В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Баиов А.К.Вклад России в победу союзников
Автор предлагаемой книги - А. К. Байов, 1871 - 1935 гг., ординарный профессор Российской военной академии, в течение многих лет занимал кафедру русского военного искусства в Академии генерального штаба. Продолжая работу известных военных ученых, профессора Масловского и профессора Мышлаевского, генерал Байов создал курс истории русского военного искусства, как самостоятельный отдел военной науки.

Поисковая система

Поисковая система библиотеки может давать сбои если в строке поиска указать часто употребляемое слово.
Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторОгден Т.
НазваниеМечтание и интерпретация
Год издания2001
РазделКниги
Рейтинг0.14 из 10.00
Zip архивскачать (148 Кб)
  Поиск по произведению

Глава седьмая
Об использовании языка в психоанализе

Вопрос использования языка в психоанализе затрагивает практически любой аспект психоанализа. В этой главе я не собираюсь быть энциклопедичным; скорее, я хочу предложить несколько предварительных соображений о том, как сознательные и бессознательные переживания аналитика и анализируемого передаются/создаются в аналитическом сеттинге (преимущественно с помощью языка). Я собираюсь говорить о том, какие последствия для психоанализа имеет мысль о том, что язык — это не просто упаковка для коммуникации, а средство, дающее жизнь переживаниям в процессе высказывания или написания.

Эта глава не является попыткой применить аналитическое мышление к области литературных исследований. Я надеюсь внести свою лепту в осознание жизни слов (и жизни в словах), возникающей в аналитической ситуации. Это не попытка заглянуть за язык, это попытка взглянуть на него.

Чтение, письмо и психоанализ

Начать я собираюсь более чем странно для аналитической статьи: попытаюсь описать некоторые свои переживания на начальных курсах английского языка, которые посещал, будучи студентом Амхерстского колледжа. Опыт, полученный на этих курсах, остается основой моего подхода к использованию языка как внутри, так и вне аналитического сеттинга.

Вводный курс письма (обязательный для всех первокурсников) проводили преподаватели кафедры английского языка в группах, состоящих из пятнадцати студентов. Группы встречались три раза в неделю в течение учебного года. На каждом занятии от нас требовалось написать статью объемом примерно в полторы страницы (отвечающую на заданный вопрос). Курс начинался со следующего письменного задания: “Опишите ситуацию (реальную или воображаемую), в которой вы были искренни”. На каждом занятии фрагменты (сначала только по одному предложению) отдельных студенческих статей несколько раз зачитывались преподавателем вслух и обсуждались. Мы писали по три таких статьи в неделю и, как следствие, были постоянно погружены в процесс письма в течение всего учебного года. Письмо и размышления о языке стали образом жизни, подобно тому, как прохождение анализа становится “образом жизни” в течение определенного периода времени. Письменные задания продолжались:

  • Опишите ситуацию, когда вы были неискренни.
  • Как вы узнали, что в описанной вами ситуации вы были неискренни?
  • Опишите разговор, в котором вы сказали нечто, показавшееся вам неискренним, а затем изменили слово, фразу, предложение или интонацию, и это позволило вам почувствовать, что теперь ваше высказывание стало более искренним. Что изменилось?
  • Что для вас означает следующее высказывание: “Это было так непохоже на меня, как и все остальное, что я делаю”?
  • Составьте письмо, в котором вы что-то искажаете.
  • Составьте письмо, в котором вы пытаетесь исправить неверное понимание.
  • В чем разница между двумя письмами, которые вы написали, выполняя предыдущие задания?

Это не были упражнения в психологии, семантике, риторике, лингвистике, логике или философии. Они представляли собой последовательные усилия по созданию условий, в которых каждый студент мог слушать себя, старающегося подбирать слова и составлять предложения, чтобы выразить/создать свои мысли и чувства при письме.

В старших классах школы я читал некоторые произведения Шекспира, Мелвилла, Оруэлла, Готорна, Хемингуэя и других авторов, но совершенно не понимал, что делает их стиль письма хорошим, а тем более великим. (Не уверен, что я вообще когда-нибудь задумывался об этом.) Я очень отчетливо помню, как первый раз услышал звучание хорошего произведения, которое представляла собой студенческая статья. В абзаце, зачитанном вслух на вводном курсе по письму осенью 1964 г., студент-писатель описывал, как хорошо он себя чувствовал однажды утром. Проходя по дорожке перед своим домом мимо собаки, он поздоровался с ней. Я не могу точно вспомнить, какие слова употребил студент в этих предложениях, но я слышал и чувствовал в его языке биение живой жизни, какого никогда не встречал прежде. При том, что возраст рассказчика не был указан, автору не только удалось как-то передать в языке, что значит чувствовать себя хорошо, но и ухватить сущность бессознательного ощущения того, что это значит — быть мальчиком (пяти или шестнадцати лет — не имеет значения). Я был зачарован тем, что в этих предложениях не было абсолютно ничего подражательного или надуманного.

Учебный год продолжался, и становилось все труднее определять то место, где заканчивается стиль и начитается содержание. Отношения между прошлым и настоящим также становились интересными и сложными: стало казаться, что прошлое во многом было реальным для человека — настолько, насколько был реален язык, который он мог создать в настоящем.

Неясность прошлого становилась ощутимой в его упрямом отказе сводиться к словам. “Иллюзия “внутреннего искреннего я ”, выражаемого словами, казалось, рушилась. На ее месте стало возникать ощущение, что “искренность” (слово, значение которого постоянно расплывалось и ускользало) была переживанием, неразрывно связанным с тем, как человек употребляет язык, чтобы дать узнать себя самому себе или другому человеку. Я никогда не формулировал этих идей как таковых, когда учился в колледже (или в течение последующих десятилетий). Не только потому, что не мог этого сделать — я и не испытывал желания попробовать.

Ретроспективно кажется, что одним из предметов, с которыми мы экспериментировали в этом вводном курсе по чтению и письму, было взаимное проникновение переживаний человека, его попыток передавать эти переживания средствами языка и того воздействия (на себя и других людей), которое слова и предложения оказывали при этой попытке. Эксперимент в письме, чтении и слушании, который я только что описал, имеет много общего с экспериментом в думании, чувствовании и общении, который составляет сердцевину аналитического переживания. На аналитическом сеансе мы редко применяем письмо как средство выражения, но используем слова и наши развивающиеся способности к слушанию языка (как языка пациента, так и нашего собственного) в его высказанных и невысказанных формах.

“Это делает ухо ”

В попытке развития словаря, посредством которого можно думать об использовании языка в психоанализе и обсуждать его, я хотел бы обратиться к случаю, описанному литературным критиком Ричардом Пуарье (Poirier 1992), произошедшим с его коллегой, преподавателем и критиком Ройбеном Брауером. Случай отражает ту эстетическую чувствительность, которая присуща подходу Брауера к обучению студентов чтению поэзии, а также подходу к психоанализу, который я предлагаю:

Как-то [Брауер] начал свой курс [для студентов, изучающих английскую литературу] с упражнения с коротким стихотворением Эдвина Муира, которое, по выражению одного его раздраженного молодого коллеги, “просто не складывалось в единое целое”. Это подтверждало мудрость выбора, сделанного Брауером, который просто сказал: “Ну, давайте посмотри, что мы можем с этим сделать”. “Сделать с этим”, а не “вывести из этого”. Вопрос, который он любил задавать, был прост: “Как это — читать данное стихотворение?” И все же это самый трудный из вопросов, вряд ли поощряющий к поиску целостных образов.

Вопрос “Как это — читать данное стихотворение?” сосредоточен на переживании чтения , переживании того, как это — читать, слушать и быть тем, к кому обращается говорящий/пишущий. Я считаю, что существует важное и интересное взаимное пересечение вопроса “Как это — читать данное стихотворение?” и вопроса: “Как это — быть с данным пациентом?”. Для Брауера переживание чтения — это в основном не вопрос раскрытия “целостных смысловых образов”, спрятанных в тексте, которые должны быть дешифрованы, декодированы или выявлены; скорее акцент делается на создании собственных слов и предложений, которыми можно описать настоящий момент, созданный столкновением автора и читателя. Таким же важным, как процесс понимания (как в психоаналитическом переживании, так и в переживании чтения), как минимум, является процесс “не знания слишком многого” (Winnicott 1971). “Гораздо лучше практиковать искусство не приходить [к определенному значению]” (Poirier 1992).

Когда стихотворение, роман, пьеса, эссе написаны, вопрос авторства и (сознательного) намерения автора теряет свое значение, поскольку читатель становится автором своих реакций на то, что было сказано или написано. Например, стихотворение, будучи написанным (и строки, будучи произнесенными), сделало свою работу, и теперь читатель/слушатель становится творцом значений, автором своего собственного смысла стихотворения, как он его переживает (и как он изменился под его влиянием), а иногда пытается найти слова, чтобы описать свое переживание. Читатель/слушатель должен каким-то образом сделать писание/чтение своим собственным, или, говоря словами Брауера, должен “увидеть, что он может с этим сделать”. В процессе письма поэт должен увидеть, что он может сделать с языком, создавая нечто, что схватывает и в каком-то смысле создает в момент своего “выражения” — нечто, что ощущается как человеческое “в определенных обстоятельствах” (Генри Джеймс, Портрет дамы, 1881).

Переживание писания и чтения — совсем не то же самое, что переживание вовлеченности в анализ. Попытка установить буквальное соответствие между тем и другим приводит к определенному редукционизму, который урезает суть каждой из этих форм человеческой деятельности. Такое сведение анализа к разновидности “устной литературы”, а аналитического слушания — к форме литературной критики, совсем не то, что я имею в виду, когда пытаюсь найти аналитическое применение мысли преподавателей литературы и литературных критиков. Меня интересует, как такие люди думают и говорят о встречах с символическими выражениями/творениями других людей, переживающих себя людьми.

Брауер адресует нас к метафоре: “ Как это  — читать данное стихотворение?”. Задавая этот вопрос, он просит нас внести в стихотворение нечто новое, то, чего в стихотворении еще не было, но, по-видимому, вызвано его воздействием на нас. Таким образом, стихотворение активно вовлекается: мы что-то делаем с ним, в противоположность его пониманию*.

Аналитическая беседа требует от аналитической пары развития метафорического языка, адекватного порождению звуков и значений, отражающих то, как это — думать, чувствовать и физически переживать (короче говоря, быть настолько живым человеком, насколько возможно) в данный момент**. Такое использование языка не является врожденной способностью; оно требует “тренировки уха”***, которую аналитик обеспечивает с самой первой встречи. Аналитик, пытающийся избежать тяжеловесной дидактики, в каком-то смысле очень похож на преподавателя английского языка в своих попытках усилить способности пациента к настройке на тонкости языка и использовать язык таким образом, который полнее всего охватывает/творит его мысли, чувства, восприятия и т.д. в аналитической беседе.

На первой встрече с анализируемой я сказал: “Я поражен тем, что вы описали наш первый телефонный разговор так, будто вы не были его частью”. Я говорил о ее особом способе использовать язык, который передал мне, что она чувствовала во время нашего телефонного разговора (и имплицитно говорил ей о том, что она чувствует в данный момент). Анализируемая спросила: “Что вы имеете в виду?” Я сказал, что, по-моему, она все еще испытывает очень сильную тревогу по поводу того, сможет ли стать частью взаимодействия со мной. Пациентка не ответила прямо, но продолжила говорить в такой манере, которая, как я постепенно осознал, имитировала мою манеру речи, например, изменяющийся ритм. У меня возникло странное чувство, что я вижу свое отражение в зеркале, при этом остро осознавая его иллюзорный характер. Я решил не привлекать внимания пациентки к тому, что она бессознательно меня имитирует, поскольку предполагал, что это вызовет у нее болезненное чувство разоблачения. Вместо этого я слушал “истории” пациентки (то, как она представляла мне свою историю). Пока она довольно скучно представляла себя, я обратил внимание, что мой ум блуждает. Я обдумывал свое расписание на сегодня и силился вспомнить, с кем должен встретиться в один из дневных часов. В конце концов я сказал пациентке, что мне трудно ощутить, как это — быть ею в тех историях, которые она мне рассказывает. Пациентка сказала, что знает о своей привычке “закрываться покрывалом”, но это признание только скользнуло вдоль того, что, как я подозревал, было гораздо более тяжелым чувством: то, что спрятано, — это не ее присутствие, а ее отсутствие. В конце этого часа и в последующие часы я обсуждал с пациенткой идею ее спрятанного отсутствия и, связывая это с ее вопросом: “Что я имею в виду?”, — предположил, что он мог отражать тревожные (бессознательные) попытки укрыть от себя и от меня болезненное чувство “неприсутствия”.

Я считаю, что анализ (хотя обычно он не является явно дидактическим) обеспечивает один из наиболее интенсивных и строгих опытов “тренировки уха”, который только создан человеком. (Аналитик должен постоянно осознавать опасность, что подобное “обучение” может превратиться в своего рода внушение (indoctrinаtion). До некоторой степени обучение анализируемого говорить “языком” (tongue”) [Balint 1968] аналитика является неизбежной чертой любого анализа, и его следует рассматривать как аспект переносно-противопереносного переживания.)

В попытке описать, что я имею в виду, употребляя термин “тренировка уха”, я хотел бы кратко обсудить опыт вслушивания в особенности языка литературного фрагмента, в которого начинается “Портрет дамы” Генри Джеймса (James 1881): “В определенных обстоятельствах лишь немногие часы жизни приятнее, чем час, посвященный церемонии, известной как послеполуденный чай”.

Это исключительное предложение (может быть, слишком исключительное), в котором каждое слово выбрано столь же заботливо, как хороший шеф-повар на раннем утреннем базаре выбирает только те травы и овощи, которые обладают совершенным размером, формой, цветом, фактурой и запахом. Слова “в определенных обстоятельствах” образуют замечательное выражение для начала романа: это в точности то самое, для чего написан этот роман — чтобы создать голос, который будет говорить особым языком о том, что такое жизнь “в определенных обстоятельствах”. Но мы уже предупреждены о том, что это не любой голос или любая жизнь, об обстоятельствах которой будет рассказано; это жизнь, проживаемая кем-то, кто начинает свой отчет этой элегантной, щегольской фразой, которая покачивается на самой грани претенциозности. Возможно, она уже больше чем покачивается, она, возможно, уже начала соскальзывать к самодовольству. Эффект сильный и интригующий.

Читаем дальше: “В определенных обстоятельствах лишь немногие часы жизни приятнее...” Голос, тон и томный шаг поддерживаются: “...лишь немногие часы жизни приятнее...” Слова скатываются с языка человека, который абсолютно легко обращается с языком и смакует звуки, это действительно прекрасные звуки. Слово “приятны” (“agreeable”) — безупречно. Это не могло быть “enjoyable”, “pleasurable”, или “relaxing”. Слово “agreeable” — более взвешенное, более зрелое, более цивилизованное.

Это предложение (в целом очень искусно сработанное) завершается так: “...приятнее, чем час, посвященный церемонии, известной как послеполуденный чай”. Описанный час — это не просто время, когда человек пьет послеполуденный чай, это “час, посвященный церемонии, известной как послеполуденный чай”. Этот “час” (hour) — возможно, игра со словом “наш” [our]) уже не является мерой времени; это мера развития западной цивилизации (достигшей своей вершины в английской культуре). Этот час не просто “проводится” или “проходит” определенным образом, он, согласно этому историческому указанию, “посвящен” не “послеполуденному чаю”, но “церемонии, известной как послеполуденный чай”. Никто не станет задавать невежливый вопрос: “Известной кому?” Это известно, а если кому-то неизвестно, ему не нужно дальше читать. “Нас” приглашают улыбнуться вместе с говорящим, так как мы — часть тех уз, которые объединяют нас в совместном знании богатой символики переживания, у которого нет аналога.

Но в то же время в этом есть самоирония и мягкая насмешка над читателем — в том, как говорящий описывает “приятную” церемонию словами, выбранными так же тщательно, как — это можно представить — он выбрал бы себе пирожное с блюда, которое мы мысленно помещаем перед ним. Этот голос, несомненно, голос культуры и вкуса, голос такой знающий, такой цивилизованный, такой уравновешенный, что в нем очень трудно локализовать человека. Говорящий приглашает читателя, как добрый хозяин приглашает гостя, чтобы тот разделил с ним любовное (очень английское) ворчание на самого себя, которое мы слышим в тоне его голоса. Но здесь есть и ум, столь неистовый, что читатель может ощутить вызов (даже опасность), что его пронзит (неизвестно откуда) острый взгляд, который сейчас кажется таким сердечным.

Здесь в языке постоянное движение, тайна, очарование (как в привлекающем, так и в манипулирующем значении слова “очарование”) и ощущение того, как опасно быть вместе с таким нелокализуемым умом (едва ли даже человеком). Это начальное предложение не выглядит сатирическим комментарием по поводу последнего отростка самой дальней ветви эволюционного древа. Скорее, это такое использование языка, в котором человеческое переживание не только описывается, но и создается в том воздействии, которое написанное оказывает на читателя.

Чтение и размышление об этом начальном предложении не предполагает попытки проникнуть “за” язык или “под” слова в поиске скрытого смысла: скорее, это акт обнаружения того, как используется язык. Значение заключено в языке и в том воздействии, которое он оказывает. Мы слушаем язык — не через язык. Как будет сказано ниже, именно это направление является одной из важных линий развития аналитической техники: в современной аналитической теории и практике все больше усилий направлено на то, чтобы услышать не только то, что пациент говорит, но и как он говорит и как воздействует на аналитические отношения в каждый данный момент (см., напр., Joseph 1975, 1982, 1985; Malcolm 1995; Ogden 1991a; Spillius 1995). Аналитики все больше пытаются вслушиваться в смыслы, воздействия, порождаемые тем, как пациент использует язык, в дополнение к его семантическому содержанию. В наше время меньше внимания уделяется тому, чтобы пытаться заглянуть “за” то, что говорит пациент, ради истории, скрытой за поверхностной историей, ради бессознательного значения “под” сознательным. Бессознательное — это не “подсознательное”, это один из аспектов неделимой целостности сознания. Подобно этому смысл (включая бессознательный смысл) находится в используемом языке, не под ним и не за ним. (Фрейд [Freud 1915] считал термин “подсознание” “неправильным и ведущим в ложном направлении”, поскольку бессознательное не лежит “под” сознанием.)

В этом предложении из “Портрета дамы”, которое мы только что обсуждали, мы должны позволить себе не только “унестись с написанным” (в основном пассивное описание переживания чтения), но и быть активно увлечены написанным (и писателем, и [воображаемым] говорящим). Мы должны сотворить говорящего (и нас самих по отношению к нему), тогда как писатель средствами языка создает для нас “обстоятельства”, с помощью которых мы сможем это сделать. Такова природа человеческих переживаний, которые порождаются через слова и посредством слов. Я полагаю, что это форма увлеченности (эстетическое переживание), имеющая много общего с тем, как мы “используем” себя как слушающих, говорящих, наблюдающих и участвующих в аналитической встрече. Если бы мы не могли удивляться и радоваться тонкости и сложности души и способам использования языка в аналитическом взаимодействии, я думаю, что практика анализа легко могла бы превратиться в очень тоскливый способ времяпрепровождения.

В заключение этого раздела полезно сделать несколько коротких комментариев о том, что является уникальным для аналитической беседы (и что можно понимать как “аналитическую эстетику”). Существуют значительные области сходства и важные различия между литературной эстетикой и аналитической эстетикой. Я считаю, что для литературы существенна попытка уловить/создать что-то в языке, что является важным для переживания своей жизни как человека и радости от игры словами и предложениями, посредством которой это должно происходить. Схватывание/создание человеческого переживания в языке является наиболее важным и для психоанализа. Аналитическая эстетика также в значительной степени определяется терапевтической функцией психоанализа. Роли аналитика и анализируемого — и вследствие этого то, как каждый использует язык, говоря с другим, — структурированы целью их совместного бытия — попыткой помочь анализируемому достичь длительных психологических изменений, которые позволят ему стать человеком в более полной мере.

Неспособность анализируемого вести более полную (более “человеческую”) жизнь по сравнению с той, которую он ведет в данный момент, часто является следствием того, что он полагается на (бессознательные) методы защиты от реальных и воображаемых опасностей. Точнее говоря, задача аналитика — помочь анализируемому стать человеком во всей полноте его проявлений — включает облегчение попыток пациента (хотя и амбивалентных) переживать (и проигрывать) более широкий круг мыслей, чувств и ощущений, которые переживались бы им как его собственные и ощущались как порождаемые в контексте его собственных настоящих и прошлых отношений с другими людьми (включая аналитика).

Если учитывать концепцию — то, что представляет собой работа аналитика и анализируемого, — то аналитическая беседа не является уже просто беседой, в которой предпринимается попытка уловить/создать в словах нечто из особого переживания “быть человеком”. Скорее, это разговор, прежде всего стремящийся создать язык, адекватный для определения и описания природы тревоги в ее “болевых точках” (“points of urgency”) (Strachey 1934) в переносе-противопереносе, которая препятствует анализируемому переживать более широкий спектр и яркую игру мыслей, чувств и ощущений в данный момент. Это тревога (психическая боль), побуждающая и направляющая движение аналитического диалога. Аналитическая техника руководствуется попытками говорить с анализируемым о том, на что это похоже — аналитику и анализируемому быть вместе в данный момент, она делает акцент на попытке описать наиболее насущные страхи, ограничивающие способность анализируемого переживать данный момент во всей полноте человеческих проявлений.

Язык аналитика

Обращаясь к использованию аналитиком языка в аналитическом диалоге, я рассматриваю этот вопрос с точки зрения, отчасти противоречащей идее о том, что цель аналитика при использовании им языка — быть таким живым, точным и проясняющим, как только он может. Рассматривая эту концепцию аналитической задачи как частичную правду, я чувствую, что она должна находиться в напряженом отношении с другой частичной правдой: для аналитика существенно важно использовать язык, который вызывает особую форму возбуждающей, иногда сводящей с ума и почти всегда приводящей в замешательство неясности. В анализе, как и в поэзии: “Речь — это не просто неприличное, грязное молчание, / которое очищено. Это молчание ставшее еще неприличнее, грязнее” (Stevens 1947). Язык аналитика должен включать в себя то, что еще не имеет утвердившегося смысла. Смысл постоянно превращается во что-то новое и в этом процессе он постоянно уничтожает себя (подсекая свои собственные претензии на определенность). Существенно важно, что язык аналитика воплощает в себе напряжения вечного процесса борьбы за порождение смысла, на каждом шагу вызывая сомнение в смыслах, к которым “пришли” или которые “выяснили”.

Пациент, около шести месяцев проходящий анализ, недавно сказал мне нечто, что я воспринял как высшую похвалу, хотя он не хвалил меня сознательно. “Вы не говорите по-английски. То, что вы говорите, ясно до тех пор, пока я не начинаю думать об этом. Это не похоже на какой бы то ни было английский язык, который я слышал раньше. Вы выбираете свои слова очень тщательно, и в каком-то смысле они необыкновенно точные, но по какой-то причине они очень путают. Я почти всегда чувствую, что вы сказали больше, чем хотели сказать”.

Аналитик полагается на язык, чтобы расстроить (обеспокоить, сбить с толку, смутить, возмутить) данность — данность сознательных убеждений и повествований пациента, с помощью которых тот создает иллюзии постоянства, определенности и фиксированности переживаний себя и других людей, которые населяют его внутренний и внешний миры. Центральной частью “данности”, которая разрушается языком, является данность понимания пациентом и аналитиком того, что “происходит” в аналитических отношениях.

Язык имеет наибольшую силу, когда он разрушает, не приводя к инсайтам/пониманиям, а создавая возможности — “волны и ряби потока стремлений” (Emerson 1841). Язык аналитика создает рябь на “потоке стремлений” в попытке помочь аналитику и анализируемому вырваться из замкнутого круга, в который они попали.

Аналитическая пара никогда не добивается полного успеха в этом предприятии, но борется в языке и с его помощью, чтобы преодолеть саму себя (свою собственную склонность к кружению).

Безжизненность аналитического языка

Разнообразие форм безжизненности аналитического языка почти бесконечно. Одной из наиболее распространенных форм безжизненного языка является язык, ограниченный догмами и идеологическими пристрастиями. Когда идеологические путы для аналитика являются доминирующими, аналитик часто “усыновляет” язык своей аналитической “школы” (или усыновляется им). Аналитический язык, который является идеологическим, перестает быть живым, поскольку ответы на возникающие вопросы известны аналитику с самого начала, и функции языка редуцируются до передачи этого знания анализируемому. В таких обстоятельствах язык не является искусством, которое “живет... экспериментом, неопределенностью, разнообразием попыток” (James 1884). Например, две следующие интерпретации сделанные аналитиками, принадлежащими к различным “школам” психоанализа, были представлены мне в ходе консультации. Пациент одного аналитика постоянно пропускал мимо ушей, отвергал или игнорировал практически все его интерпретации, и тот сказал ему: “Вы завидуете моей способности создавать связи в уме и гневно нападаете на любую мою интерпретацию, поскольку она отражает тот факт, что диалог, половой акт, происходит где-то внутри меня, вы не можете это контролировать и чувствуете свое бессилие”. Другой аналитик в ответ на постоянные опоздания пациента на сеансы, констатировал: “Вы [анализируемый] никак не упомянули тот факт, что снова опоздали сегодня на нашу встречу. Кажется, вы не считаете это способом нанести поражение мне и анализу”. Являются или нет такие интерпретации точными, своевременными, адресованными ведущей тревоге в переносе и т.д. — они академичны. Их язык настолько затхлый, что не способен обратиться к переживанию, к которому он призван обратиться, т.е. к бессознательным конфликтам и тревогам пациента как они экстернализуются и переживаются в переносе-противопереносе.

Язык этих интерпретаций в основном отражает недостаток воображения у аналитика (и, следовательно, заявляет об этом). Аналитик, который так говорит, утратил способность оригинально мыслить и говорить собственным голосом; он передал свой ум и свой язык кому-то другому (реальному или воображаемому) и часто совершенно не осознает, что он сделал это.

Язык аналитиков в этих интерпретациях отражает тот факт, что они говорят заемным голосом, а сами немы. Такие коммуникации пугают и могут привести к тому, что анализируемый попытается оградить аналитика от осознания того, что тот в каком-то смысле “лишился ума”. Анализируемый может бессознательно пытаться защитить аналитика от подобного осознания, научившись говорить таким же клишированным, стереотипным языком. В таких обстоятельствах интерпретации теряют всю свою жизненность и вместо этого звучат как заранее “расфасованные” аналитические теории, доставляемые от никого конкретно никому конкретно.

Один раз сбой моего воображения проявился в том, что я долгое время мыслил банально и использовал готовые языковые формулы. В ответ анализируемый сказал мне, что анализ никуда не идет уже в течение нескольких недель, но не это его беспокоило. Из опыта нашей совместной работы и своего предшествующего опыта в анализе он знал, что не каждая сессия и даже не каждая неделя анализа бывают важными или интересными. “Однако что меня беспокоит, так это мое ощущение, что вас это не волнует”. В этом случае интерпретация пациента была не просто точной — то, как он употреблял язык, позволяло ему передать все то, что отсутствовало. Он не только говорил мне — он показывал мне своими словами, что означает живое использование языка. Презрение и снисходительность, которыми сочилось его “милостивое прощение” неизбежных периодов застоя в анализе, и поразили, и смутили меня.

Обычно пациент был очень немногословен, поэтому такое внимание к словесным деталям этого относительно длинного заявления само по себе было поразительным событием, нарушившим привычный ритм нашего разговора. Формулирование этого высказывания проходило в драматическом напряжении. Он заставлял меня ждать, пока его предложения наберут скорость: это меня не беспокоит, меня беспокоит то, на что я собираюсь указать у вас . Подобное высказывание могло показаться резким, однако я не воспринял эти замечания пациента как вызывающие. Я чувствовал, что пациент пытается говорить со мной о чем-то, что действительно пугает его и сводит с ума.

Я был смущен и унижен его замечаниями, но более всего “разбужен” ими. Несколько раз мне приходила на ум фраза, что “меня застали без штанов”. Я вспомнил о том, что семья анализируемого собиралась на регулярные “встречи”, на которых его родители (как он это переживал) разрушали сам речевой акт, используя слова для “игры в игру ума”. Целью разговора было указать пациенту на недостаток ума (отец указывал ему на то, как он неправильно употребляет слова) и раскрыть бессознательные мотивы пациента (например, мать “интерпретировала” его желание занять место отца как главы семьи).

Я понял замечание пациента отчасти как отражение его идентификации с садистским родительским использованием “инсайта” и как проективную идентификацию, в которой он вызвал у меня ощущения смущения, обнажения и кастрированности. Не менее важно и то, что интерпретация пациента казалась мне попыткой вновь оживить анализ, пробудив (создав) во мне ощущение, как можно испортить речь, сделав ее не только бесполезной, но и разрушительной. В этом случае мои собственные интерпретации вначале не показались мне садистскими. Они казались имитацией анализа, потому что отражали тот факт, что я эмоционально не присутствовал, а лишь имитировал это, используя язык формул. Позже в процессе анализа я оценил то, как мое бегство в “игру в анализ” (отразившееся в употреблении языковых формул) представляло собой бессознательную идентификацию с садистским/самозащитным способом, которым пациент мучил своих родителей в детстве и продолжал мучить свои внутренние родительские объекты (укрывая себя от них). Имитируя связь с ними, он мог (в бессознательной фантазии) стать невидимым и недоступным и вызвать у них бессильную ярость. В этом анализе я невольно участвовал в бессознательной интерсубъективной конструкции (“аналитическом третьем”), в которой я переживал и вел себя (например, употреблял языковые формулы) так, что это соответствовало недоступному/мучающему/самозащитному аспекту внутренних объектных отношений пациента.

Мертвый язык (например, стереотипный, клишированный, слишком напыщенный, авторитарный язык) обычно отражает тот факт, что аналитику в тот момент нечего сказать анализируемому собственным голосом, своими словами. Независимо от того, является ли источником проблемы аналитика его догматическая привязанность к определенной аналитической школе или она отражает его неосознанное участие в драме переноса-противопереноса, как в только что представленном клиническом примере, — в любом случае это выглядит так, как будто у аналитика не хватает собственного ума, чтобы создать мысль и породить язык, отличающийся многообразием возможных смыслов. Создание языка, на котором можно было бы говорить своим голосом само по себе является актом свободы, представляющей собой необходимое условие для аналитического сеттинга, в котором могут произойти психологические изменения: “Эту борьбу за словесное сознание в искусстве не следует прекращать. Это важнейшая часть жизни. Это не просто приложение теории. Это страстная борьба за сознательное бытие” (Lawrence 1991). Я полагаю, что аналитик должен активно бороться с языком в попытке породить свои собственные мысли, свои фразы и свой голос, которым он мог бы их высказывать. Борьба за передачу собственного переживания собственными словами, своим голосом — это важнейшая часть того, что составляет жизнь в аналитических отношениях.

Создание языковых эффектов

В последнем разделе этой главы я хотел бы сосредоточиться на некоторых способах добиваться таких языковых эффектов, которые служат главным средством передачи бессознательного переживания в аналитическом сеттинге. Эффекты, создаваемые в языке , конечно, сосуществуют с использованием языка для называния, описания и других способов разговора о переживании. Говоря о языковых эффектах, я делаю акцент на той грани употребления языка, на которой создание и передача смыслов/чувств являются непрямыми, т.е. относительно независимыми от того, что говорится (на уровне семантического содержания языка). Такие языковые эффекты всегда находятся в движении, в процессе возникновения, “всегда на крыле, их, так сказать, можно увидеть только в полете” (W m. James 1890).

Немногим удавалось так красноречиво, как Уильям Джеймс (James 1890) в “Принципах психологии”, описать то, как язык бывает не способен передать смысл (особенно аффективные смыслы), когда он сосредоточивается на том, что говорится, в противоположность тому, что делается. Джеймс обсуждает то, что он называет тягой к использованию “субстантивов” в языке (существительных, вокруг которых организуются смыслы предложений). Чувства, особенно не имеющие названия (“все немые или анонимные психические состояния”), склонны теряться “в мыслях “о” том, или “об” этом предмете, вялое слово “о”, поглощает все их тончайшие особенности своим монотонным звучанием” (James 1890). Джеймс считал, что переживание человека схватывается/выражается в языке не столько через силу его “субстантивов” — называния или описывания (речи “о”), но более косвенно — через элементы языка (точнее, в языке), который вносит вклад в создание ощущения движения и перехода, “чувства отношения, движущегося к своему определению”. Это — “переходные части” языка, “области полета”, которые ближе всего подходят к уловлению чего-то из фактуры и жизни чувств и движения “потока мышления”: “Нет ни союза, ни предлога, ни наречия, ни синтаксической формы, ни интонации голоса человека, которые не выражали бы того или иного оттенка того, что мы в определенный момент действительно чувствуем, того, что существует между большими объектами [субстантивами] нашего мышления...”

Пытаясь преодолеть рамки употребления языка, сосредоточенного на содержании, Джеймс предлагает: “Мы должны были бы высказывать чувство и , чувство если , чувство но , чувство через так же легко, как мы высказываем... чувство холода . Но мы не можем этого, настолько глубоко укоренилась у нас привычка осознавать существование только субстантивных частей, что язык почти отказывается предоставить себя для любого другого использования”.

Таким образом, Джеймс пытается исследовать пути, которыми можно использовать язык, чтобы сделать то, что язык не может сказать. Аналогично этому, через эффекты, создаваемые в языке, в аналитическом сеттинге создаются и передаются смыслы/чувства, лежащие за тем, что говорится. Именно этот аспект аналитической коммуникации находится в центре разработки и развития концепции Кляйн (Klein 1952) о переносе как о “целостной ситуации” (total situation), которую осуществляют Джозеф (Joseph 1975, 1982, 1985) и другие исследователи. Все шире признается, что для того чтобы “уловить дрейф” (Freud 1923a) мира бессознательных объектов анализируемого, мы должны мыслить в терминах целостных ситуаций , переносимых из прошлого в настоящее”, в дополнение к переносу специфических “эмоциональных защит и объектных отношений (Klein 1952). Так Кляйн начинает сдвигать фокус нашего теоретического и технического отношения к переносу с содержания того, что переносится (с Джеймсовых “субстантивов”) к целостности (totality) эффекта переносного переживания в аналитических отношениях и на аналитические отношения. Эти эффекты в значительной степени создаются использованием пациентом языка “вместе с тем и помимо того, что он говорит” (Joseph 1985)*.

В приводимом ниже клиническом обсуждении я попытаюсь передать ощущение того, как языковые эффекты порождаются в аналитическом сеттинге.

Анализируемая, преподавательница и ученый, около 40 лет, “завершила” два предыдущих анализа, когда аналитики стали гневаться на нее и сообщили ей, что она неанализируема. Пациентка пользовалась большим уважением коллег, однако получала от работы мало удовольствия. Страстью ее жизни были музыка и живопись, которые занимали почти все ее свободное время.

Пациентка заполняла сессию за сессией историями о событиях своей жизни и, казалось, не замечала того, что я говорю очень мало. Мои интерпретации она вежливо терпела. Анализируемая чувствовала облегчение, когда я заканчивал говорить то, что должен был, и она могла вернуться к “заполнению меня” тем, о чем говорила сама. Она почти дословно пересказывала мне истории, которые уже рассказывала много раз. На сессии, происходившей примерно через шесть месяцев после начала анализа, я сказал пациентке: она должна чувствовать, что я не слушаю ее и очень мало помню из того, что она мне говорила. Пациентка, как обычно, проигнорировала мои слова и вернулась к рассказу, который я “перебил”.

Мне потребовалось около года, чтобы кое-что понять в том, как пациентка использовала язык — не для для чтобы рассказать мне о том, что она думает, чувствует, воспринимает, как ощущает свое тело и т.п., но для создания эффектов в языке : переживания своей укутанности в чистые ощущения звучащих слов. В то же время такое использование языка — противопереносный аспект бессознательной переносно-противопереносной конструкции — вызвало у меня чувство крайней бесполезности и непригодности для пациентки. Когда я пришел к пониманию этого измерения переноса-противопереноса (относясь к языковым эффектам как средствам понимания бессознательных переживаний пациентки), то ограничил свою роль (потенциальной) ролью человека-посредника, в присутствии которого (почти неощутимом) пациентка могла вступить в отношения с “аутистической формой” (Tustin 1984; см. также Ogden 1989a,b). Все предыдущие опыты отношений пациентки с аутистическими формами (например, живопись и слушание музыки) проходили в изоляции.

После трех лет анализа появились мимолетные указания на то, что у пациентки развивается смутное осознание моего присутствия. Например, в этот период она сделала мне двусмысленный комплимент, похвалив за мою замечательную способность слушать. Я воспринял это замечание как косвенный способ выразить то, что до сих пор я сказал очень мало ценного для нее. Мне показалось, что анализируемая бессознательно просит меня энергичнее возражать против ее добровольной изоляции в собственном мире, находящемся под властью ощущений (даже если она испытывала благодарность ко мне за то, что я до сих пор не вмешивался в ее “самоукачивающую деятельность”). Через некоторое время я описал ей свое ощущение, что она использует слова для того, чтобы не говорить со мной и в действительности — чтобы не жить со мной. Я добавил, что укутывание себя в ощущение звука собственного голоса, казалось, помогает ей ограничить себя серией чисто физических ощущений. Кажется, что она развила в себе способность превращаться в такую плотную структуру, что практически любое движение, любая жизнь почти угасли.

В анализе этой пациентки решающее значение имело то, что я смог понять: переносно-противопереносное значение заключено прежде всего в эффектах, создаваемых тем, как пациентка использовала слова не для коммуникации, не для мышления, не для создания/передачи чувств, а для порождения необходимой, но практически безжизненной, изолирующей сенсорной среды.

Заключительные замечания

Центральная задача психоанализа состоит в том, чтобы развивать речь, стараясь сделать ее адекватной задаче схватывания/создания переживания того, что это значит для аналитика — быть с пациентом и что это значит для пациента — быть с аналитиком в данный момент. По моему опыту, язык пациента и аналитика мертв (а мышление и общение прекращаются), если то, как они употребляют язык, передает определенность — в противоположность тенденции, знание — в противоположность пробующему, едва уловимому ощущению, фиксацию — в противоположность движению и переходу.

Важной особенностью новейшей истории психоанализа является все большее признание аналитиками значимости того, что эффекты, создаваемые в языке (что язык пациента делает “вместе с тем и помимо того”, что он говорит), представляют собой важное средство передачи бессознательных переживаний.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу

© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования