В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Сперанский М.Введение к уложению государственных законов
"Введение к уложению государственных законов" – высшее достижение реформаторского периода (первого десятилетия) правления Александра I.

Жалобы и предложения

Напишите нам свои впечатления о библиотеке Университета и свои предложения по ее улучшению [email protected].
Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторОгден Т.
НазваниеМечтание и интерпретация
Год издания2001
РазделКниги
Рейтинг0.14 из 10.00
Zip архивскачать (148 Кб)
  Поиск по произведению

Глава третья
Перверсный субъект анализа

Сейчас широко признано, что анализ перверсий в своей основе не является процессом расшифровки и интерпретации бессознательных фантазий, тревог и защит, которые отыгрываются в сексуальных действиях перверсного пациента. Теперь все шире признается, что в центре анализа перверсии стоит понимание и интерпретация трансферентных феноменов, которые структурируются перверсным миром внутренних объектов пациента (Malcolm 1970, Meltzer 1973). Я считаю важным, чтобы это растущее понимание продвинулось еще на шаг вперед: с моей точки зрения, анализ перверсии непременно включает в себя анализ перверсного переноса-противопереноса , разворачивающегося в аналитических взаимоотношениях.

При анализе перверсии нельзя надеяться понять, что пациент хочет нам сообщить, не выходя (хотя бы отчасти) на перверсную сцену, создаваемую в переносе-противопереносе. В результате аналитик, пытающийся рассуждать об анализе перверсий, должен описать нечто из собственного опыта в перверсном переносе-противопереносе; иначе он представит препарированную, отстраненную и в итоге фальшивую картину анализа, не улавливающую переживание “пения Сирены”, исходящего из первичной сцены, в которой он невольно участвует*.

В этой главе с помощью детального клинического обсуждения я проиллюстрирую то, как форма перверсности переноса-противопереноса исходит из ядерного переживания психологической смерти. История этой формы перверсии — это фантазийная история мертворожденного Я, возникшего в результате фантазийного пустого полового сношения родителей. Это история, которую нельзя рассказать (т.е. нельзя пережить ее герою), поскольку герой (мертворожденный младенец) мертв, и поэтому сам акт рассказа (создания) истории является ложью, пустой выдумкой. Парадоксально, что ложь и признание ее фальшивости в контексте аналитического разговора — это единственный реальный остров правды (единственное переживание, которое кажется реальным как для аналитика, так и для анализируемого).

Сердцевиной перверсного процесса, который мы собираемся обсудить, является отказ признать психологическую смерть героя/субъекта (и пустоту аналитический беседы, в которой участвуют пациент или пациентка) и его замена на иллюзорный субъект — перверсный субъект анализа. Перверсный субъект анализа — это рассказчик эротизированной, но пустой драмы, разворачивающейся на аналитической сцене. Драма сама по себе создается для того, чтобы произвести фальшивое впечатление о том, что повествователь (перверсный субъект) живой — своей властью возбуждать. Перверсная аналитическая сцена и перверсный субъект анализа конструируются совместно аналитиком и анализируемым, для того чтобы избежать переживания психологической смерти и признания пустоты аналитического отношения/сношения (discourse/intercourse). В каком-то смысле перверсный субъект анализа образует третьего аналитического субъекта, интерсубъективно создаваемого и переживаемого посредством индивидуальных субъективностей аналитика и анализируемого в контексте их отдельных, но взаимосвязанных систем личности. Впоследствии совместно созданная интерсубъективная конструкция (перверсный субъект) переживается отдельно аналитиком и анализируемым. (В серии недавних публикаций [Ogden 1992a,b, 1994a,b,c,d] я обсуждаю концепцию интерсубъективного аналитического третьего, так же как и специфические формы интерсубъективного третьего, такие как порабощающий третий проективной идентификации [Ogden 1994c,d])

Перверсия переноса-противопереноса в той или иной степени возникает в любом анализе. Для некоторых пациентов это доминирующая форма аналитического взаимодействия, затмевающая все другие способы защит и объектных отношений. Для других пациентов она расцветает (on ascendancy) только на специфической фазе или фазах анализа. Еще для одной группы пациентов перверсность переноса-противопереноса представляет собой фон, проявляющийся в первую очередь в форме хорошо замаскированного сексуального возбуждения, ассоциирующегося с бессознательными усилиями пациента препятствовать анализу, но очень трудный для распознавания (например, бессознательное возбуждение пациента, связанное с его/ее хронической неспособностью/нежеланием породить хотя бы одну оригинальную мысль в анализе [Ogden, 1994b]).

Понимание перверсии, которое будет здесь обсуждаться, во многом основано на идеях, выдвинутых несколькими аналитиками, работающими в Англии и во Франции. Хан (Khan 1979) рассматривает, каким путем перверсность становится компульсивно повторяющимся усилием создать переживание, которое замаскировало и частично заменило бы отсутствие ощущения своей жизни как человеческого существа. МакДугалл (McDougall 1978, 1986) обсуждает потребность сексуально девиантного пациента порождать “неосексуальности” в попытке построить Я, поскольку существующие Я и сексуальность ощущаются фрагментарными, защитными и нереальными. Шассге-Смиржель (1984) описывает перверсного пациента как человека, который полагается на всемогущие притязания, что нет пределов сексуальным возможностям, в бессознательной попытке оградить себя от пугающего осознания различий между полами и поколениями. Малькольм (Malcolm 1970) клинически иллюстрирует идею о том, что анализ перверсии не является вопросом препарирования символики девиантных половых актов, но анализом переживания перверсности переноса в аналитических отношениях (см. также Meltzer 1973). Джозеф (Joseph 1994) предложила понимание перверсного сексуального возбуждения в аналитической ситуации как формы атаки на способность аналитика и анализируемого думать, атаки посредством постепенной сексуализации переноса и акта мышления.

В предстоящем клиническом обсуждении я сосредоточу свой интерес на технических проблемах, представленных перверсией самой аналитической интерсубъективности. Я собираюсь поговорить о том, как аналитик сам себе бросает вызов, пытаясь извлечь понимание перверсного аналитического процесса из своего переживания в этом процессе, находясь внутри этого процесса и поддерживая при этом свою способность думать и разговаривать с самим собой об этом процессе и в конце концов обсуждать свое понимание с пациентом в форме вербальных интерпретаций. После клинического обсуждения я попытаюсь предложить несколько теоретических положений, касающихся некоторых аспектов перверсии и ее структуры.

Клиническая иллюстрация: через стекло

Г-жа А. в начале нашей первой сессии сказала, что решила проконсультироваться у меня, поскольку ее супружество превратилось в “обман”. Они с мужем не занимались сексом более пяти лет. Пациентку больше всего расстраивало осознание того, что эта ситуация совсем ее не беспокоит. В прошлом все было ужасно важно, но сейчас, в среднем возрасте (ей было 43 года), все кажется не имеющим значения. Двое ее детей, которым было около двадцати лет, недавно покинули дом, поступив в колледж. Мне казалось, что, хотя г-жа А. не лгала мне во время наших первых встреч, причиной ее обращения к анализу стала какая-то более обширная история, чем та, которую она рассказала. Конечно, так происходит практически всегда, но у меня было отчетливое впечатление, что г-жа А. держит меня в неведении относительно весьма определенных и важных вопросов, которые она осознает. Во время наших встреч что-то вызывало у меня ощущение, будто я смотрю детективный фильм (или в фантазии нахожусь в нем). В частности, я подумал о Джеке Николсоне и Фэй Данауэй в “ Чайнатауне ” и нескольких фильмах с Хэмфри Богартом и Лорен Бэлл, название которых я не мог вспомнить. Я был заинтригован своей пациенткой. То, какие слова она выбирала, свидетельсвовало о богатом воображении, а речь — о витальности, которые противоречили ее описанию себя как безжизненной женщины средних лет.

Во время первого года анализа г-жа А. рассказала мне о своем детстве в Южной Калифорнии. Ее отец торговал недвижимостью, он очень быстро разбогател, а затем обанкротился в результате ряда событий, не совсем понятных для г-жи А. Отец пациентки скрывал факт своего банкротства от друзей и коллег и сохранял лицо в течение более чем десяти лет, пока не создал еще более крупную “империю” недвижимости, чем та, которая была у него прежде. После восстановления “империи” большинство друзей, клиентов и деловых партнеров отца г-жи А. оказались людьми, связанными с киноиндустрией. Раз или два в месяц родители пациентки устраивали большие вечера у себя дома. Эти события были центральными в жизни семьи. Оба родителя выглядели постоянно чем-то “поглощенными”: мать г-жи А. посвящала себя подготовке очередной вечеринки, тогда как отец с “лихорадочной интенсивностью” работал над очередной сделкой с недвижимостью.

На этих “общественных” событиях в доме родителей пациентки много пили и употребляли наркотики. Трансвестизм и “агрессивная гомосексуальность” некоторых гостей ярко всплывали в ее памяти. Г-жа А. посещала большинство этих вечеринок и рассказывала, что если она не претендовала на роль взрослой, то чувствовала себя невидимой (“как будто ребенка там не было”). Временами она чувствовала себя бутафорским реквизитом, когда тот или иной гость демонстрировал свое “понимание детей”. В других случаях к ней относились как к “карикатуре на взрослую”, так что она чувствовала, что становилась мишенью шутки, смысла которой не понимала. Очень часто ей было ужасно скучно из-за “абсолютной предсказуемости всего этого: можно было считать, что каждый безупречно играет роль”.

Пациентка не помнила, наблюдала ли она явное сексуальное поведение и была ли его объектом, но чувствовала, что там было “слишком много поцелуев”. Со временем она узнала, что такой тип поцелуя выражает “социальные чувства”. Несмотря на это, г-жа А. чувствовала, что все это “круто”. Пациентка описывала эти вечеринки с плохо скрываемым чувством гордости. Она вскользь упоминала имена кинознаменитостей, которые были постоянными гостями вечеринок.

Образ родителей пациентки, возникавший из описания ее детства, создавал впечатление, что эта пара вместе работала над созданием иллюзии своей причастности к богатым, шикарным людям, не имея кроме этого ничего общего ни друг с другом, ни со своими детьми. Мать пациентки страдала от хронической бессонницы и других “нервных состояний”. Чтобы не мешать отцу пациентки, она всю ночь читала в спальне для гостей. Но открыто не признавалась, что родители спят в разных спальнях на протяжении практически всей супружеской жизни. Действительно, в начале анализа г-жа А. сама не осознавала полностью своего предположения, что бессонница ее матери была очень похожа на предлог, под которым родители спали в отдельных спальнях.

Значительная часть явного содержания первых полутора лет анализа представляла собой развитие повествования пациентки о своей жизни, особенно о детстве. Г-жа А. говорила увлеченно, но оставляла мне очень мало времени для комментариев. У нее практически совсем не было периодов молчания, которые длились бы дольше нескольких секунд. Пациентка спокойно относилась к тому, что не способна запомнить свои сны.

Г-жа А. не была красивой женщиной в обычном смысле слова, но во всем, что она говорила и делала, присутствовала несомненная легкая сексуальность. Я каждый день ожидал ее прихода и мне нравилось слушать ее рассказы. Пациентка встречала меня в приемной теплой улыбкой, свидетельствовавшей о том, что она рада меня видеть, но была, без сомнения, отчаянно зависимой от меня. Г-жа А. держалась с юной независимостью, казалось, приглашая меня разделить ее бунтарский настрой. Она производила впечатление человека, только что поселившегося по соседству и решившего заглянуть на минутку. В то же время пациентка придерживалась аналитической рамки, редко опаздывала, пунктуально платила и обращалась ко мне “доктор Огден”, когда изредка оставляла сообщение на автоответчике.

У нее возникали настойчивые фантазии о том, что я болен серьезной соматической болезнью, характер которой я от нее скрываю. Кроме того, у нее были страхи по поводу нарушения конфиденциальности, например, тревога о том, что я буду говорить с ее мужем, если он начнет гневно обвинять меня в том, что по соображениям личной выгоды я затягиваю анализ и настраиваю пациентку покинуть мужа. Эти фантазии обсуждались в течение длительного времени, в том числе ее мысль о том, что я на самом деле не такой, каким выгляжу, ощущение, что она каким-то образом обманывает меня. Более того, возбуждение от этой борьбы за пациентку тоже обсуждалось нами, так же как мысль о моем желании украсть пациентку у ее мужа. Однако эти интерпретации казались мне механистичными. “Плоский” характер этих интерпретаций и реакций пациентки на них отражали общую недостаточность рефлективного мышления в анализе. Ум и талант рассказчицы как будто служили пациентке заменой спонтанного, творческого мышления. (Я также чувствовал необходимость быть умным и замечал, что иногда подсказываю названия книги или стихотворения, которые пациентка временно забыла.)

Я пытался быть в своих “мечтаниях” (Bion 1962a) во время сеансов, поскольку считаю этот аспект аналитического опыта необходимым для понимания переноса-противопереноса (Ogden 1989b, 1994a,b,c,d). Во время одной из наших встреч пациентка говорила, что накануне вечером вместе с мужем смотрела телевизор. Она описывала, как они сидели на диване в гостиной, и она чувствовала, что они похожи на двух незнакомцев в поезде метро, сидящих рядом без малейшего чувства общности. Когда г-жа А. говорила, я обнаружил, что думаю о том, что управляющий стоянки возле моего офиса начал приготовления к открытию мойки для машин. Недавно он приобрел промышленный пылесос, который при работе издавал оглушающий звук. Его подруга, которую я считал грубой и жесткой женщиной, помогала ему в этом. Я представил, что звоню в мэрию, чтобы оставить жалобу о нарушении правил об уровне шума. Существуют ли такие правила? Как же их может не быть? Есть ли кто-то в мэрии, с кем я мог бы это обсудить? Должен же быть какой-то процесс рассмотрения этих запросов. Я все больше тревожился и представлял себе эту недоступную аргументацию, недоступную пару и бюрократическую волокиту в мэрии, где нет никого, кто отвечал бы за это.

Когда я вышел из этих все более затягивающих мыслей, чувств и ощущений, то был поражен интенсивностью переживаемой мною тревоги*. Я заинтересовался параллелью между парой на автостоянке и родителями пациентки: у каждой пары были свои планы, на которые ни пациентка, ни я не имели власти повлиять. У меня возникла гипотеза, что идея пугающего, мешающего шума пылесоса могла быть связана с фантазией о шуме, исходящем из спальни родителей пациентки, мешающем шуме полового акта, который был и пустым (вакуум)*, и поглощающим (засасывающим мир внутренних объектов пациентки). Мои гипотезы, касающиеся связи между элементами мечтания и моим переживанием пребывания с пациенткой казались натянутыми и интеллектуализированными. Несмотря на это, мечтание оставило у меня чувство крайней озабоченности и заставило быть бдительными к тому, что мне мешает что-то, происходящее между мной и пациенткой.

В течение нескольких месяцев после описанной сессии я постепенно стал испытывать чувство гордости при мысли, что другие люди могут знать о том, что я аналитик г-жи А. С одной стороны, эта фантазия доставляла мне удовольствие, а с другой — вызывала глубокий стыд (и я сумел почти полностью вытравить ее из сознания). Г-жа А. часто меняла шляпки, пальто и шарфики, и я обнаружил, что мне интересно, что она наденет сегодня на сеанс. Проходя в офис, она оставляла свое пальто на полу возле кушетки (почти у моих ног). Ярлык портного часто оказывался на виду, и я напрягался, чтобы прочесть его (вверх ногами). (Должен подчеркнуть, что противопереносные** чувства, которые я не описываю, образовывали молчаливый фон, еще не ставший фокусом для сознательного анализа. Другими словами, эти аспекты анализа еще не стали “аналитическими объектами” [Bion 1962a, Green 1975, Ogden 1994a,b,c], т.е. элементами интерсубъективного опыта, используемого в процессе порождения аналитического смысла. Набор этих мыслей, чувств и ощущений остался частью в основном неосознанного интерсубъективного поля, на котором я в тот момент был скорее участником, чем наблюдателем.)

Часто бывает трудно сказать, что приводит к сдвигу в балансе психологически-межличностных сил, который делает такое фоновое переживание доступным для сознательного использования в качестве аналитических данных. В обсуждаемой части работы это были следующие серии наполненных тревогой мечтаний (в связи с ранее обсуждавшимися мечтаниями), которые позволили аспектам фоновых переживаний превращаться в “аналитические объекты”. Первоначально моя тревога была диффузной и сосредоточивалась на мысли о том, что я могу быть забывчивым. Я напрягался, чтобы не забыть послать открытку родственнику, у которого скоро день рождения. Я поменял время встречи с пациенткой и беспокоился, что не приду вовремя. Я заметил, что эти мысли, приходящие во время сеансов с г-жой А., имели отношение к чувству, что в моем сознании существуют “дыры”. Я гадал, что же это такое, на что я закрываю глаза в своей работе с г-жой А. Тревога теперь была реальной и непосредственной, хотя и неспецифической: ее значение в соотношении с ведущими бессознательными трансферентными тревогами было мне все еще непонятно. Однако произошел сдвиг в качестве моего самосознания в переносе-противопереносе.

В последующие недели анализа моя тревога стала приобретать все большую специфичность. Я стал испытывать тревогу прямо перед сеансами с г-жой А., чувствуя себя очень неловким и скованным. Встреча с ней в приемной ощущалась как начало свидания. Г-жа А., казалось, не испытывала подобной тревоги, если вообще испытывала какую бы то ни было тревогу. Она выглядела все более очаровательной и бойкой в своем поведении, речи, одежде и т.д.

В этот период анализа пациентке приснился следующий сон: “Пожилой мужчина сидит в своем кабинете, читает. Это похоже на ваш офис, но это не ваш офис. Там темно и как будто сыро и вредно для здоровья. Люди смотрят на него через окно. Я одна из них. Ужасно важно сохранять неподвижность, чтобы меня не поймали. Я боюсь, что описаюсь. Мужчина выглядит как депрессивный, грозный старик. Я думаю, он только изображает, что читает, или заставляет себя читать. У меня возникает чувство, что он пытается сексуально возбудиться с помощью чтения, но у него ничего не выходит. Я не уверена, думала ли я это во сне или когда проснулась, но я чувствовала, что он как будто знает, как ужасно я хочу писать”.

В этот момент мне пришла в голову очень неприятная мысль, что г-жа А. может наблюдать за мной, когда я наблюдаю за ней. (Сон был о возбуждении от тайного наблюдения и от того, что за тобой наблюдают в процессе тайного и возбуждающего наблюдения, и о неясности, кто за кем наблюдает.) Она, должно быть, знала, что я пытаюсь прочесть ярлыки на ее пальто, брошенном к моим ногам. Как давно она это знает? Я почувствовал сильное смущение от мысли, что за мной наблюдают, когда я смотрю. Казалось, что все внезапно и неожиданно перевернулось: то, что было приватным, стало публичным; то, что казалось простым любопытством, стало похотливым интересом. Беспечность пациентки стала всемогущим контролем; то, что чувствовалось как интимность, теперь стало ощущаться как переживание, что меня одурачили.

На мгновение мне показалось, будто для меня была поставлена ловушка и я попался в нее, но я также понимал, что сам был частью этой ловушки. То, что я попался в ловушку, не было для меня самым унизительным. Мое смущение сосредоточилось на идее, что я попался в ловушку очень давно и не осознавал этого. Я чувствовал, что каждый раз, когда смотрел (теперь это казалось мне вуайеризмом), я сам находился под наблюдением. Мой секрет никогда не был секретом. Кроме того, в этом было сильное ощущение предательства.

Теперь я полностью признался себе, что вначале бессознательно чувствовал гордость, удовольствие и вину из-за своей включенности в эротизированный дуэт с г-жой А.

В момент озарения, который я описываю, я понял, что, играя роль в этой сцене, раньше я чувствовал себя взрослым, теперь я внезапно почувствовал себя маленьким ребенком, который обманывает сам себя. Моя незрелость была демаскирована. Я почувствовал себя вне взрослой сексуальности, с носом, прижатым к стеклу. Во сне это было представлено в образе пациентки, глядящей через окно и испытывающей при этом инфантильную (уринарную) форму сексуального возбуждения.

После этого я смог более откровенно признаваться себе в своих переживаниях в переносе-противопереносе. Кажется, я включился в бессознательную конструкцию, порожденную в анализе, посредством которой пациентка придавала форму важным аспектам мира своих внутренних объектов. Это выглядело так, как будто мое сильное смущение представляло собой отчужденную и спроецированную версию унижения пациентки, обнаруживающей, что она — ребенок, подглядывающий за (деградировавшим) половым актом родителей (который был отчасти эквивалентен “вечеринкам”). (На менее сознательном уровне пациентка чувствовала, что она с возбуждением наблюдает за своим возбуждением.) Я переживал и иллюзию/бред (illusion/delusion) участия в половом акте родителей, и унижение от того, что при этом выяснялось, что я только ребенок , с возбуждением претендующий на то, чтобы стать частью первичной сцены.

Г-жа А. и я в асимметричном, но общем переживании этой переносно-противопереносной драмы каждый по-своему настаивали, что мы не лишние в этом родительском сношении, а “настоящие” взрослые, участвующие в нем. В этот момент я начал понимать сон пациентки как отражение одного из аспектов мира внутренних объектов г-жи А., который прежде едва осознавал: образ полового сношения во сне был образом мертвого сношения. Старик — одновременно представляющий меня, внутренний мир пациентки и аналитические отношения — был депрессивен и одинок, глубоко погружен в чтение или, возможно, пытался избежать своей депрессии посредством одинокого, пустого сексуального возбуждения.

По мере того как я “выходил” из своего мечтания и последующих мыслей, я попытался снова сосредоточиться на том, что говорит пациентка. Конечно, я вернулся не в то “место, которое мы покинули”, но в “место”, которое никогда раньше не существовало. Г-жа А. вначале говорила о своем сне, связывая свои постоянные страхи о том, что я болен, с тем, что во сне болезнью была депрессия. Затем она сказала, что сон напомнил ей том, что произошло в приемной перед началом сеанса: она взглянула на меня, чтобы увидеть, не устал ли и не болен ли я — нет ли у меня темных кругов под глазами. Она надеется, что я не заметил, что она “так” смотрела на меня.

Затем пациентка резко сменила тему. Я спросил, не почувствовала ли она тревогу, когда оборвала себя посреди своих наблюдений и чувств по поводу того, что наблюдала в приемной. Пациентка ответила: “Я чувствовала себя не в своей тарелке. Это опасно — так подробно говорить, как я гляжу на вас”. (Мне показалось, что пациентка бессознательно попыталась [тревожным и амбивалентным способом] сказать мне об опасностях возбуждающей драмы наблюдателя и объекта наблюдения, которая разыгрывалась в анализе и была изображена во сне.)

Я сказал, что, на мой взгляд, г-жа А. переживала себя во сне и, возможно, во взаимоотношениях со мной более чем в одном месте в одно и то же время. Хотя отчасти она чувствовала себя одной из тех людей, которые смотрят в окно, мне кажется, что она также идентифицировала себя с грязным стариком в моем офисе и наблюдала за ним, когда он с возбуждением наблюдал за ней. (Общность между стариком и мной во сне была столь явной, что я посчитал необязательным упоминать об этом.)

Я сказал г-же А., что она связала сон с тем, что бросила на меня украдкой взгляд в приемной. Я сказал ей, что, как мне кажется, она уже в течение некоторого времени хочет, чтобы я понял, и боится, что я могу понять важность особого рода тайных взглядов, вызывающих у нее чувство стыда. На мой взгляд, она пыталась показать мне во сне, что есть один аспект в наших отношениях, который включает в себя особого рода возбуждение, связанное с переживанием тайного подглядывания и тем, чтобы быть пойманным в процессе этого возбуждающего подглядывания. (В тот момент я решил более конкретно не говорить об отыгрывании в аналитической ситуации, чтобы не включаться в другую форму садомазохистской активности.) Интерпретация вызвала ощутимое чувство облегчения как у пациентки, так и у меня. После моих комментариев г-жа А. несколько минут помолчала (это был первый период продолжительного молчания на протяжении всего анализа). Пока пациентка молчала, я чувствовал себя так расслабленно, как никогда прежде с г-жой А.

Затем пациентка сказала, что мои слова вызвали у нее чувство, что я “понимаю, но не разоблачаю ее, если это различие имеет смысл”. Она ожидала, что испытает очень болезненное смущение, если я заговорю об этом ее аспекте. Оставшиеся несколько минут до конца сеанса она промолчала.

В начале следующего сеанса г-жа А. сообщила, что прошлой ночью ей снился сон. В нем она была ребенком. Во сне она проснулась и обнаружила, что у нее полиомиелит (болезнь, которой она очень боялась, когда была совсем маленькой). Проснувшись (во сне), она не могла двигать ногами и не чувствовала их. Она была и крайне испугана, и поразительно спокойна. Она представила, что никогда больше не сможет двигать ногами или ощущать их.

Пациентка сказала, что сон кажется ей реакцией на то, что случилось у нас вчера на сеансе. Сон был тихим, так что он напомнил ей о периодах молчания во время нашей встречи. Чувство во сне также было очень странным сочетанием ужаса и облегчения, связанным с тем фактом, что та вещь, которой она боялась больше всего, в конце концов произошла. Я подумал о замечании Винникота (Winnicott 1974) о том, что ужасное событие (страх крушения, разрушения) — это событие, которое уже произошло, но еще не пережито. Кроме того, я подумал, но не сказал, что пациентка начала признавать свою эмоциональную/сенсорную смерть (паралич и потерю ощущений) без ее немедленного погребения под развлекательными историями: тишина на мгновение перестала заполняться шумом. По-видимому, у пациентки стала проявляться рудиментарная способность наблюдать и размышлять о том, что она переживает, т.е. о своем чувстве смерти. Теперь проявился один из ее аспектов (представленный ощущающей/непарализованной частью в ее сне), который мог парадоксальным образом чувствовать смерть другого ее аспекта и переживать ложь (шум) как ложь.

Невозможно в рамках этой главы детально описать события, происходившие в анализе в последующие месяцы и годы. За только что описанным сдвигом в переносе-противопереносе последовало обсуждение центрального места, занимаемого в анализе переживанием пациенткой своего тайного подглядывания за мной сексуально возбуждающим образом и ее фантазии о тайном, возбуждающем, опасном наблюдении меня в процессе моего возбужденного наблюдения за ней. В течение этого периода работы начали постепенно обсуждаться детали отыгрывания во время сеанса (acting in) (например, наблюдения пациентки за моим наблюдением за ее одеждой, лежащей у моих ног). Конечно, эти дискуссии проводились так, чтобы не создавать эффекта смущающего/возбуждающего раздевания пациентки, аналитика или анализа. Вместо этого преобладали чувства одиночества и безнадежности пациентки от мысли, сможет ли она когда-нибудь ощущать себя иначе, чем “искусственной” (“made up person”).

Г-жа А. начала понимать, насколько бесценны были элементы перверсной защиты для того, чтобы предохранить ее от невыносимого переживания смерти. В ходе анализа пациентка описывала аспекты своей жизни, на которые прежде ссылалась, но которые едва ли существовали в анализе как “аналитические объекты”, т.е. как события, имевшие значение, которые могли замечаться, рассматриваться и становиться объектом размышления в контексте системы разрабатываемых смыслов. Было бы неточным сказать, что эти восприятия прошедших событий были бессознательными или сознательно скрывались; скорее, эти в основном не проговариваемые аспекты ее жизни (которые будут обсуждаться) ощущались настолько не связанными с развлекающими историями, что “мне никогда не приходило в голову говорить о таких вещах”. (См. Фрейда [Freud 1927], который обсуждает процесс радикальной психической разобщенности, являющейся элементом перверсии. Аналогичная форма расщепления отражалась моими противопереносными переживаниями, что я нахожусь “в темноте”, “двигаюсь вслепую” или у меня в сознании есть “дыры”.)

Позже г-жа А. сказала мне, что с детства она чувствовала себя “поглощенной” тем, чтобы заставить людей — мальчиков и девочек, мужчин и женщин — воспринимать ее таинственной и сексуальной. В старших классах для нее стало “настоящей навязчивостью” заставлять мальчиков “преследовать ее”. “Где бы я ни была и что бы ни делала, я краем глаза наблюдала за тем, кто смотрит за мной”.

В подростковом возрасте г-жа А. была крайне промискуинной. В старших классах она думала о себе как о “свободолюбивой бунтарке”, но со временем ей стало неприятно, что ею движет нечто, чего она не может контролировать. Более того, она ни с кем не могла говорить о своем чувстве отсутствия контроля, что засталяло ее чувствовать себя очень одинокой. Г-жа А. пыталась компенсировать свое ощущение изолированности тем, чтобы никогда не быть одной. Она рассказывала о бесконечных ночных разговорах с однокурсниками в колледже, во время которых они засыпали, и пациентка тоже ложилась спать у них на полу.

Во время периода промискуитета и изоляции пациентка была практически не способна говорить сама с собой или с кем-то другим о том, что с ней происходит. То, что могло бы стать мыслью или чувством, переживалось как очень сильное мышечное напряжение в сочетании с разнообразными психосоматическими заболеваниями, включая хроническую аменорею, дерматит и тяжелые головные боли. Г-жа А. была не в состоянии сосредоточиться и могла учиться, только часто списывая на экзаменах или используя работы других студентов. Списывание само по себе было возбуждающим. Г-жа А. испытывала удовольствие, “демонстрируя” своим друзьям, какому риску она подвергалась.

Пациентка сказала, что чувствовала смесь стыда и гордости, рассказывая мне о своих подвигах. Ей было так легко быть отважной, потому что “я действительно не пересрала бы, если бы меня поймали. Что они могли мне сделать?” Слова, выбранные г-жой А., удивили меня, т.к. она никогда ранее не использовала скатологического языка. Я подумал, что отсутствие тела, нуждающегося в обычных человеческих функциях, таких как дефекация (“не пересрала бы”), давало ей способ избежать эмоциональной и телесной ловушки, в которую она, по собственному ощущению, попала и в которой существовала опасность быть психически убитой. Позже (постепенно, в течение нескольких недель) у меня стало возникать предположение, что г-жа А. косвенно рассказывает мне, что ее вызывающее желание быть живой “вне системы” (выше закона и вне своего тела) долгое время было одним из важных способов, которым она пыталась защитить себя от того, чтобы быть захваченной внутренними жизнями других людей. Я сказал, что, на мой взгляд, она чувствовала себя необыкновенно привилегированной и особенной и в то же самое время чувствовала, что не может “ни кем быть”. Пациентка стала вспоминать глубокую спутанность, которую она чувствовала по поводу того, чье же это было вожделение — подпитывавшее ее желание/потребность присутствовать на вечеринках. Теперь уже казалось невозможным разделить ее собственные желания и желания других людей. Мы стали исследовать, как это выразилось в переносе, включая путаницу в том, чье это было сексуальное возбуждение во сне и в переносно-противопереносных событиях, происходивших в анализе.

При обсуждении всех этих чувств пациентка стала осознавать, как они использовались ею в защитных целях, создавая иллюзию, что власть “делать все что угодно”, которой она желала обладать, отделяла ее от кого бы то ни было. Тревога, ассоцирующаяся с путаницей незнания того, чье же это желание, которое она испытывала, несколько сглаживалась иллюзией, что она “живет в своей отдельной от всех других вселенной”. Г-жа А. пришла к пониманию, что за ее ощущением власти было спрятано бессознательное чувство бессилия (паралича) мысли, чувства и поведения вне рамок ее подвигов, махинаций и манипуляций. Ее мир был миром нерефлексивных действий и реакций (actions and reactions). Г-жа А. сказала, что в ее жизни были периоды, особенно на старших курсах колледжа, когда она на короткие мгновения осознавала невероятную странность своей жизни и чувствовала из-за этого ужас и глубокий стыд. Хотя у нее был очень большой сексуальный опыт, секс ей был скучен. Во время полового сношения ей казалось, будто она наблюдает за тем, что происходит, как бывает, когда “смотрят не очень интересную телепередачу”. К г-же А. временами приходило неприятное осознание неживого, нечеловеческого характера этого и других аспектов ее жизни. Однако чувство разочарования, связанное с такими проблесками самосознания, было кратковременным.

Во время той фазы работы, когда развертывалось данное повествование и происходило это понимание, я испытывал все возрастающее ощущение связи и преемственности между содержанием вербальных символизаций г-жи А. и матрицей переноса-противопереноса (Ogden 1991a). Первые годы анализа были ретроспективно отмечены несвязностью манифестного и латентного, вербального содержания и контекста переживаний. Манифестный и осознаваемый аспект аналитических отношений был практически разобщен с полным проблем, возбуждающим “вторым повествованием”, которое сопротивлялось символизации и поэтому оставалось властной, эротизированной (преимущественно бессознательной) интерсубъективной конструкцией.

Обсуждение

Первое, о чем заявила мне г-жа А., — что ее брак (бессознательно — ее жизнь) был “обманом”. Мне потребовалось много времени, чтобы хоть сколько-нибудь глубоко понять, что она бессознательно пыталась рассказать мне.
С самого начала в поведении г-жи А. присутствовала подспудная соблазняющая близость. Кроме того, ее поведение казалось таинственным, и это свойство передавало все то, что не было сказано, что заставляло меня ощущать себя так, будто я нахожусь “в темноте”, возможно, — бессознательно — в затемненной спальне. Ретроспективно мои первоначальные мысли о пациентке и обо мне как о персонажах детективного фильма можно понять как отражение моего бессознательного чувства, что аналитические отношения строятся на фундаменте, состоящем из путанной смеси грандиозных эротизированных фантазий, лукавства, самообмана и фоновой темы перверсной первичной сцены (садомазохистские инцестуозные отношения, описанные в “ Чайнатауне ”).

Рассказы пациентки о ее детстве (ее истории) я воспринимал не только как интересные, но и как увлекательные. Так пациентка пленялась сама и пленяла меня иллюзией, что она занимает привилегированное положение: выглядит ребенком, но чувствует себя не ребенком в этом тайном мире взрослого сексуального возбуждения и эксгибиционизма. Она наблюдала и участвовала (на расстоянии) в “вечеринках” (которые бессознательно приравнивались к первичной сцене). Пациентка чувствовала, что никакому обыкновенному ребенку не разрешили бы узнать, а тем более видеть, слышать, обонять или трогать эти необыкновенные события. Г-жа А. представляла, что знает важные и пугающие секреты, например, секрет финансового, сексуального, эмоционального банкротства своего отца и то, что некоторым людям удавалось оставаться и мужчинами и женщинами (как это проявлялось в гомосексуальности и трансвестизме, которые она наблюдала и отчетливо помнила).

Менее осознаваемой для пациентки в ее первоначальных рассказах о детстве была центральная роль ее иллюзии о том, что она не “только ребенок”, но является частью взрослого полового акта, в котором она (в идентификации с гомосексуальными и трансвеститскими фигурами) не ограничена тем, что принадлежит к определенному полу и определенному поколению ( см . Chasseguet - Swirgel 1984).

Г-жа А. воспринимала взрослые отношения/сношения (discourse/intercourse), которые наблюдала и в которых (в фантазии) участвовала, как возбуждающие, в то же время эти половые сношения воспринимались как мертвые. Пациентка бессознательно знала о привычке своих родителей спать раздельно и ощущала пустоту частично наркотизированной, гипоманиакальной, эксгибиционистской сексуальной сцены, которая казалась ей пугающей, отталкивающей, относящейся к другому миру, но все же повторяющейся и скучной. Эта парадоксальная уплощенность “возбуждающего” переживания представляла собой элемент переноса-противопереноса. Пациентка и я пытались замаскировать и оживить постоянное отсутствие спонтанного размышления в анализе с помощью бессознательно эротизированной интеллектуальной изобретательности, например, когда мы называли друг другу имена известных людей или пытались найти “ту самую, точную фразу”.

Мое мечтание об открытии мойки для машин на автостоянке стало важным посредником для переживания элементов переноса-противопереноса, которые присутствовали с самого начала нашей работы, но которым ни г-жа А., ни я не могли придать словесную символическую аналитическую форму. Мое мечтание включало фантазию о громком пылесосе, управляемом дьявовольской парой, на которую я никак не могу повлиять. Эта пара как будто действует в сферах, которые находятся выше закона и за пределами досягаемости для слов и человеческих эмоций. В своем мечтании я не обнаруживал в мэрии не только закона, но и просто человеческого присутствия.

Это мечтание стало важным шагом в развитии аналитического процесса, оно дало мне что-то вроде опоры, поскольку, с одной стороны, относилось к чему-то внешнему, а с другой — выражало интерсубъективную конструкцию, в которой я участвовал (перверсный субъект анализа).

Мечтание о “мойке машин”, казалось, не было связано с моим переживанием в переносе-противопереносе, но при этом оно оказало на меня сильное воздействие и заставило быть особенно внимательным к тому, что я переживал с пациенткой. Я стал замечать (со значительной долей стыда), с одной стороны, гордость за то, что я являюсь аналитиком г-жи А. (удовольствие от того, что “нас видят вместе”), и, с другой стороны, удовольствие от наблюдения за ее одеждой, брошенной к моим ногам. В то же время я стал осознавать “дыру” или слепое пятно в своем сознании, заставившую меня еще сильнее чувствовать, что я закрываю глаза на что-то важное в своей роли аналитика г-жи А. (См. Steiner [1985], где обсуждается значение “поворота слепого глаза” в мифе об Эдипе.)

Сгусток переживаний, описанный мной, привел к преобразованию моей диффузной тревоги в гораздо более определенную и сознательно выражающуюся сексуальную тревогу (ассоциирующуюся с тем, чтобы увидеть и быть увиденным). Я переживал эту тревогу в форме выбивающей меня из колеи (сознательной) фантазии о том, что каждый раз, когда я встречаю г-жу А. в приемной, у нас свидание.

Рассказ пациентки о своем сне про человека, за которым наблюдают, привел к кристаллизации нескольких мощных бессознательных констелляций смысла, которые структурировали переживания переноса-противопереноса. Несмотря на внезапность моего озарения, осознание того, насколько важно переживание тайного наблюдения и тайной наблюдаемости, развивалось у меня уже в течение довольно длительного времени (как это отражалось в моих мечтаниях). Когда пациентка рассказала мне свое сновидение, произошел заметный аффективный сдвиг. То, что я прежде переживал как идеи об эротизированном наблюдении и пребывании под наблюдением, теперь стало детальным, висцеральным знанием о том, что значит быть застигнутым в процессе особого любопытствующего, сексуализированного разглядывания. Как будто маленького ребенка поймали, когда он возбужденно наблюдал за первичной сценой (а в фантазии участвовал в ней). Мое чувство стыда, связанное с этим актом, во многом исходило из ощущения, что раскрылось то, что я самонадеянный, обманывающий себя младенец/ребенок, претендующий на то, чтобы быть взрослым участником первичной сцены.

Обсуждаемое мной переносно-противопереносное переживание было не просто переживанием болезненного разоблачения. Бессознательно оно являлось переживанием возбуждающего искушения наблюдателя и затем выставления наблюдателя в роли исключенного младенца/ребенка. Основой переживания пациентки, что она “застигла наблюдателя на месте преступления”, было защитное отрицание, отщепление и проецирование чувств, что она завидующий, исключенный, любопытный, сексуально возбужденный, самообманывающийся ребенок. Более того, сам по себе факт такого искушения был для нее источником возбуждения, поскольку всегда существовала опасность быть “пойманной на месте преступления” в процессе тайного наблюдения за мной, наблюдающим за ней. Необходимо помнить, что все это происходило в контексте того, что можно было назвать мертвым отношением/сношением (не-саморефлексивные “отчет” и “рассказывание истории”, которые были почти полностью лишены спонтанной творческой мысли). В этой связи “возбуждение” возбуждающей/опасной игры, которое я описываю, представляло собой бессознательную попытку создать замену для подлинно творческого отношения/сношения.

Образ из сна пациентки преуменьшал мертвый характер полового сношения: депрессивный старик в темной комнате занимался только чтением и (бессознательно) пытался с помощью сексуального возбуждения отвлечь себя от своей пустоты и депрессии. Возбуждение/опасность во сне (частично переживаемые как ощущение на грани непроизвольного мочеиспускания) заключены в акте тайного наблюдения за мужчиной (его символическим половым сношением) и тайной наблюдаемости в этом акте наблюдения. Интерпретации, которые я предложил в этот момент, навеяны моими переживаниями в перверсном переносе-противопереносе, позволившими мне понять как обнажаемые, так и обнажающие аспекты внутренних объектных отношений, которые так доминировали над жизнью пациентки и жизнью анализа, и сопереживать им.

Затем пациентка начала процесс “рассказывания жизни заново” (Schafer 1994) — не повторный пересказ, а переформулирование прошлого в контексте нового багажа интерсубъективных переживаний, которые возникли в переносе-противопереносе и постепенно стали входить в анализ. Пациентка создавала новое повествование, в котором согласовывались ее прошлое и настоящее и которое было укоренено в менее пугающих, менее тревожащих, менее самообманных переживаниях себя и своих отношений с окружающими. В этот период работы г-жа А. продемонстрировала способность к рефлексивному мышлению. Слова уже больше не были прежде всего средством “создания песни Сирены”, а использовались для участия в аналитическом разговоре/отношении, отмеченном признанием ролей аналитика и анализируемого. Кроме того, пациентка впервые проявила зачатки способности контейнировать свой страх смерти (представленный в ее сне о том, что она парализована и не чувствует своих ног), который она так энергично пыталась замаскировать путем защитной сексуализации. Теперь она могла переносить молчание, не пытаясь немедленно преобразовать его в “шум” от эротизированного, магнетического рассказывания историй.

В то же время необходимо подчеркнуть, что это аналитическое продвижение отражает только начало того, что в конце концов превратилось в более стабильные психологические изменения. Защитная псевдозрелость, вносившая вклад в перверсное возбуждение начальных стадий анализа, сменилась другими формами защиты от чувства униженности, что она “только ребенок” в запутанном/пугающем/возбуждающем/мертвом мире взрослых. Например, когда г-жа А. рассказывала мне о своем чувстве “одержимости” в подростковом и раннем юношеском возрасте, ее перенос (как “целостная ситуация” [Klein 1952; Joseph 1985; Ogden 1991a]) включал в себя тревожную навязчивую фамильярность, пытающуюся отрицать разницу между поколениями и ролями в аналитических отношениях. Более того, пациентка использовала интеллектуализацию, чтобы защитить себя от чувства незнания, от “пребывания в темноте”. Хотя вновь возникавшие трансферентные тревоги по своему характеру были похожи на те, которые она переживала на ранних стадиях работы, перверсия переноса-противопереноса уже больше не была главным средством коммуникации, защиты и объектных отношений.

Перед завершением клинической части этой главы я хотел бы кратко развить идею, которая имплицитно присутствовала в обсуждении. Элементом техники в данном случае было использование аналитиком своих ненавязчивых, повседневных мыслей, чувств, ощущений фантазий, снов наяву, рассуждений про себя и т.д. для понимания системы интерсубъективно порождаемых смыслов, образующих перенос-противоперенос. Переживание озарения, возникшее в только что описанном фрагменте анализа, было как обескураживающее разоблачение, как внезапный переворот. Характер переживания (т.е. обескураживающее признание прежде бессознательно отщепленного разговора/отношения) отражал природу перверсного процесса и его хрупкое, потенциально взрывоопасное напряжение между честностью и обманом, интимностью и манипуляцией, подлинным и фальшивым. Важно иметь в виду, что когда мечтание помогает понять перенос-противоперенос, это является обычно более “тихим” процессом и не так часто приводит к драматическим переворотам понимания или чувствам такого вызывающего стыд самообмана.

Несколько теоретических комментариев

Сложив вместе понимание аспектов перверсного переноса-противопереноса, которое мы обсуждали выше, и мой опыт анализа сходных переносно-противопереносных отыгрываний при работе с другими пациентами (Ogden 1994b), я хочу предложить свои соображения о структуре этой формы перверсии. Перверсный индивид такого типа переживает чувство внутренней смерти, недостаточно интенсивное чувство своей жизни как человеческого существа (Khan 1979; McDougall 1978, 1986); в то же время у него развивается ряд символических защитных фантазий о том, что жизнь существует в сношении (как сексуальном, так и несексуальном) между родителями и что “единственный способ “приобрести” жизнь — включиться в это сношение (источник жизни), из которого данный человек исключен и “оставлен без жизни” (Britton 1989, Klein, 1926, 1928; Meltzer 1973; O'Shaughnessy 1989). Конечно, в буквальном смысле именно родительское половое сношение является источником жизни пациента, но этот биологический факт для перверсного пациента не становится психологическим фактом.

В то же время эти перверсные пациенты фантазируют/переживают родительское половое сношение (в самом широком смысле этого слова) как пустое событие и представляют, что безжизненность первичной сцены является источником их собственного чувства внутренней смерти. Отчасти эта фантазия основана на собственных завистливых атаках пациента на родительское половое сношение. Она также отражает переживание пациентом (сочетание восприятия и фантазии) пустоты связи между родителями. Это восприятие/фантазия об отсутствии жизни в сердцевине человеческого отношения/сношения оставляет у перверсных индивидов чувство, что нет надежды приобрести чувство жизни их собственного внутреннего мира и отношений с внутренними объектами. Для подобной перверсии специфической является компульсивная эротизация пустоты, ощущаемой в центре того, что должно быть и претендует на то, чтобы быть порождающим союзом между родителями. Возбуждение, порождаемое этой эротизацией, используется в качестве замены ощущения собственной человеческой жизни, так же как и признания человечности других людей. Такая эротическая замена бессознательно переживается как ложь, и другие люди компульсивно включаются в отыгрывание этой сексуализированной лжи.

Бессознательно фантазируемое пустое родительское половое сношение защитно приобретает возбуждающий характер частично путем придания ему опасности. Такие перверсные пациенты постоянно и компульсивно включают других в процесс отыгрывания фантазии о вторжении в половое сношение родителей так, что эти отыгрывания начинают угрожать жизни пациента (McDougall 1986). В то же время существует критически важный акт самообмана, позволяющий пациентам изолировать себя от осознания реальности угрозы, которой они себя подвергают. Индивид обманывает себя и гордится собой, уверенный в том, что способен “подлететь к пламени ближе”, чем кто-либо другой, не причинив себе вреда. Он считает, что у него иммунитет ко всем опасностям и в то же время они его сильно возбуждают. Отчаянная потребность извлечь жизнь из (и ввести жизнь в) пустое родительское половое сношение приводит к тому, что пациент отрицает внешнюю реальность и (бессознательно) претендует на существование вне закона (включая как законы общества, так и законы природы) (Chasseguet-Smirgel 1984). Поскольку психологическая жизнь индивида в некотором смысле уже утрачена (или, точнее, никогда не существовала), мысль о том, что ему нечего терять, имеет реальную основу.

Изложенные комментарии можно кратко резюмировать в форме следующего перечня предположений:

  1. При здоровом развитии чувство себя как живого равнозначно порождающему любящему родительскому половому сношению. Из этого сношения возникает чувство жизни, из которого пациент черпает ощущение витальности и реальности себя и своих мыслей, чувств, ощущений, субъективности, объектных отношений и т.д.
  2. Перверсия обсуждаемого нами типа выражается в бесконечном бесплодном усилии извлечь жизнь из первичной сцены, которая переживается как мертвая.
  3. Подобная перверсия включает в себя возбуждение, исходящее из циничного ниспровержения (предполагаемой) правды о жизни родительского сношения, чей источник витальности ощущается как недоступный и, возможно, несуществующий. Другими словами, внешне порождающее, любящее родительское половое сношение ощущается как ложь, мистификация. Такие перверсные индивиды интроецируют фантазийное деградирование сношения и впоследствии вовлекают других в компульсивно повторяющееся отыгрывание этой системы внутренних объектных отношений.
  4. В этой форме перверсии порождается порочный круг, в котором фантазийное половое сношение родителей описывается как лишенное любви, безжизненное и бесплодное; пациент тщетно пытается оживить его псевдовозбуждением (точнее, пытается создать замену жизни). Поскольку фантазийное половое сношение родителей, из которого перверсный пациент пытается извлечь жизнь, переживается как мертвое, он пытается извлечь жизнь из смерти, правду из лжи. И наоборот, пациент может пытаться использовать ложь как замену для правды/жизни (Chasseguet-Smirgel 1984).
  5. Каждый метод — попытка заполнения пустой первичной сцены жизнью (возбуждением и другими суррогатами чувства жизни) — является переживанием “заигрывания со смертью”, искушения судьбы, “полета слишком близко от пламени”.
  6. Желание таких перверсных индивидов пополняется и смешивается с желанием других, все глубже заводя их в защитное неправильное опознание и неправильное называние их переживаний, чтобы создать иллюзию самопорождающегося желания (Ogden 1988а).
  7. Анализ перверсии, как клинически проиллюстрировано в данной главе, основан на признании (точном назывании) лжи/безжизненности, образующей сердцевину переносно-противопереносного отыгрывания перверсии. Таким образом пациент, возможно, впервые в жизни чувствует включенность в разговор/отношение, переживаемое как живое и реальное.
  8. Первоначальные чувства жизни и реальности в анализе возникают из признания безжизненности/лжи переноса-противопереноса, и за ними следует часто пугающее чувство смерти. Это переживание отличается от смерти — лжи/безжизненности, — которая не осознается как ложь и маскируется под правду. Прежде ложь (пустое половое сношение) должна была наполняться фальшивым/перверсным возбуждением в попытке внести туда жизнь и взять ее оттуда. Признание лжи не является переживанием сексуального возбуждения, но делает возможным такое психическое состояние, в котором могут переживаться сексуальная жизнь (в контексте целостных объектных отношений) и творческое мышление и творческий разговор/отношение.

Заключительные комментарии

В этой главе я клинически проиллюстрировал то, что анализ перверсий с необходимостью включает развитие бессознательного перверсного переноса-противопереноса, в котором участвуют и аналитик, и анализируемый. Эта интерсубъективная конструкция находится под мощным воздействием перверсной структуры мира бессознательных объектных отношений пациента. Понимание аналитиком перверсного отыгрывания, невольным участником которого он является, отчасти развивается в ходе анализа ненавязчивых повседневных мыслей, чувств, фантазий, снов наяву, рассуждения, ощущений и т.д., которые часто кажутся не имеющими отношения к пациенту. Это понимание используется для интерпретации переноса.
СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу

© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования