В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Сперанский М.Введение к уложению государственных законов
"Введение к уложению государственных законов" – высшее достижение реформаторского периода (первого десятилетия) правления Александра I.

Жалобы и предложения

Напишите нам свои впечатления о библиотеке Университета и свои предложения по ее улучшению [email protected].
Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторОгден Т.
НазваниеМечтание и интерпретация
Год издания2001
РазделКниги
Рейтинг0.14 из 10.00
Zip архивскачать (148 Кб)
  Поиск по произведению

Глава четвертая
Приватность, мечтание и аналитическая техника

Я считаю это наиважнейшим делом
двоих людей: каждый должен охранять
одиночество другого.
Р.М. Рильке, 1904

Дебюсси считал, что музыка — это пространство между нотами. Нечто похожее можно сказать и о психоанализе. Между нотами произносимых слов, составляющих аналитический диалог, находятся мечтания аналитика и анализируемого. Именно в этом пространстве, занимаемом взаимной игрой мечтаний, можно найти музыку психоанализа. Данная глава представляет собой попытку исследовать некоторые методы (техники), на которые мы, аналитики, полагаемся, чтобы слушать эту музыку.

В этой и следующей главе я попытаюсь описать три отдельных, но взаимосвязанных приложения к психоаналитической технике, которые исходят из понимания взаимоотношений между приватностью, коммуникацией и переживанием “интерсубъективного аналитического третьего” (Ogden 1992a,b, 1994a,b,c,d). Я считаю, что создание аналитического процесса зависит от способности аналитика и анализируемого вступать в диалектическое взаимодействие состояний “мечтания” (Bion 1962a), которые в одно и то же время приватны и бессознательно коммуникативны.

После краткого обсуждения концепции аналитического третьего я собираюсь рассмотреть, какую роль играет использование кушетки как компонент аналитической среды. Это приведет нас к обсуждению вопроса о соотношении роли кушетки и частоты встреч.

Кроме того, я выдвину предположение, что “фундаментальное правило” психоанализа, введенное и описанное Фрейдом (1900, 1912, 1913), не способно создать условия, в которых анализируемый (и аналитик) могут порождать мечтания, и часто препятствует созданию аналитического процесса. Мной будет предложено новое понимание фундаментального правила.

В следующей главе я собираюсь заново рассмотреть общепринятые взгляды на работу со снами в анализе и предложу альтернативные подходы, основанные на концепции аналитического процесса как диалектического взаимодействия субъективностей аналитика и анализируемого, приводящих в результате к созданию “интерсубъективного пространства снов”. Сон, который снится в ходе анализа, в некотором смысле является сном аналитического третьего. Я представлю фрагмент аналитической работы, в котором рассматриваю сон как продукт интерсубъективного аналитического пространства снов и соответственно откликаюсь на него.

Аналитический третий

В течение последних нескольких лет я развиваю концепцию аналитического процесса, основанную на идее о том, что кроме аналитика и анализируемого существует третий субъект анализа, который я называю “интерсубъективный аналитический третий”, или просто “аналитический третий” (Ogden 1992a,b, 1994a,b,c,d). (См. у Барангера [Baranger 1993] и Грина [Green 1975] сходные концепции аналитической интерсубъективности.) Этот (интерсубъективный) третий субъект анализа находится в диалектическом напряжении с аналитиком и анализируемым как отдельными индивидами, со своими собственными субъективностями. Аналитик и анализируемый участвуют в бессознательной интерсубъективной конструкции (аналитическом третьем), но делают это асимметрично. Специфическое соотношение ролей аналитика и анализируемого структурирует аналитическое взаимодействие, так что это способствует исследованию бессознательного мира внутренних объектов анализируемого. Так происходит потому, что в своей основе аналитическое отношение существует с целью помочь анализируемому добиться психологических изменений, которые бы позволили ему прожить свою жизнь как более полную человеческую жизнь. Исследованию бессознательной жизни анализируемого спососбствует также использование аналитиком своего тренинга и опыта, так что его собственное бессознательное становится чувствительным к “дрейфу” (“drift”) (Freud 1923a, p. 139) бессознательного анализируемого.

Переживания пациента и аналитика по отношению к интерсубъективному аналитическому третьему являются асимметричными не только в том, какой вклад вносит каждый из них в его создание и развитие. Они асимметричны и в том, что аналитик и анализируемый переживают наличие аналитического третьего в контексте своей собственной индивидуальной системы личности, которая очерчивается и структурируется их собственной формой психологической организации, их собственными слоями и связями личных смыслов, исходящих из целостности их истории и уникального набора жизненного опыта, их собственного способа организации и переживания телесных ощущений и т.д. Если суммировать, то аналитический третий — это не единичное событие, идентично переживаемое двумя людьми; скорее, это совместно, но ассиметрично создаваемая и переживаемая система сознательных и бессознательных интерсубъективных переживаний, в которых участвуют аналитик и анализируемый.

Роль кушетки в аналитическом процессе

В этой части обсуждения я сосредоточусь на некоторых технических приложениях концепции аналитического третьего — на таком критическом элементе аналитической рамки, как использование кушетки.

Подходя к вопросу о роли кушетки как аспекта аналитической ситуации, необходимо начать с трудного вопроса о том, каковы главные элементы психоанализа как терапевтического процесса. Ситуация, рамка должна служить процессу, и поэтому, чтобы определить, действительно ли способствует элемент этой ситуации аналитическому процессу, необходимо в общих чертах определить для себя природу этого процесса.

Конечно, тщательное обсуждение основных элементов, образующих психоанализ как терапевтический метод, явно выходит за пределы этой главы. Поэтому я просто собираюсь изложить некоторые свои соображения, которые могут служить отправной точкой для исследования этого вопроса. Я буду основываться на Фрейдовой концепции о существенных элементах, определяющих психоанализ как метод лечения. Фрейд (Freud 1914) утверждал, что “любое исследование, которое признает эти два факта [перенос и сопротивление] и принимает их в качестве отправной точки в своей работе, имеет право называть себя психоанализом...”. Я хотел бы предложить следующее развитие краткого утверждения Фрейда. Возможно, психоанализ нужно рассматривать, не только включая признание переноса и сопротивления, но также и признание природы интерсубъективного поля, в котором порождаются перенос и сопротивление. Я имею в виду прежде всего создание третьего субъекта анализа, через которого феномены переноса и сопротивления обретают на аналитической сцене символическое значение. Эта интерсубъективная конструкция (аналитический третий) порождается путем диалектического взаимодействия индивидуальных субъективностей аналитика и анализируемого в контексте их ролей как аналитика и анализируемого.

Проблема определения роли кушетки как компонента аналитической среды становится тогда проблемой концептуализации роли кушетки в процессе возникновения того психического состояния, в котором этот аналитический третий может порождаться, переживаться, развиваться и использоваться аналитиком и анализируемым. Использование переживаний в аналитическом третьем и аналитического третьего включает в себя создание символов в аналитическом диалоге (преимущественно, но не исключительно вербальных символов) для прежде не высказываемых и не мыслимых аспектов мира внутренних объектов анализируемого.

Фрейд (Freud 1913) рассматривал “укладывание пациента на диван, при том, что я сижу позади него вне поля его зрения” как два важнейших взаимосвязанных элемента аналитического сеттинга, на которых он “настаивал”. И использование пациентом кушетки, и нахождение аналитика “вне поля его зрения” позволяли Фрейду “отдаться потоку своих бессознательных мыслей”. Хотя первоначально Фрейд начал применять кушетку как средство, помогающее пациенту сосредоточить свое внимание на самонаблюдении” (Freud 1900), тот акцент, который он делает при обсуждении использования кушетки в своих “ Статьях о технике” (Freud 1911—1915), не относится к ее роли в облегчении свободных ассоциаций пациента. Скорее, главное внимание Фрейда в этих статьях сосредоточено на том, как использование кушетки обеспечивает аналитику приватность, необходимую для работы: “Я не могу выдержать, когда меня разглядывают, в то время как я слушаю пациента...” (1913). Это высказывание часто рассматривается как выражение одной из личных идиосинкразий Фрейда или даже как проявление его психопатологии. Я считаю, что такое прочтение недооценивает то значение, которое придавал Фрейд необходимости создания в структуре аналитического сеттинга условий, в которых мечтания аналитика могут порождаться и использоваться. Фрейд (Freud 1912) настаивал на том, что задача аналитика — “просто слушать”. Я считаю что предписание “просто слушать” было в сгущенной форме предложением, чтобы аналитик попытался стать настолько бессознательно чувствительным к бессознательному пациента, насколько это возможно, и не увязал в своих сознательных (вторичные процессы) попытках организовать собственные переживания.

Резюмируя, можно сказать: Фрейд (Freud 1913) считал, что использование пациентом кушетки и приватность аналитика в своей позиции “вне поля зрения” за кушеткой являются критическими компонентами поддерживающей структуры, “каркаса” психоанализа. Такая организация помогает обеспечить условия для приватности, в которой аналитик может войти в состояние мечтания, отдаваясь “потоку своих бессознательных мыслей” и делая свое собственное бессознательное чувствительным к бессознательному анализируемого. Имплицитно в этом обсуждении присутствует идея, что анализируемый при использовании кушетки также переживает сходную свободу от того, что на него глядят, и легче может отдаться потоку собственных бессознательных мыслей (и, возможно, также и мыслей аналитика).

Несколько замечаний о технике

Когда в начале анализа я знакомлю пациента с идеей об использовании кушетки, я объясняю, что моя практика состоит в том, что пациент лежит на кушетке, а я сижу в кресле позади кушетки. Это положение обеспечивает мне возможность приватно переживать и думать о том, что происходит, что необходимо для аналитической работы. Пациент также может обнаружить, что такой способ работы позволяет ему переживать собственные чувства и мысли иначе, чем он обычно думает, чувствует и испытывает телесные ощущения. Когда я объясняю необходимость использования исходя из потребности — моей и пациента — в приватной области, в психологическом пространстве (как в буквальном, так и в метафорическом смысле), в котором можно думать и порождать переживания, я таким образом заявляю пациенту о том, как я понимаю аналитический метод и те перекрывающиеся роли, которые мы будем играть.

Как мне кажется, для проведения анализа необходимо, чтобы и аналитику, и анализируемому были доступны состояния мечтаний. Необходимые условия для анализа можно сравнить с требованиями хирурга о стерильном операционном поле. В обоих случаях знаний, опыта, технической искусности недостаточно, если нет необходимого контекста для работы. С моей точки зрения использование кушетки является тем важнейшим условием, которое способствует порождению и использованию мечтания. В то же время использование пациентом кушетки (в то время, как аналитик сидит позади него, вне поля зрения) — лишь одно из условий аналитического процесса. Более того, тот факт, что пациент использует кушетку, ни в коем случае не является гарантией того, что аналитический процесс возникнет и будет продуктивно использован (см. Goldberger 1995, обсуждение использования пациентом кушетки как возможности для отыгрывания переноса).

Это не означает, что аналитик должен настаивать (явно или неявно), что каждый его пациент должен всякий раз пользоваться кушеткой (Fenichel 1941; Frank 1995, Jacobson 1995; Lichtenberg 1995). В определенные периоды аналитической работы использование кушетки слишком пугает пациента, чтобы он мог его перенести. В таких обстоятельствах было бы контртерапевтично не признавать и не анализировать тревогу пациента и оказывать на него давление, настаивая на использовании кушетки. Такое поведение аналитика будет, скорее всего, представлять собой противопереносное отыгрывание.

Кушетка в аналитической практике

Опираясь на предшествующее обсуждение использования кушетки как части аналитической ситуации, созданной для того, чтобы было возможно “перекрывающееся состояние мечтания”, я хочу перейти к краткому рассмотрению связанного с этим вопроса: следует ли аналитику использовать кушетку только при работе с пациентами, с которыми он встречается четыре или более раз в неделю? Этот вопрос требует обращения к тому, что мы считаем элементами, определяющими аналитический процесс. Поскольку аналитическая техника должна способствовать аналитическому процессу, необходимо исследовать, способствует ли кушетка возникновению аналитического процесса. Другими словами, связана ли природа аналитического процесса, как мы ее понимаем, со специфической частотой встреч (например, четыре или более встреч в неделю) или аналитический процесс определяется специфическим качеством психологически-межличностного опыта, не зависящим от частоты встреч?

Чтобы начать рассмотрение этих взаимосвязанных вопросов, я хочу схематически представить ряд соображений, относящихся к моей концепции природы аналитического процесса. Эти мысли в конце концов приведут нас к соотношению использования кушетки и частоты встреч.

  1. Психоанализ — это психологически-межличностный процесс, требующий условий, в которых аналитик и анализируемый совместно (и асимметрично) порождали бы бессознательного третьего субъекта анализа.
  2. Анализ бессознательного (переносно-противопереносного) переживания требует как от аналитика, так и от анализируемого чувствительности к состояниям мечтаний, в один контекст с которыми вновь включаются (точнее, заново включаются) бессознательные аспекты этого переживания.
  3. Ассоциативные связи и новые контекстуальные включения между преимущественно бессознательными аспектами переживания требуют, чтобы приватность, способствующая состоянию мечтаний, была доступна как аналитику, так и анализируемому.
  4. Использование пациентом кушетки (когда аналитик сидит позади, вне его поля зрения) обеспечивает условия, при которых аналитик и анализируемый могут обладать приватным пространством, для того чтобы погружаться в собственные состояния мечтаний, которые включают “перекрывающуюся” область. ( “Психотерапия происходит там, где перекрываются две области игры — области игры пациента и терапевта” [Winnicott 1971a].)
  5. Из этого следует, что использование пациентом кушетки (и приватность аналитика за кушеткой) дает средство, обеспечивающее аналитику и анализируемому доступ к “игровому пространству”, области перекрывающихся состояний мечтания, что является необходимым условием для развития и анализа бессознательного интерсубъективного аналитического третьего (ср. Grotstein 1995).
  6. Как бы иначе мы ни определяли анализ, кажется существенным включить в это определение попытку порождения и переживания бессознательного аналитического третьего и обеспечения состояния мечтания, в результате чего аналитик и анализируемый могут почувствовать “дрейф” (Freud 1923a) этой совместной, но переживаемой индивидуально бессознательной конструкции. Аналитическое предприятие наилучшим образом определяется не его формой (включая частоту встреч), но его сутью, включающей в себя анализ переноса-противопереноса (в том числе тревог/защит), в том виде, в каком эти феномены переживаются и интерпретируются аналитическим третьим.

Согласно моему опыту, обычно увеличение частоты сеансов в неделю повышает способность аналитика и анализируемого порождать перекрывающиеся состояния мечтания. На мой взгляд, не имеет смысла отвечать на уступку в одном из условий, в которых проводится анализ, уступкой в другом условии, ведущем к возникновению аналитического процесса. Мне особенно трудно понять логику, лежащую в основе решения работать с пациентом лицом к лицу, поскольку условия, ведущие к возникновению аналитического процесса, уже ухудшены в результате ограничения частоты встреч. В результате, если только нет убедительных причин отказаться от кушетки в конкретном случае, я провожу всю аналитическую работу с пациентом, используя кушетку, независимо от того, сколько раз в неделю я встречаюсь с пациентом* .

Пересмотр фундаментального правила

Хотя термин “фундаментальное правило” не вводился Фрейдом вплоть до 1912 г., эта концепция уже составляла основу размышлений Фрейда об аналитической технике в “Толковании сновидений” (Freud 1900). В 1913 г. Фрейд в наиболее развернутой форме высказался о “фундаментальном правиле психоаналитической техники, которое пациент должен соблюдать”: “Об этом нужно сказать ему [анализируемому] в самом начале: “Еще один момент перед началом. То, что вы мне говорите, должно в некотором смысле отличаться от обычной беседы... У вас будет искушение сказать себе, что та или иная мысль здесь неуместна, или совсем неважна, или бессмысленна, так что нет необходимости ее высказывать. Вы никогда не должны поддаваться подобной критике — наоборот, вы именно должны сказать об этом, потому что вам этого не хочется... Так что говорите все, что приходит вам в голову... Наконец, не забывайте, что вы обещали быть абсолютно честным и никогда не пропускать ничего, если по той или иной причине об этом неприятно говорить”.

Недавний обзор литературы (Lichtenberg and Galler 1987) констатирует, что “очень мало статей посвящено теме модификации... фундаментального правила, и лишь немногие публикации касаются этого мимоходом”. В более подробном комментарии по поводу фундаментального правила Энчегойен (Enchegoyen 1991) говорит: “Могут возникнуть особые обстоятельства, в которых можно рекомендовать не следовать по обычному пути, что ни коем случае не означает, что мы уклоняемся от [фундаментального] правила”.

Существуют несколько аспектов вопроса о фундаментальном правиле, к которым я хочу обратиться. Мне кажется, что любое рассмотрение роли “фундаментального правила” должно начинаться с установления связи между этим аспектом техники и нашей концепцией аналитического процесса как целого, при том, что техника должна обеспечивать этот процесс . В широком смысле, психоанализ можно описать как психологически-межличностный процесс, направленный на повышение способности анализируемого жить полной жизнью. В развитие этой концепции анализа внесли значительный вклад многие аналитики, однако Винникот является, возможно, главным архитектором современной концепции психоанализа, в которой центральная задача аналитического процесса была расширена по сравнению с задачей превращения бессознательного в сознательное (на языке топографической модели) или превращения Ид в Эго (на языке структурной модели). Центральной задачей аналитического процесса, согласно Винникоту (Winnicott 1971b), является увеличение способности аналитика и анализируемого к созданию “места для жизни” в той области переживаний, которая лежит между реальностью и фантазией.

Психоаналитический процесс, как его понимает Винникотт, требует, чтобы аналитическая техника полностью учитывала важность плодотворного напряжения между приватностью и готовностью к межличностным отношениям: “Хотя здоровые личности общаются и наслаждаются общением, так же справедлив и другой факт, что каждый индивид является изолированным, постоянно не общающимся, постоянно неизвестным, в действительности не найденным ... В центре каждого человека есть несообщаемый, непередаваемый элемент, и он является священным и наиболее охраняемым” (Winnicott 1963, p.167).

На основе этой концепции полноценной человеческой жизни Винникотт делает следующее замечание о психоанализе как теории (хотя очевидны следствия этого замечания и для аналитической техники): “Мы можем понять ненависть, которую люди питают к психоанализу, глубоко проникшему в личность человека, поскольку он создает угрозу человеческому индивиду в его потребности быть тайно изолированным”. Чуть дальше он добавляет: “Мы должны спросить себя, позволяет ли пациенту наша техника сообщить нам, что он с нами не общается?”. Именно этот вопрос стал для меня последней каплей, которая привела меня к пересмотру фундаментального правила.

В предыдущих работах (Ogden 1989a,b, 1991b) я обсуждал собственную концепцию о роли личной изоляции для защиты индивида от постоянного напряжения, которое является неизбежным компонентом жизни в непредсказуемой матрице человеческих объектных отношений (1992). Я подчеркивал роль в поддержании жизни тех форм опыта, в которых доминируют ощущения (“аутистически-прилегающие” [1989a,b]), для создания временной приостановки отношений как с матерью/аналитиком как объектом, так и с матерью-аналитиком как средой. Руководствуясь своими взглядами на центральную роль приватности/личной изоляции в здоровых человеческих переживаниях, я в собственной практике анализа не требую от пациентов, чтобы они пытались сказать все, что им приходит в голову, независимо от того, что это может показаться “нелогичным, смущающим, банальным или неуместным” (Greenson 1971). Я не думаю также, что необходимо “смягчать” фундаментальное правило замечаниями типа “Я понимаю, что задача говорить все, что приходит в голову, является трудной (или невозможной)”.

Вместо этого я просто, не облекая это в слова, веду себя на первых встречах так, что приглашаю пациента начать анализ и даю ему представление о том, что это значит — проходить анализ (Ogden 1989b). В начале первой встречи я могу ничего не говорить или спросить пациента: “С чего мы начнем?” Я считаю своей задачей познакомить пациента на первой встрече (и на любых последующих встречах) с природой аналитического диалога (характеризующегося сочетанием качеств, с которыми анализируемый еще нигде не встречался, поскольку аналитический диалог отличается от любой другой формы человеческого разговора/отношений). Я пытаюсь сделать это таким способом, который не заявлял бы о себе как о “технике” (т.е. в застывшей, предписанной форме). Существует опасность, что в нынешней аналитической практике фундаментальное правило станет застывшим предписанием и для аналитика, и для анализируемого. К нему часто относятся как к статичной, непроверяемой, фиксированной точке аналитического ландшафта, несущей на себе окаменевшую печать многократного употребления Фрейдом (Freud 1913) слов “должен”, “настаивать” и его описания того, как анализируемого знакомят с фундаментальным правилом.

Мне кажется, что принуждение пациента говорить все, что приходит в голову, противоречит усилиям по порождению аналитического процесса. Принуждение противоречит моей концепции аналитического опыта, основанного на диалектической взаимной игре способностей аналитика и анализируемого к мечтаниям (Ogden 1994a,b). Пациенту важно знать, что он может свободно молчать, так же как и свободно говорить. Предпочитать слова молчанию, раскрытие — приватности, общение — не-общению кажется таким же неаналитичным, как предпочтение позитивного переноса негативному, благодарности — зависти, любви — ненависти, депрессивного способа порождения переживаний — параноидно-шизоидному и аутистически-прилегающему способам порождения переживаний (Ogden 1986, 1988b).

Это та точка, в которой данная диалектика (например, диалектическое напряжение между любовью и ненавистью, раскрытием и приватностью, общением и не-общением) “схлопывается” в том или ином “направлении” (например, при переоценке раскрытия происходит приравнивание приватности и сопротивления) и индивид (или аналитическая пара) вступает в область психопатологии. С этой точки зрения, психопатология заключается в разнообразных формах неспособности индивида (или аналитической пары) жить в процессе порождения и сохранения этих диалектических напряжений и создании вместо этого суррогатов переживания жизни, например, в форме перверсного удовольствия, маниакального возбуждения, “как бы” конструкций и т.д. Мне кажется, что строить аналитическое предприятие, следуя явному (или неявному) идеалу, олицетворяющему собой “схлопывание” этого диалектического напряжения между общением и не-общением в точку самораскрытия — значит приглашать пациента к патологическим взаимоотношениям. Исходом этого часто бывает ятрогенное заболевание, в котором способность к мечтаниям парализуется или прячется, что существенно снижает вероятность того, что когда-либо начнется подлинный аналитический процесс.

Здесь я хочу привести короткий клинический пример того, как “схлопывается” диалектика приватности и общения, что в результате приводит к переживанию психологической смерти.

Д-р Е. обратился ко мне за супервизией: он уже несколько лет проводил анализ пациентки, и работа вызывала у него ощущение застоя. Аналитик чувствовал, что пациентка, г-жа J., угнетала его, хотя он утверждал, что она ему очень нравится. Д-ру Е. часто хотелось сократить частоту сеансов с пяти раз в неделю до двух или трех или вообще завершить анализ. После продолжительной консультации я попросил д-ра Е. представить записи нескольких сеансов, включая детальный отчет о его противопереносных реакциях на пациентку.

Д-р Е. описал, как пациентка заполняет часы явно интроспективным разговором, который, “кажется, никуда не ведет”. Он сказал, что часто борется с желанием заснуть. И добавил, что его чувства от анализа были бы неполными, если бы он не упомянул о том, что временами чувствует себя на сеансах с этой пациенткой болезненно неловко. Г-жа J. может быть очень резкой в своей “всегда наблюдательной” критике его вкуса в одежде, легких изменений веса, манеры себя вести, оформления офиса и т.д. Такие замечания пациентка делала, предварительно извинившись и всегда предваряла вступлением: “Боюсь, что оскорблю или обижу вас, если скажу вам то, что думаю”.

В одном из немногих снов, рассказанных анализируемой, она находится в общественном месте, ей необходимо принять душ, но ни на одной из кабинок нет занавесок. Там есть скромная незаметная дверь, похожая на дверь ванной, которая ведет в симпатичную квартиру, оформленную в любимых тонах пациентки — темно-красных и коричневых. Г-жа J. сказала, что у нее нет мыслей по поводу этого сна. Я поинтересовался, не отражает ли сон пациентки болезненное, но при этом невысказанное чувство, что в переносе-противопереносе не хватает приватности. “Скрытная” дверь ведет в жилое пространство (пространство, в котором пациентка может жить своей частной жизнью). Это место, отражающее ее собственный стиль. Я сказал, что темно-красный и коричневый цвета, по-видимому, подразумевают сексуальную витальность как часть того, что представляется и переживается пациенткой во сне и, возможно, желается ею в переносе.

Обсуждая сновидение, я спросил д-ра Е., инструктировал ли он г-жу J., что ее задача состоит в том, чтобы говорить все, что приходит в голову. Он сказал, что говорил об этом пациентке в начале анализа (семь лет назад), но с тех пор ни один из них не упоминал об этой инструкции.

Мы с д-ром Е. предположили, что его ощущение себя жертвой мучающего и назойливого разглядывания и обнажения со стороны
г-жи J. может отражать что-то из спроецированных переживаний пациентки о том, как по-садистски грабят ее собственный внутренний мир. Вполне возможно, что это фантазийное разрушительное разграбление происходило потому, что и аналитик, и анализируемая подчинились воображаемому авторитету, “фундаментальному правилу” и всему, что оно символизировало для д-ра Е. и пациентки. (Конечно, ход анализа не определяет один какой-то фактор, такой как инструктирование пациентки говорить все, что приходит в голову. В обсуждаемом нами случае инструкции аналитика по поводу фундаментального правила были проявлением подспудной интерсубъективной конструкции, в которой оказались аналитик и анализируемая.)

Тщательное обсуждение этого аспекта переноса-противопереноса происходило в течение последующих месяцев супервизии. Одним из элементов обсуждения был рассказ д-ра Е. о том, что он воспринимал фундаментальное правило как “данность” отчасти из-за того, что оно служило важным компонентом в контексте его собственного анализа. Д-р Е. понял, что его неспособность к саморефлексии этого аспекта аналитического взаимодействия представляет собой отыгрывание им своей досады по поводу этого аспекта его собственных переживаний в анализе, и стал подозревать (на основе дальнейших мечтаний, возникавших во время сеансов с г-жой J.), что в этом анализе он в своей фантазии мстительно меняется ролями с пациенткой.

В конце концов д-р Е. сказал пациентке, что недавние события в анализе напоминают ему ее сон об общественной душевой, в которой нет занавесок. Он частично связал этот образ с тем, что когда-то инструктировал ее говорить все, что приходит в голову. Д-р Е. сказал пациентке, что надеется, что анализ приводит к переменам не только в пациентах, но и в нем самом. Одной из таких перемен, произошедшей с ним за последние семь лет, является изменение его точки зрения по поводу того, нужно ли просить пациентов говорить все, что приходит им в голову. Душевые должны иметь занавески, а в анализе должно быть место для приватности. Замечание д-ра Е. вызвало у пациентки сильное облегчение. Позже она говорила, как много для нее значило то, что он разговаривал с ней с такой искренностью. Д-р Е. сказал мне, что не припомнит, чтобы г-жа J. когда-либо выражала ему благодарность так прямо и так трогательно.

Другое понимание фундаментального правила

Если бы я сам для себя попытался облечь в слова собственный взгляд на роль анализируемого в контексте проблемы общения и необщения в аналитическом сеттинге, то полагаю, что начал бы с замечания, что и общение, и приватность имеют ценность как измерения человеческого опыта, и каждое из них создает и сохраняет витальность, “чувство реальности” (Winnicott 1963) индивида и аналитического переживания. Если формулировать это как короткое заявление анализируемому, можно сказать так: “Я отношусь к нашим встречам как ко времени, когда вы можете говорить то, что хотите, когда хотите сказать, а я могу по-своему реагировать на это. В то же время у нас обоих всегда должно быть место для приватности”. Это длинное, довольно неуклюжее высказывание, и я не уверен, что когда-нибудь обращался к анализируемому именно так. Это высказывание звучит для меня несколько ходульно отчасти потому, что является воображаемым замечанием, лишенным личного контекста человеческого взаимодействия. Тем не менее оно в основном отражает то, что я часто говорю себе и о чем при случае говорю с пациентами*.

Нередко бывает, что анализируемый либо читал о “фундаментальном правиле”, либо сам для себя изобрел его версию (например, на основе опыта с родителями, которые требовали от него “рассказывать все”), либо узнал о фундаментальном правиле из предшествующего аналитического опыта. В таких обстоятельствах мне кажется самым главным поговорить с пациентом о его представлении о “правилах анализа” относительно свободных ассоциаций, т.е. о его правилах, определяющих соотношение между тем, что говорится, и тем, что остается невысказанным, между тем, что должно сделаться публичным, а чему позволено остаться приватным. Несколько пациентов говорили мне, что на основе своего предшествующего аналитического опыта они пришли к выводу, что все анализы в конце концов выливались в два типа разговора: “один произносимый вслух, а другой тайный — из-за правила о том, чтобы говорить все”. В конце концов, в ходе этих обсуждений я прояснил для себя, что моя собственная концепция анализа не требует, чтобы анализируемый говорил все, что приходит ему в голову. И анализируемый, и я должны всегда обладать свободой общаться с самими собой (как на словах, так и в ощущениях), так же как мы свободны общаться друг с другом.

В тех анализах, которые я проводил сам или супервизировал, у меня не было ощущения, что аналитическое пространство, в котором приватность ценится так же, как и общение, ведет к аналитическим тупикам, когда молчание, например, становится неанализируемой формой сопротивления. Когда возникают продолжительные защитные паузы, я считаю важным признать и проинтерпретировать как потребность пациента в приватности, так и его потребность сделать переносное сообщение через молчание (Coltart 1991). (Переносное сообщение, которое делается через молчание, является частью переноса как “тотальной ситуации” [Joseph 1985].)

В процессе анализа идея о том, что анализируемый говорит только то, что хочет сказать, и блюдет свою приватность как “святое” (Winnicott 1963), оказывается более сложной, чем казалось вначале, поскольку пациенту, конечно, не всегда понятно, что именно он хочет сказать или даже кто “он”. Анализируемый обнаруживает, что первое лицо единственного числа на самом деле является множественным: существует множество “я”. Кроме того, пациент хочет говорить определенные вещи, в то время как “он” (другой аспект его переживания себя) считает, что “он” не должен говорить эти вещи, которые “он” хочет сказать. Более того, существуют вещи, которые он хотел бы сказать, но не знает, что это. (См. Ogden 1992a,b,d,d, где обсуждается вопрос о диалектически установленном/децентрированном субъекте психоанализа.) Важным достижением в анализе является то, что анализируемый начинает дифференцировать и понимать что-то в отношениях между различными аспектами себя, например, между своим нежеланием говорить какую-то вещь (потому что он хочет “сохранить ее для себя” навсегда) и своей неспособностью сказать что-нибудь, надеясь при этом, что аналитик поможет ему найти путь к тому, чтобы облечь это в слова. Такие конфликты между различными аспектами переживания себя часто остаются неопознанными и, следовательно, неанализируемыми, если анализ проводится под эгидой утверждения аналитиком и использования (отчасти защитного) пациентом фундаментального правила. Подобный тупик может принять форму бессознательной фантазии пациента о том, что анализ требует от пациента подчиниться чему-то вроде “психического потрошения”. Бессознательные объектные отношения, определяющие эту фантазию, остаются не анализируемыми до тех пор, пока аналитик не способен к саморефлексии и навязывает актуальный контекст переживаний, управляемый ожиданием/требованием, чтобы анализируемый “говорил все, что приходит ему в голову”.

Про аналитика и фундаментальное правило

Фрейд (Freud 1923a) считал, что фундаментальное правило свободных ассоциаций аналогично попытке аналитика “отдаться своей собственной бессознательной психической деятельности в состоянии равномерно распределенного внимания”. Аналитик пытается “по возможности избежать рефлексии и построения сознательных ожиданий, и ничего специально не фиксировать в своей памяти из того, что он услышал, и таким способом уловить дрейф бессознательного пациента своим “собственным бессознательным”. “Интерпретативная работа аналитика не проводится согласно строгим правилам и многое оставляет на усмотрение такта и умения врача”. “Или, если говорить только в терминах техники: он [аналитик] должен просто слушать и не беспокоиться по поводу того, чтобы удержать что-то в голове”.

Фрейд, описывая “работу” аналитика, делает акцент не на ведении или обнаружении аналитиком всего (даже для себя), а на создании условий для особого рода восприимчивости и “игры” ума. Фрейд предлагает аналитику попытаться позволить своему бессознательному войти в резонанс с бессознательным пациента. Аналитик “просто слушает”, пытаясь не “фиксировать” (не запоминать или понимать слишком много), а “просто” использовать свое состояние бессознательной восприимчивости, чтобы получить ощущение или “уловить дрейф” бессознательных переживаний пациента. Мне кажется, что психологическое состояние, которое Фрейд здесь описывает как “просто слушание”, — это то же самое психологическое состояние, которое характеризуется отсутствием “памяти и желания” (Bion 1967).

Хотя состояние бессознательной восприимчивости аналитика к бессознательному анализируемого описывается как “такое же отношение” (Freud 1912) к себе (т.е. как аналог требования, накладываемого на пациента фундаментальным правилом), но стремление войти в состояние “равномерно распределенного внимания” (Freud 1912) едва ли представляет собой “такое же отношение”, как требование, чтобы анализируемый говорил все, что приходит ему в голову. Если бы “требование”, налагаемое на пациента (или, лучше сказать, роль, предписываемая пациенту) было действительно комплементарным по своей природе по отношению к роли, которую Фрейд отводил аналитику в процессе создания состояния равномерно распределенного внимания, я думаю, что аналитическая пара могла бы легче войти в тот тип взаимоотношений, в котором и аналитик и анализируемый могут “поймать дрейф”, ощутить “течение” бессознательных конструкций, порождаемых в анализе. В этих условиях аналитик и анализируемый находятся в позиции, когда они “обращают собственное бессознательное как воспринимающий орган к передающему бессознательному” (Freud 1912) другого и к совместно, хотя и асимметрично создаваемым конструкциям “аналитического третьего”.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу

© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования