)] — Quaestiones Subtilissimae, lib. 7, qu. 18. м См. его аргумент к Summa logices [Summa logicac (Paris: Johannes Iligman, 1488)],part. l, cap. 16.
  • Мы не приписываем это ощущение словам, потому что у нас имеются основания верить в то, что оно находится в зависимости от обладания живым телом. Однако это сознание, будучи простым ощущением, является только частью материального качества человека-знака. С другой стороны, [термин] «сознание» используется иногда для обозначения [положения] Я мыслю, или единства мысли; однако единство [мысли] есть не что иное, как согласованность или же осознание этой согласованности мысли. Согласованность принадлежит любому знаку постольку, поскольку он есть знак, и поэтому любой знак, поскольку он обозначает в первую очередь то, что он есть знак, обозначает свою собственную согласованность. Человек-знак приобретает информацию и становится более значимым, чем он был прежде. Но так же обстоит дело и со словами. Разве слово «электричество» не значит в наши дни больше, чем оно значило во времена Франклина? Человек делает слово, и слово не означает ничего сверх того, что придано ему человеком в качестве значения, и только по отношению к некоторому человеку. Но поскольку человек может мыслить только при помощи слов или [каких-либо] иных внешних символов, то слова и другие внешние символы могут повернуться и сказать [человеку]: «Ты не значишь ничего, помимо того, чему мы тебя научили, и то лишь постольку, поскольку ты выбираешь какое-то слово в качестве интерпретанты своей мысли». Поэтому в действительности люди и слова взаимно обучают друг друга; всякое увеличение информации человека включает в себя и само включается в увеличение информации слова.
  • 314. Чтобы не утомлять читателя прослеживанием этого параллелизма слишком долго, достаточно сказать, что нет ни одного элемента человеческого сознания, который не имел бы какого-либо соответствия в слове; причина этого очевидна. Она состоит в том, что слово или знак, которые использует человек, и есть сам этот человек. Ибо так как факт, что всякая мысль является знаком, взятым в сочетании с тем фактом, что жизнь есть поток мысли, доказывает, что человек есть знак; тогда то, что всякая мысль есть внешний знак, доказывает, что человек есть внешний знак. Это означает, что человек и внешний знак тождественны в том же самом смысле, в каком тождественны слова homo и man **. Таким образом, мой язык есть всеобъемлющая сумма меня самого; ибо человек есть знак.
  • 315. Человеку трудно понять это, поскольку он настаивает на отождествлении себя со своей волей, со своей властью над живым организмом, со своей животной силой. Итак, организм есть только инструмент мысли. Однако тождество человека состоит в согласовании того, что он делает и мыслит, а согласованность есть интеллектуальное свойство вещи, то есть [согласованность] есть ее способность выражения.
  • 316. Наконец, поскольку что-либо действительно существует, оно есть то, что может окончательно стать известным как существующее в идеальном состоянии полной информации, так что реальность зависит от окончательного решения сообщества; так что мысль есть то, что она есть, только благодаря тому, что она отсылает к будущей мысли, которая по своему достоинству представляет собой мысль, идентичную ей, хотя и более развитую. В этом смысле существование мысли теперь зависит от того, что должно быть в будущем; так что она обладает только потенциальным существованием, зависимым от будущей мысли сообщества.
  • 317. Отдельный человек, поскольку его индивидуальное существование проявляется только посредством незнания и ошибки и коль скоро он отличается как от окружающих, так и от того, чем он и они должны быть, есть только отрицание. Этот человек -

« proud man,

Most ignorant of what he's most assured,

His glassy essence». ***

  • * Человек (лат.)
  • ** Человек (англ.).
  • *** Гордый человек / невежественный в том, в чем более всего уверен, / В своей зеркальной сущности (англ.)

I
Комментарии

Статья была впервые опубликована в: Journal of Speculative Philosophy, vol. 2 (1868), pp. 140-157; предназначалась в качестве главы V для работы «Search for a Method», 1893.

  • 1* Пирс дает здесь свою формулировку так называемой «бритвы Оккама». Она дает возможность наиболее просто и логически стройно систематизировать данные мысли-знаки. В более поздних своих работах Пирс будет неоднократно возвращаться к формулировке принципов, позволяющих нам наиболее оптимальным образом упорядочивать наши мысли. В качестве таких принципов у него фигурируют то так называемая «прагматист-ская максима», то «метод науки», то «критический здравый смысл*.
  • 2* Кант И, Логика / Пер. с нем. И. К. Маркова и В. А. Жучкова // Кант И. Соч. В 8-и т. Т. 8. М.: Чоро, 1994. С. 308 — 309.
  • 3*Там же, с. 343.
  • 4* В данном случае имеется в виду та сущность, на которую указывает знак. Понятийными эквивалентами термина «suppositum» семиотики Пирса в современной философии языка являются термины «предметное значение», «денотат», «номинат», «-референт».
  • 5* Туссэн-Лувертюр (Toussaint-Louverture) Франсуа Доминик (1743-1803) — один из руководителей освободительной борьбы гаитянского народа против английских интервентов (1793 — 1803) и французских колонизаторов (1802 — 1803). С 1797 г. главнокомандующий вооруженными силами западной части о. Гаити, с 1801 г. — пожизненный правитель острова. Отменил рабство. Впоследствии был схвачен французскими войсками и вывезен во Францию, где и скончался.
  • 6* Пирс в данном параграфе и ряде других параграфов этой статьи дает критику «психологического атомизма», свойственного эпистемологическим учениям английских философов-эмпириков XVII — XIX столетий. В основе доктрины «психологического атомизма» лежит гипотетический постулат, согласно которому все эмпирическое знание может быть представлено в виде комбинации простых «восприятий», непосредственно данных человеческому уму («простые идеи» Локка, «восприятия» и «чувственные данные» Беркли, «впечатления» и «идеи» Юма).
  • 7* Говоря о «чувствовании как таковом» как о «материальном качестве умственного знака», Пирс отличает понятие как абстрактный объект, представляемый мыслью-знаком в качестве свойства или признака эмпирических объектов, во-первых, от слов или иных языковых символов, образующих материальное качество знака, обозначающего данный абстрактный объект (понятие), например — «дом» или «красный», а во-вторых, от чувственного образа дома или красного, которые возникают, когда человек производит интерпретацию той или иной мысли-знака в уме. «С этой точки зрения, — пишет Ю.К. Мельвиль, — важно не то, что чувствуется, не материальное качество знака, но то, что при этом подразумевается, мыслится» (Мельвилъ Ю.К. Чарлз Пирс и прагматизм. М., 1968, с. 100).
  • 8' Пирс был одним из первых мыслителей конца XIX в., обративших внимание на многозначность связки «есть» в естественных языках и пытавшихся дать ее анализ средствами символической логики. В настоящее время принято выделять по крайней мере четыре основные смысла связки «есть* в современных европейских языках: 1) для выражения существования: «предмет есть» или «предмет существует»; 2) для выражения предикации (принадлежности элемента классу): «Сократ (есть) мудр»; 3) для выражения включения одного класса в другой: «греки (суть) люди»; 4) для выражения тождества: «Сократ (есть) муж Ксантиппы» (Френкель А, Бар-Хиллел И. Основания теории множеств. М., 1966, с. 227). В данном параграфе у Пирса речь идет о случае (2), то есть о связке «есть» как теоретико-множественном понятии принадлежности элемента классу предметов.

I
О новом списке категорий

§ 1. Исходное утверждение

  • 545. Это сочинение опирается на уже установленную теорию, согласно которой функция понятий состоит в сведении многообразия чувственных впечатлений к единству и обоснованность понятия состоит в невозможности свести содержание сознания к единству без введения этого понятия.
  • 546. Эта теория служит истоком понятия градации понятий, являющихся всеобщими. Ибо когда одно такое понятие объединяет многообразие ощущений, может потребоваться другое понятие, чтобы объединить первое понятие и то многообразие, к которому оно применяется; и так далее.
  • 547. Всеобщее понятие, которое находится ближе всех к ощущениям, — это понятие настоящего вообще. Оно является понятием, потому что оно универсально. Но поскольку акт внимания не имеет никакой коннотации, но является денотативной способностью разума (mind), то есть способностью направлять разум на объект (в противовес способности мыслить любой предикат этого объекта), то понятие настоящего вообще, которое является только общим указанием на то, что содержится во внимании, не имеет коннотации и поэтому не обладает никаким собственным единством. Это понятие настоящего вообще, ЭТОГО вообще, передается на философском языке словом «субстанция» в одном из его значений. Прежде чем произвести любое сравнение или различение составляющих настоящего, то, что является настоящим, следует признать как таковое, как это. Затем этому приписываются метафизические части, которые выявляются посредством абстракции, однако само это не может стать предикатом. Таким образом, это не является ни внешним, ни внутренним предикатом субъекта и следовательно, идентично с понятием субстанции.
  • 548. Единство, к которому понимание (understanding) сводит впечатления, является единством пропозиции. Это единство состоит в связи предиката с субъектом; и поэтому то, что подразумевается связкой, иначе, понятие бытия, является тем, что завершает работу понятий по сведению многообразия к единству. Связка (или скорее глагол, который является связкой в одном из своих смыслов) означает либо действительно есть, либо могло бы быть, как, например в следующих двух пропозициях: «Грифона не существует» (There is no griffin), и «Грифон — это четвероногий пернатый» (A griffin is a winged quadruped). Понятие бытия заключает в себе лишь точку соединения предиката с субъектом, где эти два слова согласуются. Поэтому понятие бытия не имеет никакого содержания.
    Если мы говорим «Печь есть черная», то печь является субстанцией, от которой ее чернота не отделяется, и связка есть — постольку, поскольку она оставляет субстанцию в исходном виде, — показывает недифференцированность субстанции посредством применения к ней черноты как предиката.
    Несмотря на то что бытие не воздействует на субъект, оно подразумевает способность предиката к неопределенной детерминации. Ибо если будут известны связка и предикат любой пропозиции, как в случае «...является человеком во фраке» (...is a tailed-man), то будет понятно, что предикат применим к чему-то, что, по крайней мере, можно предположить. Соответственно, мы имеем пропозиции, в которых субъекты являются полностью неопределенными, как, например, в пропозиции «существует прекрасный эллипс» (there is a beautiful ellipse), где субъект является лишь чем-то действительным или возможным; однако мы не имеем пропозиций, в которых полностью неопределенными являются предикаты, ибо было бы бессмысленным сказать, что «А имеет свойства общие всем вещам», — поскольку таких общих свойств не существует.
    Таким образом, субстанция и бытие являются началом и концом любого понятия. Субстанция неприменима к предикату, а бытие таким же образом неприменимо к субъекту. 549. Термины «точность» [1] и «абстракция», которые в прошлом применялись к любому виду различений, в наше время применяются только к ментальным различениям, и причем только к тем из них, которые вызваны вниманием к одному элементу и пренебрежением к другому. Такое исключительное внимание заключается в определенном понятии или предположении одной части объекта, без какого-либо предположения другой. Абстракцию, или точность, следует строго отличать от двух других модусов ментального различения, которые можно назвать дискриминацией и диссоциацией. Дискриминация должна иметь дело только со смыслами (senses) терминов и всего лишь проводит границу в значении. Диссоциация представляет собой то различие, которое, в отсутствие постоянной ассоциации, разрешена законом ассоциации образов. Это сознание одной вещи без обязательного одновременного сознания другой. Абстракция или точность, поэтому предполагает большее различение, чем дискриминация, и меньшее различение, чем диссоциация. Таким образом, я могу дискриминировать (discriminate) красное от синего, пространство от цвета и цвет от пространства, но не красное от цвета. Я могу абстрагировать (prescind) красное от синего и пространство от цвета (как это явствует из того факта, что я действительно верю в то, что существует бесцветное пространство между моим лицом и стеной); но я не могу абстрагировать ни цвет от пространства, ни красное от цвета. Я могу диссоциировать (dissociate) красное от синего, но не пространство от цвета, не цвет от пространства и не красное от цвета.
    Абстракция не является обратимым процессом. Часто бывает так, что А нельзя абстрагировать от В, но В можно абстрагировать от А. Это обстоятельство объясняется следующим образом. Элементарные понятия возникают только при участии опыта; то есть они возникают впервые в соответствии с общим законом, условием которого является наличие некоторых впечатлений. Если понятие не будет сводить воедино впечатления, на основании которых оно возникает, оно окажется простым произвольным добавлением к этим последним; по этой причине элементарные понятия не возникают произвольно. Но если впечатления могли бы быть определенно постигнуты без помощи понятия, это последнее не сводило бы их к единству. Следовательно, впечатления (или более непосредственные понятия) нельзя постичь без некоторого элементарного понятия, сводящего их к единству. С другой стороны, когда такое понятие уже получено, есть, вообще говоря, все основания опустить те посылки, из которых оно возникло; поэтому объясняющее понятие обычно можно абстрагировать от более непосредственных понятий и впечатлений.
  • 550. Собранные на данном этапе факты дают основание для систематического метода поиска любых универсальных элементарных понятий, которые могли бы опосредовать многообразие субстанции и единство бытия. Было показано, что случай введения универсального элементарного понятия является либо сведением многообразия субстанции к единству, либо присоединением к субстанции другого понятия. Далее было показано, что связанные элементы нельзя предположить без связывающего их понятия, тогда как существование понятия без таких элементов, вообще говоря, можно предположить. Поскольку случаи введения понятий обнаруживает эмпирическая психология, нам остается только выяснить, какое понятие уже является заключенным в данных, которые объединяются в понятие субстанции посредством этого первого понятия и которые не могут быть предположены без этого первого понятия, и таким образом получить следующее понятие в ряду понятий, идущем от бытия к субстанции. Можно заметить, что в течение всего этого процесса не происходит обращения к интроспекции. Нельзя предположить ничего относительно субъективных элементов сознания, что не может быть надежно выведено из объективных элементов.
  • 551. Понятие бытия возникает при образовании пропозиции. Пропозиция всегда, кроме термина для выражения субстанции, имеет другой термин для выражения качества этой субстанции; и функция понятия бытия состоит в объединении качества с субстанцией. Поэтому при переходе от бытия к субстанции качество в своем самом широком смысле является первым понятием в ряду, идущем от бытия к субстанции.
    На первый взгляд кажется, что качество дается во впечатлении. Такие результаты интроспекции не достоверны. Пропозиция утверждает применимость опосредующего понятия к более непосредственному. Поскольку это утверждается, более опосредующее понятие следует рассматривать независимо от этого обстоятельства, ибо иначе эти два понятия нельзя было бы различить, но одно нужно было бы мыслить через другое, без того, чтобы это последнее было объектом мысли вообще. Таким образом, для того чтобы быть утверждаемым в своей применимости к другому понятию, опосредующее понятие должно быть вначале рассмотрено безотносительно к этому обстоятельству и взято непосредственно. Но, будучи взятым непосредственно, понятие выходит за пределы данного (более непосредственного понятия), и его применимость к последнему оказывается гипотетичной. Возьмем, например, пропозицию «Эта печка есть черная». Здесь понятие этой печки является более непосредственным, понятие же черного — более опосредующим, причем это последнее, для того чтобы быть предицированным первому, должно быть отличено от него и рассмотрено само по себе — не как применяемое к объекту, но как олицетворяющее качество, черноту. Теперь эта чернота является чистым видом, или абстракцией, и ее применение к этой печке полностью гипотетично. Пропозицией «в печке есть чернота» подразумевается то же самое, что и пропозицией «печка (есть) черная», Олицетворяющая чернота является эквивалентом черного1 Доказательство таково. Эти понятия одинаково применяются к одним и тем же фактам. Поэтому если бы они были разными, то понятие, которое было применено первым, выполняло бы все функции другого, так что одно из них было бы избыточным. Однако избыточное понятие есть произвольная фикция, тогда как элементарные понятия возникают только из требований опыта, так что избыточное элементарное понятие невозможно. Более того, понятие чистой абстракции незаменимо, потому что мы не можем понять согласованность двух вещей, иначе как согласованность в каком-то определенном отношении, и это отношение является такой чистой абстракцией, как чернота. Подобная чистая абстракция, отнесение к которой составляет качество или общий атрибут, можно определить как основание.
    Отнесение к основанию невозможно абстрагировать от бытия, однако бытие абстрагировать от него можно.
  • 552. Эмпирическая психология установила, что мы можем знать качество только посредством его контраста с одним или сходства с другим [качеством]. Посредством контраста и согласования вещь может быть отнесена к корреляту, если этот термин можно употребить в более широком, чем обычно, смысле. Случай введения понятия отсылки к основанию является [случаем] отсылки к корреляту; поэтому это следующее по порядку понятие. Отсылка к корреляту не может быть абстрагирована от отсылки к основанию; однако отсылка к основанию может быть абстрагирована от отсылки к корреляту.
  • 553. Отсылка к корреляту, очевидно, происходит посредством сравнения. Этот акт не был в достаточной степени изучен психологами, и поэтому необходимо привести несколько примеров, чтобы показать, в чем он состоит. Предположим, мы желаем сравнить буквы р и b. Мы можем себе представить одну из них перевернутой на строке в виде оси, затем положенной на другую и, наконец, ставшей прозрачной, так чтобы другая буква была видна сквозь нее. Таким способом мы можем сформировать новый образ, который является опосредующим между образами двух букв в той мере, в какой он представляет одну из них (ту, которая перевернута) как подобие другой. Или предположим, что мы думаем об убийце как о человеке, находящемся в некотором отношении к убитому; в этом случае мы понимаем акт убийства и в этом понятии представляется то, что каждому убийце (так же как и каждому убийству) соответствует убитый; таким образом, мы вновь обращаемся к опосредующему представлению, которое представляет член отношения, выступающий в роли коррелята, с которым само опосредующее представление находится в некотором отношении. Или предположим, что мы ищем слово homme во французском словаре; мы находим напротив него слово человек, которое в подобном расположении представляет [слово] homme как представляющее то же самое двуногое существо, которое представляется самим [словом] человек. Посредством дальнейшего привлечения примеров можно обнаружить, что любое сравнение, кроме соотносимой вещи, основания и коррелята, нуждается также в опосредующем представлении, которое представляет член отношения в качестве коррелята, представляемого самим этим опосредующим представлением. Такое опосредующее представление может быть названо интерпретантой, ибо она выполняет функцию переводчика, который утверждает, что иностранец говорит то же самое, что и он сам. Термин «представление» здесь нужно понимать в очень широком смысле, который лучше объясняется с помощью примеров, а не определения, В этом смысле слово представляет вещь для понятия в уме слушателя, портрет представляет личносгь, изображением которой он предназначен быть для понятия узнавания, флюгер представляет направление ветра для понятия того, кто в этом разбирается, адвокат представляет своего клиента для судьи и присяжных, на которых он оказывает влияние.
    Тогда любая отсылка к корреляту связывает с субстанцией понятие отсылки к интерпретанте; и это понятие поэтому является следующим по счету при переходе от бытия к субстанции.
    Отсылка к интерпретанте не может быть абстрагирована от отсылки к корреляту; но последняя может абстрагироваться от первой.
  • 554. Отсылка к интерпретанте оказывается возможной и оправданной посредством того же самого, что делает возможным и оправдывает сравнение. Ясно, что это — многообразие впечатлений. Если бы у нас имелось всего одно впечатление, то не требовалось бы сводить его к единству, а поэтому и не было бы нужды мыслить его как отсылку к интерпертанте и понятия отсылки к интерпретанте не возникло бы. Но поскольку существует многообразие впечатлений, у нас возникает ощущение усложнения или путаницы, которое заставляет нас отличать одно впечатление от другого, а затем отличенные друг от друга впечатления оказывается необходимо привести к единству. Они не будут приведены к единству, пока мы не воспримем их вместе в качестве наших, т.е. не отнесем их к понятию как к их интерпретанте. Таким образом, отсылка к интерпретанте возникает при объединении различных впечатлений, и поэтому она не присоединяет понятие к субстанции, как это происходит с двумя другими отсылками, но напрямую объединяет многообразие самой субстанции. Поэтому она является последним по счету попятим при переходе от бытия к субстанции.
  • 555. По причинам, которые [ниже] станут достаточно ясными, полученные пять понятий мы можем назвать категориями:
    Бытие.
    Качество (отсылка к основанию).
    Отношение (отсылка к корреляту),
    Представление (отсылка к интерпретанте).
    Субстанция.
    Три промежуточных понятия могут быть названы акциденциями.
  • 556. Этот переход от многого к одному является числовым. Понятие третьего, это понятие объекта, который так относится К ДВуМ ДруГИМ, ЧТО ОДИН ИЗ НИХ ДОЛЖен OTIноСИТЬся к другому так же, как к этому другому относится третий. Это совпадает с понятием интерпретанты. Другое является просто-напросто эквивалентом коррелята. Понятие второго отличается от понятия другого, так как имплицирует возможность третьего. Таким же образом понятие самого (self) подразумевает возможность другого. Основание, это само, абстрагированное от конкретности, которая имплицирует возможность другого.
  • 557. Поскольку ни одна из категорий не может быть абстрагирована от стоящей выше, список объектов, предполагаемых каждой из этих категорий, будет следующим:
    То, что есть.
    Качественное (quale) (то, что относится к основанию).
    Член отношения (то, что относится к основанию и корреляту).
    Представляющее (representamen) (то, что относится к основанию, к корреляту и интерпретанте).
    Это.
  • 558. Качество может иметь особый характер, делающий невозможным абстрагирование этого качества от отсылки к корреляту. Следовательно, существует два вида отношений. Первый. Отношения таких членов, что их отсылка к основанию является абстрагируемым или внутренним качеством
    Второй. Отношения таких членов, что их отсылка к основанию является неабстрагируемым или относительным качеством.
    В первом случае отношение является простым сведением коррелятов к одному свойству, при том что члены отношения и корреляты не различаются. Во втором случае коррелят поставлен над членом отношения, и в некотором смысле здесь существует оппозиция.
    Члены отношений первого вида приводятся в связь просто посредством согласования. Однако простое (необнаруженное) отсутствие согласования не дает отношения, и поэтому члены отношений второго вида приводятся в связь посредством соответствия фактам.
    Отсылка к основанию может также быть такой, что ее нельзя абстрагировать от отсылки к интерпретанте. В этом случае она может быть названа приписанным качеством. Если отсылку члена отношения к основанию можно абстрагировать от отсылки к интерпретанте, то его отношение к своему корреляту является простым совпадением или общностью качества, и поэтому отсылка к корреляту может абстрагироваться от отсылки к интерпретанте. Из этого следует, что существует три вида представлений.
    Первый. Те, чьи отношения к своим объектам являются простой общностью какого-нибудь качества; эти представления можно назвать подобиями.
    Второй. Те, чьи отношения к своим объектам состоят из соответствий факту; они могут быть названы индексами или знаками.
    Третий. Те, у которых основание отношения к своим объектам имеет характер предписания; эти представления суть общие знаки и могут быть названы символами.
  • 559. Теперь я покажу, что три вида понятия отсылки — к основанию, к объекту и к интерпретанте — являются фундаментальными по крайней мере для одной универсальной науки, а именно для науки логики. Принято считать, что логика изучает то, каким образом вторичные интенции применяются в отношении первичных. Обсуждение истинности этого утверждения далеко бы меня увело, поэтому я просто приму его в качестве хорошего, как мне кажется, определения родового предмета (subject-genus) логики. Вторые интенции — это объекты понимания, рассматриваемые в качестве представлений, а первичные интенции, к которым они применяются, — это объекты этих представлений. Объекты понимания, рассматриваемые в качестве предствлений, суть символы, то есть знаки, которые, по крайней мере в возможности, являются общими. Однако правила логики имеют силу для любых символов — написанных, произнесенных или помыслен-ных. Они не применяются непосредственно к подобиям или индексам, поскольку ни один аргумент не может состоять только из них, но они примеряются ко всем символам. На самом деле все символы в некотором смысле связаны с пониманием, но только в том смысле, в котором все вещи тоже связаны с пониманием. Соответственно, определение сферы логики не должно выражать отношения к пониманию, поскольку это отношение никак не ограничивает эту сферу. Однако можно произвести различение между понятиями, которые не предполагают существования, помимо случаев их актуального присутствия при понимании, и внешними символами, которые удерживают свой характер постольку, поскольку они только могут быть поняты. И поскольку правила логики применяются к этим последним в той же степени, что и к предыдущим (хотя, конечно, это возможно лишь через применение предыдущих, однако это обстоятельство в силу того, что оно имеет место для всех вещей, не является ограничительным), можно заключить, что логика в качестве своего родового предмета имеет все символы, а не только понятия. Таким образом, мы приходим к тому, что логика занимается вообще отсылкой символов к объектам. С этой точки зрения логика является одной из возможных наук в рамках следующей триады. Первая наука должна заниматься формальными условиями символов, имеющих значение, то есть отсылками символов к собственным основаниям вообще или к приписанным свойствам, — ее можно назвать формальной грамматикой; вторая — логика — должна заниматься формальными условиями истинности символов; а третья должна заниматься формальными условиями силы символов, или их способности апеллировать к разуму, то есть их отсылками к ин-терпретантам вообще — эту науку можно назвать формальной риторикой.

Тогда возникает общее деление символов, общее для всех этих наук; а именно деление на:

  • 1° символы, которые напрямую определяют только собственные основания или приписанные качества и, таким образом, являются суммами признаков или терминов;
  • 2° символы, которые также независимо определяют собственные объекты посредством другого термина или терминов и, таким образом, выражая собственную объективную обоснованность, становятся способными к истинности или ложности, то есть являются пропозициями; и
  • 3° символы, которые также независимо определяют собственные интерпретанты и, таким образом, разумы, к которым они апеллируют посредством полагания пропозиции или пропозиций, признаваемых таким разумом Это аргументы.

Примечательно, что среди всех определений пропозиции — например, как oratio indicativa, как отношения под-падания объекта под понятие, как выражения отношения двух понятий или как указания на изменчивое основание явления — не существует, пожалуй, ни одного, в котором понятие отсылки к объекту или корреляту не играло бы важной роли. Таким же образом, понятие отсылки к интерпретанте или третьему является всегда важным элементом в определении аргумента.

Термин пропозиции, который отдельно указывает на объект символа, называется субъектом, а термин, который указывает на основание, называется предикатом. Поэтому объекты, на которые указывает субъект (а они всегда потенциально представляют собой множества — хотя бы фаз или явлений), утверждаются пропозицией так, чтобы соотноситься друг с другом на основании свойства, указанного предикатом. В таком случае это отношение может быть или совпадением, или оппозицией. Пропозиции совпадений — это те, которые обычно рассматриваются в логике, однако, как я показал в статье о классификации аргументов, если мы собираемся принять в расчет такие аргументы, как:

Все, что является половиной чего-либо, меньше того, чьей половиной оно является:

А является половиной В;

А — меньше чем В,

необходимо отдельно рассмотреть пропозиции оппозиции.

Субъект такой пропозиции разделен на два термина «именительный субъект» и «винительный объект»

В аргументе посылки дают представление вывода, потому что они указывают на интерпретанту аргумента, или представление, представляющее вывод для представления объекта вывода. Посылки могут давать подобие, индекс или символ вывода. В дедуктивном заключении вывод представляется посылками как общими знаками, в которых он содержится. В гипотезах доказывается нечто подобное выводу, то есть посылки формируют подобие вывода. Возьмем, например, следующий аргумент:

М является, в частности, Р i, Р ii, Р iii и Р iv;

S является Р i, Р11, P iii и Р iv:

:. S является М.

Здесь первая посылка опирается на то, что "Р i, Р ii, Р iii, и Р iv" — это подобие М, и, таким образом, посылки суть или представляют подобие вывода. То, что это отличается от индукции, подтверждается с помощью другого примера:

S i, S ii, S iii, S iv берутся в качестве образцов из совокупности М;

S i, S ii, S iii, S iv ЯВЛЯЮТСЯ Р :

Все М являются Р.

Следовательно, первая посылка опирается на утверждение о том, что "S i, S ii, S iii, S iv" является индексом М. Значит, посылки являются индексом вывода.

Другие разделения терминов, пропозиций и аргументов возникают из различия между объемом (extension) и содержанием (comprehension). Я предлагаю заняться этим предметом в последующей статье. Однако я сделаю предварительное замечание и скажу, что, во-первых, существует прямая отсылка символа к его объектам, или его де-нотация; во-вторых, отсылка символа к его основанию через его объект, то есть его отсылка к общим свойствам своих объектов, или его коннотация; и в-третьих, его отсылка к своим интерпретантам через свой объект, то есть отсылка символа ко всем синтетическим пропозициям, в которых все его объекты являются субъектами или предикатами, и это я называю информацией, которую он воплощает. И поскольку каждое добавление к тому, что символ обозначает (denotes), или к тому, что он соозначает (connotes), делается посредством отдельной пропозиции этого вида, то объем и содержание термина находятся в обратном отношении друг к другу, пока информация остается неизменной, а всякое увеличение информации сопровождается увеличением того или иного из этих двух компонентов. Можно заметить, что объем и содержание очень часто понимаются в других смыслах, в которых последняя пропозиция не будет истинной.

Это — несовершенная точка зрения на то применение, которое наиболее фундаментальные, как показывают наши исследования, понятия находят в сфере логики. Тем не менее принято считать, что достаточно показать, что благодаря рассмотрению этой науки в подобном свете можно предложить хотя бы что-то полезное.

§2. Замечания по поводу предыдущего

  • 560 Прежде чем я, находясь под огромным впечатлением от чтения Критики чистого разума Канта, достиг зрелости, мой отец, знаменитый математик, указал мне на пробелы в размышлениях Канта, которые я, вероятно, иначе бы не обнаружил. От Канта я перешел к захватывающим занятиям Локком, Беркли, Юмом, Органоном и Метафизикой Аристотеля и психологическим трактатам, а несколько позже получил огромную пользу от проникновенного и внимательного чтения средневековых мыслителей — Блаженного Августина, Абеляра, Иоанна Солсбе-рийского с соответствующими отрывками из Св. Фомы Аквинского и особенно из Иоанна Дунса Скота (Дунсом тогда назвалось небольшое местечко в Восточной Лотиа-нии) и Уильяма Оккама. В той мере, в какой современный ученый может разделять идеи средневековых теологов, я пришел к полному согласию с мнениями Дунса, хотя и думаю, что он слишком склонен к номинализму. В моих штудиях великой Критики Канта, которую я знал почти наизусть, меня совершенно изумлял тот факт, что хотя, согласно его собственному объяснению проблемы, вся его философия зиждется на «функциях суждения», то есть на логических разделениях предложений и на отношении к ним «категорий», все-таки его анализ этих категорий очень поспешен, поверхностней, тривиален и даже неинтересен, при том что во всех своих трудах, отмеченных печатью логического гения, Кант проявляет поразительное невежество в области традиционной логики и даже в отношении самой Summulae Logicales, элементарного учебника эпохи Плантагенета. Итак, несмотря на чудовищную поверхностность и недостаток обобщающей мысли, подобно завесе простирающейся над сочинениями схоластических мастеров логики, скрупулезная тщательность, с которой они исследовали каждую проблему, появляющуюся внутри их круга знаний, делает в нашем двадцатом веке непонятным, каким образом такой серьезный студент, как Кант, сподвигнутый к изучению логики осознанием неоспоримой значимости ее деталей, мог смириться с тем, чтобы обращаться с логикой в столь добродушной и degage (предвзятой) манере. Таким образом у меня появился стимул к независимому исследованию логических оснований фундаментальных понятий, называемых категориями.
  • 561. Первым вопросом — а это был вопрос наивысшей важности, требующий не только полного отказа от любых предубеждений, но также исключительно осторожного и тем не менее энергичного и активного исследования, — было, действительно ли фундаментальные категории мысли обладают той зависимостью от формальной логики, о которой говорил Кант. Я постепенно убедился в том, что такое отношение действительно существует и должно существовать. После ряда исследований я пришел к выводу, что Канту не следовало ограничиваться различением [видов] предложений (или «суждений», как их называют немцы, запутывая предмет обсуждения), а нужно было принять во внимание все элементарные и значительные различия по форме знаков любого рода; именно это он прежде всего не должен был упускать в своем описании фундаментальных форм мышления. Наконец, после двух лет самой тяжелой мыслительной работы, которую я когда-либо проделывал в своей жизни, я получил единственный неоспоримый результат, имеющий какое-то позитивное значение. Результат состоял в том, что существуют только три элементарные формы предикации, или обозначения, которые я первоначально назвал (с добавлениями в скобках, которые я сделал теперь, чтобы сделать термины более понятными) качествами (чувствования), (диадическими) отношениями и (предикациями) представлений,
  • 562. Кажется, примерно в 1866 году профессор Де Морган оказал большую честь такому неизвестному новичку в философии, каким тогда был я (ибо тогда я серьезно изучал философию не более десяти лет, что можно считать очень коротким сроком ученичества в этой наиболее сложной из наук), прислав мне копию своей статьи «О логике отношений, и т.д.". Я сразу же набросился на нее, и не прошло и нескольких недель, как мне удалось усмотреть в ней, подобно тому как это ранее удалось Де Моргану, ослепительное и поразительное освещение каждого уголка и каждого аспекта логики. Позвольте мне здесь остановиться, чтобы сказать, что из-за того, что Де Морган ничего не довел до окончательного вида, он не получил и малой доли того признания, которого он заслуживает. Даже его собственные студенты, хотя они волей-неволей и благоговели перед ним, никогда в достаточной степени не понимали, что это была работа исследовательской экспедиции, которая каждый день наталкивается на новые формы, и именно в этот момент для их изучения никогда не хватает времени; всегда возникают заслуживающие внимания новые обстоятельства. Де Морган был похож на Алладина (или другого героя), озирающего несметные богатства в пещере Али Бабы и вряд ли способного осуществить их тщательную опись. Но то, что Де Морган с его строго математическим и неоспоримым методом действительно довел до конца на пути исследования всех странных форм, которыми он обогатил науку логики, было значительно и исполнено с подлинно научным духом, отмеченным истинным гением. Прошло почти 25 лет, прежде чем мои исследования этих предметов достигли той стадии, которая может быть названа близким приближением к условно конечному результату (абсолютную конечность никогда нельзя предполагать ни в какой общей науке); однако мне хватило непродолжительного времени, чтобы математически доказать, что неразложимые предикаты бывают трех видов, первые — те, что, как и непереходные глаголы, применяются лишь к единственному субъекту; вторые — те, что, подобно простым переходным глаголам, имеют по два субъекта, назывемые в соответсвии с номенклатурой традиционной грамматики (которая обычно менее философична, чем логическая номенклатура) «именительный субъект (подлежащее)» и «винительный объект (дополнение)», хотя полная эквивалентность значений выражений «А воздействует на В» и «на В воздействует А» ясно показывает, что указания на обе эти вещи делаются в утверждениях одинаково; и третьи — предикаты, имеющие три таких субъекта, или коррелята Эти последние (хотя чисто формальный, математический метод Де Моргана, насколько я понимаю, не гарантирует этого) никогда не выражают жестких фактов, но всегда — некое отношение интеллектуального рода, которое либо конституировано неким умственным действием, либо подразумевает некий общий закон.
  • 563. Уже 1860 году, когда я еще ничего не знал ни об одном немецком философе, кроме Канта, учителя, боготворимого мной в течение трех или четырех лет, я был весьма поражен четким указанием на то, что список его категорий мог бы быть частью более широкой системы понятий. Например, категории отношения — реакция, причинность и самостоятельность — это различные модусы необходимости, которая является категорией модальности; аналогичным образом, категории качества — отрицание, квалификация, степень и внутренняя атрибуция — это отношения присущности, которая является категорией отношения Таким образом, категории третьей группы относятся к категориям четвертой так же, как категории второй к категориям третьей; и я вообразил, что по крайней мере категории количества — единство, множество и полнота — подобным же образом являются различными внутренними атрибуциями качества. Более того, если бы я задался вопросом, какова разница между тремя категориями качества, я бы ответил, что отрицание — это просто возможная присущность, степень качества — это случайная присущность, а внутренняя атрибуция — необходимая присущность; так что категории второй группы можно отличить посредством категорий четвертой; подобным же образом, мне показалось, что на вопрос о том, как отличаются категории количества — единство, множество, полнота, — можно ответить, что полнота, или система, — это внутренняя атрибуция, которая возникает как результат реакции; множество — как результат причинности, а единство — как результат присущности. Это привело меня к вопросу о том, каковы те понятия, которые отличаются отрицательным единством, качественным единством и внутренним единством. Я также спрашивал себя, каковы различные виды необходимости, с помощью которой различаются реакция, причинность и присущность. Я не стану беспокоить читателя своими ответами на эти и подобные им вопросы. Будет достаточно, если я скажу, что, как мне казалось, я шел на ощупь среди запутанной системы понятий, после попытки решить эту загадку прямым спекулятивным, физическим, историческим и психологическим способами я пришел к выводу, что единственный доступный способ — это атаковать ее, как это делал Кант, со стороны формальной логики.
  • 564. Я должен признать некоторые ошибки, совершенные мной ранее при толковании моего деления знаков на иконы, индексы и символы. Когда я в 1867 году впервые опубликовал это деление, я изучал логику отношений в течение такого короткого времени, что только через три года был готов напечатать свою первую работу об этом предмете. Не успел я начать культивацию почвы, расчищенную Де Морганом, как сразу понял, что ускользнуло от этого знаменитого мастера: кроме нерелятивных свойств и отношений между парами объектов, была еще третья категория свойств, и только она. Этот третий класс состоит из множественных отношений, к каждому из которых можно отнестись как к комплексу триадических отношений, то есть отношений между триадами объектов. Весьма обширный и значительный класс триадических отношений состоит из представлений. Представление — это такая характеристика вещи, благодаря которой для произведения определенного умственного эффекта она может заменять другую вещь. Вещь, имеющую эту характеристику, я называю представляющим, умственный эффект или мысль — его интерпретантой, а вещь, которую оно заменяет, — ее объектом.
  • 565. В 1867 году, несмотря на то что я имел (должным образом опубликованное) доказательство того, что есть третья категория свойств помимо нерелятивных свойств и парных отношений, я еще не понимал, что этот третий класс составляют [именно] множественные отношения (я не догадался, что их не всегда можно свести к конъюнкциям парных отношений). Я понял, что должно существовать какое-то понятие, некоторые черты которого я мог бы выяснить, но, не ознакомившись с ними в их общности, я, вполне естественно, ошибочно принял его за понятие представления, которое получил путем обобщения для этой же цели идеи знака. Я недостаточно обобщал: это вид ошибки, в которую могли бы впасть и более великие умы, чем я, Я полагал, что этот третий класс свойств исчерпывается свойствами представлений. Поэтому я объявил, что все свойства делятся на качества (нерелятивные свойства), отношения и представления, вместо деления на нерелятивные свойства, парные отношения и множественные отношения.
  • 566. В 1867 году я обнаружил, что парные отношения бывают двух видов в соответствии с тем, составлены они или нет из относимого или соотносимого, обладающего нерелятивными свойствами. Это правильно. Два синих объекта находятся ipso facto в некотором отношении друг к другу. Важно отметить, что этого нельзя сказать о неподобных свойствах. Таким образом, апельсин и правосудие не приводятся в отношение друг с другом посредством несопоставимости их свойств. Если притянуть их к сравнению, они будут оставаться в отношении неподобия, а это отношение весьма сложной природы. Однако только постольку, поскольку апельсин и правосудие существуют, их качества не составляют отношения неподобия. Мы не должны проглядеть то, что неподобие не является простой инаковостью. Инаковость принадлежит к этовостям. Она неотделимая спутница тождества: везде, где есть тождество, обязательно появляется инаковость; и в какой бы области ни возникала истинная инаковость, там обязательно будет и тождество. Поскольку тождество принадлежит исключительно тому, что hie et nunc (здесь и теперь), так же обстоит дело и с инаковостью. Она поэтому в каком-то смысле есть динамическое отношение, хотя является лишь отношением разума. Она существует только постольку, поскольку объекты, которые имеют в виду, насильно сводятся воедино вниманием или подлежат такой процедуре. Неподобие является отношением между свойствами, состоящим в инаковости всех субъектов этих свойств. Следовательно, неподобие, являясь инаковостью, — это динамологическое отношение, существующее лишь постольку, поскольку эти свойства приводятся к сравнению или подлежат приведению к сравнению посредством чего-то помимо этих свойств самих по себе.
  • 567. Подобие, с другой стороны, обладает совершенно иной природой. Формы слов подобие и неподобие предполагают, что одно из них является негативом другого, что абсурдно, поскольку всякая вещь и подобна, и неподобна любой другой. Эти два свойства, имеющие идеальную природу, являются в некоторой степени одинаковыми. Их простое существование устанавливает их единство, другими словами, оно их спаривает. Вещи подобны и неподобны постольку, поскольку таковы их свойства. Тогда мы видим, что первая категория отношений охватывает только подобия; тогда как вторая, охватывает все другие отношения, которые можно назвать динамическими отношениями. В то же самое время из замечаний, сделанных выше, мы видим, что динамические отношения сразу делятся на логические, полулогичекие и нелогические. Под логическими отношениями я понимаю те, для которых все пары объектов вселенной одинаковы; под полулогическими я понимаю те, в которых к каждому объекту вселенной относится только один объект (возможно, тот же самый) или некоторое определенное множество объектов, отличных от других, в то время как алогические отношения включают все остальные случаи. Логические и полулогические отношения относятся к старому классу отношений разума, в то время как отношения in re (в вещах) являются алогическими. Однако существует несколько важных отношений разума, которые также алогичны. В моей статье 1867 года я совершил ошибку, отождествив отношения, составленные из нерелятивных свойств, с равноправными отношениями, то есть с отношениями, которые обязательно взаимны, и динамические отношения — с неравноправными отношениями, то есть с отношениями, которые могут быть не взаимными. Впоследствии, избежав одной ошибки и впав в другую, я отождествил эти два класса соответственно с отношениями разума и отношениями in re (вещей).

Примечания

  • Первая часть этой главы была впервые опубликована в Proceedings of the American Academy of Arts and Sciences, vol. 7. May 1867, pp. 187-298. 560-562 из «Прагматизма» 1898; 564-567 из Fraqm. 1899.
СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования