В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Дешан Л.М.Истина, или Истинная система
Настоящее издание произведений малоизвестного французского философа Леже - Мари Дешана является наиболее полным. Оно включает произведения, характеризующие философские и социально - политические взгляды мыслителя, воссоздающие его концепцию утопического коммунизма.

Полезный совет

Если Вы заметили ошибку в тексте книги или статьи, пожалуйста, сообщите нам: [email protected].

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторОгден Т.
НазваниеМечтание и интерпретация
Год издания2001
РазделКниги
Рейтинг0.14 из 10.00
Zip архивскачать (148 Кб)
  Поиск по произведению

Глава шестая
Мечтание и интерпретация

Переживание никогда не бывает ограничено и завершено; это чрезвычайная чувствительность, вроде огромной паучьей паутины из лучших шелковых нитей, натянутой в комнате сознания и улавливающей в свои сети каждую рождающуюся в воздухе частицу. Это сама атмосфера души; а если душа обладает воображением... она вбирает в себя тончайшие намеки жизни...
Генри Джеймс

Я считаю, что мы верно поступаем в психоанализе, оставляя определенный зазор для слов и идей. Это особенно верно в случае мечтания (Bion 1 962a,b). В этой главе я не буду пытаться дать его определение, а постараюсь обсудить собственный опыт использования состояний мечтания для продвижения аналитического процесса. Таким образом я надеюсь передать ощущение, которое имею в виду под переживанием мечтания в аналитическом сеттинге, и то, как я аналитически использую “перекрывающиеся состояния мечтания” аналитика и анализируемого.

Почти невозможно не упускать мечтание, поскольку это переживание приобретает наиболее приземленные и в то же время наиболее личные черты. Эти черты, особенно вначале, в процессе продвижения к вербальной символизации опыта мечтаний (а мы почти всегда находимся в начале этого процесса), представляют собой мелочи обыденной жизни, повседневные заботы, которые накапливаются в процессе человеческой жизни. Мечтания — “это вещи, сделанные из жизней, и мир, который эти жизни населяет... [Они о] людях — работающих, думающих о разном, влюбляющихся, дремлющих ... [о] привычном мире, его странной обыденности, его обыденной странности...” (Jarvell 1953, говоря о поэзии Фроста). Это наши размышления, сны наяву, фантазии, телесные ощущения, мимолетные восприятия, образы, возникающие в дремотном состоянии (Frayn 1987), мелодии (Boyer 1992) и фразы (Flaunery 1979), проносящиеся у нас в голове и т.д.

Я рассматриваю мечтание одновременно и как личное/приватное событие, и как интерсубъективное. Аналитик нечасто говорит с анализируемым непосредственно о своих переживаниях, но, находясь в этих переживаниях, он пытается говорить с анализируемым из того, что он думает и чувствует. То есть он пытается наделить то, что говорит, своим осознанием того, что он переживает, и своей укорененностью в эмоциональном переживании с пациентом.

Для аналитика это непросто — пытаться использовать опыт своих мечтаний в аналитическом сеттинге. Мечтание является исключительно приватным измерением опыта, включая наиболее повседневные (и тем не менее чрезвычайно важные) аспекты наших жизней. Мысли и чувства, образующие мечтания, редко обсуждаются с коллегами. Пытаться удержать такие мысли, чувства и ощущения в сознании — значит войти в тот тип приватности, на который мы обычно полагаемся как на барьер, отделяющий внутреннее от внешнего, публичное от приватного. В наших попытках аналитического использования своих мечтаний, “я” как не сознающий себя субъект превращается в “меня” — как объект аналитического изучения.

Парадоксально, но насколько бы личными и приватными ни казались аналитику его мечтания, было бы неправильным рассматривать их как его личные создания, поскольку мечтание в то же время является совместно (но асимметрично) создаваемой интерсубъективной конструкцией, которую я назвал “интерсубъективным аналитическим третьим” (Ogden 1994a,b,c,d). Понимая мечтание и как индивидуальное психическое явление и как бессознательную интерсубъективную конструкцию, я полагаюсь на диалектическую концепцию аналитического взаимодействия. Аналитик и анализируемый совместно вносят вклад в бессознательную интерсубъективность и совместно участвуют в ней. Перефразируя и развивая Винникота (Winnicott 1960), можно сказать, что не существует такой вещи, как анализируемый без аналитика; в то же время аналитик и анализируемый — это отдельные индивиды, каждый со своей собственной душой, телом, историей и т.д. Этот парадокс нужно “принимать, терпеть и уважать ... поскольку он не должен быть разрешен” (Winnicott 1971d).

Мечтания аналитика в некотором смысле являются более трудными для аналитического использования, чем сновидения и аналитика и анализируемого, из-за того, что они не “оформлены” сном и бодрствованием. Обычно мы можем дифференцировать сновидение от других психических явлений, поскольку это переживание происходит в период между засыпанием и пробуждением. Мечтание, наоборот, незаметно просачивается в другие психические состояния. Оно не имеет явно обозначенной отправной точки или точки завершения, отделяющих его, например, от более сфокусированного мышления на уровне первичных процессов, которое может предшествовать ему или следовать за ним.

Переживание мечтания редко, если вообще может быть однозначно переведено в понимание того, что происходит в аналитических взаимоотношениях. Попытка немедленно интерпретативно использовать аффективное или идеаторное содержание аналитических мечтаний обычно ведет к поверхностным интерпретациям, в которых манифестное содержание рассматривается как взаимозаменяемое по отношению к латентному.

Использование аналитиком своих мечтаний требует терпения по отношению к переживаниям, возникающим случайно (adrift). Тот факт, что “течение” мечтания унесло аналитика в некое место, имеющее какую-то ценность для аналитического процесса, является обычно ретроспективным открытием и почти всегда неожиданно. Состояние дрейфа (adrift) нельзя произвольно прекратить. Аналитик должен быть способен закончить сеанс с чувством, что анализ находится в паузе, в лучшем случае это запятая в предложении. Аналитическое движение можно точнее описать как блуждание “по направлению к” (Coltart 1986, позаимствовано из Йитса), нежели как “прибытие в”. Такой род движения особенно важно выдерживать при обращении с мечтанием. Нельзя переоценивать ни отдельного мечтания, ни группы мечтаний, рассматривая это переживание как “королевскую дорогу” к ведущей переносно-противопереносной тревоге. Нужно дать возможность мечтаниям накапливать смысл без ощущения аналитиком или анализируемым давления, чтобы их немедленно использовать. Какой бы не терпящей отлагательств ни казалась ситуация, важно, чтобы аналитическая пара (по крайней мере, в какой-то степени) сохраняла ощущение, что у них есть “время, которое можно потерять”, что нет необходимости учитывать “ценность” каждого сеанса, каждой недели или каждого месяца, которые они могут провести вместе. Символизация (отчасти вербальная) обычно со временем развивается, если быть терпеливым и не форсировать ее (ср. Green 1987 и Lebovici 1987, в части обсуждения соотношений между мечтанием и вербальной символизацией). Форсированную символизацию почти всегда легко распознать по ее интеллектуализированному, формальному, умышленному характеру.

И наоборот, ни одно мечтание не следует отбрасывать как “собственные мелочи” аналитика, т.е. отражение его собственных неразрешенных конфликтов, его плохое состояние из-за текущих жизненных событий (сколь бы важными и реальными ни были эти события), его усталость, склонность погрузиться в себя и т.д. Важное событие в жизни аналитика, такое как хроническая болезнь ребенка, вписывается в различные контексты аналитических переживаний, относящихся к различным пациентам, и в результате становится другим “аналитическим объектом” (Bion 1962a, Green 1975) в каждом анализе. Например, работая с одним пациентом, аналитик может быть поглощен своим переживанием сильной беспомощности, вызванной неспособностью облегчить боль ребенку. В то время как с другим пациентом (или в другие моменты сеанса с тем же пациентом) он может быть почти целиком захвачен завистью к друзьям, чьи дети здоровы. Тогда как с третьим пациентом аналитик может быть переполнен ужасной печалью, представляя, как это будет — жить без ребенка.

Эмоциональное выпадение или пробуждение мечтания обычно бывает ненавязчивым и невыраженным, вызывая у аналитика скорее что-то вроде ускользающего беспокойства, нежели ощущение, что он пришел к пониманию. Я считаю, что эмоциональная разбалансированность, порождаемая мечтанием, является одним из наиболее важных элементов опыта аналитика, позволяющих ему ощутить, что происходит на бессознательном уровне в аналитических отношениях. Мечтание — это эмоциональный компас, на который я очень полагаюсь (но не могу ясно читать его), чтобы прояснить содержание аналитической ситуации. Парадоксально, но хотя мечтание имеет решающее значение для моей способности быть аналитиком, в то же время именно это измерение в данный момент ощущается как наименее заслуживающее аналитического рассмотрения. Эмоциональное буйство, ассоциирующееся с мечтанием, обычно ощущается так, как будто оно в первую очередь, если не целиком отражает то, как вы не являетесь аналитиком в данный момент. Это то измерение опыта аналитика, которое в наибольшей степени ощущается как проявление его неспособности быть восприимчивым, понимающим, сочувствующим, наблюдающим, внимательным, старательным, умным и т.д. Вместо этого эмоциональные пертурбации, ассоциирующиеся с мечтанием, обычно ощущаются аналитиком как продукт его собственной озабоченности, мешающей в данный момент, чрезмерной нарциссической самопоглощенности, незрелости, неопытности, усталости, недостатка образования, неразрешенных эмоциональных конфликтов и т.д. Легко понять, почему аналитик испытывает трудности в использовании своих мечтаний в целях анализа, поскольку такое переживание часто так близко, так непосредственно, что его непросто увидеть: оно “слишком настоящее, чтобы представить” (Frost 1942a).

Поскольку я считаю использование перекрывающихся состояний мечтания аналитика и анализируемого фундаментальной частью аналитической техники, подробное рассмотрение любого аналитического сеанса или серии сеансов может послужить иллюстрацией важных аспектов аналитического использования мечтания (или трудностей, с которыми сталкивается при этом аналитическая пара). Точно так же подробное рассмотрение каждого конкретного переживания при аналитическом использовании мечтания является специфическим для конкретного момента конкретного анализа. Исследование этого момента непременно будет включать проблемы техники и потенциала для эмоционального роста, которые являются уникальными для данного момента в психологически-межличностном движении аналитика и анализируемого. Поэтому клинический пример, который я представляю, чтобы проиллюстрировать попытку использовать опыт мечтания в аналитическом сеттинге, неизбежно является клиническим примером “особой проблемы” при аналитическом использовании мечтания. (Нет проблем, которые можно было бы обойти при попытке использовать мечтание.)

Клиническая иллюстрация: женщина, которая не могла обдумывать

Ниже я привожу фрагмент анализа, состоящий из трех последовательных сессий, происходивших в начале шестого года работы, проводившейся пять раз
в неделю.

Мышцы моего желудка напряглись, и я почувствовал легкую тошноту, когда услышал быстрые шаги г-жи В., взбегавшей по лестнице, ведущей к моему офису. Мне казалось, что она отчаянно пытается не пропустить свой второй сеанс. Иногда я чувствовал: количество минут, которые она проводит со мной, заменяет для нее ее качественную неспособность быть здесь, со мной — присутствовать. Несколько секунд спустя я вообразил себе эту пациентку, в нервном нетерпении ожидающую того, чтобы попасть ко мне. Когда пациентка проходила из приемной в кабинет, я всем своим телом ощущал, как она всасывает в себя каждую деталь на этом пути. Я заметил несколько маленьких клочков бумаги из своей записной книжки, лежащих на ковре. Я знал, что пациентка возьмет их вовнутрь и огородит их “внутри” себя, чтобы в молчании психически расчленить их во время сеанса и после него. Я очень отчетливо чувствовал, что эти кусочки бумаги, которые брали в заложники, были частями меня. (“Фантазии”, которые я описываю, были в тот момент почти физическими ощущениями, в противоположность словесному повествованию.)

Когда г-жа В., разведенная женщина 41 года, архитектор, укладывалась на кушетку, она выгибала спину, без слов показывая, что кушетка вызывает у нее боль в спине. (В течение предыдущих месяцев она несколько раз жаловалась, что моя кушетка вызывает у нее дискомфорт в спине.) Я сказал, что она, кажется, начинает сеанс с выражения протеста против того, что, по ее мнению, я недостаточно забочусь о ней, чтобы предоставить для нее здесь удобное место. (Произнося эти слова, я чувствовал холод в своем голосе и рефлексивную “несвежую” природу этой интерпретации. Это было обвинение, замаскированное под интерпретацию, (я ненамеренно говорил г-же В. о своей усиливающейся фрустрации, злости и чувствах неадекватности относительно нашей совместной работы.)

Г-жа В. ответила на мой комментарий: “Это просто кушетка такая”. (В том, что пациентка сказала “такая” вместо “кажется мне такой”, ощущалась твердость.)

Горькие сетования пациентки, что вещи таковы, каковы они есть, привели мне на ум ее убеждение (к которому она относилась как к факту) в том, что она была нежеланным ребенком, “ошибкой”, рожденной почти десять лет спустя после ее старших брата и сестры. Мать г-жи В. быстро продвигалась в своей карьере в федеральном правительстве, когда была беременна ею, и неохотно взяла декретный отпуск на первые несколько месяцев жизни ребенка. Г-жа В. чувствовала, что мать ненавидела ее всю свою жизнь и с самого начала относилась к ней со смесью невнимания и отвращения, при этом яростно настаивая, что девочка является “миниатюрной версией” матери. Отец пациентки, в процессе анализа находившийся в тени, также был частью “данности”, к которой пациентка чувствовала себя приговоренной. Г-жа В. описывала его как доброжелательного, но неуспешного мужчину, который, видимо, эмоционально отстранился от семьи, когда она родилась.

Тщательно взвешивая слова, я сказал г-же В., что она должна чувствовать, как постоянно приспосабливается ко мне, в то время как я должен восприниматься ею как человек, не имеющий ни малейшего намерения приспосабливаться к ней. И пациентка и я знали, что то, о чем мы говорим, является главным предметом борьбы в переносе-противопереносе, — интенсивная злость пациентки на меня за то, что я не даю ей того, что, как она знает , легко могу дать, если захочу, — свою волшебную превращающую часть, которая переменит ее жизнь. Это была знакомая территория, это уже отыгрывалось бесчисленным количеством способов, включая самое недавнее — форму сексуальной активности, когда она делала своему другу феллацию и торжествующе проглотила его семя, сознательно фантазируя, что это его сила и витальность. Я подозревал, что бессознательно г-жа В. фантазировала, что семя — это волшебное, превращающее молоко/сила, украденное у матери и у меня. Попытки пациентки украсть мою волшебную превращающую часть вызывали у меня чувство, что ей нельзя ничего дать путем сочувствия или заинтересованности, а тем более симпатии или любви, не ощущая при этом, что я подчиняюсь ей и пассивно следую придуманной ею роли.

Затем г-жа В. заговорила о событиях, которые произошли в течение дня, включая долгий спор с соседом из-за собаки, которая “нервировала” пациентку своим лаем. Я осознал (почувствовав, как это забавно), что идентифицируюсь с собакой соседа, которую, как мне казалось, просили быть воображаемой собакой (изобретенной г-жой В.), не издающей звуков, которые обычно издают собаки. Несмотря на то, что, по-видимому, нечто из ее переноса на меня перемещалось на соседскую собаку и я мог бы это проинтерпретировать, я решил не делать этого. Из своего опыта общения с г-жой В. я знал, что ее монолог содержал невысказанное требование, чтобы я указал ей на то, что она уже полностью осознает (то есть то, что она говорит о собаке, означает, что она также говорит и обо мне). Если бы я сделал это, представлял я себе, пациентка восприняла бы мой комментарий как свою кратковременную победу в попытке заставить меня “ужалить” ее интерпретацией, которая отражала бы мою злость/интерес к ней. В фантазии она пассивно и с ликованием проглотила бы мою украденную (злую) часть. Кроме того, опыт общения с г-жой В. научил меня: если я поддавался давлению и делал требуемую “жалящую” интерпретацию, это вызывало у пациентки разочарование, потому что отражало мою неспособность держать что-то в уме (она сама почти не могла этого делать, когда находилась вместе с матерью). Я также понял, что усилия пациентки вызвать злобный отклик с моей стороны являются бессознательной попыткой вывести меня (в отцовском переносе) из тени в жизнь. Все это тоже много раз было проинтерпретировано.

С другой стороны, я мог ожидать, что если не буду делать интерпретаций, г-жа В. еще больше отстранится и перейдет к другому вопросу, который будет еще более лишенным жизни, чем предыдущий. В прошлом пациентка в таких обстоятельствах становилась сонливой, так что это воспринималось нами обоими как злобный контроль с ее стороны, временами она засыпала на периоды до пятнадцати минут. Когда я интерпретировал уход пациентки в сон как способ защиты себя и меня от своей (и моей) злости, у меня возникало впечатление, что пациентка относилась к моим словам как к драгоценным предметам, которые нужно огородить (как комочки бумаги с ковра), а не использовать их для порождения собственных идей, чувств, реакций и т.д. Аналогично этому, интерпретации такого использования пациенткой моих интервенций не были продуктивны. Предыдущие обсуждения с г-жой В. этой формы аналитического тупика привели к тому, что она саркастически заметила: Оливер Сакс должен был написать о ней рассказ и назвать его “Женщина, которая не могла обдумывать”.

Пока г-жа В. говорила, а я мучился над описанной дилеммой, я начал думать о сцене из фильма, который видел в предыдущие выходные. Коррумпированный чиновник получает от главаря мафии приказ совершить самоубийство. Он паркует свою машину на оживленной магистрали и приставляет пистолет к виску. Затем машину показывают с большого расстояния с противоположной стороны магистрали. Окно со стороны водителя мгновенно окрашивается в красный цвет, но не разбивается. Звук, свидетельствующий о самоубийстве, оказывается не выстрелом, а шумом непрерывного уличного движения. (Эти мысли совсем ненавязчивы и занимают всего несколько секунд.)

Г-жа В. без паузы или перехода продолжает говорить о свидании, которое у нее было накануне вечером. Она описывала мужчину с помощью набора несвязных наблюдений, в основном лишенных чувства — что он хорош собой, начитан, в его поведении проявляются признаки тревоги и т.д. Не было практически никакого намека на то, как себя чувствовала пациентка, проводя с ним вечер. Я сознавал, что г-жа В. говорила все это не мне. Очень может быть, что она говорила даже не себе самой, потому что мне казалось, что ее нисколько не интересует то, что она говорит. Я уже много раз интерпретировал это чувство отдаленности пациентки от меня и от себя самой. В тот момент я решил не предлагать это наблюдение в качестве интерпретации отчасти потому, что чувствовал: оно будет воспринято как еще одно “жало”, а я не знал, как сказать ей об этом иначе.

Когда пациентка продолжила, я почувствовал, что время движется крайне медленно. У меня было клаустрофобическое переживание, что я проверяю время по часам, а через некоторое время снова смотрю на часы и обнаруживаю, что стрелки не сдвинулись с места. Я также поймал себя на том, что играю в игру (в которой не было ничего забавного), наблюдая за секундной стрелкой часов на противоположной стене комнаты, которая описывала свои круги, и в какой-то определенный момент ее движения на цифровых часах автоответчика возле моего кресла одна цифра менялась на другую. Совпадение двух событий — положения секундной стрелки часов и момента смены цифры на автоответчике) приковывало мое внимание таким странным, гипнотизирующим, хотя не возбуждающим и не захватывающим образом. Прежде я не занимался ничем подобным во время сеансов с г-жой В. или с какими-либо другими пациентами. У меня возникла мысль, что эта умственная игра, возможно, отражает тот факт, что я переживаю взаимодействие с г-жой В. как механическое, но эта мысль показалась мне заученной заранее и совершенно неадекватной разрушительной природе этой клаустрофобии и других слабо определяемых чувств, которые я испытывал.

Затем я стал (не вполне осознавая этого) думать о том, что несколько часов назад мне позвонил друг, только что перенесший диагностическое исследование сосудов сердца с помощью катетера. Он сказал, что завтра ему будет сделана срочная операция аорто-коронарного шунтирования. Мои мысли и чувства перешли от тревоги и огорчения по поводу болезни и предстоящей операции друга к фантазии, что мне самому сообщают о том, что мне срочно необходима такая операция. В своей фантазии о получении этого известия я вначале почувствовал сильный страх, что никогда не проснусь после операции. Страх вызвал ощущение психического онемения, чувство отстраненности, напоминающее начало эмоционального отупения, после того как быстро выпьешь стакан вина. Это онемение тихо перетекло в другое чувство, с которым даже не было связано никаких слов или образов. Переживание этого нового чувства предшествовало любой форме мысли или образа, подобно тому, как человек просыпается иногда ото сна с сильной тревогой, телесной болью или каким-то другим чувством и только через несколько секунд вспоминает события жизни или сон, с которыми эти чувства связаны. В описываемом мной случае на сеансе с г-жой В. я осознал, что это новое чувство было ощущением глубокого одиночества и потери, которое было несомненно связано с недавней смертью близкой подруги J. Я припомнил чувства, которые испытывал, разговаривая с подругой вскоре после того, как ей поставили диагноз: рецидив рака груди. Совершая длинную прогулку воскресным утром, мы вместе пытались “вычислить”, каким будет следующий этап лечения ее рака, давшего обширные метастазы. Во время этой прогулки (я думаю, для нас обоих) наступило минутное освобождение от глубокого ужаса, который вызывало происходящее, пока мы взвешивали различные возможности, как будто рак был излечимым. Когда я мысленно возвратился к фрагментам нашего разговора, мне показалось, что чем более практическим становился наш разговор тогда, тем больше он исполнял наши желания — мы вместе творили мир, в котором все действовало и было взаимосвязано. Это было не пустое чувство, когда выдаешь желаемое за действительное, — а чувство, исполненное любви. В конце концов, ведь это же справедливо, что 3 плюс 8 равно 11. В этом фрагменте мечтания присутствовало не только желание справедливости, но и желание, чтобы кто-то следил за правилами. В тот момент своего мечтания я осознал то, что испытывал прежде: мир исполнения желаний, который J. и я создавали, был миром, где не было “мы”: она умирала, а я говорил о ее умирании. До этого момента на сеансе я не осмеливался почувствовать, насколько она была одинока в своем состоянии. Я ощутил очень болезненный стыд из-за трусости, которую я проявил, защищая себя именно так, как я это сделал. Более того, я почувствовал, что оставил свою подругу еще более изолированной, чем она должна была быть, не признав полностью степень ее изоляции.

Затем я переключил внимание на г-жу В. Она говорила с заметным усилием (с преувеличенной живостью в голосе) об огромном удовольствии, которое получает от работы и от чувства взаимного уважения и дружеского сотрудничества, которые она испытывает по отношению к коллегам в своей архитектурной фирме. Мне показалось, что эта идеализированная картина, которую г-жа В. представляла мне, лишь едва прикрывала чувства одиночества и безнадежности по поводу перспективы когда-либо действительно испытать такие чувства легкости и близости с коллегами, друзьями или со мной.

Слушая натужный рассказ г-жи В., я осознал чувство, среднее между тревогой и отчаянием, имевшее неспецифическую природу. Я припомнил мрачное удовольствие, которое испытывал, следя за совпадением точного, повторяющегося положения вращающейся секундной стрелки часов и мгновения перемены цифр на автоответчике. Я подумал, что, возможно, тот факт, что было место и время, когда секундная стрелка и цифровые часы “пересекались”, мог выражать мое бессознательное усилие ощутить, что вещи можно назвать, познать, определить и локализовать так, как — и это я знал — было невозможно сделать.

Г-жа В. начала следующий сеанс со сновидения: Я вижу мужчину, который ухаживает за ребенком где-то на воздухе, в каком-то месте вроде парка. Кажется, что он делает это хорошо. Он несет ребенка по крутой бетонной лестнице и поднимает его, как будто там есть горка, чтобы посадить его туда, но горки там нет. Он отпускает ребенка и позволяет ему соскальзывать по ступеням. Я вижу, как ломается шея ребенка, ударяясь о верхнюю ступеньку, и как начинает болтаться его голова. Когда ребенок приземляется у подножия лестницы, мужчина подбирает неподвижное тело. Я удивляюсь, что ребенок не плачет. Он смотрит прямо мне в глаза и с жутким выражением улыбается.

Г-жа В. часто начинала сеансы со сновидений, однако этот сон был необычен тем, что очень затронул меня. Он заставил меня испытать чувство безнадежности. Прежние сновидения пациентки казались плоскими и не приглашали проявить интерес и обсудить их. Г-жа В. никак не прокомментировала сон и тут же стала очень детально рассказывать о проекте на работе, в который она была вовлечена в течение некоторого времени. Через несколько минут я перебил ее и сказал, что, рассказав мне сон, она попыталась сообщить нечто важное, но в то же время побоялась, что я это услышу. То, что она похоронила сон в шуме деталей проекта, должно было создать видимость, что она не сообщила мне ничего важного.

Г-жа В. серьезным, но покорным тоном сказала, что, рассказывая мне сон, она вначале идентифицировалась с ребенком, так как часто чувствовала себя брошенной мной. Затем она быстро и неожиданно продолжила, заявив, что эта интерпретация кажется ей “какой-то ложью”, поскольку она ощущает ее как “надоевшую старую песню, что-то вроде коленного рефлекса”.

Затем пациентка сообщила, что во сне было несколько очень расстроивших ее моментов, начиная с того, что она чувствовала себя “обездвиженной” и неспособной предотвратить то, что видела. (Это напомнило мне стыд, который я чувствовал на предыдущем сеансе в связи с мыслью, что я защитил себя от изоляции, которую испытывала моя подруга J. и в каком-то смысле наблюдал за всем, будучи обездвижен.) Г-жа В. добавила, что еще больше расстроило ее то чувство, что она была и ребенком и мужчиной в этом сне. Она опознала себя в том, как ребенок пристально смотрел ей в глаза и улыбался отрешенно и насмешливо. Улыбка ребенка была похожей на невидимую улыбку торжества, которой она часто внутренне улыбалась мне в конце каждой встречи (и много раз во время встреч), показывая, что она “выше” психологической боли и “неподвластна ей” и что это делает ее гораздо более могущественней, чем я (что бы я об этом ни думал).

Меня тронули сознательная и бессознательная попытки пациентки сказать мне — пусть не напрямую, — что она в какой-то степени ощущает, каково мне выносить ее вызывающие заявления о том, что она не нуждается во мне, и ее торжествующие демонстрации своей способности занимать место выше (вне) человеческих переживаний и психологической боли.

Затем г-жа В. сказала, что очень испугана тем, как ей легко стать мужчиной и ребенком в сновидении, то есть как легко она входит в образ “робота”, в котором способна полностью разрушить анализ и свою жизнь. Она была ужасно напугана своей способностью обманывать себя, подобно тому, как мужчина верил, что сажает ребенка на горку. Г-жа В. сказала мне, что может легко разрушить анализ таким глупым способом. Она чувствует, что совсем не может полагаться на свою способность различать реальный разговор, нацеленный на изменение, и “псевдоразговор”, ведущийся для того, чтобы заставить меня думать, будто она говорит что-то, когда она ничего не говорит. Даже в данный момент она не может сказать, в чем разница между тем, что она реально чувствует, и тем, что она изобретает.

Я хотел бы лишь схематично представить элементы следующей встречи, чтобы передать образ аналитического процесса, который был приведен в движение двумя только что описанными сеансами.

Следующая встреча началась с того, что г-жа В. подобрала кусочек нитки, лежавший на кушетке, с преувеличенным жестом отвращения подняла его двумя пальцами и бросила на пол, прежде чем улечься. Когда я спросил, что может означать такое начало нашей встречи, она смущенно засмеялась, как будто была удивлена моим вопросом. Обойдя мой вопрос, пациентка сказала, что сегодня с самого раннего утра ее обуяла навязчивая мания уборки. Она проснулась в четыре утра в состоянии сильнейшего возбуждения, которое можно было облегчить, только убираясь в доме, особенно наводя чистоту в ванной. Г-жа В. сказала, что чувствует себя неудачницей в жизни и в анализе, и ничего больше не остается, как контролировать “эти смешные вещи”, которые находятся в ее власти. (Я чувствовал ее отчаяние, но это объяснение было слишком книжным.) Пациентка продолжила, заполняя первые полчаса сеанса всякими пустяками. Моя попытка проинтерпретировать ее навязчивую/пустяковую деятельность как тревожную реакцию на то, что она сказала слишком много (создала “беспорядок” на предыдущей встрече), было поверхностно принято, после чего г-жа В. продолжила свои пустяки.

Когда пациентка погрузилась в свои защитные пустяки, я поймал себя на том, что наблюдаю игру солнечных лучей на стеклянных вазах на подоконнике одного из окон моего офиса. Очертания ваз были приятными. Они были очень женственными и напоминали об очертаниях женского тела. Немного позже у меня появился образ большой емкости из нержавеющей стали в каком-то месте, похожем на фабрику, возможно, на пищевую фабрику. Мое внимание в этой фантазии было с тревогой приковано к механизму, прикрепленному к одной из емкостей. Оборудование громко клацало. Я не понимал, что так пугает меня, но казалось, что механизмы работают не так, как должны, и вот-вот может произойти серьезный сбой с катастрофическими последствиями. Мне вспомнилось крайнее затруднение, которое испытывали г-жа В. и ее мать при кормлении грудью. Согласно рассказу матери г-жи В., пациентка так сильно кусала материнские соски, что они воспалились и кормление грудью было прекращено.

У меня возникла мысль, что я переживаю чувственное и сексуальное оживление, находясь с г-жой В., но встревожен этим и превратил ее женственность (в частности, ее груди), в нечто неживое (емкость из нержавеющей стали и его сосок/механизм). Как будто я почувствовал, что за сексуальным желанием к г-же В. и сексуальным удовольствием, получаемым с нею, должна немедленно последовать катастрофа. Эти желания и страхи возникли неожиданно для меня, поскольку вплоть до этого момента я не чувствовал никакого сексуального или чувственного влечения к г-же В. и на самом деле осознавал сухость и скуку, которые были результатом полного отсутствия этого измерения опыта. Я подумал о том, как г-жа В. выгибала спину за два сеанса до этого и впервые ощутил образ этой женщины, изгибающей спину на кушетке, как непристойную карикатуру на половой акт.

Примерно за двадцать минут до конца сеанса г-жа В. сказала, что сегодня она пришла с желанием рассказать мне сон, который разбудил ее среди ночи, но она забыла его и вспомнила только сейчас: “У меня только что родился ребенок, и я гляжу на него в колыбельке. Я не вижу ничего похожего на себя в его смуглом, средиземноморском, напоминающем сердечко личике. Я не признаю его как что-то вышедшее из меня. Я думаю: “Как же я родила такое?” Я беру его, и держу его, и держу его, и держу его, и он становится маленьким мальчиком с густыми курчавыми волосами”.

Затем г-жа В. сказала: “Рассказывая вам сон, я думала: то, что исходит здесь из меня, не похоже на меня. Я не могу испытывать никакой гордости за это и не чувствую с этим никакой связи”. (Я осознавал, что пациентка оставляет меня за рамками, это было особенно убедительно, потому что у меня курчавые волосы. Меня также поразила живость этого сна на сеансе и то, что эта живость возникла вследствие рассказывания пациенткой своего сна в настоящем времени, что для нее было необычным.)

Я сказал пациентке: это, по-видимому, правда, что она чувствует отвращение ко всему, что исходит из нее здесь, но, рассказывая мне сон, она говорит мне нечто большее. Она как будто испугана тем, что чувствует или позволяет мне почувствовать ту любовь, которую она испытывает к ребенку во сне. Я спросил, испытала ли она перемену в своих чувствах, когда перешла в рассказе о ребенке от слов “это”, “оно”, к слову “он”, когда сказала, что взяла его и стала держать, держать, держать. Г-жа замолчала на одну-две минуты, и в это время я подумал, что, возможно, преждевременно использовал слово “любовь”, которое, как мне казалось в тот момент, никто из нас не употреблял на протяжении всего анализа.

Г-жа В. ответила, что она заметила изменение в том, как она рассказывала мне сон, но она может воспринимать это как чувство , только слушая, как я повторяю ее слова. Когда я говорил, она испытывала благодарность за то, что я не позволил этим вещам быть “выброшенными”, но в то же время почувствовала, как ее напряжение возрастает с каждым моим словом, т.е. она опасалась, что я скажу что-то смущающее ее. По ее мнению, это было похоже на то, что я мог раздеть ее и она оказалась бы голой на кушетке. После еще одной паузы длительностью примерно минуту, г-жа В. сказала, что ей трудно сказать мне это, но ей пришла в голову мысль, когда она представляла себя лежащей голой на кушетке, что я взгляну на ее груди и увижу, что они слишком маленькие.

Я подумал о страданиях своей подруги во время операции по поводу рака груди и в этот момент осознал, что чувствую, с одной стороны, волну глубокой любви к ней и, с другой стороны, печаль из-за огромной пустоты, которую ее смерть оставила в моей жизни. Этот спектр чувств прежде не был частью моих переживаний, связанных с г-жой В.

К этому моменту сеанса я обратил внимание, что слушаю г-жу В. и реагирую на нее совсем иначе. Было бы преувеличением сказать, что чувства злости и изоляции исчезли, но теперь они стали частью более обширного комплекса эмоций. Изоляция уже не была просто встречей с чем-то нечеловеческим; скорее, она ощущалась как тоска по человечности г-жи В., присутствие которой я физически ощущал, хотя лишь издалека мог видеть ее краткие проблески.

Я сказал пациентке, что, на мой взгляд, ее сон и его обсуждение нами также, по-видимому, включают в себя чувство печали о том, что большие куски ее жизни были без необходимости потеряны, “выброшены”. Она начала рассказывать мне сон со слов: “У меня только что родился ребенок”, но большая часть того, что за ними последовало, касалась тех способов, которыми она препятствовала себе жить этими переживаниями — иметь ребенка. (В ходе анализа у г-жи В. редко возникали фантазии или сны о том, что у нее есть ребенок, и я мог вспомнить только два случая, как мы обсуждали вопрос о том, хотела ли она когда-либо иметь детей.) На ее лице появились слезы, хотя в голосе не было никаких признаков плача, когда она сказала, что никогда не облекала это чувство в слова, но ее стыд по поводу своих грудей состоит главным образом в том, что они выглядят как груди мальчика, которые никогда не дадут молока для ребенка.

Обсуждение

Я начал представление первого из трех сеансов, состоявшихся на шестом году анализа г-жи В., с описания своей реакции на звук быстрых шагов пациентки по лестнице, ведущей в мой офис. Я считаю, что невозможно переоценить то, насколько важно осознавать свои ощущения от встречи с пациентом на каждом сеансе (включая чувства, мысли, фантазии и телесные ощущения, переживаемые в предвкушении этой встречи.) Большая часть моих реакций на г-жу В. в тот день (и когда я прислушивался к ее приближению к моему офису, и когда встретился с ней в приемной) состояла из телесных ощущений (“фантазий тела” [Gaddini 1982]). С самого начала я предвосхищал (в фантазии) физическое и психологическое вторжение со стороны пациентки: мышцы живота у меня напряглись, как будто я бессознательно ожидал получить удар в живот, и я ощутил тошноту, готовясь избавиться от ее пагубного присутствия, которое ожидал почувствовать внутри себя. Эти чувства нашли свое развитие в форме фантазий о том, что пациентка пытается “втереться” внутрь меня (войти в мой офис/тело), а также о том, что она пожирает меня глазами, и о том, как она брала меня в заложники, впитывая в себя комочки бумаги из моей записной книжки, обнаруженные на ковре.

Очевидно, что это мечтание, возникшее еще до того, как пациентка вошла в кабинет, отражало комплекс переносно-противопереносных чувств, которые возрастали в своей интенсивности и специфичности в течение некоторого времени и все же не были доступны ни пациентке, ни мне для рефлексивного обдумывания и вербальной символизации. Этот аспект аналитических отношений переживался нами в основном просто как существующее положение вещей.

Я воспринял то, что г-жа В. выгибает спину, просто как жалобу и не мог в тот момент допустить, что этот жест может иметь другие значения. Моя первоначальная интерпретация апеллировала к идее о том, что пациентка гневно протестует против моего нежелания обеспечить ей комфортабельное место в моем офисе. Я мог слышать и чувствовать холод в своем голосе, превращавший интерпретацию в обвинение. В тот момент я чувствовал себя неспособным быть с пациенткой аналитиком, казался себе разгневанным, брошенным и довольно беспомощным, чтобы как-то изменить ход событий. “Консервированный” характер моей интерпретации пробудил у меня внимание к моей собственной эмоциональной зафиксированности в отношениях с г-жой В. и неспособности в тот момент думать или говорить свежо и быть открытым для новых возможностей понимания и переживания того, что происходило между нами. Это понимание было для меня очень неприятным.

Хотя в тот момент мне пришли в голову некоторые аспекты опыта пациентки в ее отношениях с родителями, я едва ли смог как-то реально использовать этот контекст, чтобы взглянуть на нынешнюю ситуацию. Более того, комплекс идей, касающихся переноса-противопереноса, возникший в этот период анализа (например, идея о том, что пациентка постоянно требует от меня магически превращающего молока/семени/силы) потерял большую часть своей жизненности, которой обладал раньше. В тот момент эти идеи стали и для меня и для пациентки застывшей формулой, в основном служившей защитой от чувств спутанности и беспомощности и от переживания более широкого спектра чувств (включая любовные).

Возможно, разрушительное осознание того, как гнев мешает моей способности предлагать полезные интерпретации, привел к началу психологического сдвига, выразившегося в моей способности видеть и чувствовать юмор моей идентификации с соседской собакой, которую (как я чувствовал) просили не быть собакой, а быть плодом воображения пациентки. Это привело к тому, что я удержался от еще одного холодного, процеженного сквозь зубы вмешательства (“хорошо взвешенного”), а попытался слушать.

Именно после этого аффективного сдвига мечтания, в значительной степени вербально-символического (не исключительно соматического) характера, стали более разработанными. Мечтание, возникшее в тот момент сеанса, состояло из серии образов и чувств (взятых из фильма), в которых коррумпированному чиновнику было приказано покончить с собой. Он совершил это так, что звук самоубийства оказался не звуком учащенного дыхания, пистолетного выстрела, звона стекла или хлынувшей крови, а шумом непрерывного уличного движения, безразличного к этому одинокому поступку человека. Хотя образы моего мечтания имели большую эмоциональную силу, они в тот момент были так ненавязчивы, так мало доступны для саморефлексирующего сознания, что могли служить только незримым эмоциональным фоном.

Хотя переживание этого мечтания было едва заметным и в момент своего возникновения сознательно не использовалось, тем не менее оно было будоражащим и привело к созданию специфического эмоционального контекста, ставшего бессознательным обрамлением всего, что за ним последовало. Вследствие этого отчет г-жи В. о ее свидании накануне вечером воспринимался иначе. Ее разговор вызвал у меня болезненное осознание чувства, что это говорят не мне, как будто слова заполняют пустое пространство, а не являются обращением одного человека к другому (даже обращением пациентки к себе
самой).

Не зная, как сказать пациентке о том, что она не говорит ни мне, ни себе самой, я продолжал молчать. Я снова обнаружил, что мой ум блуждает, на этот раз ненадолго погрузившись в умственную “игру” наблюдения за точным местом и временем совпадения цифр таймера на автоответчике и оборота секундной стрелки часов на противоположной стене. Отчасти это облегчало клаустрофобию, которую я переживал, чувствуя себя пойманным в ловушку, одиноким рядом с г-жой В. Я предположил, что и мечтание о самоубийстве, и “игра”, включавшая соединение двух кусков времени, могли отражать мое ощущение механического, нечеловеческого характера моих переживаний, связанные с г-жой В., но эта мысль казалась поверхностной и вырученной.

Последовавшие за этим мечтания отражали движение от довольно ригидной, навязчивой формы к более аффективно заряженному “потоку сознания” (У. Джеймс 1890). Я испытал неприятные чувства, вспомнив телефонный звонок друга, который сказал, что нуждается в срочной операции на открытом сердце. Я очень быстро защитил себя от страха его смерти, в фантазии нарциссически превратив это событие в историю о том, что я получил это известие. Мой собственный страх смерти выразился в страхе “никогда не проснуться”. Мысль о том, чтобы “никогда не проснуться”, в тот момент была бессознательно сверхдетерминирована и, как ретроспективно казалось, включала в себя указание на тягостную “живую смерть” анализируемой и на мое собственное состояние анестезии в анализе, от которого я боялся никогда не очнуться.

Во всем этом содержалось также быстро растущее ощущение отсутствия контроля как по отношению к собственному телу (болезнь/сон/смерть), так и по отношению к людям, которых я люблю и от которых завишу. Эти чувства были на мгновение ослаблены защитным уходом в эмоциональную отстраненность, психическое онемение. Мои усилия справиться с эмоциональной отстраненностью длились не слишком долго и привели к мечтанию в форме живых образов о времени, проведенном с очень близкой подругой в разгар ее борьбы с неминуемой смертью. (Я хотел бы подыскать слово, лучше подходящее к созданию этих образов в мечтаниях, чем “воспоминание”, поскольку идея “воспоминания” имеет очень сильную коннотацию чего-то зафиксированного в памяти, “вызванного в сознание вновь [вспомненного]”. Переживание на сессии не было повторением чего-то произошедшего раньше; это было переживание, возникшее впервые, рожденное в интерсубъективном контексте анализа.)

В ходе мечтания о разговоре с моей подругой (когда делались выдающие желаемое за действительное, но отчаянно реальные попытки “вычислить”, что надо делать) произошел важный психологический сдвиг. То, что в этом мечтании начиналось как настоятельное желание, чтобы вещи были справедливыми и “имели смысл”, стало болезненным чувством стыда в связи с тем, что я не смог оценить глубину той изоляции, которую переживала моя подруга. Символическое и аффективное содержание мечтания еще не образовывало сознательного чувства собственной изоляции, по поводу которого я мог бы говорить с собой или с пациенткой. Тем не менее, несмотря на тот факт, что сознательное вербально-символическое понимание переживания мечтания в тот момент отсутствовало, возникло важное бессознательное психологическое движение, которое, как мы увидим, наложило существенный отпечаток на последующие события сеанса*.

Повернув фокус своего внимания к г-же В., я возвращался не к тому месту, в котором находился на сеансе, а входил в новое психологическое “место”, не существовавшее раньше, место, отчасти эмоционально порожденное переживанием только что описанных мной мечтаний. Г-жа В. в тот момент говорила в тревожно-давящем, идеализирующем стиле о своих отношениях с коллегами. Переживание мечтаний, описанных выше (включая мое переживание защитного психического онемения), сделали меня более чувствительным к переживаниям психологической боли, маскируемым опорой на маниакальные защиты, в частности, боли от усилий жить в ужасном одиночестве и изоляции при чувстве собственного бессилия.

Мечтание “игры с часами”, возникшее до этого на сеансе, приобрело теперь новое значение в новом эмоциональном контексте. “Предыдущее” мечтание возникло как будто в первый раз, потому что вспоминание его в новом психологическом контексте сделало его другим “аналитическим объектом”. “Умственная игра”, как я воспринимал ее в тот момент, была наполнена не скукой, отстраненностью и клаустрофобией, но отчаянием, которое воспринималось как мольба. Это была мольба к кому-то или чему-то, на кого можно положиться, какая-то якорная точка, которую можно было узнать и локализовать и которая могла хотя бы на мгновение остаться как данность. На сеансе возникли “мультивалентные” чувства, — которые одновременно несли в себе мои чувства в отношениях с J. и в разворачивающихся аналитических отношениях.

Только что описанное аффективное движение нельзя точно концептуализировать как “раскрытие” прежде “скрытых” чувств в моем прошлом опыте отношений с J. Так же неверным было бы сводить то, что возникало в связи с этим, к процессу, в котором пациентка помогала мне “проработать” мои неразрешенные бессознательные конфликты в отношениях с J. (процесс, который Сирлз [Searles 1975] обозначил как превращение пациента в “терапевта для аналитика”). Скорее, я понимал переживания мечтаний, порожденные на описываемом сеансе, как отражение бессознательных интерсубъективных процессов, в которых аспекты мира моих внутренних объектов были переработаны тем специфическим образом, который был уникально задан особыми бессознательными конструкциями, порожденными аналитической парой. Эмоциональное изменение, которое я переживал по отношению к моим (внутренним) объектным отношениям с J., могло возникнуть только в контексте специфических бессознательных интерсубъективных отношений с г-жой В., существовавших в тот момент в описываемых мной аналитических отношениях. Внутреннее объектное отношение с J. (или с любым другим внутренним объектом) не является фиксированным целым; это текучий набор мыслей, чувств и ощущений, постоянно находящийся в движении и всегда подверженный новому влиянию и переструктурированию, когда он вновь переживается в контексте каждых новых интерсубъективных отношений. В каждом случае это является отдельным аспектом в сложном движении чувств, образующих внутренние объектные отношения, которые становятся наиболее живыми в новом бессознательном интерсубъективном контексте. Именно это делает каждое бессознательное аналитическое взаимодействие уникальным как для аналитика, так и для анализируемого. Я не рассматриваю аналитическое взаимодействие в терминах заранее существующей у аналитика чувствительности к аналитическим отношениям, которая “вступает в игру” (как при нажатии клавиш на пианино) под действием проекций или проективных идентификаций пациента. Скорее, аналитический процесс включает в себя создание новых бессознательных интерсубъективных событий, которые никогда раньше не существовали ни в аффективной жизни аналитика, ни в аффективной жизни анализируемого.

Только что описанное переживание г-жой В. бессознательного интерсубъективного движения и ее участие в нем, отразились в сновидении, с которого она начала вторую из трех представляемых сессий. В этом сновидении пациентка наблюдала за мужчиной, который ухаживал за ребенком. Мужчина поднял ребенка на воображаемую горку и дал ему упасть на бетонную лестницу, так что ребенок сломал себе шею. В конце сна, когда мужчина подбирает безмолвного, неподвижного ребенка, этот ребенок смотрит прямо в глаза пациентке и жутко улыбается.

Рассказав свой сон, г-жа В. продолжила говорить так, будто она не сказала ничего важного о своей сновидной жизни или о какой-либо другой части своей жизни. Я обнаружил (не планируя этого), что слова интерпретации, которую я предложил, были позаимствованы как из образа моего мечтания о дорожном шуме, перекрывающем одинокое самоубийство, так и из эмоционального воздействия на меня той абсолютной тишины, которая обрамляла сон пациентки (в отчете г-жи В. о сновидении не было ни дополнительных слов, ни плана, ни вскрикиваний, ни восклицаний). Я сделал замечание, что пациентка создает словесный “шум”, чтобы заговорить (утопить) нечто очень важное, и в своем рассказе о сновидении. Она и надеется, что я услышу это важное, и пытается не дать мне его услышать. На вопрос о том, где заканчиваются мои мечтания и начинается сновидение пациентки, в этот момент невозможно ответить сколько-нибудь определенно. И мои мечтания, и сновидение пациентки возникли в одном и том же “интерсубъективном аналитическом сновидном пространстве” (см. главу 5).

Реакция г-жи В. на мою интерпретацию была более непосредственной, саморефлексивной и аффективно окрашенной, чем раньше. Несмотря на оттенок подчинения, было ясно, что аналитические отношения находятся в процессе изменения. Начав с того, что она воспринимает себя ребенком, брошенным мной, пациентка смогла увидеть, что интерпретация представляет собой “своего рода ложь”, поскольку является избитой и вторичной. Затем она заговорила о чувстве “обездвиженности” в ее неспособности предотвратить то, что она наблюдала. Мое мечтание из предыдущего сеанса, включающее ощущение стыда, связанного с тем, что я ощущал себя обездвиженным наблюдателем изоляции J., привело меня к вопросу: были ли стыд и вина важными аспектами неприятного состояния пациентки во сне, так же как и в ее отношениях со мной. Последовавшие реплики г-жи В., кажется, дали ответ: она косвенно сообщила мне, что пугается своей способности изолировать себя от меня, претендуя на то, что она “выше” психологической боли или “недоступна” для нее.

В то время как г-жа В. говорила о своей “мрачной улыбке”, адресованной мне, я не был уверен, осознает ли пациентка, что она пытается облегчить мне чувство изоляции, которое я ощущаю в ее обществе. Сессия завершилась тем, что пациентка сказала мне о страхе перед своей способностью быть столь неуязвимо механической, что она способна разрушить и анализ, и свою жизнь. Переживая в тот момент свою неспособность отличить реальные чувства от обманчивого “псевдоразговора”, г-жа В., не осознавая этого полностью, говорила со мной о тех единственных вещах, реальность которых она чувствовала “нутром” — о пугающем ее незнании, что реально, и о том, что она внутри себя как в ловушке.

Следующая встреча началась с театрального отыгрывания на сеансе, когда г-жа В. брезгливо сняла с кушетки кусочек нитки. У пациентки долгое время существовала привычка тревожно отстраняться от меня после сессий, когда она чувствовала, что наши разговоры отражают ощущение человеческого тепла. Тем не менее, высокомерный, отстраненный характер жеста пациентки оставил у меня явное чувство разочарования, что связь, которую я начал чувствовать с г-жой В., снова резко оборвалась. Я почувствовал, что меня отбросили примерно с той же заботой, которую она испытывала к кусочку нитки, брошенному на пол.

Казалось, что пациентка тоже переживала разочарование собой, ощущая себя неудачницей в жизни и в анализе. Она также явно чувствовала себя испуганной и смущенной тем, что (в фантазии) замарала себя и меня, и пыталась исступленно отчистить пролившееся телесное содержимое/чувства (туалетную грязь). Мои попытки говорить с г-жой В. о том, что я понимаю ее теперешние чувства и поведение как реакцию на ее переживание взаимоотношений со мной на предыдущей встрече, систематически игнорировались ею.

На протяжении большей части сессии, пока пациентка скучно говорила, мои собственные мечтания включали чувственное удовольствие от женственных линий, создаваемых игрой солнца на вазах в офисе. За этими чувствами последовала исполненная тревоги череда мечтаний, связанных с образами неработающих механизмов, прикрепленных к емкостям где-то на фабрике, которая, возможно, выпускала продукты питания. Было сильное ощущение надвигающегося несчастья. Эти образы и чувства соединились в моем уме с рассказом пациентки об очень раннем окончании кормления грудью, что было результатом ее “чрезмерного желания” (она кусала материнские соски так сильно, что они воспалились).

Несмотря на то, что прежде г-жа В. не вызывала у меня ни намека на сексуальное или чувственное оживление, теперь я начал испытывать эти чувства и ощутил тревогу, предположив в фантазии, что за этим немедленно последует катастрофа. Я вспомнил о том, как г-жа В. в начале одного из предыдущих сеансов лежала на кушетке, изогнув спину, и как эта поза не имела тогда надо мной никакой сексуальной власти. Теперь это телесное движение казалось мне карикатурой на половой акт, так как было выражением сексуального желания по отношению ко мне и одновременно принижением этого желания.

Мысли и чувства в мечтании, а также описанные образы служили эмоциональным контекстом, пока я слушал сон, который пациентка рассказывала во второй половине сеанса, и реагировал на него. В этом сне г-жа В. только что дала жизнь ребенку, которого чувствовала чужим. Пока она держала, и держала, и держала его, он превратился в маленького мальчика с густыми кудрявыми волосами. Г-жа В. — что было для нее нехарактерно — предложила собственную интерпретацию сна, сказав, что он отражает то, как она чувствует отделенность от всего, что происходит с нею в анализе. Я признал, что, по-видимому, пациентка чувствовала это на протяжении длительного времени, но (под влиянием остатков чувств из своих мечтаний) сказал, что рассказывая мне этот сон, она сообщает мне нечто большее. Я сказал, что с моей точки зрения, г-жу В. пугало открытое выражение привязанности к своему ребенку. (Я решил отложить до следующих сессий интерпретацию идеи/желания, что кудрявый ребенок был “нашим”, поскольку мне казалось необходимым, чтобы пациентка сначала обрела способность искренне пережить свою связь с ним [мной/собой/анализом.] Затем я спросил, почувствовала ли г-жа В. то, как она, почти помимо своей воли, позволила ребенку стать живым (и любимым), потому что на середине фразы она, говоря о ребенке, переменила слово it на him: “Я взяла его (it), и носила его (him), и носила его (him), и носила его (him)”).

После паузы, которая ощущалась как задумчивая и одновременно тревожная, г-жа В. сказала, что чувствует ко мне благодарность за то, что я не “выбросил этой части вещей”. Я осознавал, что г-жа В. прибегает к расплывчатому языку (“эта часть вещей”), вместо того чтобы использовать слово “любовь” (как это сделал я) или ввести собственное слово для обозначения того чувства, которое “не было выброшено”. Она продолжала рассказывать о том, как боялась, что я буду смущать ее своими словами (в фантазии — раздену ее) и что обнажатся ее груди и я сочту их слишком маленькими.

Тогда я почувствовал так, как не мог до сих пор чувствовать на протяжении всего анализа, ту силу любви, которую испытывал к J., и всю глубину моей печали и утраты. Только в этот момент я стал подозревать, что чувство стыда, которые я испытывал во время мечтания о J. на одной из предыдущих сессий, служило для меня защитой от переживания боли и утраты, связанной с этой любовью. Я подозревал, что стыд г-жи В., связанный с фантазией о том, что я сочту ее груди слишком маленькими, выполнял сходную защитную функцию по отношению к пугающим желаниям быть способной любить меня и чувствовать мою любовь к себе (так же как и сопровождающий страхи моего презрения к ней и ее собственного презрения к себе за то, что у нее есть такие желания). Это пугающее защитное презрение выразилось в ее брезгливом жесте в начале сеанса.

Описанные мечтания и мысли (например, мечтания, включавшие анонимное самоубийство, попытку контролировать ход времени, неспособность в полной мере оплакать раннюю смерть подруги, тревогу, связанную со скрытой сексуальной и чувственной живостью и связью) повлияли то, что я сказал г-же В.: мне кажется, в нашей беседе есть печаль о том, что важные аспекты ее жизни не были прожиты (были “выброшены”). Говоря о печали по поводу выброшенной, непрожитой жизни, я думал не только о том, как г-жа В. не позволяла себе быть матерью своего (нашего) ребенка во сне, но и о том, как она (в разной степени) не позволяла себе проживать переживания себя в аналитических отношениях со мной и переживания, связанные с тем, чтобы быть дочерью своей матери или иметь мать.

В ответ на это г-жа В. заплакала, и я почувствовал, что она переживает печаль вместе со мной, а не драматически разыгрывает для меня придуманное чувство. Пациентка добавила, что большая часть ее жизни была непрожита: она в значительной степени не переживала своей жизни как девушка и женщина, поскольку не ощущала, что у нее есть женское тело. В результате она чувствовала, что никогда не будет способна “производить молоко для ребенка”. В этом последнем высказывании имплицитно содержался страх пациентки, что она никогда не сможет во всей полноте испытать со мной переживание живой сексуальной женщины и — в воображении — переживание того, что она мать нашего ребенка.

Заключительное замечание

Разумеется, на этих трех сессиях было множество линий размышлений, чувств и уровней смыслов, которые я проигнорировал в своем обсуждении или только коротко упомянул. Например, природа аналитической работы, особенно такой работы, в которой мы пытаемся прикоснуться к бесконечно сложному взаимодействию бессознательных жизней анализируемого и аналитика и к постоянно меняющимся бессознательным конструкциям, порождаемым в том месте, где эти жизни “перекрываются”. Я не намеревался полностью выявлять все бессознательные значения, а хотел лишь дать какое-то ощущение ритма движений туда и обратно — переживания и рефлексии, слушания и интроспекции, мечтания и интерпретации в аналитической работе, подразумевающей использование мечтаний аналитика как фундаментального компонента аналитической техники.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу

© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования