В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Баиов А.К.Вклад России в победу союзников
Автор предлагаемой книги - А. К. Байов, 1871 - 1935 гг., ординарный профессор Российской военной академии, в течение многих лет занимал кафедру русского военного искусства в Академии генерального штаба. Продолжая работу известных военных ученых, профессора Масловского и профессора Мышлаевского, генерал Байов создал курс истории русского военного искусства, как самостоятельный отдел военной науки.

Поисковая система

Поисковая система библиотеки может давать сбои если в строке поиска указать часто употребляемое слово.
Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторОгден Т.
НазваниеМечтание и интерпретация
Год издания2001
РазделКниги
Рейтинг0.14 из 10.00
Zip архивскачать (148 Кб)
  Поиск по произведению

Глава восьмая
Слушание: три стихотворения Ф роста

Иосиф Бродский (1995а) говорил, что поэзия дает прозе “великую дисциплину”. Я бы добавил, что поэзия дает великую дисциплину для аналитического слушания. В этой главе я собираюсь рассмотреть то, как язык создает поэзию в трех стихотворениях Фроста. Меня интересует не столько то, “о” чем то или иное стихотворение, сколько то, что есть это стихотворение. Я собираюсь обсудить способы создания языковых эффектов и то, как все эти эффекты вместе создают уникальное переживание, которое возникает у читателя (с помощью поэта) при слушании стихотворения.

Я написал эту главу, чтобы получить удовольствие от чтения поэзии и с наслажением сказать о ней, и предлагаю читателю прочесть ее именно так. Это глава, написанная без заботы о ее “полезности” для аналитического читателя. (Я оставляю читателю возможность при желании устанавливать какие-то связи между переживанием слушания поэзии и языка, создаваемого в аналитических отношениях.) Если эта глава окажется без претензий на “полезность”, мы с читателем вольны делать с этим все что угодно или совсем ничего. Поэт А.Р. Аммонс (Ammons 1968) сказал об этом гораздо лучше, чем могу я, сравнив поэзию с прогулкой: “Вы можете спросить, для чего нужны прогулки... Прогулки бесполезны. Так же и стихи... Прогулка ничего не означает, и это способ сказать, что в какой-то степени она значит все, что вы можете заставить ее означать, и всегда больше, чем вы можете заставить ее значить... Только бесполезность достаточно пуста, чтобы в ней содержалось столько пользы... Только бесполезность может позволить прогулке быть полностью самой собой”.

Я не стану пытаться проникнуть “за” язык, который обсуждаю, но попытаюсь проникнуть в язык настолько глубоко, насколько способен, и позволю ему так же глубоко проникнуть в меня. Я собираюсь экспериментировать с разнообразными способами думать и говорить о трех стихотворениях Фроста. Для меня особый интерес представляют эффекты, создаваемые звучанием и значением этих слов и предложений и способом использования языка для создания этих эффектов. Другими словами, я собираюсь обсудить, “как это — читать стихотворение” (Brower, цит. по Poirer 1992, p. 184) и как стихотворение “вербует” меня и как я “вербую” стихотворение по мере того, как я “говорю строчки” (Frost 1962).

Перед тем как обратиться к самим стихотворениям, я хотел бы кратко прокомментировать две взаимосвязанные темы: изменения во взглядах на поэзию Фроста после его смерти в 1963 г. и трудности, создаваемые голосом рассказчика в поэзии Фроста. Фрост достиг широкого признания как поэт, включая награждение четырьмя Пулитцеровскими премиями, и литературные критики сходились во мнении, что он “народный поэт”, культурная фигура, сопоставимая с Карлом Сандбергом или Эдгаром Ли Мастерсом. С их точки зрения, его популярность была обязана близости к народу и легко запоминающимся строкам (например, “Хорошие ограды делают хороших соседей”), что делало его поэзию доступной для широкой публики. Качество поэзии Фроста снижалось по мере роста его популярности (Jarrell 1953, Pourier 1977). Как будто в последние два десятилетия своей жизни он придумал формулу, которую использовал снова и снова в ущерб своей поэзии. Поэтому литературные критики разжаловали Фроста в разряд “менее чем великих” (“less than great”) поэтов.

Лишь постепенно в течение последних сорока-пятидесяти лет критики, ученые и поэты (включая Одена, Бродского, Хини, Джарреля, Ловелла и Уилбура) стали рассматривать Фроста иначе. Рэндалл Джаррел (Jauuell 1953) был среди первых поэтов и литературных критиков, которые обнаружили и убедительно описали “другого Фроста”. В одном из своих емких (и более чем снисходительных) однострочий Джаррел замечает: “Обычные читатели думают, что Фрост —это живой величайший поэт и любят некоторые из его лучших стихотворений почти так же сильно, как и некоторые из его худших”. Обращение Джарелла к “обычному читателю” было в такой же степени адресовано “обычным” литературным критикам и ученым, как и “обычным” представителям широкой публики. Почти умоляюще Джаррел просит читателя действительно прочитать стихотворения перед тем, как отвергнуть их: “Ничто из того, что я говорю об этих стихотворениях, не дает вам понять, каковы они или каков этот самый Фрост; если вы прочтете их, вы поймете”. Джаррел завершает два своих замечательных эссе о Фросте такими словами: “Включать в себя пространство между потрясающе величественными и почти невыносимыми частями стихотворений, с одной стороны, и нежнейшими, тончайшими, самыми любящими частями — такое громадное пространство; относиться ко всему этому полному кругу бытия с таким юмором, печалью и спокойствием... понимать, что человек может все же включать в себя, соединять и делать человечески постижимым или человечески непостижимым столь многое  — это радость, одна из самых свежих и самых старых...”

Но эффект от открытия “другого Фроста” Джаррелом (который сам являлся периферийной фигурой в академической среде) не был таким значимым событием в литературных кругах, как определение Фроста, принадлежащее Лайонелу Триллингу, который назвал его “поэтом, вызывающим ужас” (цит. по Brodsky 1995b). Критическое исследование поэзии Фроста, сделанное Пуарье (Poirier 1977) и пересмотр литературной жизни Фроста, выполненный Притчардом (Pritcherd 1984), были решающими для того сдвига, который произошел в прочтении поэзии Фроста и уважении, которое он приобрел как поэт.

Моя реакция на поэзию Фроста следовала только что описанному изменению (хотя и со значительным опозданием). Я много читал Фроста в колледже и в последующие годы, но то, что я читал, меня не захватывало. Голос, говорящий в его стихотворениях (как я сейчас вспоминаю), казалось, рассказывал настолько ясную историю, что оставлял мне как читателю очень мало работы. Меня больше тянуло к “трудным” (difficult) современным поэтам, таким как Элиот, Паунд, Стивенс, Марианна Мур и Уильям Карлос Уильямс. Фрост не является “трудным” поэтом в соответствии со взглядами Элиота*; его поэзия не вывихивала язык с помощью несвязного или отсутствующего повествования, фрагментированных образов, неясных литературных аллюзий и т.д. Однако поэзия Фроста действительно трудна, но трудна совсем иначе, чем поэзия Элиота, Паунда и других авторов. Его стихотворения трудны во многом потому, что “предлагают формулировки, которые не формулируются (которые формулируются почти, но не до конца. Я хочу быть настолько тонким... чтобы казаться случайному читателю совершенно очевидным” (Frost 1917).

В стихотворении Фроста (1942b) “Большая часть” (The Most of It”) (которое в раннем черновике называлось “Делая большую часть” [“Mahing the Most of It”]), человек кричит через озеро и оплакивает тот факт, что природа предлагает просто “насмешливое эхо” и отказывается ответить собственной “встречной любовью”. Человек продолжает глядеть на озеро,

Как вдруг во всей мощи явился огромный олень,

Вздыбив головой воду,

Вступил на землю, и вода стекала с него, как водопад,

И заковылял по камням грубой походкой,

Приминая подлесок — и это все.

[As a great back it powerfully appeared,

Pushing the crumpled water up ahead,

And landed pauring like a waterfall,

And stumbled through the kocks with horny tread,

And forced the underbush — and that was all.

Большая часть “трудности” при чтении Фроста отражена в заключительных четырех словах этого стихотворения: “и это все”. Поэзия Фроста живет в области “и это все” и как будто намеренно сопротивляется нашим усилиям, чтобы она (стихотворение, мир, наши жизни) значила больше, чем “это”. Но что такое “это”? Вначале “и это все” кажется мудрым, лишенным сентиментальности, прагматичным взглядом поэта на отношения человека с природой: эхо — это эхо, опять — это опять, не больше и не меньше. Но при более пристальном рассмотрении то, что выглядит как мудрость, все больше и больше становится общим местом, самоочевидным высказыванием (лошадь — это лошадь), которое насмехается над нами, как эхо насмехается над человеком в стихотворении. Интересно неожиданное появление в самом конце этого двадцатистрочного стихотворения нового голоса, возникающего из тишины (следующей за плеском) так же, как олень внезапно появляется из озера. Читатель, так же как и человек в стихотворении, не может не хотеть, чтобы стихотворение “говорило с ним” и впоследствии пытается сделать слова “и это все” запоминающейся простой правдой, которую он может схватить и унести с собой, но олень в стихотворении — это больше и меньше, чем олень, это олень, являющийся порождением стихотворения. Это олень, который поднимается, “вздыбив головой воду” и ступает на землю так, что “вода стекает с него, как водопад”. Это не олень, существующий в природе, но олень, порожденный в стихотворении звуками “заново сделанных” слов и пробуждающими воображение метафорами.

Голос в финальной фразе поэмы ироничен, остроумен и несколько отстранен и, как и олень, появляется только на мгновение перед тем, как исчезнуть в подлеске. Этот голос ни с чем не связан; он появляется на миг, и никогда не узнаешь, чей он. Неуловимость и тонкость этого голоса во многом делает поэзию Фроста такой трудной, такой интересной, такой живой и настоящей и, однако, всегда немного недоступной.

Сейчас я обращусь к трем стихотворениям Фроста: “Шелковый шатер” [“The Silken tert”], “Семейное кладбище” [“Home Burial”] и “Пусть время все возьмет” [“Could Give All to Time”]. Я выбрал эти стихотворения, потому что они очень нравятся мне, каждое по разным причинам, но ни одно не нравится целиком. В каждом есть свои моменты жизни и моменты скуки; части, которые кажутся мне наиболее живыми, со временем меняются. (Важно, чтобы читатель несколько раз прочел эти стихотворения вслух перед тем, как перейти к моему обсуждению, поскольку стихотворения живут в звуках слов и в том, как мы чувствуем слова своим ртом, когда говорим их.)

I

“Шелковый шатер” (1942с) был впервые опубликован в сборнике стихотворений Фроста, озаглавленном “Древо — свидетель” [A Witness Tree]. Так называется дерево, которое отмечает границу владений (стоит как свидетель), и является “свидетельством, что я небезграничен” (Frost, 1942d, p. 301).

The silken tent

She is as in a field a silken tent

At midday when a sunny summer breeze

Has dried the dew and all its ropes relent,

So that in guys it gently sways at ease,

And its supporting central cedar pole,

That is its pinnacle to heavenward

And signifies the sureness of the soul,

Seems to owe naught to any single cord,

But strictly held by none, is loosely bound

By countless silken ties of love and thought

To everything on earth the compass round,

And only by one's going slightly taut

In the capriciousness of summer air

Is of the slightest bondage made aware.

Шелковый шатер

Она (как в поле шелковый шатер,

Под ярким летним солнцем поутру,

Неудержимо рвущийся в простор

И вольно парусящий на ветру.

Но шест кедровый, острием своим

Сквозь купол устремленный к небесам,

Как ось души, стоит неколебим

Без помощи шнуров и кольев — сам.

Неощутимым напряженьем уз

Любви и долга к почве прикреплен,

Своей наилегчайшей из обуз

Почти совсем не замечает он;

И лишь когда натянется струна,

Осознает, что эта связь прочна.

Перевод Г. Кружкова

Фрост (Frost 1923) говорил о поэзии как о “словах, которые стали делами”. “Шелковый шатер” часто успешно становится “делом” в том смысле, что сам становится переживанием — в противоположность описанию чувства или переживания. В начальной строке: “She is as in a field a silken tent” [“Она — как в поле шелковый шатер”] то, что сравнивается с шелковым шатром, — это не “Она”, а “Она — как” [“She is”] (активное качество бытия, скорее глагол, чем существительное). Каким бы другим было стихотворение, если бы Фрост начал его со слов “She is like” [“Она похожа”], вместо “She is as” [“Она — как”]. Слово “как” само по себе легче, оно не такое угловатое, как слово “похожа”, и приглашает к гораздо более легкому сравнению. После начального слова “She” [“Она”] уже больше не упоминается, а остается как бы растворенной в строчке и во всем стихотворении в целом.

Изящная цельность и единство шатра гораздо меньше передаются его описанием, чем самим сенсорным переживанием читателя стихотворения, которое соткано из единой нити одного непрерываемого предложения. Стихотворение никогда не “отдыхает”: в нем есть постоянное движение, созданное игрой твердости и мягкости, стремления к расширению и привязанности. В начальных четырех строках мы чувствуем, как мягкие звуки “S” (например, “So that in guys it gently sways at ease”) [“И вольно парусящий на ветру”] нежно, но твердо удерживаются на своем месте натянутой структурой метра, ритма и рифмы сонетной формы. Даже в пространстве двух слов в третьей строке: “ropes relent” [в поэтическом переводе нет аналога, в подстрочном переводе “веревки ослабли”] читатель может почувствовать, как твердость и плотность слова “ropes” [“веревки”] уступает слегка, но только слегка более свободному чувству, возникающему от более широкого двусложного слова “relent” [ослабли] с его мягким “l” и слегка закругленным звуком “t”.

И вот происходит сдвиг в звучании и ритме слов (и с ними небольшой сдвиг в настроении), когда стихотворение переходит от первых четырех строк к следующим трем. Пятая строка (“And its supporting central cedar pole”) [“Но шест кедровый, острием своим”] требует, чтобы мы останавливались после каждого слова таким образом, что слова и звуки как будто “поднимаются”. Невозможно произнести слова “And its supporting central cedar pole” без пауз после слов “supporting”, “central” и “cedar”. (В то же время аллитерация этих трех слов легко связывает их вместе.) Возникает чувство “вертикальности”, находящееся в контрасте с гладкими “горизонтальными” парусящими движениями предыдущей строчки.

В шестой и седьмой строках стихотворение приобретает почти религиозный тон. Кедровый шест имплицитно сравнивается со шпилем церкви (a pinnacle), стремящимся к небесам. Стихотворение здесь раздувается (как мне кажется, с недостаточным юмором), когда оно выходит за пределы личного к всеобщему. Но даже тогда, когда стихотворение приобретает эту квазирелигиозную экспансивность, образ кедрового шеста в центре, протыкающего шелковую ткань, имеет сдержанный, но безусловно сексуальный характер.

К середине стихотворения шелковый шатер приобретает свою собственную жизнь и мы уже с трудом вспоминаем, что шатер — “это то же самое”, что “Она — как”. Во фразе “silken ties of love and thought” [подстрочный перевод: “шелковые шнуры любви и долга”] стихотворение игриво делает круг, и уже человеческие чувства и способности становятся метафорами для движения и структуры объекта (шатра), который, в свою очередь, похож на сущность человеческого существа. Так образ шатра как будто “удерживается” непрочно привязанными шнурами. Эффект, создаваемый выражением: “loosely bound | By countless silken ties of love and thought” [“Неощутимым напряженьем уз | Любви и долга к почве прикреплен”], для меня является наиболее интересным и живым моментом в стихотворении. Слово “thought” [“долг”] является неожиданным и уберегает эту и следующую строки от того, чтобы они выглядели как стандартная поэтическая форма. Слово “долг” регуманизирует образ шатра даже больше, чем более “поэтическое” слово “любовь”. Полнота слова “долг” пробуждает чувство thoughtful consideratedness [заботливой внимательности], так же как и чувство жизни души. Жизнь души не просто обозначается, ее присутствие ощущается в жизни словесной игры, в жизненности образов и метафор, изящно и чувственно изгибающихся и окольцовывающих друг друга, в огромном удовольствии, получаемом от разыгрывания, наблюдения и переживания языкового подвига, безупречно исполненного.

Стихотворение завершается :

And only by one's going slightly taut

In the capriciousness of summer air

Is of the slightest bondage made aware.

[ Русский перевод не очень точен  — А.У.:

“Почти совсем не замечает он;

И лишь когда натянется струна,

Осознает, что эта связь прочна”]

Связь с тем, кто “она — ”, поддерживается здесь неопределенностью слова “one's”, которое относится как к шнуру, так и к человеку. Мы можем своим телом ощутить легкость воздуха, то, как мы чувствуем наше дыхание, несущее последний слог стихотворения, который сам по себе воздух [air] (“are”), нежно спрятанный в мягкости слова “aware”.

“Шелковый шатер” — исключительно красивое любовное стихотворение. Но это странное любовное стихотворение, в котором “Она”, любимая, так быстро и тщательно заменяется шелковым шатром, что мы временами забываем о ней, однако это не означает, что мы о ней совсем забыли. Я думаю, что в каком-то важном смысле слова “Она” — это стихотворение или, точнее, “Она — ” (ее бытие) — это переживание поэтического творчества. Когда я спросил себя, что можно почувствовать, получив такое любовное стихотворение, то немедленно ответил, что предпочел бы быть его автором, нежели адресатом. Для меня стихотворение лучше схватывает суть (“душу”) любви к поэзии, чем переживание любви к человеку или любви к прекрасному в природе. Тонкие напряжения, которые являются и предметом и жизнью этого стихотворения, — это напряжения самого сердца поэзии, никогда не разрешенных “тяжб” между страстью и уздой, между экспансией и границей, между явным и тайным, простотой и сложностью, поверхностью и глубиной, сказанным, несказанным и просто подразумеваемым.

Это стихотворение, делающее слова и переживания любви к поэзии такими же легкими, как воздух, всегда делает больше. С самого начала язык и образы мягко, но настойчиво предполагают осознание временности переживания, создаваемого в стихотворении. Шатер — это шелковый купол, тонкая ткань, “в полдень” подверженная “капризам солнечного дня” (возможно, метафора капризности человеческих эмоций). Переживание (человека, восприятия красоты, стихотворения) не может быть застывшим и никогда не будет таким же, как в данный момент. Поэт (или читатель) не может знать, сумеет ли он когда-либо создать хорошее стихотворение или позволить стихотворению глубоко проникнуть в него. Осознание этого является неотъемлемой частью языка стихотворения и ткани переживания любви. В последних словах заключительной строчки слово “узы” [“bondage”], кажется, настаивает на том, чтобы его услышали как более темное, тяжелое слово, чем те, которые использовались раньше при упоминании элементов ограничения: “guys” [растяжки], “held” [удержан], “bound”, “ties” [связи], “taut” [натянутый]. Слово “bondage”, даже несмотря на то, что оно употребляется во фразе, создающей ощущение легкости, звучит так, что напоминает о том, что страсть не только освобождает, но и порабощает. Фросту было известно, что страсть поэта к сочинению стихов — это его тюрьма (в очень неромантическом смысле), так же как и его жизненное ядро.

II

“Семейное кладбище” [“Home Burial”] Фроста (Frost 1914b) является, возможно, одной из наиболее успешных в американской поэзии попыток уловить в стихах звук и чувство людей, разговаривающих друг с другом. Протокол реального диалога схватывает только то, что говорится, и в результате передает только малую часть того, какое это чувство — быть здесь, слушать и наблюдать. Главная задача поэта при создании диалога — уловить в действии самого языка живой звук и переживание речи. Фрост (Frost 1913) считал, что жизненность речи — в ее звучании, “звучании смысла”: “Лучшее место, где можно получить абстрактное [чистое] звучание смысла — это голоса, звучащие за дверью, которая отсекает слова”. Чтобы достичь этого, предложения должны говорить друг с другом, как два или более человека в пьесе” (Frost 1936), так чтобы стихотворение не просто представляло собой диалог, но само было диалогом.

“Семейное кладбище” — одно из наиболее длинных стихотворений Фроста, и поэтому я сосредоточусь только на его начале. Это стихотворение, в котором пара борется со смертью своего первого ребенка, погребенного в маленьком фамильном захоронении возле их дома.

Home burial

He saw her from the bottom of the stairs

Before she saw him. She was starting down,

Looking back over her shoulder at some fear.

She took a doubtful step and then undid it

To raise herself and look again. He spoke

Advancing toward her: ‘What is it you see

From up there always — for I want to know.'

She turned and sank upon her skirts at that,

And her face changed from terrified to dull.

He said to gain time: ‘What is it you see,'

Mounting until she cowered under him.

‘I will find out now — you must tell me, dear,'

She, in her place, refused him any help

With the least stiffening of her neck and silence.

She let him look, sure that he wouldn't see,

Blind creature; and awhile he didn't see.

But at last he murmured, ‘Oh,' and again, ‘Oh.'

‘What is it — what? she said.

‘Just that I see.'

Семейное кладбище

Он снизу лестницы ее увидел

И раньше, чем она его. Она

Спуститься собиралась, с беспокойством

Косясь в окно, уже шагнула вниз,

Но обернулась, чтоб взглянуть еще раз.

“И что ты всё высматриваешь там?” —

Спросил он, поднимаясь ей навстречу.

Она вдруг обернулась и осела,

И взгляд ее испуганный погас.

“На что ты смотришь всё, — он поднимался,

Пока не оказался рядом с ней.—

Я все равно узнаю, дорогая,

Не лучше ли сказать мне?” Но в ответ

Ни мускул на лице ее не дрогнул.

Слепое существо, что может он

Увидеть? И сначала он не видел.

“О, — наконец пробормотал он. — О”.

“Что? что ты там увидел?”

“То, что вижу”.

Перевод О. Чухонцева

Стихотворение начинается просто, но все же конвульсивно, поскольку суть сложных взаимоотношений между двумя людьми заключена в мгновениях, создаваемых звуками и движениями слов:

Он снизу лестница ее увидел

И раньше, чем она его. Она

Спуститься собиралась , с беспокойством

[He saw her from the bottom of the Stairs

Before she saw him. She was starting down,

Looking back over her shoulder at some fear.]

Каждый раз, как я читаю стихотворение, его первая строка запутывает и смущает меня. При чтении слов: “Он снизу лестницы ее увидел / И раньше, чем она” — моя дезориентация усиливается настолько, что очень часто я останавливаюсь и начинаю сначала в попытке зафиксировать язык и образ. В сцене участвуют три человека, говорю я себе: мужчина, женщина и рассказчик. Но я не могу увидеть их в уме. Кто, где? Все видят (“He Saw her... ” — “Он... ее увидел”; “She saw him” — “она его”), но тем не менее читатель безуспешно борется за то, чтобы увидеть, как будто все перед ним в тусклом свете.

Фраза “She was starting down” [“Она / Спуститься собиралась” в последовательности и “наклоне” звучания слов заключает движение вперед и вниз от “She”, с ее длинным звуком “е”, к резонирующему более низким тоном слову “down”. Но следующая строка: “Looking back over her shoulder at some fear” [“с беспокойством / косясь в окно] переводит движение в противоположное направление, создавая таким образом искривленный образ движения вперед и назад, вниз и вверх, в будущее и в прошлое. Слова “some fear” [“с беспокойством”] выпадают из этих трех начальных строчек. Слово “fear” неожиданно (“выдернуто” ... со своего обычного места” [Frost 1918]), поскольку мы редко думаем о себе, что мы оборачиваемся, чтобы взглянуть на такую абстракцию, как страх, или надежда, или радость. Эффект значительно усиливается использованием слова “some” для модификации, поскольку это слово, вместо того чтобы больше говорить нам о страхе [“беспокойстве”], кажется, ограничивает наш взгляд, отказываясь назвать или хотя бы описать его.

Стихотворение продолжается :

She took a doubtful step and then undid it

To raise herself and look again.

[... уже шагнула вниз,

Но обернулась, чтоб взглянуть еще раз.]

В первой из этих строк регулярность каденции пятистопного ямба* слегка нарушается: “doubtful step” [“уже шагнула вниз”] создается в звучании языка добавлением лишнего безударного слога в конце строки. Так чувство запинки, “выпадения за пределы строки” слышится и чувствуется в голосе, когда произносишь эту строку**. Кроме того, в строке есть мрачная ирония: “She took a doubtful step and then undid it” [“уже шагнула вниз, но обернулась”]. Не сказанным, но подразумеваемым здесь является решительно обрамляющее все стихотворение знание о том, что если, шагнув, можно вернуться назад, а дела переделать, ничто не является необратимым.

He spoke

Advancing toward her: ‘What is it you see

From up there always-for I want to know.'

[“И что ты всё высматриваешь там?” —

Спросил он, поднимаясь ей навстречу. ]

Читатель также поднимается к ней: наше “слышание” сказанных мужем слов: “What is it you see” [“И что ты всё высматриваешь там?”] в его голосе и в наших словах создает эффект кинематографического движения от более общего плана к крупному. Произнося слово “always” [всё”], мы можем слышать и ощущать во рту “продление” голоса говорящего, которое находится в контрасте с эффектом первого стаккато восьми односложных слов, предшествующих ему. Слово “always” [“всё”] улавливает ощущение вневременности (не простого повторения) того, что происходит. Посмотрите, какая была бы разница, если бы строка была такой: “What is it you always see from up there”? Расположение слова “always” в конце фразы, как раз перед длинной паузой, создаваемой тире , позволяет звуку слова “alw ays” реверберировать и затем умирать в цезуре, следующей за ним. Как будто звук слова “always” нужен, чтобы быть эхом каменного молчания невероятной пустоты дома, которую эта пара больше не способна заполнить.

“Использование слова “always” неожиданно для читателя, так же как и слов “some fear”. Но здесь, кроме того, есть ощущение, что муж тоже не ожидает услышать, что он произнес это слово. Он делает паузу, сказав его, как будто пытается впитать в себя глубокую скорбь, которую слышит в звуке слова, вылетающего у него изо рта. Пауза после слова “always” преобразует следующие слова: “for I want to know”. Читатель (и, как мы представляем, муж тоже) ожидают услышать в этих словах тревожное, нетерпеливое требование. Слова, следующие за паузой в строке, произносятся довольно рефлексивно, как будто взяты из душевного состояния, которого уже не существует. Муж, услышав звук слова “always”, отражающегося эхом в тишине пустого дома, теперь помимо своей воли дает этими рефлексивными словами гораздо более сложное выражение своим чувствам, чем то, которое он (или читатель) мог ожидать. Слова “for I want to know” теперь, кажется, отражают то, как муж ощущает, несмотря на свое упорное спрашивание, что он не хочет знать, но, однако, в каком-то смысле уже “знает”. (Слово “know” своим звучанием очень компактно схватывает пугающее возражение — “No”, — живущее в этом стихотворении в самой сердцевине желания знать.)

She turned and sank upon her skirts at that,

And her face changed from terrified to dull.

[Она вдруг обернулась и осела,

И взгляд ее испуганный погас.]

(Не очень точный перевод. — А.У.)

Молчание и телесные движения жены выражают ее уход в глубокое отчаяние. Здесь происходит упрощение, оскучнение языка. Он описателен в том, что рассказывает нам “о” том, что происходит — в противоположность более непосредственному, живому переживанию слышания того, что происходит, в звучании голоса ее мужа.

He said to gain time: “What is it you see”,

Mounting until she cowered under him.

[“На что ты смотришь всё, — он поднимался,

Пока не оказался рядом с ней.]

(Опять не очень точный перевод. — А.У.)

Наиболее интересной и выразительной в этих строках является связующая фраза: “to gain time” — выиграть время [в русском переводе отсутствует]. Она создает ощущение человека, который находится одновременно в двух местах: муж одновременно впереди и позади себя — в том, что он уже в неартикулированном виде “знает” ответ на вопрос, который собирается снова задать, но нуждается во времени, чтобы попытаться “узнать” по-другому”, то есть тем способом, который намекает на то, что он уже знает, и борется с этим знанием. Ирония в том, что время — это нечто, что он не может “gain” [выиграть] в мире “always” [всегда], в котором оказались пойманы он, его жена и ребенок.

Слова “mounting” and “cowering” во второй из двух этих строк предполагают скрытый половой акт, в котором два человека сопротивляются переживанию “чего-то человеческого” [“something human”] (если использовать фразу из середины стихотворения) друг в друге. Название стихотворения “Home Burial” обрастает смыслами, когда стихотворение разворачивается, включая к этому моменту не только кладбище в доме, но также и похороны [burial — по-английски также и похороны, и могила] дома, семьи, брака. Это “ужасающая” могила, в которой муж и жена (в том смысле, который мы воспринимаем в языке) похоронены заживо. (Есть мрачный юмор в игре слов заглавия, которое отражает неприятно отстраненный, беспристрастный, никогда не принимающий чью-либо сторону характер повествующего голоса в стихотворении.)

Муж повторяет свой вопрос, но это уже больше не вопрос, а требование, чтобы жена назвала то, что он уже “знает”, но не может вынести того, чтобы сделать это для себя более реальным, назвав по имени:

“I will finl out now — you must tell me, dear”.

[Я все равно узнаю, дорогая]

Слово “dear” на звук такое пустое, что леденит. В стихотворении из ста двадцати строк, полностью написанном белым стихом, есть только один случай явной рифмы в конце строки (не считая рифмующихся между собой одинаковых слов). Этот единственный случай состоит в рифмовке слова “dear” в этой строке со словом “fear” почти за десять строк до этого. Так стихотворение незаметно делает в языке то, что пара делает друг с другом: оно заражает (связывает) любовь, которую они в какой-то момент чувствовали (“dear”), страхом, поглощающим их обоих.

She, in her place, refused him any help

With the least stiffening of her neck and silence.

[Но в ответ

Ни мускул на лице ее не дрогнул.]

Фраза “in her place” любопытна тем, что в трех односложных словах ей удается создать ощущение того, как муж и жена заняли (или, скорее, заняты) неподвижным “местом”, которое управляется чувством “always”. Меня регулярно заставало врасплох слово “least” во фразе “The least stiffenind of her neck”. Слово (как почти все, что происходит в этом стихотворении) кажется направленным против самого себя. Это отказ жены помочь мужу (или себе самой), который передается даже тем, что ее шея не гнется (и отказ заключен в каждой частичке ее тела), и в то же время это некая модуляция отказа, потому что ее шея только слегка не гнется.

She let him look, sure that he wouldn't see,

Blind creature; and awhile he didn't see.

[Слепое существо, что может он

Увидеть? И сначала он не видел.]

Слова “Blind creature” приобретают дополнительную силу, по мере того как голос жены прорывается через отстраненный повествующий голос. Точка с запятой после исполненных ненависти слов “Blind creature” создает еще одну паузу, во время которой мы ждем вместе с женой в ее нетерпеливом гневе, топающем ногой, и с мужем в его мучительной борьбе с самим собой. (Молчание, пространство между словами в этом стихотворении, по крайней мере, так же выразительно, как и сами слова.)

Смутная непроницаемость слов “some fear” также приобретает смысл и в этих строках и, по-видимому, предполагает, что жена, глядя через плечо, не переживает смерть ребенка так же сильно, как страх пережить эту потерю. Несмотря на то, что ее взгляд “всегда” направлен на могилу, она, как и муж, не может видеть ее (в том смысле, что она не способна пережить это, ощутить полную реальность и конечность этого, горевать из-за этого). Есть некая неоднозначность в эпитете “Blind creature” — в том, что он относится не только к нечеловеческой (воспринимаемой ею) неспособности мужа “увидеть”, но также к нечеловеческой слепоте жены к своему мужу (и ее собственным) мучительным попыткам траура.

But at last he murmured, ‘Oh,' and again, ‘Oh.'

‘What is it (what? she said.

‘ Just that I see .'

[“О, — наконец пробормотал он. — О”.

“Что? что ты там увидел?”

“То, что вижу”.]

Ритм первой из этих строк замечателен тем, что слова (с помощью пауз и молчания, создаваемых тремя запятыми и периодом из четырех слов) движутся болезненно медленным шагом, пока “наконец” муж не бормочет ‘Oh,' and again, ‘Oh.'. “Это звуки невольного стона боли. Слово “creature” в предыдущей строке теперь приобретает удивительную мягкость, почти вопреки себе, потому что звук, который мы слышим, похож на стон пойманного, раненого зверя (creature). Темп ускоряется во второй из этих строк, когда слова передают горький, колючий, жесткий голос жены (‘What is it — what? she said). Затем стихотворение снова замедляется почти до остановки, когда слова ‘Just that I see' воплощают в своем ритме болезненное, но очень сдержанное признание мужем того, что он уже знает всегда, но отказывается называть (признать открыто) себе или своей жене.

Эти строки метрически и пространственно делают что-то, что остается несказанным во всем стихотворении. То, что метрически является одной строкой пятистопного ямба (““What is it — wrat?” she said. “Just that I see””), на странице разбито на две части, позволяя читателю “видеть” в пространственной конфигурации строк то, что не видят ни муж, ни жена. Пара так же едина в своем горе и страхе, как едина эта строка пятистопного ямба; в то же время пара так же разделена, как эта пространственно разрезанная строка (имеющая конфигурацию спускающейся ступени) на странице и ритмически разбита в своей каденции.

Из предшествующей дискуссии о начале “Семейного кладбища” уже должно быть ясно, что есть два обычных слова и обычная фраза, которые решающе важны для успеха этого пассажа. Использование слова “some” для описания страха имеет чрезвычайную силу, не только схватывая глубину и тайну привычного, но также рождая в языке борьбу с видением и знанием. Фраза “to gain time” пытается в очень сгущенном виде передать переживание человека, наклонившегося вперед и волочащегося назад, пытающегося (и не желающего) обозначать словами чувства, восприятия и события, которые, как он боится, сделают все это невыносимо реальным и окончательным. На мой взгляд, самое интересное и волнующее — употребление слова “always” (звучащего эхом, а затем умирающего в молчаливой пустоте, следующей за ним). Вызываемый таким образом эффект состоит в том, что это переживание безвременное, в котором нет прошлого и будущего, только чувство “always”. Весь начальный пассаж, кажется, распространяется вперед и назад от слова “always”, как будто строки вращаются вокруг этого слова, как колесо вращается вокруг втулки. Это обычные слова, создающие необычные языковые эффекты. “Никакие формы [языка] не являются более поглощающими, успокаивающими, устойчивыми, чем эти малые сии, которые мы выдыхаем, как кружащиеся кольца дыма...” (Frost 1935). Примерно через сто строк все стихотворение заканчивается одним движением (не периодом), таким образом создавая ощущение, что стихотворение падает в бесконечное время и пространство, в котором три голоса (мужа, жены и рассказчика) отдаются эхом “always”.

III

“I Could Give All to Time” [“Пусть время все возьмет”] (Frost 1942c), впервые опубликованное, когда Фросту было 68 лет, — это стихотворение, которое своим последним стансом преобразуется из хорошей поэзии в великую поэзию.

I could give all to time

To Time it never seems that he is brave

To set himself against the peaks of snow

To lay them level with the running wave,

Nor is he overjoyed when they lie low,

But only grave, contemplative and grave.

What now in inland shall be ocean isle,

Then eddies playing round a sunken reef

Like the curl at the corner of a smile;

And I could share Time's lack of joy or grief

At such a planetary change of style.

I could give all to Time except — except

What I myself have held. But why declare

The things forbidden that while the Customs slept

I have crossed to Safety with? For I am There,

And what I would not part with I have kept.

Пусть время все возьмет

Нет, Время это подвигом не мнит —

Разрушить горный пик до основанья,

В песок прибрежный превратить гранит;

Без огорченья и без ликованья

На дело рук своих оно глядит.

И вот — на месте вздыбленного кряжа

Мелькнет насмешливым изгибом рта

Зализанный волнами контур пляжа...

Да, сдержанность — понятная черта

Пред этой вечной сменою пейзажа.

Пусть Время все возьмет! Мой скарб земной —

Да будет он изъят и уничтожен.

Зато я сберегу любой ценой

То, что провез я мимо всех таможен;

Оно — мое, оно всегда со мной.

Перевод Г. Кружкова

Стихотворение начинается, конечно, с заглавия, в котором рассказчик явно отдает себя времени, но слово “could” условно, так так оставляет открытым вопрос: “If would?” “ Under what circumctances ?”. В первом стансе есть непрямая персонификация времени и признание (“tribute”) силы времени разрушить до основания “peaks of snow”. Здесь интересен вопрос, кто рассказчик — иначе говоря, в каком отношении находится рассказчик к тому, что он говорит? Есть в голосе рассказчика некоторое ироническое отстранение. Слово “brave”, заканчивающее первую строку станса, имеет юмористический, почти снисходительный характер; слово, в том виде, как оно употребляется здесь, звучит похоже на то, как если бы родитель поздравлял ребенка с тем, что тот не плакал в кабинете у дантиста. Звучание слова “grave” в последней строке станса ощущается как намеренно утяжеленное, особенно когда оно повторяется, “на тот случай, если читатель не нашел его в первый раз”.

Голос в первых трех строках второго станса воспринимается как немного более отстраненный. Cравнение “Eddies playing round a sunken reef” с “The curl at the corner of a smile” пробуждает чувство ошеломляющего принятия разрушающей силы времени и даже содержит в себе признание красоты этого перехода, который время может неумышленно создать. Но в последних двух строках станса этот капризный тон, кажется, приобретает отчасти сардоническую грань, когда рассказчик обращается к “Time's lack of joy or grief” в ответ на “planetary change of style”. Здесь еще совсем не ясно, претендует ли стихотворение на то, чтобы быть чем-то большим, чем умное, хорошо сделанное произведение, в котором есть сухая ирония по поводу того факта, что время сделает то, что оно сделает, независимо от того, разделяет ли человек это “lack of joy or grief”.

Последний станс начинается словами: “I could give all to Time”, возвращающими нас к интересной неоднозначности слова “could”, которое с самого начала нависает над стихотворением, как неразрешенный музыкальный аккорд. В пространстве (времени и листа) между словами “except — except” стихотворение как будто “взламывается” со звуком и чувством раскалывающегося, переполненного эмоциями голоса рассказчика (и читателя). Разлом строки прямо перед последним словом создает эффект, в котором второе “except” кажется освобожденным от связи со всем, что ему предшествовало, и текуче, но неудержимо “переливается” через край строки во вторую строку станса. Так в самом движении языка возникает чувство размывания границ, вместо долгого периода ограничения. (Enjambment* каждой из первых трех строк последнего станса усиливает чувство движения вперед.) В противоположность первым двум стансам, тон первых полутора строк финального станса свидетельствует об определенном (возможно, спокойно-радостном) неповиновении. От времени утаивается не просто “what I have held”, но “what I myself have held”. Слово “held” рассказывающий голос помещает буквально в физический мир чувственных, осязаемых вещей и людей (и путем метафорического расширения — в мир сильно переживаемых эмоций, чувств, мыслей и убеждений). Голос рассказчика — это голос человека, страстно заявляющего права на то, что наиболее свято для него. В этом месте стихотворения мы очень далеки от довольно отстраненной космологической иронии, передаваемой такими словами, как “planetary change of style”.

Страстный голос от первого лица — редкое явление в поэзии Фроста. Он нередко тушуется, избегая такого раскрытия и смешивая страсть с иронией и мудростью (как в двух первых стансах стихотворения). Само стихотворение — это риск, который принимает на себя поэт самим актом речи от первого лица, страстным голосом (вне защитного покрова иронии, разума, неопределенности и т.д.); стихотворение может легко выродиться в юношескую сентиментальность и самовозвеличивание. (Лишь немногие поэты так стремились избежать такого вырождения, как это делал Фрост.)

Стихотворение — не “о” самых святых вещах, которые оберегают, и даже не “о” чувстве сбережения чего-то святого. Стихотворение и есть то самое святое, что сберегается. И то, что делает поэзию святой, показано всем нам в переживании тех “говорящих” срок. А как иначе? Ведь то, что мы так свято бережем, — это сама поэзия, а не рассказы о ней.

Голос “взламывается”, рискует позволить страсти быть услышанной и почувствованной в речи рассказчика от первого лица, и закладывается основа для элегантной метафоры:

But why declare

The things forbidden that while the Customs slept

I have crossed to Safety with? For I am There,

And what I would not part with I have kept.

[Зато я сберегу любой ценой

То, что провез я мимо всех таможен;

Оно — мое, оно всегда со мной.]

[ Очень неточный перевод! — А.У. ]

Это придает последнему стансу лиричность, что позволяет нам пережить “what I myself have held”. То, что утаено от времени, что сохраняется на протяжении всей жизни рассказчика, несмотря на неблагоприятное “погодное” воздействие возраста и потерь (на которые намекается в первых двух стансах) — это создание поэзии. В этот момент ироничный, отстраненный тон первых двух стансов ретроспективно несколько преобразуется и воспринимается как ложная бравада, маскирующая печаль рассказчика о том, что он потерял за время жизни.

В заключительном стансе образы также сдвигаются от персонификации Времени (несколько вымученной) как разрушителя гор к Времени (возрасту) как спящему сотруднику таможни прошлого, мимо которого рассказчик незаметно проносит самое важное для себя. Образ этот не только менее абстрактный, он является особенным, личным творением, живущим и дышащим в темпе музыки слов. Например, в третьей строке последнего станса есть лишний безударный слог, который замедляет темп строки и помогает создать в языке чувство напряжения и опасности, когда фигура из этой метафоры тихонько проскальзывает мимо спящего таможенника. В следующей строке предложение несколько неловко заканчивается в середине строки утверждениями: “I have crossed to Safety with”. Звучание слов с их собственным несовершенным темпом создает ощущение личного времени (обычного и тем не менее необыкновенно могучего), которое заменяет безличное Время, оккупировавшее первые два станса. Глубоко личное время, которое создается в языке последнего станса, — это то время, с которым мы боремся в наших усилиях остаться по-настоящему живыми, а не просто живущими. Хотя время в этом стихотворении, несомненно, побеждено, рифмы и каденции стихотворения сами являются свидетельством того, что стихотворение, поэт, читатель должны “что-то сделать со временем”, если используют его для создания темпов музыки или поэзии, или речи, или темпа своей жизни.

Как мог бы сказать Уильям Джеймс (James 1890), первую часть последнего станса можно понимать как создание/выражение “чувства но ” (“But why declare the things forbidden”), которое в заключительных строках стихотворения превращается в “чувство для ” и “чувство с ”.

For I am There,

And what I would not part with I have kept.

“Чувство с ”, которое создается в этих заключительных строках стихотворения, гораздо спокойней, чем то, что предшествовало ему. Здесь есть ощущение, что по мере того, как рассказчик стареет (а стихотворения прочитывается), многое, но не все теряется: “And what I would not part with I have kept”. “Чувство с ” несет в себе ощущение спокойного и живого соединения с временем, в противоположность триумфу над ним. Не может быть триумфа, когда речь идет о времени.

Три стихотворения Фроста, которые я рассматривал, очень отличаются друг от друга своей формой и тем аспектом человеческого существования, к которому они адресуются. Но, тем не менее, за этими различиями скрыто мощное единство. Каждое из этих стихотворений (или, скорее, их восприятие читателем) представляет собой живое событие, к которому стихотворение адресуется, независимо от того, является ли это особым переживанием любви к созданию и слушанию поэзии, или борьбы со словами и против них, чтобы вынести невыразимые переживания, или попытка сохранить в себе живым самое святое, сбереженное за время жизни. В каждом случае стихотворение — не о переживании; жизнь стихотворения — это и есть переживание.

Литература

  1. Altman, L. (1975). The Dream in Psychoanalysis . New York : International Universities Press.
  2. ____. (1976). Discussion of Epstein (1976). Journal of the Philadelphia Association for Psychoanalysis 3: 58—59.
  3. Ammons, A. R. (1968). A poem is a walk. Epoch 28:114—119.
  4. Balint, M. (1968). The Basic Fault . London : Tavistock.
  5. Baranger, M. (1993). The mind of the analyst: from listening to interpretation. International Journal of Psycho-Analysis 74: 15—24.
  6. Bion, W. R. (1959). Attacks on linking. International Journal of Psycho-Analysis 40: 308—315.
  7. ____. (1962a). Learning from Experience. New York : Basic Books.
  8. ____. (19620). A theory of thinking. In 5econd Thoughts. New York : Jason Aronson, 1967, pp. 110—119.
  9. ____. (1967). Notes on memory and desire. In Melanie Klein Today, Vol. 2, Mainly Practice, ed. E. Spillius. London : Rout-ledge, 1988, pp. 17—21.
  10. ____. (1978). Four Discussions with W.R. Bion. Perthshire , Scotland : Clunie Press.
  11. Blechner, M. (1995). The patient's dreams and the countertransference. Psychoanalytic Dialogues 5:1—26.
  12. Bollas, С . (1987). The Shadow of the Object: Psychoanalysis of the Unthought Known. New York : Columbia University Press.
  13. Bonime, W. (1962). The Clinical Use of Dreams. New York : Basic Books.
  14. Borges, J. L. (1960). The other tiger. In Jorge Luis Borges: Selected Poems 1923—1967, trans. and ed. N.T. di Giovanni. New York : Delta, 1968, pp. 129—131.
  15. Boyer, L. B. (1988). Thinking of the interview as if it were a dream. Contemporary Psychoanalysis 24: 275—281.
  16. ____. (1992). Roles played by music as revealed during counter-transference facilitated transference regression. International Journal of Psycho-Analysis 73: 55—70.
  17. Britton, R. (1989). The missing link: parental sexuality in the Oedipus complex. In The Oedipus Complex Today: Clinical Implications, ed. J. Steiner. London : Kamac, pp. 83—102.
  18. Brodsky, J. (1995a). How to read a book. In On Grief and Reason: Essays. New York : Farrar, Straus and Giroux, pp. 96—103.
  19. ____. (1995b) On grief and reason. In On Grief and Reason: Essays. New York : Farrar, Straus and Giroux, pp. 223—266.
  20. Brower, R. (1951). The Fields of Light. New York : Oxford University Press.
  21. ____. (1968). Alexander Pope: The Poetry of Allusion. New York : Oxford University Press.
  22. Casement, P. (1985). Learning from the Patient New York : Guilford .
  23. Chasseguet-Smirgel, J. (1984). Creativity and Perversion. New York : Norton.
  24. Coltart, N. (1986). “Slouching towards Bethlehem ” ... or thinking the unthinkable in psychoanalysis. In British School of Psychoanalysis: The Independent Tradition, ed. G. Kohon. New Haven , CT : Yale University Press, pp. 185—199.
  25. ____. (1991). The silent patient. Psychoanalytic Dialogues 1: 439—454.
  26. Duncan, R. (1960). Often I am permitted to return to a meadow. In Robert Duncan: Selected Poems, ed. R. Bertholf. New York : New Directions, 1993, p. 44.
  27. Eliot, T. S. (1921). The metaphysical poets. In Selected Essays. New York : Harcourt, Brace and World, 1932, pp. 241—250.
  28. Emerson, R. W. (1841). Art. In Selected Writings, ed. B. Atkinson. New York : Random House, 1950, pp. 305—315.
  29. Epstein, G. (1976). A note on a semantic confusion in the fundamental rule of psychoanalysis. Journal of the Philadelphia Association for Psychoanalysis 3: 54—57.
  30. Etchegoyen, H. (1991). The Fundamentals of Psychoanalytic Technique. London : Karnac.
  31. Faulkner, W. (1946). Appendix. The Sound and the Fury. New York : Modern Library,
    pp. 3—22.
  32. Fenichel, 0. (1941). Problems of Psychoanalytic Technique. New York : Psychoanalytic
    Quarterly.
  33. Flannery, J. (1979). Dimensions of a single word-association in the analyst's reverie. International Journal of Psycho-Analysis 60: 217—224.
  34. Frank, A. (1995). The couch, the psychoanalytic process, and psychic change: a case study. In Psychoanalytic Inquiry 15: 324—827.
  35. Frayn, D. (1987). An analyst's regressive reverie: a response to the analysand's illness. International Journal of Psycho-Analysis 68:271—278.
  36. French, T. and Fromm, E. (1964). Dream Interpretation: A New Approach. Madison , CT : International Universities Press.
  37. Freud, S. (1897). Extracts from Fliess papers. Draft M, May 2, 1897 . Standard Edition 1.
  38. ____. (1900). The Interpretation of Dreams. Standard Edition 4/5.
  39. ____. (1911—15). Papers on technique. Standard Edition 12.
  40. ____. (1912). Recommendations to physicians practising psychoanalysis. Standard
    Edition
    12.
  41. ____. (1913). On beginning the treatment. Standard Edition 12.
  42. ____. (1914). On the history of the psycho-analytic movement. Standard Edition 14.
  43. ____. (1915). The unconscious. Standard Edition 14.
  44. ____. (1920). Beyond the Pleasure Principle. Standard Edition 18.
  45. ____. (1923a). Two encyclopaedia articles. Standard Edition 18.
  46. ____. (1923b). Remarks on theory and practice of dream-interpretation. Standard Edition  19.
  47. ____. (1927). Fetishism. Standard Edition 21.
  48. Frost, R. (1913). Letter to John T. Bartlett, July 4, 1913 . In Selected Letters of Robert Frost, ed. L. Thompson. New York : Holt, Rinehart and Winston, 1964, pp. 79—81.
  49. ____. (1914a). Letter to John T. Bartlett, February 22, 1914 . In Robert Frost: Collected Poems, Prose and Plays, ed. R. Poir-ier and M. Richardson. New York : Library of America , 1995, pp. 673—679.
  50. ____. (1914b). Home burial. In Robert Frost; Collected Poems, Prose and Plays, ed. R. Poirier and M. Richardson. New York : Library of America , 1995, pp. 55—58.
  51. ____. (1915). ‘The imagining ear.' In Robert Frost: Collected Poems, Prose and Plays, ed. R. Poirier and M. Richardson. New York : Library of America , 1995, pp. 687—689.
  52. ____. (1917). Letter to Louis Untermeyer. In Frost: A Literary Life Reconsidered, W. Pritchard. Amherst , MA : University of Massachusetts Press, 1984, pp. 126—127.
  53. ____. (1918). The unmade word. In Robert Frost: Collected Poems, Prose and Plays, ed. R. Poirier and M. Richardson. New York : Library of America , 1995, pp. 694—697.
  54. ____. (1923). Some definitions. In Robert Frost: Collected Poems, Prose and Plays, ed. R. Poirier and M. Richardson. New York : Library of America , 1995, p. 701.
  55. ____. (1929). Preface. A Way Out. In Robert Frost: Collected Poems, Prose and Plays, ed. R. Poirier and M. Richardson. New York : Library of America , 1995, p. 713.
  56. ____. (1935). Letter to “The Amherst Student.” In Robert Frost: Collected Poems, Prose and Plays, ed. R. Poirier and M. Richardson. New York : Library of America , 1995,
    p. 739—740.
  57. ____. (1936). Letter to L. W. Payne, Jr., 12 March 1936 . In Selected Letters of Robert Frost, ed. L. Thompson. New York : Holt, Rinehart and Winston, 1964, pp. 426—427.
  58. ____. (1939). The figure a poem makes. In Robert Frost: Collected Poems, Prose and Plays, ed. R. Poirier and M. Richardson. New York : Library of America , 1995, pp. 776—778.
  59. ____. (1942a). Carpe diem. In Robert Frost: Collected Poems, Prose and Plays, ed. R. Poirier and M. Richardson. New York : Library of America , 1995, p. 305.
  60. ____. (1942b). The most of it. In Robert Frost: Collected Poems, Prose and Plays, ed. R. Poirier and M. Richardson. New York : Library of America , 1995, p. 307.
  61. ____. (1942 с ). The silken tent. In Robert Frost: Collected Poems, Prose and Plays, ed. R. Poirier and M. Richardson. New York : Library of America , 1995, p. 301.
  62. ____. (1942d). Beeches. In Robert Frost: Collected Poems, Prose and Plays, ed. R. Poirier and M. Richardson. New York : Library of America , 1995, p. 302.
  63. ____. (1942e). I could give all to time. In Robert Frost: Collected Poems, Prose and Plays, ed. R. Poirier and M. Richardson. New York : Library of America , 1995, pp. 304—305.
  64. ____. (1962). On extravagance: a talk. In Robert Frost: Collected Poems, Prose and Plays, ed. R. Poirier and M. Richardson. New York : Library of America , 1995, pp. 902—926.
  65. Gaddini, E. (1982). Early defensive phantasies and the psychoanalytic process. In A Psychoanalytic Theory of Infantile Experience: Conceptual and Clinical Reflections, ed. A. Limentani. London : Routledge, 1992, pp. 142—153.
  66. Garma, A. (1966). The Psychoanalysis of Dreams. Chicago : Quadrangle Books.
  67. Goethe, J. W. (1808). Faust I and II. In Goethe: The Collected Works, Vol. 2; ed. and trans. S. Atkins. Princeton : Princeton University Press, 1984.
  68. Goldberger, M. (1995). The couch as defense and potential for enactment. Psychoanalytic Quarterly 63: 23—42.
  69. Gray, P. (1992). Memory as resistance, and the telling of a dream. Journal of the American Psychoanalytic Association 40: 307—326.
  70. ____. (1994). The Ego and the Analysis of Defense. Northvale , NJ : Jason Aronson.
  71. Green, A. (1975). The analyst, symbolisation and absence in the analytic setting (On changes in analytic practice and analytic experience). International Journal of Psycho-Analysis 56: 1—22.
  72. ____. (1983). The dead mother. In On Private Madness. Madison , CT : International Universities Press, 1986, pp. 142—173.
  73. ____. (1987). La capacite de reverie et Ie myth etiologique. Revue Francaise de Psychanalyse 51: 1299—1315,
  74. Greenson, R. (1967). The Technique and Practice of Psychoanalysis, Volume 1. New York : International Universities Press.
  75. ____. (1971). Panel. The basic rule: free association-a reconsideration. Reporter, H. Seidenberger, Journal of the American Psychoanalytic Association 19: 98—109.
  76. Grotstein, J. (1979). Who is the dreamer who dreams the dream and who is the dreamer who understands it? Contemporary Psychoanalysis 15: 110—169.
  77. ____. (1995). A reassessment of the couch in psychoanalysis. Psychoanalytic Inquiry 15: 396—405.
  78. Isakower, 0. (1938). A contribution to the psychopathology of phenomena related to falling asleep. International Journal of Psycho-Analysis 19: 331—335.
  79. ____. (1963). Minutes of faculty meeting. New York Psychoanalytic Institute, Nov. 20.
  80. Jacobson, J. (1995). The analytic couch: facilitator or sine qua non? Psychoanalytic Inquiry 15: 304—313.
  81. James, H. (1881). The Portrait of a Lady. Boston : Houghton Mifflin,1963.
  82. ____. (1884). The art of fiction. In Henry James: Literary Criticism. Vol 1: Essays on Literature, American Writers, English Writers. New York : Library of America , 1984,
    pp. 44—65.
  83. James, W. (1890). Principles of Psychology, Vol. 1, ed. P. Smith. New York : Dover , 1950.
  84. Jarrell, R. (1953). Poetry and the Age. New York : Vintage, 1955.
  85. Joseph, B. (1975). The patient who is difficult to reach. In Psychic Equilibrium and Psychic Change, ed. M. Feldman and E. B. Spillius. New York : Routledge, 1989, pp. 75—87.
  86. ____. (1982). Addiction to near death. International Journal of Psycho-Analysis 63:
    449—456.
  87. ____. (1985). Transference: the total situation. International Journal of Psycho-Analysis 66: 447—454.
  88. ____. (1994). ‘Where there is no vision...' from sexualization to sexuality. Presented at the  San Francisco Psychoanalytic Institute, San Francisco , April, 1994.
  89. Khan, M. M. R. (1976). Beyond the dreaming experience. In Hidden Selves: Between Theory and Practice in Psychoanalysis. Madison , CT : International Universities Press, 1983, pp. 42—51.
  90. ____. (1979). Alienation in Perversions. New York : International Universities Press.
  91. Klein, M. (1926). Psychological principles of infant analysis. In Contributions to Psycho-Analysis, 1921—1945. London : Hogarth, 1968, pp. 140—151.
  92. ____. (1928). Early stages of the Oedipus conflict. In Contributions to Psycho-Analysis, 1921—1945. London : Hogarth, 1968, pp.202—214.
  93. ____. (1952). The origins of transference. In Envy and Gratitude and Other Works, 1946—1963. New York : Delacorte, 1975, pp. 48—56.
  94. Klein, S. (1980). Autistic phenomena in neurotic patients. International Journal of Psycho-Analysis 61: 395—401.
  95. Lawrence, D. H. (1919). Foreword. Women in Love. New York : Modern Library, 1950.
  96. Leavis, F. R. (1947). Revaluation. New York : Norton.
  97. Lebovici, S. (1987). Le psychanalyste et “Le capacite ґ а la r к verie de la me ґ re.” Revue Fran з aise de Psychanalyse 51: 1317—1345.
  98. Lewin, В . (1950). The Psychoanalysis of Elation. New York : The Psychoanalytic Quarterly Press.
  99. Lichtenberg, J. (1995). Forty-five years of psychoanalytic experience on, behind, and without the couch. Psychoanalytic Inquiry 15: 280—293.
  100. Lichtenberg, J. and Galler, F. (1987). The fundamental rule: a study of current usage. Journal of the American Psychoanalytic Association 35: 45—76.
  101. Loewald, H. (1986). Transference-countertransference.Journal of the American Psychoanalytic Association 34: 275—287.
  102. Malcolm, R. (1970) The mirror: a perverse sexual phantasy in a woman seen as a defence against a psychotic breakdown. In Melanie Klein Today, Vol. 2: Mainly Practice, ed. E. Spillius. Roudedge: New York , 1988, pp. 115—137.
  103. ____. (1995). The three “W's”: what, where and when: the rationale of interpretation. International Journal of Psycho-Analysis 76:447—456.
  104. McDougall, J. (1978). The primal scene and the perverse scenario. In Plea for a Measure of Abnormality. New York : International Universities Press, 1980, pp. 53—86.
  105. ____. (1986). Identifications, neoneeds and neosexualities. International Journal of Psycho-Analysis 67: 19—31.
  106. Meares, R. (1993). The Metaphor of Play. Northvale , NJ : Jason Aronson.
  107. Meltzer, D. (1973). Sexual States of Mind. Perthshire , Scotland : Clunie Press.
  108. Mitchell, S. (1993). Hope and Dread in Psychoanalysis. New York : Basic Books.
  109. Musil, R. (1924). Five Women, trans. E. Wilkins and E. Kaiser. Boston : Nonpareil Books, 1968.
  110. Ogden , Т . (1986). The Matrix of the Mind: Object Relations and the Psychoanalytic Dialogue . Northvale , NJ : Jason Aronson/ London : Karnac.
  111. ____. (1988a). Misrecognidons and the fear of not knowing. Psychoanalytic Quarterly 57: 643—666.
  112. ____. (1988b). On the dialectical structure of experience: some clinical and theoretical implications. Contemporary Psycho-analysis 24:17—45.
  113. ____. (1989a). On the concept of an autistic-contiguous position. International Journal of Psycho-Analysis 70:127—140.
  114. ____. (1989b). The Primitive Edge of Experience . Northvale , NJ : Jason Aronson/London: Karnac.
  115. ____. (1991a). Analysing the matrix of transference. International Journal of Psycho-Analysis 72: 593—605.
  116. ____. (1991b). Some theoretical comments on personal isolation. Psychoanalytic Dialogues 1: 377—390.
  117. ____. (1992a). The dialectically constituted/decentred subject of psychoanalysis. I. The Freudian subject. International Journal of Psycho-Analysis 73: 517—526.
  118. ____. (1992b). The dialectically constituted/decentred subject of psychoanalysis. II. The contributions of Klein and Winnicott. International Journal of Psycho-Analysis 73: 613—626.
  119. ____. (1994a). The analytic third-working with intersubjective clinical facts. The International Journal of Psycho-Analysis 75:3—20.
  120. ____. (1994b). The concept of interpretive action. Psychoanalytic Quarterly 63: 219—245.
  121. ____. (1994 с ). Indentifica зг o projectiva e о terceiro subjugador. Revista de Psicana ґ lise de Sociedade Psicanah'tica de Porto Alegre 2:153—162. (Published in English as “Projective Identification and the Subjugating Third.” In Subjects of Analysis . Northvale , NJ : Jason Aronson, 1994, pp. 97—106.)
  122. ____. (1994d). Subjects of Analysis. Northvale , NJ : Jason Aronson/London: Karnac.
  123. O'Shaughnessy, E. (1989). The invisible Oedipus complex. In The Oedipus Complex Today. Clinical Implications, ed. j. Steiner. London : Karnac, pp. 129—150.
  124. Peltz, R. (1996). The anatomy of impasses and the retrieval of meaning states. Presented at “Discussions for Clinicians,” San Francisco Psychoanalytic Institute, Oct. 7.
  125. Phillips, A. (1996). Terrors and Experts. Cambridge : Harvard University Press.
  126. Poirier, R. (1977). Robert Frost: The Work of Knowing. New York : Oxford University Press.
  127. ____. (1992). Poetry and Pragmatism. Cambridge , MA : Harvard University Press.
  128. Pontalis, J. B. (1977). Between the dream as object and the dream-text. In Frontiers in Psychoanalysis; Between the Dream and Psychic Pain . Madison , CT : International Universities Press, pp.23—55.
  129. Pritchard, W. (1984). Frost: A Literary Life Reconsidered. Amherst , MA : University of Massachusetts Press.
  130. ____. (1991). Ear training. In Playing it by Ear: Literary Essays and Reviews. Amherst , MA : University of Massachusetts Press, 1994, pp. 3—18.
  131. Rangell, L. (1987). Historical perspectives and current status of the interpretation of dreams in clinical work. In The Interpretation of Dreams in Clinical Work , ed. A. Rothstein. Madison , CT : International Universities Press, pp. 3—24.
  132. Rilke, R. M. (1904). Letters. In Rilke on Love and Other Difficulties, trans.J.J. L. Mood. New York : Norton, 1975, p. 27.
  133. Sandier, J. (1976). Dreams, unconscious fantasies and ‘identity of perception.' International Review of Psycho-Analysis 3: 33—42.
  134. Schafer, R. (1994). Retelling a Life: Narration and Dialogue in Psychoanalysis. New York : Basic Books.
  135. Searles, H. (1975). The patient as therapist to the analyst. In Tactics and Techniques in Psychoanaiytic Therapy, Vol. 2, ed. P. L. Giovacchini. New York : Jason Aronson,
    pp. 95—151.
  136. Segal, H. (1991). Dream, Phantasy and Art. London : Tavistock/ Routledge.
  137. Sharpe, E. (1937). Dream Analysis. London : Hogarth Press, 1949.
  138. Spillius, E. B. (1995). Kleinian perspectives on transference. Presented at the San Francisco Psychoanalytic Institute, September, 1995.
  139. Steiner, J. (1985). Turning a blind eye: the cover-up for Oedipus. International Review of Psycho-Analysis 12: 161—172.
  140. Stevens, W. (1947). The creations of sound. In The Collected Poems of Wallace Stevens. New York : Knopf, 1967.
  141. Stewart, H. (1977). Problems of management in the analysis of a hallucinating hysteric. International Journal of Psycho-Analysis 38: 67—76.
  142. Strachey, J. (1934). The nature of the therapeutic action of psychoanalysis. International Journal of Psycho-Analysis 15: 127—159.
  143. Symington, N. (1983). The analyst's act of freedom as agent of therapeutic change. International Review of Psycho-Analysis 10:283—291.
  144. Tustin , F. (1980). Autistic objects. International Review of Psycho-Analysis 7:27—40.
  145. ____. (1984). Autistic shapes. International Review of Psycho-Analysis 11:279—290.
  146. Whitman, R., Kramer, M., and Baldridge, B. (1969). Dreams about the patient. Journal of the American Psychoanalytic Association 17:702—727 :
  147. Whitman, W. (1871). Democratic vistas. In Whitman: Poetry and Prose. New York : Library of America , 1982, pp. 929—994.
  148. Winnicott, D. W. (1947). Hate in the countertransference. In Through Paediatrics to Psycho-Analysis. New York : Basic Boob, 1975, pp. 194—203.
  149. ____. (1951). Transitional objects and transitional phenomena. In Playing and Reality. New York : Basic Books, 1971, pp. 1—25.
  150. ____. (1960). The theory of the parent-infant relationship. In The Maturational Processes and the Facilitating Environment. New York : International Universities Press, 1965, pp. 37—55.
  151. ____. (1963). Communicating and not communicating leading to a study of certain opposites. In The Maturational Processes and the Facilitating Environment. New York : International Universities Press, 1965, pp. 179—192.
  152. ____. (1971a). Playing: a theoretical statement. In Playing and Reality. New York : Basic Books, pp. 38—52.
  153. ____. (1971b). Playing and Reality. New York : Basic Books.
  154. ____. (1971 с ). The place where we live. In Playing and Reality. New York : Basic Books,
    pp. 104—110.
  155. ____. (1971d). Introduction. In Playing and Reality. New York : Basic Books, pp. xii-xiii.
  156. ____. (1971e). Playing: creative activity and the search for the self. In Playing and Reality. New York : Basic Books, pp. 53—64.
  157. ____. (1974). Fear of breakdown. International . Review of Psycho-Analysis 1:103—107.
  158. Zweibel, R. (1985). The countertransference dream. International Review of Psycho-Analysis 12: 87—99.
СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу

© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования