В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Аверьянов Л. Я.В поисках своей идеи. Часть первая
Автор рассматривает социологические проблемы вопроса, делится размышлениями о предмете социологии, анализирует факт как философское понятие и его интерпретацию, исследует процесс социализации. Надеюсь особый интерес вызовет статься «Как выйти замуж». Рассчитана на массового читателя и специалистов.

Полезный совет

Поиск в библиотеке можно осуществлять по слову (словосочетанию), имеющемуся в названии, тексте работы; по автору или по полному названию произведения.

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторОгден Т.
НазваниеМечтание и интерпретация
Год издания2001
РазделКниги
Рейтинг0.14 из 10.00
Zip архивскачать (148 Кб)
  Поиск по произведению

Глава пятая
Ассоциации к сновидениям

Как и при обсуждении вопросов об использовании кушетки и “фундаментальном правиле” в предыдущей главе, я хочу выбрать в качестве отправной точки для размышлений об анализе сновидений ту же идею, что аналитическая техника должна служить аналитическому процессу. Я полагаю, что главной частью аналитического процесса является взаимная игра сознательных и бессознательных состояний “мечтания” (Bion 1962a,b) аналитика и анализируемого, ведущая к созданию третьего субъекта анализа (“интерсубъективного аналитического третьего”) (Ogden 1994a,d). Более того, аналитическая техника играет решающую роль в обеспечении приватности анализируемого и аналитика и имеет ключевое значение для развития аналитического процесса; такую же роль аналитическая техника играет при создании и поддержании условий для сознательного и бессознательного общения между аналитиком и анализируемым. В рамках этой концепции аналитического процесса я собираюсь в данной главе рассмотреть аспекты аналитической техники, относящиеся к анализу сновидений.

На протяжении почти столетия, начиная с опыта Фрейда (Freud 1900) по анализу собственных сновидений, среди аналитиков существовало общее согласие в том, что аналитическое понимание сновидений, возникающих в ходе анализа, определяется сплетением ассоциаций и связей, которые пациент порождает в качестве реакции на свои сны (см. напр., Altman 1975, Bonime 1962, Etchegoyen 1991, French and Fromm 1964, Garma 1966, Gray 1992, Rangell 1987, Segal 1991, and Sharpe 1937). Сновидения (в частности, их латентное содержание) рассматриваются как бессознательные конструкции пациента, и роль аналитика уподобляется роли искусного акушера, принимающего ребенка так ненавязчиво и бережно, как он может (S. Lustman 1969 — личное сообщение). Аналитик должен предоставить пациенту возможность свободно ассоциировать по поводу своего сна. В отсутствие ассоциаций пациента аналитику остается интерпретировать только манифестное содержание сновидения, предлагая поверхностные (и, вероятно, в основном неточные) формы интерпретаций (Atman 1975 Garma 1966, Greenson 1967, Sharpe 1937). Принимая во внимание важность ассоциаций пациента по поводу своего сновидения, аналитик не должен вмешиваться в ассоциативный процесс пациента, делая “преждевременные” интерпретации, основанные на своих собственных ассоциациях к сновидению. Если у пациента не возникают ассоциации, на первый план выступает роль аналитика, связанная с исследованием бессознательной тревоги/сопротивления анализируемого по поводу предоставления ассоциативных связей, необходимых для понимания и интерпретации его сновидения (включая его переносное значение) (Gray 1994).

Предложение аналитиком интерпретаций, касающихся сновидения, в отсутствие ассоциаций пациента (без исследования тревоги пациента, связанной с ассоциациями по поводу сновидения) будет рассматриваться многими, если не большинством аналитиков, в качестве разновидности “дикого анализа”. В конце концов, аналитик в таких условиях просто предлагает свои собственные ассоциации. Если аналитик хочет избежать “дикого анализа”, в фокусе его аналитической антрепризы должно находиться бессознательное пациента, а не его собственное.

То, что я сейчас представил (в очень схематической форме) как “общепринятый” взгляд на основы техники анализа сновидений, представляет собой, как мне кажется, фундаментальный и неотъемлемый компонент понимания анализа сновидений. Однако в последние годы стало ясно, что этот взгляд важно дополнить точкой зрения, включающей анализ сновидений в контекст понимания сновидения. Ниже я попытаюсь рассмотреть, какое следствие имеет идея о том, что сон, который снится в ходе анализа, представляет собой проявление интерсубъективного аналитического третьего. Держа в уме эту точку зрения, я собираюсь предложить новый, пересмотренный взгляд на аспекты техники анализа сновидений.

С точки зрения концепции интерсубъективного аналитического третьего анализ сновидений в целом и обеспечение ассоциаций к сновидению в частности является гораздо более интересным и сложным делом, чем считалось прежде*. Можно обоснованно спросить, действительно ли по-прежнему самоочевидно, что так же, как и раньше, ассоциации пациента к его сновидению должны обладать привилегией по отношению к сознательным реакциям аналитика на сновидение. Имеем ли мы в виду то же самое, что и десять или двадцать лет назад, говоря о сновидении пациента как о “его” сновидении? Возможно, точнее было бы сказать, что сновидение пациента порождается в контексте анализа (с его собственной историей), включающем в себя взаимодействие аналитика, анализируемого и аналитического третьего, и, следовательно, сновидение не может больше рассматриваться как просто “сновидение пациента”. Иными словами, имеет ли смысл и дальше говорить о пациенте как единственном сновидце или всегда существуют несколько аналитических субъектов (сновидцев), находящихся в диалектическом напряжении, каждый из которых вносит свой вклад во все аналитические конструкции, даже в такое, казалось бы, личное психическое событие (продукт работы индивидуального бессознательного), как сновидение или ряд ассоциаций к сновидению?*

С точки зрения, излагаемой в этой и предыдущих публикациях (Ogden 1992a,b, 199a,b,c), можно сказать, что когда пациент начинает анализ, он в каком-то смысле “теряет разум” (в процессе создания собственного разума). Иными словами, психологическое пространство, в котором происходят его мышление, чувства, телесные переживания и сновидения, уже не совпадает целиком с его “собственным разумом” (местом его психологической жизни и в некотором смысле “местом, где он живет” [Winnicott 1971c] и видит сны), становится все более “локализованным” (в смысле чувства) в пространстве между аналитиком и анализируемым (Ogden 1992b). Это “чувствуемое место” ни в коем случае не ограничено кабинетом аналитика. Это разум (точнее, душа-тело [psychesoma]), который в каком-то смысле является созданием двух людей, но при этом является душой/телом индивида. (Говоря словами из стихотворения Роберта Дункана [Duncan 1960], это место, “которое не мое, но сделалось моим местом, таким близким сердцу”).

Поскольку аналитик и анализируемый порождают третьего субъекта, переживание сновидения анализируемого больше не может адекватно описываться как существующее исключительно в психическом пространстве анализируемого. Сновидение, создающееся в процессе анализа, — это сновидение, возникающее в “аналитическом сновидческом пространстве” и, следовательно, должно пониматься как сновидение аналитического третьего. Вновь мы не должны настаивать на однозначном ответе на вопрос: “Является ли сновидение сновидением анализируемого, сновидением аналитика или сновидением аналитического третьего?” Все три должны находиться в неразрешенном напряжении друг с другом.

Как переживание, порождаемое в (интерсубъективном) аналитическом пространстве сновидения, сновидение, которое снится в ходе анализа, может пониматься как “совместная конструкция” (в асимметричном смысле, описанном в главах 2 и 4), возникающая из взаимодействия бессознательного аналитика и бессознательного анализируемого. Поскольку ассоциации аналитика к сновидному переживанию исходят из переживания в аналитическом третьем и аналитического третьего, они являются не менее важным источником аналитического смысла, касающегося сновидений, чем ассоциации пациента*.

Далее в короткой клинической виньетке я постараюсь передать фрагмент аналитического опыта, в котором сновидение пациента рассматривалось аналитической парой как порожденное в интерсубъективном аналитическом сновидном пространстве.

Г-н G. был довольно шизоидным мужчиной сорока с небольшим лет, аналитическая работа с ним продолжалась почти восемь лет. Пациент был очень хорошо начитан в широком круге вопросов, включая психоанализ. Г-н G. начал сеанс, о котором пойдет речь, с рассказа о том, как сновидение разбудило его среди ночи. Пробудившись, он еще некоторое время чувствовал себя потрясенным. Во сне его мать, будучи в своем реальном возрасте (семидесяти с небольшим лет), была беременна. И она, и старшая сестра пациента хорошо знали об этом и вели себя так, как будто в этом не было ничего необычного. Их поведение и манера себя вести были так причудливы, что ситуация казалась нереальной даже в сновидении. Мать и сестра пациента деловито и возбужденно строили планы по поводу повседневных практических дел, связанных с беременностью и предстоящими родами. Пациент во сне чувствовал себя ошарашенным и со злостью говорил матери и сестре, что не может поверить, какую глупость сделала его мать, и еще больше поражается, как они могут радоваться этому. Он сказал мне, что во сне мучительно фрустрирующим было то, что он не мог найти слов, которые бы хоть как-то повлияли на мать.

Когда г-н G. рассказывал мне свой сон, было очевидно, насколько болезненно изолированным он чувствовал себя, описывая то, что по моему предположению является сегодняшней версией его давнего переживания, когда он узнал, что мать беременна его младшим братом. Пациенту было четырнадцать месяцев, когда родился его брат, и следовательно, он был действительно бессловесным (младенец (infant (франц.) — не говорящий) во время беременности матери. Я представил, что возбуждение матери по поводу беременности, поглощенность беременностью, рождением и младенчеством брата пациента, были дополнительной травмой пациента, свидетельствующей, что его права попраны “тайным” альянсом матери с отцом в этом совершенно неожиданном событии. Они даже не посоветовались с ним в этом важном вопросе! Я подумал про себя, что отец
г-на G. был удален из манифестного содержания сновидения и заменен сестрой, чтобы уменьшить нарциссическую рану от признания разницы между поколениями и родительского полового сношения.

У пациента в сновидении сердце стучало в висках, что было совсем нехарактерно для этого жестко контролирующего себя человека, очень мало способного к переживанию собственных чувств. Однако в ходе предыдущих месяцев анализа пациент впервые начал чувствовать тепло и доверие ко мне и говорить об этих чувствах, хотя крайне робко и косвенно. Когда г-н G. пересказывал сон, я испытал ряд чувств, включая ощущение отстраненности — отразившееся в моем “переводе” сна в уме на язык раннего развития и абстрактных теоретических терминов [т.е. “разницу поколений”], а также легкое ощущение скуки. Кроме того, я почувствовал разочарование в себе, потому что сон не очень сильно меня затронул, хотя он был явно очень важен для г-на G. и являлся для него новым переживанием (в том смысле, что он довольно отчетливо воскрешал интенсивные детские чувства злости, исключенности и беспомощности). Мне пришла в голову мысль, что я пресытился, поскольку занимаюсь аналитической работой слишком долго. Я стал довольно обсессивно складывать в уме годы, когда практиковал в различных местах, и осознал, что работаю в своем нынешнем офисе более пятнадцати лет. Я оглядел свой кабинет и поразился тяжеловесности его внутреннего убранства — громоздкая викторианская лепнина (детали которой я внимательно разглядывал в течение многих лет), однообразные унылые шторы, большие деревянные ставни с жалюзи, приклеившимися к своему месту из-за многочисленных слоев краски. Идея поменять офис много раз приходила мне в голову все эти годы, но мысль об этом в тот момент вызвала у меня чувство физического утомления.

Г-н G. несколько раз говорил мне, что испытывал жалость к своему брату, которому, он чувствовал, так и не нашлось места в семье. Однако только сам испытав безразличие к “лучшему”, предложенное мне г-ном G. (в своем превосходном образце эмоционально насыщенного эдипова сновидения), я полностью почувствовал, против чего г-н G. так неистово, бессловесно и бессильно протестовал в этом сне. Это было не просто протестом старшего брата, бунтующего против мысли о необходимости разделять внимание и любовь своей матери с новорожденным младенцем или против мысли, что этот младенец произведен на свет в результате сексуального союза и зрелого эмоционального и сексуального альянса его родителей, из которого он исключен и не имеет права голоса. Сейчас я живо и непосредственно хотел, чтобы это был протест г-на G. против безразличия к его попыткам бороться с тем, как она/я чувствовали себя безжизненными, деревянными, тупыми, неподвижными в наших действиях в качестве матери/аналитика.

Я сказал г-ну G., что его описание своей неспособности быть услышанным во сне вызывает у меня вопрос, не чувствует ли он, что я так же туп по отношению к нему сегодня или на последних занятиях. (Если бы у меня было более специфическое ощущение или хотя бы предположение, на что пациент может реагировать, я бы включил его в свой комментарий.)

Г-н G. сказал без паузы: “Ничего необычного не произошло. Вы вели себя по отношению ко мне как обычно”. Я сказал, что хотя он явно оценил мое постоянство, однако, произнеся “как обычно”, выразил предположение, что чувствует какой-то застой в том, что происходит между нами. Г-н G. ответил, что хотя и не планировал говорить мне об этом до своего возвращения (из недельного летнего отпуска, который должен был начаться через десять дней), он думает о завершении анализа в конце года. У меня возник сильный импульс придумать довод (выглядящий как интерпретация), чтобы убедить его отказаться от этой идеи/плана, в котором у меня не было права голоса. Мне пришло в голову, что г-н G. был беременным своим секретом о нежеланном анализе, в то время как я стал его ребенком, лишенным голоса. Однако эта идея показалась мне слишком формальной и только усилила мое смущение, связанное с импульсом предложить псевдоинтерпретацию в попытке удержать г-на G. Фантазийная плоская псевдоинтерпретация вызвала у меня воспоминание о разговоре, состоявшемся у меня был на той неделе с подрядчиком, которого я знал много лет и считал своим другом. Во время встречи с подрядчиком я не мог понять его душевное состояние. В течение нескольких недель он несколько раз давал обещания выполнить работу и постоянно не сдерживал их. У меня было странное чувство, что его слова не связаны ни с чем, кроме них самих, и в результате я стал задумываться, действительно ли я знаю его. Мысленно возвращаясь к нашему разговору, я начинал все больше тревожиться.

Осознание своих чувств в этом мечтании вызвало у меня подозрение, что г-н G. боится потерять связь, которую он начал чувствовать со мной, и беспокоится, что когда он вернется, все между нами будет иначе. Теперь мне показалось, что г-н G. пытается защитить себя от такого сюрприза (и осознания своих страхов), готовя себя в душе к тому, чтобы покинуть меня (и при этом проецируя на меня свою беспомощность).

Я сказал г-ну G., что когда слушал его, у меня усиливалось чувство, что он испытывает тревогу о том, что что-то случится, пока его не будет, и в результате он возвратится к человеку, которого не знает. Мне интересно, не беспокоится ли он, что по его возвращении он будет чувствовать меня таким нереальным, как была его мать во сне. (Я думал о том, как мать пациента изображала, что она слушает его [что отразилось в его чувствах нереальности во сне], так же как и о своей фантазийной псевдоинтерпретации к своей тревоге, связанной с моими сомнениями и неуверенностью относительно реальности дружбы с подрядчиком в моем мечтании.)

Г-н G. помолчал примерно минуту, а затем сказал: то, что я говорю, правильно. И добавил, что он чувствует и стыд оттого, что ведет себя так по-детски, и радость, что я знаю его так же хорошо, как он думал. В его голосе были и тепло, и дистанция. Меня поразило, как г-т G. в самом утверждении, как он ценит то, что я его понимаю, передавал также (словами “как он думал”) свою продолжающуюся тревогу о том, что я превращусь в другого человека. В ходе последующих сеансов перед отпуском пациента мы продолжили обсуждение его страха, что близость, которую он начал испытывать ко мне, исчезнет без следа, пока его не будет, и что он возвратится к аналитику, которого не знает и который не знает его.

В этом коротком клиническом отчете я попытался передать ощущение интерсубъективного движения, которое происходило в одном из эпизодов аналитической работы, включавшем в себя сновидение и ассоциации к нему. Мое мечтание началось с отстраненного, абстрактного, несколько механического “перевода” сновидения в уме, сопровождавшегося чувством скуки. Я испытывал разочарование в себе, чувствуя такую отстраненность от сновидения, которое было наполнено для г-на G. страстями и новизной. Не думаю, что можно хоть сколько-нибудь отчетливо разграничить, где заканчивался сон г-на G. и где начинались мои мечтания.

Моими первоначальными ассоциациями были ассоциации как к сну пациента, так и к моим мечтаниям (которые включали мысли о тяжеловесности моего офиса и моей собственной психической “вязкости” и психической неподвижности.) Мои ассоциации/мечтания стали важной частью основы для интерпретации, касающейся того, что пациент воспринимал меня как недоступно властного по отношению к нему. Формально интерпретация была дана до того, как г-н G. предложил свои собственные ассоциации, но мне не казалось, что я опережаю его или веду в направлении, отражающем мою психологию, отличающуюся от психологии пациента. Когда я делал первоначальную интерпретацию, у меня было только смутное ощущение ведущей переносной-противопереносной тревоги. Однако сама незаконченная интерпретация позволила пациенту косвенно (бессознательно) больше сказать мне о моем состоянии застылости: “Вы кажетесь мне таким, как обычно”. Моя неполная глухота к злости, содержащейся в его комментарии о том, что я такой, “как обычно”, позволила г-ну G. сказать мне о своем намерении завершить анализ в конце года. Осознав свое смущение по поводу фантазии/импульса предложить пациенту псевдоинтерпретацию (отражающую желание “вцепиться” в пациента) и мечтание, включающее тревогу по поводу подлинности моей дружбы с подрядчиком, я сделал более полную интерпретацию. В этой интерпретации я обратился к тому, что расценил как ведущую переносно-противопереносную тревогу: к страху пациента, что по возвращении он обнаружит, что человек, которого он знал как меня, исчезнет, а мое место займет кто-то другой, кто будет выглядеть как я, но будет не таким, как я.

Представленная клиническая виньетка является не только иллюстрацией работы со снами в анализе, но, что не менее важно, представляет собой попытку передать ощущение такого движения, которое образует переживание жизни в аналитическом сеттинге. Возникающее движение между сном и мечтанием, между мечтанием и интерпретацией, между интерпретацией и переживанием в аналитическом третьем и аналитического третьего является для меня живым бьющимся сердцем, вызывающим уникальное ощущение жизни в аналитическом переживании.

Некоторые соображения по поводу аспектов техники анализа сновидений

Основываясь на излагаемой точке зрения, я больше склонен предлагать интерпретацию или задавать вопрос в ответ на представленное анализируемым сновидение, не “ожидая”* ассоциаций пациента. Я обнаружил, что часто впоследствии мне бывает трудно восстановить в памяти, кто первым отреагировал на сон — пациент или я. Однако я обнаружил также, что обычно реагирую на сон пациента без спешки, давая ему время предложить собственные комментарии, если он этого хочет. Если постоянно не оставлять пациенту времени для реакции на сон еще до вмешательства аналитика, это может привести к такой форме переносно-контрпереносного отыгрывания, при которой пациент будет “поставлять” сны аналитику, а тот будет их поглощать, переваривать и возвращать пациенту свои нарциссические изобретения в форме интерпретаций.

На опыте собственной работы и работы терапевтов и аналитиков, которую я супервизировал, я обнаружил, что потенциал спонтанности и плодотворных мыслей в аналитическом диалоге значительно возрастает, если аналитик и анализируемый освобождаются (точнее, освобождают сами себя и друг друга) от привычки обращаться в первую очередь к ассоциациям пациента к сновидению, а вместо этого относятся к сновидению как к психологическому событию, порождаемому в интерсубъективном аналитическом сновидном пространстве. Когда сон рассматривается как продукт аналитического сновидного пространства, у аналитика и анализируемого есть свобода быть восприимчивыми к бессознательному дрейфу аналитического третьего, как это отражается в их мечтаниях, в их переживаниях “просто слушания”.

Перед тем как завершить обсуждение взаимоотношения сновидений и аналитического третьего, я хотел бы сделать короткое замечание о том, как важно не понимать сны. Сновидение (или “сновидная жизнь”) — это специфическая форма человеческого переживания, которая не может быть переведена в линейное, вербально символизированное повествование без потери контакта с воздействием самого переживания сновидения, переживания сна — в противоположность значению сна (см. Khan 1976, Pontalis 1977). Поэтому мне кажется особенно важным, что мечтания (аналитика и анализируемого) служат главным психологическим (и психосоматическим) посредником, с помощью которого переживание сновидения перерабатывается в аналитическом сеттинге. В мечтаниях аналитика и анализируемого должна присутствовать бессознательная восприимчивость, которая иногда включает “подвиги ассоциаций” (Robert Frost, цит. по Pritchard 1991), в противоположность тем мыслительным процессам, посредством которых сон разбирается, “переводится” (Freud 1913), понимается или даже интерпретируется. “Сновидение само по себе находится за пределами интерпретации” (Khan 1976). Используя мечтание как главную форму или способ “переноса” переживания сна в аналитический сеттинг, аналитик и анализируемый позволяют первичным процессам, дрейфу бессознательного (в противоположность его расшифрованному посланию) служить тем посредником, в котором сновидная жизнь переживается в аналитическом пространстве, и быть важным компонентом контекста, в котором проводится анализ сновидений.

Заключительные замечания

Возвращаясь к началу, как мы неизбежно делаем это в аналитическом мышлении и практике, повторим: аналитическая техника должна служить аналитическому процессу . Я считаю центром аналитического процесса диалектическое взаимодействие состояний мечтания аналитика и анализируемого, что в результате приводит к созданию третьего аналитического субъекта. Именно через (асимметричное) переживание аналитического третьего аналитиком и анализируемым происходит понимание и в итоге вербальная символизация “дрейфа” бессознательного мира внутренних объектов анализируемого. Состояние мечтания аналитической пары, которое так необходимо в качестве посредника для создания и переживания аналитического третьего, требует условий приватности, которая должна охраняться аналитической техникой. Аналитическая техника играет решающую роль в обеспечении приватности анализируемого и аналитика и в развитии аналитического процесса, так же как и в создании и сохранении условий для сознательного и бессознательного общения между аналитиком и анализируемым. С позиций такого понимания аналитического процесса я попытался в этой и предыдущей главах пересмотреть аспекты аналитической техники и практики, относящиеся к использованию кушетки, “фундаментальному правилу” и анализу сновидений.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу

© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования