Глава V
Генри Торо. Философ

Из лесной пустоши
доносятся тонизирующие звуки,
укрепляющие человечество.
Генри Торо

23 апреля 1851 г. Генри Торо, легкий и сутулый, взошел на лекторскую трибуну Конкорд-лицея. "Я хочу, - начал он, - сказать слово в пользу дикой природы, абсолютной чистоты и свободы". Торо пообещал, что его утверждение будет категорическим в попытке ответить многочисленным поборникам цивилизации. "Дайте мне жить, где я живу, - провозгласил он, - с одной стороны город, с другой - дикие просторы. Каждый раз, когда я покидаю город, все больше и больше ухожу в дикие просторы". Заканчивая послание, в конце он сконцентрировал свою мысль в изречении: "В дикости находится сохранение мира".

Ничего подобного американцы еще не слышали. Предшествующие этому дискуссии велись главным образом с использованием романтических или националистических стереотипов. Учитывая важность вопроса, Торо отбросил их при попытке приблизиться к истине дикой природы. Работая в этом направлении, он четко обозначил результат, который другими различался слабо. В то же время он перекрыл иные каналы, по которым протекала значительная часть тогдашних размышлений о дикой природе.

Комплекс подходов к человеку, природе и Богу, известный как трансцендентализм, был одним из важных факторов, повлиявших на формирование идей Торо относительно дикой природы. В традициях идеалистов, таких как Платон и Кант, американские трансценденталисты утверждали существование действительности, высшей физической. Ядром трансцендентализма было убеждение в существовании адекватности или параллелизма между сферой духовной истины и нижней - материальных объектов. По этой причине объекты природы приобретают большое значение, потому что если правильно посмотреть, они отображают одухотворенность вселенной. Именно это побудило Ральфа Эмерсона провозгласить в своем манифесте 1836 г., что "... природа есть символ духа. ... Мир есть символичен".

Трансценденталисты имели четкую концепцию о месте человека во Вселенной, разделенном между объектом и сущностью. Его физическое существование приковывает его к материальной части, подобно всем объектам природы, но его душа дала ему ... подняться выше этого состояния. С помощью интуиции или воображения (как это понимает рационализм), человек может проникать в духовные истины. Таким же образом он может открыть свое собственное соответствие божественному бытию и оценить свое могущество для морального усовершенствования. Как подчеркивают трансценденталисты, каждый индивид имеет эту способность, но процесс самосознания настолько тяжел и деликатен, что редко используется. Подавляющее большинство было безучастным, но даже те, кто искал высшие истины, интуитивно находили их лишь разрушительные всплески. Однако Торо подчеркивает: "Человеку не под силу быть натуралистом для непосредственного созерцания природы..., он должен смотреть сквозь и через нее".

По способу осмысления человека и природы, трансцендентализм имел существенные привязки к американскому пониманию дикой природы. Доктрина пришла к кульминации и дала мощный подъем давнишним идеям, что существо выше божественного в мире природы. Отбрасывая допущения деистов о силе разума, трасценденталисты соглашались с ними в том, что природа была средой для религий. Они даже больше совпадали с английскими поэтами-романтиками, такими как Вильям Вордсворт, который верил в моральные "импульсы", излучаемые полями и лесами. Теоретически, трансценденталисты оставили мало места ранним идеям об аморальности дикой природы. Вместо того, дикая природа, как контраст городу, рассматривалась как среда, где духовные истины менее всего были искажены. Развивая эту мысль, Эмерсон писал: "В дикой природе я нахожу что-то более дорогое и натуральное, нежели в улицах или селах..., в лесах мы возвращаемся к вере и благоразумию".

Трансцендентальная концепция человека косвенно прибавилась к привлекательности дикой природы. Вместо оседания зла в каждом сердце, которое было постулатом кальвинизма, Эмерсон, Торо и их коллеги распознавали искру божественности. Под влиянием Кальвина пуритане боялись, что первичная греховность человеческой природы выйдет у него из под контроля, если ее оставить в вакууме дикой природы. Люди дегенерируют в животных, или еще хуже, сделав шаг в лес. Трансценденталисты, наоборот, не видели никакой опасности в дикой природе, поскольку верили в первоначальную доброту человека. В противоположность пуританским предположениям, они доказывали, что возможность достижения морального совершенства и познания Бога максимализируется с возвращением к дикой природе.

Другим фактором, который формировал отношение Торо к дикой природе, было его отношение к цивилизации. В середине столетия американская жизнь ускорила темп и приобрела материалистическую окраску, что побуждало Торо и многих его современников чувствовать себя неспокойными и незащищенными. Официальная вера в прогресс была сильна. Но идея, что технологическая цивилизация и наступление прогресса уничтожает старое, лучшие образцы жизни, не могла быть полностью отброшена. Механизированный стиль жизни казался границей простоты и хорошего вкуса. "Вещи в седле, - шутил Эмерсон, - и едут верхом на человечестве". Торо негодовал из-за невозможности приобрести тетрадь для записей, единственным, что могли предложить ему в Конкорде, были бухгалтерские книги для учета долларов и центов. В Гарварде, на ежегодном присуждении стипендий в 1837 г. он говорил про "коммерческий вирус", который инфицировал его эпоху. Развитие философии дикой природы Торо приобретает наибольший смысл при сопоставлении с чувством неудовлетворенности от своего общества.

Торо начал формировать свою концепцию значимости дикого от самонаблюдений. В 23 года, в 1841 г., он написал другу: "Я становлюсь все более диким каждый день, как будто ем сырое мясо, и моя прирученность - только перерыв в дикости". Несколько месяцев позже он признается в своем журнале, что "кажется, я имею очень дикую натуру, которая тянется ко всему дикому". Путешествуя на природе в Конкорде он восхищался, находя индейские наконечники стрел, дикие яблони и животных в лесной пустоши, таких, как рысь. Они были свидетелями, "что не все является садом и культивированными огородными посадками, что есть в Миддлсексе места, также примитивные, какими они были тысячу лет тому - маленькие оазисы дикой природы в пустыне нашей цивилизации". Для Торо наличие этой дикой природы имеет немалое значение. "Наша жизнь, - пишет он в своей первой книге в 1849 г., - требует освобождения (дикой природой), где сосна цветет и пронзительно кричит сойка". Когда Торо не мог найти достаточно дикого окружения возле Конкорда, он путешествовал к Майну и Канаде. Только нахождение на краю незаселенной и в большинстве необследованной дикой природы, которая простиралась до Хадсон-Бей, ободряло Торо. Сами только названия "Грейт Слейв Лейк" и "Эскимос" обнадеживали и веселили его. Раскрывая свою любовь к Конкорду, Торо отмечает, как он радовался, "когда открыл в океанах и дикой природе, в далеких краях материалы, из которых можно сделать миллион Конкордов. Еще до того, как я открою их, я потеряю себя".

В отличие от многих современников - романтиков, Торо не был доволен только провозглашением своей страсти к дикой природе. Он хотел понять ее ценность. Речь 1851 г. в Конкорд-лицее дала возможность защитить предложения, что "лес и дикая природа" заменяют "тонизирующие вещества и хину, которые ободряют мир". Торо базировал свои аргументы на идее, что дикая природа была источником силы, вдохновения. Торо считал, что по отношению к культуре или индивидуальности потерянный контакт людей с дикой природой делает их слабыми и глупыми.

Это было сложно объяснить лицею в тот апрельский день. Ища иллюстрации в истории литературы, Торо делает вывод, что "в литературе нас привлекает только дикое", что привлекало в Гамлете, Илиаде, Библии - "нецивилизованное, свободное и дикое мышление". Эти книги были "также дикими и естественными, как природа, таинственными и прекрасными, благовонными и плодородными, как плесень (грибок)". "Современные поэты и философы, - добавил Торо, - также получают выгоду, поддерживая контакт с дикой природой. Как неисчерпаемый оплодотворитель интеллекта, она не имеет себе равных".

Торо призывал аудиторию к знаниям древней истории. Империи возникали и падали пропорционально мощности своих диких корней. Для Торо не была бессмысленной сказка, что основателей Рима вскормила волчица. "Короче, - сказал он лицею в заключение, - все добрые вещи есть дикие и свободные".

Для Торо дикая природа была резервуаром неукротимости, жизненно необходимой для поддержания искры дикости в человеке. Неоднократно он обращается к "тонизирующему" эффекту дикой природы.

Как автор Торо знал ценность лесов. Используя свои путешествия в леса Майна, как удачный пример, он утверждал, что "не только ради силы, но и для красоты поэт должен время от времени путешествовать тропой лесоруба и индейской дорожкой, напиться из какого-то нового и более бодрящего фонтана Муз в каком-то потерянном уголке дикой природы". Для Торо дикая природа была исключительно важна благодаря эффекту воздействия на интеллект.

Многие из работ Торо только поверхностно затрагивают мир дикой природы. Наследуя выражение Эмерсона, что "вся природа - метафора человеческой мысли", он возвращается к нему неоднократно, как к метафорическому средству. Дикая природа предлагала необходимую свободу и одиночество. Поэтому дикая природа была наилучшим вариантом среды обитания, чтобы "поселиться, работать и пробиваться сквозь топь и грязь общественного порицания, предрассудков, традиций и иллюзий... через Париж и Лондон, через Нью-Йорк и Бостон... пока не услышишь и не почувствуешь твердой земли и скал того места, которое мы называем реальностью". Держа это в мыслях, Торо отыскал Уолден. "Я пошел в лес, - провозгласил он, - потому что я хотел жить расчетливо". И десятилетие после уолденской истории Торо все еще чувствовал необходимость время от времени "пойти куда-то в дикую местность, где б я имел лучшую возможность поиграть жизнью". Играть жизнью, в трактовке Торо, означало жить с наибольшей серьезностью.

Выдвинув свои идеи об целостности дикой природы, Торо не избежал сближения с националистическим способом защиты американской действительности. Некоторые из его утверждений были банальны: ("наше понимание полнее и шире, как наши равнины"), но он сумел перейти на иной уровень определения. Увязав первичную величественность с фактом, что Ромула и Рема вскормила волчица, Торо замечает, что Америка - это волчица сегодня. Эмигранты, что покинули цивилизованную Европу, приняли силу дикого нового мира и удерживали будущее в своих руках. Англия, например, была истощена, бесплодна и умирала, т.к. "в ней потух дикий человек". Америка, с другой стороны, имела этой дикости более, чем достаточно, и, как следует, несоизмеримый культурный потенциал. "Я верю, - писал Торо, - что Адам в раю не чувствовал себя так уютно, как житель лесной глубинки в Америке". Но с типичным предостережением он добавляет, что "остается только посмотреть, как поведет себя западный Адам в дикой природе".

Энтузиазм Торо не был безоблачным: какая-то давняя антипатия и страх таились даже в его мыслях. Встреча с лесами Майна привела к их переоценке. В 1846 г. Торо оставил Конкорд для первого из трех путешествий на северный Майн. Его ожидания были большими, поскольку он надеялся встретить первичную девственную Америку. Но контакт с реальной дикой природой Майна повлиял на него совсем по-другому, чем Конкорд. Вместо того, чтобы выйти из леса с углубленной оценкой свободы жизни, Торо почувствовал большое уважение к цивилизации и понял необходимость баланса.

Дикая жизнь Майна шокировала Торо. Он описал это, как "даже более зловещую и дикую, чем вы могли ожидать, глубокую и запутанную". Забираясь на гору Катадин, он был поражен ее контрастом с пейзажами Конкорда. Дикий ландшафт был "первобытным и ужасным", и вместо обычной экзальтации в присутствии природы, он почувствовал себя "более одиноким, чем можно себе представить". Казалось, что его силы были украдены.

Говоря о положении человека в дикой природе, он замечал: "Широкая, титаническая, нечеловеческая природа ухватила его в неудобный момент, поймала его одного, страется сбить его божественный настрой. Она не усмехается ему, как на равнине. Трансцендентальное убеждение в символическом значении натуральных объектов пошатнулось. Дикая природа казалась более подходящим местом для поганых идолов, чем для Бога. "Что это за Титан, что хочет владеть мной?, - близкий к истерике спрашивает Торо о горе Катадин, - кто мы? Где мы?" Индивидуальность как таковая исчезла. Это было грубым пробуждением для человека, который в другом настроении закричал: "Что делаем мы с человеком, который боится леса с его одинокостью и темнотой? Какое спасение ждет его?"

Майнский опыт также направил мысли Торо на первобытность и цивилизованное состояние человека. В молодости он видел добро практически безусловно на стороне первого. Колледжское эссе "Варварство и цивилизация" доказывало превосходство индейцев, поскольку они поддерживали постоянный контакт с образовательным и моральным влиянием природы. В своем журнале несколькими годами позже Торо восхваляет первобытность, т.к. она "стоит свободно и раскованно в природе, является ее жителем а не гостем". Но то, что он увидел в Майне, подняло вопрос о действительности этих примитивистских рассуждений. Индейцы оказались "зловещими неуклюжими особями", что "грубо и нерационально используют природу". Дикарь вряд ли был "дитем природы", как он допускал когда-то. Во вступлении к своему журналу за 1.07. 1852 г. Торо сконцентрировал свою критику на том, что "розы даром цвели, если бродил только дикий человек". Но в большинстве своем цивилизованные люди игнорировали эти вещи. Их глаза были прикованы к материальному выигрышу. "На одного, что приходит с карандашом для этюдов, приходится тысяча с топорами и ружьями" - замечал Торо. Урок, который он постиг, был таким: "дикари, как и цивилизованные нации, имеют свои высокие и низкие идеалы".

Проблема теперь была понятной: "Возможно ли свести вместе выносливость дикарей и интеллектуальность цивилизованного человека? Иначе говоря, могут ли люди жить, сохраняя все преимущества цивилизации, не страдая от недостатков". Для Торо ответ лежал в комбинации дикости и достижений культурной утонченности. Избытка любого из этих вариантов нужно избегать. Жизнеспособность, героизм и выносливость, что пришли из дикарства, должны уравновешиваться деликатностью, чуткостью и интеллектуальным, моральным ростом, присущим цивилизации. "Природный способ, - продолжал он, - быть в пропорции, как день и ночь, как зима и лето, мысль и опыт".

Идеальный человек занимает центральную позицию, притягивая и дикое, и блогородное. Торо использовал свою жизнь, как пример. В Уолдене он замечал, что "узнает в себе инстинкт, направленный на высшее, духовное понятие жизни и инстинкт, направленный на примитивное, грубое и первобытное". Эмерсон помог своему соседу из Конкорда, высказав идею: "В истории есть великий момент, когда дикарь просто перестает быть диким... Все хрошее в природе и мире сконцентрировано в этом моменте перехода, когда темные соки все еще мощно выходят из природы, но их вязкость и острота разбавлены этикой или человечностью". Торо расширил метафору на вопрос американского национализма. В отношении культуры Старый Свет был исчерпанным полем. Новый Свет - диким торфяником. Но это не было причиной самодовольства. Америка нуждалась, чтобы "немного песка Старого Света попало на ее богатые, но невспаханные луга" как условие культурного возвышения. Опять ответ лежит в сбалансированности дикого и культивированного.

Относительно себя самого Торо чувствовал, что живет чем-то похожим на пограничную жизнь. "Время от времени он искал дикую местность для подпитки, возможности исправить свой дикарский инстинкт, но, в то же время он знал, что не может оставаться там постоянно. Цивилизованный человек... должен в конце концов зачахнуть, как культивированное растение, корни которого попали в непеработанную массу торфа". Для оптимального существования, верит Торо, каждый должен чередовать дикую среду с цивилизацией, или, если нужно, выбирать для временного проживания "частично культивированную местность". Существенной потребностью было поддерживание контакта с обоими краями спектра.

Представляя философскую защиту дикости, Торо подал новую базу американской идеализации пастораля. Раньше большинство американцев уважали сельский, аграрный курс развития, как освобождение от дикарства и высокой цивилизации. Они стояли, так сказать, двумя ногами в центре спектра сред. Торо, с другой стороны, подошел к середине, широко ставя ноги. Он наслаждался крайностями, стоя ногами в каждой, веря в возможность выбора лучшего в обоих мирах. Деревня была серединой между полюсами. Согласно Торо, дикость и утонченность не были фатальными крайностями, а являлись равновлиятельными вкладами. С этой концепцией Торо вел интеллектуальную революцию, которая начинала придавать дикой жизни скорее привлекательные, чем отталкивающие качества.

Глава VІ
В защиту дикой природы!

Друзья! Я прошу вас беречь, охранять и лелеять то, что
вы можете из ваших первозданных лесов. Так как когда они будут
вырублены, их невозможно будет восстановить.
Гораций Грили, 1851

Восхищение дикой природой привело к печали по поводу ее исчезновения с американской земли. Что, однако, не беспокоило покорителей дикой природы. Но по мере развития романтических и националистических мотиваций, кое кто из американцев задумался о возможности ее сбережения. Вероятно, общество может законодательно защитить избранные территории, избавляя их от пребразовательного воздействия цивилизации. Такая политика, конечно, совершенно противоречила доминирующим американским задачам. В глазах пионера охрана дикой природы была абсурдной, и даже те, кто видел преимущества сохранения резервуаров природы, вынужден был признать вескость притязаний цивилизации. Проблема эта не была пустым звуком. Сбережение природы подразумевало активные действия. Дилемма, прежде носившая главным образом философский характер, теперь фигурировала в очень практическом аспекте земельного применения. Столкнувшись с этой проблемой, американцы стали углублять свое понимание дикой природы. Фактически с середины XIX в. тема охраны являлась главным средством выражения национальной дискуссии о дикой природе.

Первому призыву к защите дикой природы, разумеется, предшествовала тревога в связи с ее исчезновением. Этот протест зародился в той же самой социальной среде, которая возглавила движение за высокое оценивание природы: представители с востока, имеющие художественные и литературные ценности. Взять, например, Джона Джеймса Одюбона. Его книга "Птицы Америки" (1827-38) сделали его лидером в привлечении всеобщего внимания к природной красоте. Когда в 1820-х гг. он путешествовал по долине Огайо в поисках образчиков деревьев, то он неоднократно встречался с примерами "уничтожения леса". Даже несмотря на то, что он знал, что движение на Запад означает конец всего наиболее им любимого в жизни, он не мог однозначно его осудить. "Я не могу утверждать, к чему приведут эти перемены" - писал он. Но услышав "шум молотков и машин" и увидев, как леса быстро исчезают под "топором", Одюбон перестал сдерживаться. "Жадные мельницы, - сказал он, - поведали мне о том печальном исходе, что через столетие благородные леса перестанут существовать".

Авторы, ответственные за романтическую интерпретацию американской дикой природы, присоединились к Одюбону. Подобные чувства Фенимор Купер выразил в "Прерии", тогда как Томас Коул прямо таки осудил все потребляющую цивилизацию. Безразличие к дикой природе, заявил Коул в 1836 г., симптоматично для "ограниченного утилитаризма" нашего века. Ландшафт уже выявил признаки "опустошения топором", и конца этому не было видно. Прибегая к положительным образам приверженцов и защитников дикой природы, Коул призывал своих соотечественников вспомнить о том, что "мы все еще находимся в раю, стена, ограждающая нас от него, состоит из нашего невежества и глупости". Пять лет спустя он попытался стать глашатаем девственного континента в стихотворении "Плач леса". Говоря устами Коула, лес печалится по поводу того, как человек - "разрушитель" вторгся в заповедный Новый Свет. "Наша судьба предрешена: гляди, с запада на восток небеса помрачнели от подымающегося дыма, каждый холм и каждая долина становятся алтарями Золотого Божка. Пройдет немного лет и дикая природа исчезнет". Уильям Каллен Брайант был в равной степени пессимистичен. Побывав в 1846 г. в района Великих Озер, он с печалью предсказал то будущее, когда даже "дикие и глухие леса" будут "переполнены коттеджами и гостинницами". И Чарльз Лэнман, романтический путешественник и эссеист, прямо заявил, что ничего хорошего не ожидает те места, которые "лишены рукой цивилизации почти всего, что придает очарование природе".

Вашингтон Ирвинг также оплакивал исчезновение природы с американской земли. В 1837 г. он помогал капитану Бенджамину Л.Е. Бонневиллю подготовить публикацию журнала об исследовании Запада, желая сохранить хоть что-нибудь от "романтики дикарской жизни". Оживляя описание Бонневилля своими личными впечатлениями, Ирвинг отмечал, что география оставила дикой стране единственную надежду. Роки Маунтенс состоит из "пояса" ненаселенной земли, "где алчность белого человека возбудить нечем". Хотя цивилизация окружила его, этот регион остается "непригодной дикой природой" и местом индейцев, трапперов и исследователей. Ирвинг полагал, что преимущества, связанные с обладанием таким первичным ресурсом, намного перевешивают потери для цивилизации в древесине и других материалах.

Бостонец Фрэнсис Паркман сильно переживал исчезновение дикой природы. Его личные вкусы оказались переплетенными с острым пониманием исторического процесса. По его признанию, он всегда был "очарован лесами". Природа разжигала его воображение возможно потому, что она резко контрастировала с его слишком "изощренной" средой. В свою бытность студентом Гарварда, он отдавался своей страсти, отправляясь в летние путешествия в Новую Англию и Канаду. Описывая свой поход в Белые горы в 1841 г., Паркман говорил: "Так далеко я забирался потому, что хотел испытать полудикарскую жизнь и увидеть дикую природу, еще не оскверненную рукой человека". Паркман еще в колледже решил стать историком, и темой своего исследования сделать конфликт между Англией и Францией за Америку. Он надеялся написать книгу, которая будет носить исключительно американский характер, потому что главным ее вопросом должна стать дикая природа. Я восхищен своей темой, - говорил Паркман, - и образы дикой природы преследовали меня днем и ночью". Французские и индейские войны дали ему предлог заниматься своим настоящим призванием - "историей американских лесов". Но перед этим Паркман летом 1846 г. предпринял трудное, но памятное путешествие по Орегонскому пути. Хотя этот поход подорвал его здоровье, после него Паркман дикую природу стал воспринимать также романтически, как Брайант в поэзии, Купер в прозе и Коул в живописи.

В 1849 г., работа Паркмана "Калифорния и Орегонский путь" появилась в виде книги. Ее легкий, непринужденный тон отражал близость автора к природе и его радость от общения с ней. В 1840-ые гг. маловероятным казалось, что далекий Запад может перестать быть диким. Со временем, однако, мнение Паркмана изменилось, и в предисловии к последующим изданиям его книги, он обрел возможность его выразить. В предисловии к изданию за 1873 г. он добавил изрядный параграф, касающийся исчезновения дикой природы. В нем он описал разговор со своим спутником по путешествию во времена пребывания возле Щучьей Горы, и который в предыдущих предисловиях не фигурировал. Дикая природа, соглашались они, обречена. Домашний скот вскоре вытеснит буффало, и фермы изменят места обитания волка, медведя и индейцев. Если пионеры могли радоваться такому исходу, молодые люди из Бостона ничего кроме сожаления при такой перспективе не испытывали. В своем предисловии в 1873 г. Паркман добавил, что в то время он даже не предвидел подобных перемен. Не только фермы, но и "города, отели и игорные дома" заполонили Роки Маунтенс во время поиска людьми в "этих нехоженных горах" золота. Кроме того, сюда явились "полигамные орды мормонов". Но самым неприятным был "обескураживающий скрежет локомотива". С печалью Паркман заключает, что горного траппера больше не существует, и что мрачная романтика "дикой, трудной жизни канула в прошлое".

В 1892 г. перед самой своей смертью, Паркман опять переписал предисловие к "Орегонскому пути". Сомнений больше не оставалось: "Дикий Запад укрощен, и его дикарское очарование увяло". Именно такой настрой ума и стал причиной первых проявлений идеи сбережения части остающейся американской природы.

Джордж Кэтлин, изучавший и рисовавший американских индейцев, был одним из первых, кто от сожаления перешел к концепции сохранения природы. В 1829 г. он начал серию своих летних походов на Запад, зимами же он заканчивал рисунки и журнал в студии на Востоке. Весной 1832 г. Кэтлин выразил желание еще раз отправиться к границе, где его кисть и перо смогут передать "изящество и красоту природы" еще до того, как прогресс цивилизации сотрет ее. Выплыв из Сэнт Луиса на борту "Йеллоустоуна", в мае Кэтлин прибыл в Форт Пьерре, Южная Дакота. Возле форта проживало немало сиу, убивавшие буффало и меняя их на виски, и Кэтлин уже не сомневался в том, что вымирание индейцев и буффало неизбежно. Опечаленный, он взобрался на утес, развернул перед собой карту США и стал размышлять над последствиями распространения цивилизации. "Многому из простого и дикого в произведениях природы, - размышлял он, - суждено пасть под убийственным топором и губительными руками человека-земледельца". Кэтлин же был уверен в том, что примитивное было "достойно сбережения и защиты". Дело того стоило, так как "чем больше мы оказывались обделенными этой девственной дикостью и красотой, тем больше удовольствия душа просвещенного человека испытывает при возвращении к этим местам".

В 1832 г. Кэтлину пришло в голову не только это, но и идея о том, что индейцы, буффало и дикая среда, в которой они существовали, могут совершенно исчезнуть, если правительство не защитит их в "великолепном парке". Воодушевленный этой идеей, Кэтлин продолжал: "Америка могла бы сохранить великолепный и удивительнейший образчик, демонстрируя его своим гражданам и всему миру, и оставляя потомству! Национальный Парк, где люди встречаются со зверями, где природная красота свежа и дика!".

Признавая ценность американской природы, другие люди также призывали к ее сохранению. В конце 1840-х гг. Томас Коул, который благодаря своим европейским путешествиям понимал, что ожидает незащищенную природу в слишком "переполненной" цивилизации, предложил написать книгу, касающуюся отчасти "исчезающей дикой природы и необходимости спасти и сохранить ее". Посещение Старого Света в 1851 г. побудило также Горация Грили призвать американцев к "сбережению и лелеянию некоторой части наших первозданных лесов". Если они исчезнут, предупреждал он, то найти им замену будет непросто. Находясь в Европе, Грили возвращался мысленно к "славным, еще не погубленным лесам" своей страны, которую он "никогда до того не ценил так высоко".

Генри Дэвид Торо своей утонченной философией важности дикой природы сделал классическим призыв к сбережению природы. Как и других, исчезновение дикой страны очень его тревожило. Конечно, в Мэне и на Западе еще можно было найти дикие места, но с каждым годом все больше лесорубов и поселенцев являлось в леса. Мэн старался походить на Массачусетс, а Массачусетс на Англию. "Этой зимой, - писал Торо в 1852 г., - они рубят лес более серьезно, чем когда-либо... Это всесторонний процесс, это настоящая война против природы". Предвидя совершенно цивилизованную Америку, Торо заключил, что страна должна формально сберечь"некий образчик дикой природы, некую примитивность". Его мысли получили свое выражение в статье, в которой он описывал свое второе путешествие в Мэн пятью годами раньше. В конце эссе Торо защищает природу в качестве резервуара для "интеллектуальной пищи цивилизованных людей". Дальше он спрашивает: "Почему мы не можем иметь национальные заповедные земли, где могут существовать медведь и пантера, и даже представители ряда охотников, и не быть стертыми с лица земли цивилизацией, - ведь наши леса созданы не только ради праздного в них время препровождения или добывания в них пищи, но и для вдохновения и настоящего восстановления сил". Как и Кэтлин, Торо желал помешать уничтожению индейцев и диких животных, но, кроме этого, указывал и на необходимость защиты природы, что очень важно для сбережения самой цивилизации.

В 1859 г. Торо опять говорил о защите диких земель, на этот раз в связи с городами Массачусетса, где он жил. В каждом из них "должен быть парк, или первозданный лес в 500 или 1000 акров. Эти места должны принадлежать общественности, и к ним она должна относиться с почтением. Защита Торо этой идеи стала кульминацией нескольких десятилетий американского национализма. "Давайте создадим Новый Свет новым, сбережем преимущества жизни на лоне природы". Начинать нужно с того, считал Торо, что дикие места необходимы "для развития скромности и уважения, или хотя бы понимания того, что земля может быть использована в более высших целях, чем мы привыкли ее использовать". Даже те, кто желал защиты дикой природы, не утверждал и этого однозначно. Например Самюэль Х. Хаммонд, адвокат из Олбани, был сторонником защиты дикой природы, и в то же время гордился материальными достижениями американской цивилизации. С 1840-х гг. Хаммонд каждое лето путешествовал со своими друзьями в Адирондакские горы. Все они "любили старые леса, дикую природу и все, связанное с ней". На лоне природы он находил то, чего ему не могла дать цивилизация. "В леса я отправляюсь, - говорил он, - ослабленный телом и разбитый духом. Из них я выхожу с обновленным здоровьем и силой, с прекрасным пищеварением и жизненным духом".

Для высмеивания утилитарного кредо, согласно которому дикая природа считается ненужной, Хаммонд придумал сценку, которая, якобы, происходила на Адирондакском озере во время захода солнца. Его спутник по лодке, материалист, спрашивает:

"Какое вдохновение может быть получено благодаря неиспользованной дикой природе?.. Разве можно выращивать на этих холмах зерно или сделать пастбище на этих скалистых низинах?.. Можно ли превратить эти старые леса в доски и дрова? Можно ли устроить в этих горах каменоломни, сделать из них материал для домов, мельниц, церквей, общественных зданий? Можно ли каким-то образом применить эту так называемую "первозданность", можно ли ее заставить работать на прогресс цивилизации или делать из нее доллары?"

На это Хаммонд ответил от имени красоты и бесполезности: "Вы погубили вашей утилитарностью, вашим желанием прогресса, вашей жаждой наживы прекрасную мечту, считая, что все можно измерить долларом и центом". И все же, в других случаях Хаммонд придерживался тех самых ценностей, от которых он якобы отрекался. В разговорах у костра он и его друзья приветствовали в духе пионеров отступление леса: "Поступь цивилизации видна по всему континенту... благодаря ей древняя дикая природа расцветает подобно розе". Результатом этого "прогрессивного влияния" были не только чудеса вроде локомотивов, телеграфа и фотографии, но и "моральный престиж".

Учитывая его такое одновременное влечение к дикой природе и цивилизации, Хаммонд, разумеется, хотел видеть процветание и того и другого. Решить эту дилемму можно было с помощью сбережения определенных диких территорий. Хаммон заявил, что он "отметил бы круг сто милей диаметром, и создал бы вокруг него защитный ореол закона". Эта земля стала бы "вечным лесом", где "старые деревья стояли бы в таком виде, в каком они здесь находились с начала времен". Деятельность человека здесь была бы запрещена. Дикую природу следует оберегать, но тут же Хаммонд заявляет о том, что цивилизация при этом не должна страдать. "Круги" первозданного леса, гарантируя существование некоторых диких территорий, в то же самое время должны были "держать дикую природу в стороне от прогресса". Цивилизация могла бы беспрепятственно расширяться в "регионах больше для этого приспособленных... Трудиться нужно там, где можно собрать более богатый урожай и промышленность будет пожинать большую награду за свои труды. Здесь же рост будет в лучшем случае очень скромный". Таким образом, Хаммонд оправдывал сбережение природы, не отрицая при этом ценности цивилизации.

Если Хаммонд и Торо говорили о компромиссе между конфликтующими интересами дикой природы и цивилизации, Джордж Перкинс Марш утверждал, что в случае с лесами дикая природа обладает огромной полезностью. Этот действенный тезис он подробно изложил в книге "Человек и природа: или физическая география, преобразованная человеческим действием" (1864). Неоднократно Марш встречался с тем, как человек злоупотреблял своими возможностями, меняя природу. Разрушительное воздействие цивилизации на природную гармонию проявлялось повсюду. Пытаясь представить альтернативу "пионерской" интерпретации библейского тезиса 1:28, Марш заявил, что человек слишком часто забывает о том, что земля была дана ему в пользование, а не для потребления, и тем более не для злоупотребления ею. Для Марша это был не академический или даже не этический вопрос, а тот, который касается способности земли прокормить человечество.

В качестве иллюстрации Марш привел пример последствия огульного вырубания деревьев. Вырубание лесов на водоразделах приводило к засухам, наводнениям и неблагоприятным климатическим переменам. Такие катастрофы, по мнению Марша, были повинны в ослаблении мощи средиземноморских империй. Новый Свет должен учиться на примерах истории. "Нужно быть мудрым вовремя, - говорил Марш, - и учиться на ошибках наших древних братьев". По его мнению, губчатые свойства первозданного леса делают его наилучшим регулятором водных потоков. Поэтому, сбережение природы оправдано не только с точки зрения поэзии, но и экономики. Что касается Адирондаков, то Марш приветствовал идею сохранения большой части "американской земли в максимально первозданном виде". Такой заповедник мог служить в качестве "сада, где может отдохнуть любитель природы".

В силу того, что аргументы Марша не противоречили прогрессу и экономическому процветанию, они стали главными в арсенале приверженцев сбережения дикой природы. Даже романтики признавали их силу. Год спустя после появления книги "Человек и природа", Уильям Каллен Брайан писал: "Тем самым леса защищают местность от засухи и способствуют постоянному течению ее рек и препятствуют высыханию ее колодцев".

Для того, чтобы перейти от слов к делу, помимо сентиментов относительно спасения дикой природы, необходима была идея об ответственности правительства. Еще в 1832 г. природный объект Арканзасские горячие источники был сделан национальным охраняемым объектом. Однако, более важным, с точки зрения последующей истории дикой природы, была передача в 1864 г. штату Калифорния Йосемитской долины в качестве парка "для общественного отдыха, пользования и восстановления сил". Эта область была всего около 10 квадратных миль, и процветающий туристический бизнес вскоре изменил бы ее дикий характер, но законодательная защита части общественного сектора ради его пейзажных и оздоровительных ценностей создала значительный прецендент в американской истории.

Американский ландшафтный архитектор Фредерик Ло Ольмстед признавал важность сбережения Йосемита. В 1863 г. он отправился в Калифорнию, ознакомился с долиной и получил назначение одного из первых комиссионеров, которым была доверена забота о нем. В 1865 г. Ольмстед закончил свой рекомендательный доклад по парку для калифорнийских законодателей. Начинался он с одобрения природоохранной идеи, согласно которой "природные виды внушительного характера" нельзя делать "частной собственностью". Затем Ольмстед перешел к философской идее защиты пейзажной красоты: она оказывает благоприятное воздействие на "здоровье и силу людей" и, особенно на их "интеллект". Конечно, Ольмстед согласился с предыдущими защитниками дикой природы в том, что "способность пейзажа оказывать воздействие на людей в большой степени зависит от того, насколько развита их цивилизация и их вкусы". И все же, почти все извлекают для себя какую-то пользу, глядя на такие места, как Йосемит. В довершение Ольмстед заявил: "наслаждение природой и ее пейзажами "тренирует" душу и все же не утомляет, успокаивает ее и, в то же время, оживляет ее, и тем самым благодаря воздействию души на тело, она способствует восстановлению сил и освежает весь организм". Если таких мест, где природа будет представлена во всей своей красе, не будет, то, добавлял Ольмстед, "у людей могут развиться серьезные психические заболевания. Людям нужно отдыхать от тревог и волнений цивилизации. Калифорния и йосемитские комиссионеры, заключил Ольмстед, обязаны выполнить свой долг по защите природы".

По крайней мере, один из первых посетителей Йосемита признал, что Йосемит может быть моделью для национальной системы защиты природы. Самуэль Баулс, издатель, побывал в 1865 г. в долине и выразил надежду, что парк станет примером подобных действий во многих других пейзажных местах. Ниагарский водопад представлялся ему первым кандидатом. Но затем он все-таки стал указывать на необходимость защиты от "уничтожения цивилизацией 50 квадратных миль Нью-Йоркской области Адирондаков, и подобной территории озера и леса Мэна". Идея спасения дикой природы обретала силу.

Глава VІІ
Дикая природа под охраной

Тем самым Йеллоустоунский регион считается охраняемым, его
территорию нельзя заселять, занимать или продавать... и она
отделяется в общественный парк или место, которым может наслаждаться
народ. Секретарем Внутренних дел предусматривается принятие
мер по сбережению лесов, минералов, природных диковинок или
чудес в пределах данного парка в их природном состоянии.
Общий статус США, 1872

Первый в мире пример крупномасшабного сбережения дикой природы в общественных интересах имел место 1 марта 1872 г., когда президент Уиллис С. Грант подписал акт о создании в северо-западном Вайоминге на территории в 2 млн. акров Йеллоустоунского национального парка. 13 лет спустя штат Нью-Йорк создал на территории в 715 тыс. акров лесной заказник в Адирондаке с оговоркой, что "он будет сохраняться как дикие лесные земли". Эти крупнейшие события в ранней истории американского природоохранного движения воплотили собою идеи Кэтлин, Торо, Хаммонда и Марша. И все же, ни в одном из этих случаев создатели парков не учитывали эстетические, духовные или культурные ценности природы, которые вобщем то и стимулировали восхищение первых поклонников природы. Создатели Йеллоустоуна не интересовались природой, они действовали так, чтобы предотвратить покупку и эксплуатацию частными лицами гейзеров, источников, водопадов и т.д. Решающий аргумент в Нью-Йорке касался необходимости защиты лесов с целью достаточного водоснабжения. В обоих этих местах природа становилась охраняемой не ради нее самой. Лишь позднее некоторые люди начали понимать, что одним из наиболее значительных результатов создания первого национального парка и первого парка штата было сбережение дикой природы.

Мало кто из белых людей посещал Йелоустоунский регион в течение первых шести десятилетий XIX в., но своими рассказами трапперы и золотоискатели возбудили интерес некоторых жителей территорий Монтаны. Страх перед индейцами останавливал какое-то время экспедиторов, но летом 1869 г. Дэвид Фолсом, Чарлз Кук и Уильям Петерсон исследовали эту легендарную территорию. Их повествование о водопадах и каньонах вдоль реки Йеллоустоун и зрелищных гейзерах стали причиной отправления в те места главной экспедиции следующим летом. Из участников этой экспедиции Натаниэль Лангфорд и Корнелиус Хедж позже стали одними из "застрельщиков" создания Йеллоустоунского национального парка. Оба они были жителями восточных штатов, перехавшими в Монтану в начале 1860-х гг., где они смогли занять довольно значительные политические посты. Лангфорд получил назначение в качестве губернатора территорий, но разногласия между Сенатом и президентом Эндрю Джонсоном помешали фактическому принятию им этой должности. Хедж же получил дипломы в Йеле (1853) и Гарвардской школе права. Он служил прокурором округа в Монтане и председательствовал в Историческом обществе штата.

В августе 1870 г. Лангфорд и Хедж присоединились к экспедиции из 19 человек под началом Генри Д. Вашбурна и Густавуса Доана. Больше месяца группа бродила по диким местам, удивляясь тому, что было окрещено "диковинками" и "чудесами" - гейзерам, горячим источникам и каньонам. 19 сентября, когда они собирались домой, у вечернего костра разгорелась дискуссия о будущем Йеллоустоуна. Большинство участников сказало, что они хотят представить заявки на землю вокруг гейзеров и водопадов в надежде на то, что они станут объектом внимания туристов. Но Хедж со всеми не согласился. Лангфорд рассказывает, что Хедж сказал, что вместо дележа Йеллоустоуна его нужно сделать великим Национальным парком. После этого Лангфорд большую часть ночи не спал, обдумывая эту идею. Он почувствовал, что это может быть возможным, если удасться убедить Конгресс в уникальности Йеллоустоуна. "Парк", который представляли себе Хедж и Лангфорд, состоял из нескольких акров вокруг каждого из гейзеров и вдоль края каньонов. Таким образом, можно было обезопасить право общественности на осмотр этих достопримечательностей и спасти пейзажи от исчезновения. Сбережение дикой природы в планах 1870 г. не предусматривалось.

Следующей зимой Лангфорд несколько раз выступал с лекциями на востоке с целью возбудить интерес к предложению по созданию парка. Кроме того, он опубликовал две статьи об Йеллоустоуне, сопровождавшиеся гравированными иллюстрациями каньонов и гейзеров. Общественность оказалась заинтересованной, но некоторые вещи из рассказанного Лангфордом считались неправдоподобными. Одним из тех, кто был на лекции Лангфорда и мог удостоверить правдивость рассказанного, был Фердинанд Вандивер Хейден, директор Геологического и Графического отделов Территорий. Хейден проводил ежегодные научные экспедиции на Западе и решил включить Йеллоустоун в свой поход за 1871 г. Он уговорил Томаса Морана, пейзажного художника, и Уильяма Генри Джексона, одного из первых фотографов природных сцен, сопровождать его и собирать пейзажный материал.

Экспедиция Хейдена вызвала значительный интерес на Востоке. В передовице "Нью-Йорк Таймс" за 18 сентября 1871 г. смутно высказывалось понимание природных достоинств Йеллоустоуна. "Есть что-то романтическое в том, что несмотря на безустанную деятельность наших людей, и почти фантастическую скорость прироста населения, обширные участки национальных областей остаются все же неисследованными". Но более типичным для общего настроя были описания вроде тех, что появились в тех же "Таймс", где говорилось о том, что "новая чудесная земля" является местом, чья привлекательность ограничивается такими необычными природными феноменами, как гейзеры.

Фирма "Джей Кук и Кампания", железнодорожные финансисты из Монтаны также проявили интерес к Йеллоустоунскому парку. В октябре представитель фирмы "Кук" предложил Хейдену возглавить компанию по организации "в бассейне Большого Гейзера общественного парка на все времена - подобно тому, как было организовано сбережение намного менее чудесной Йосемитской долины и больших деревьев". Железнодорожные кампании надеялись, что Йеллоустоун станет популярной туристической меккой вроде Ниагары, принеся тем самым прибыль единственной транспортной линии, обслуживающей объект. О дикой природе заботы они не проявляли.

Предложение возглавить зарождающееся парковое движение Хейдену, жаждавшему общественного внимания, пришлось по душе. Вместе с Натаниэлем П. Лангфордом (энтузиазм и инициалы которого заслужили ему прозвище "Национальный парк") и депутатом Конгресса от Монтаны Уильямом Х. Клагеттом, он начал кампанию по организации парка. Среди аргументов, представленных перед Конгрессом сторонниками парка, сбережение дикой природы не фигурировало. Они утверждали, что бизнесмены, якобы, готовы перебраться в Йеллоустоун, поставив под угрозу то, что Хейден называл "прекрасными декорациями". Когда встал вопрос о границах парка, законодатели вновь обратились к Хейдену, как к человеку, лучше всех знакомому с регионом. Когда он предложил включить в парк свыше трех тысяч миль, то объяснил это не необходимостью сбережения дикой природы, а ощущением того, что поблизости, повидимому, должны находиться другие, еще не открытые "украшения".

18 декабря 1871 г. Конгресс начал рассматривать проект закона о парке. Возникшие в связи с этим краткие дебаты касались необходимости защиты "замечательных диковинок" и "редких чудес" от "часных" посягательств. Сторонники билля уверяли, что местность Йеллоустоуна находится на возвышении и там слишком холодно, чтобы можно было заниматься сельским хозйством, поэтому ее "сбережение" не причинит ущерба материальным потребностям народа. Защитники парка указывали не на его "позитивную" дикую природу, а на его ненужность для цивилизации. Перед проведением голосования законодатели получили копии статей Лангфорда и фотографии Уильяма Х. Джексона. Так как ни в этих документах, ни в дебатах Конгресса, ни в тексте самого билля не упоминается о дикой природе, то понятно, что 1 марта 1872 г., когда президент Грант подписал закон о создании "общественного парка или места для приятного времяпрепровождения", никакого "сознательного" сбережения дикой природы заповеданием не предполагалось. И все же условие о том, что "вся древесина, минеральные залежи, природные диковинки или чудеса" в пределах парка должны сохраняться "в их природном состоянии", позволило некоторым наблюдателям впоследствии отметить, что целью этого парка было именно сбережение дикой природы. В создании первого парка общественность также не увидела действий по сбережению природы. Йеллоустоун превозносили как "музей" и "чудесную долину", место, где люди смогут увидеть "причуды и феномены природы" и другие "природные диковинки". А в одной монтанской газете даже высказалось сожаление по поводу создания парка, так как эта местность из-за этого останется дикой и неразвитой. Мало кто как Хейден считал, что этот акт является "данью наших законодателей науке", а в "Американском натуралисте" говорилось, что ценность парка заключается в обеспечении бизона средой, где его можно уберечь от вымирания. Другие указывали на то, что леса парка расположены на месте водораздела Миссури и Снейк и служат для регулирования их течения.

Постепенно Конгресс понял, что Йеллоустоунский парк был не просто собранием природных диковинок, а фактически заповедником дикой природы. И все же равнодушие и враждебность по отношению к нему не исчезли. Например, в 1883 г. сенатор Джон Ингаллс от Канзаса утверждал, что Йеллоустоун является дорогой "неуместностью". Выступая против его расширения, он заявил о том, что правительство не должно заниматься "шоубизнесом". "Правительству следует сделать с Йеллоустоуном то же, что оно сделало после изучения других общественных земель, т.е. продать" - сказал Ингаллс. Ответить ему поднялся Джордж Г. Вэст от Миссури. Называя парк "горной дикой природой", он стал отстаивать ее в романтическом духе, утверждая его эстетическую значимость, способную противостоять материалистической тенденции Америки. После затрагивания этого больного места национального сознания, Вэст сказал, что стране, население которой должно вот-вот превысить 150 млн., Йеллоустоун нужен, как "кислород для национальных легких". Ингаллс не смог на это ничего возразить, и Сенат одобрил ассигнования парку на сумму 40 тыс. долларов. В середине 1880-х гг. дебаты в Конгрессе, касающиеся Йеллоустоуна, фукусировались на попытках железнодорожных кампаний помочь разработчикам месторождений созданием пути через земли парка. Конгрессмен Льюис Пэйсон, одобрявший планы железнодорожных кампаний, утверждал 11 декабря 1886 г., что гейзерам и источникам ничего плохого от этого не будет. Главным, по его мнению, был вопрос о том, "получит ли шахта доход, который будет исчисляться миллионами долларов при выходе на мировой рынок". Перед Конгрессом поднялся представитель железнодорожной кампании и выразил свое удивление по поводу того, что кто-то вообще высказывает сомнение в освященных американских ценностях. "Права и привилегии граждан, огромный объем собственности и требования торговли забыты в угоду нескольким спортсменам, желающим лишь защиты буффало". Прежде дикая природа перед лицом такой аргументации отступала.

На это ответил Самюэль С. Кокс от Нью-Йорка. "Эти намерения, - заявил он, - вызваны алчностью корпораций и эгоизмом, нацеленным против национальной гордости и красоты". Кокс считал, что утилитарными соображениями при оценивании Йеллоустоуна руководствоваться не следует. Подобно трансценденталистам и Фредерику Ольмстеду, он считал, что поддерживая парк, люди способствуют целостности всего, что "улучшает и возвышает природу человека путем созерцания дикой природы". "Потомки также имеют права на "чудесные пейзажи парка" - заключил он. При этих словах зал взорвался аплодисментами.

После этого конгрессмен Пэйсон опять стал заверять Конгресс в том, что за исключением Горячих источников Маммота, находящихся в четырех милях от предлагаемого железнодорожного пути, "нет никакого интересного объекта в пределах 40 миль". Подобно большинству первых комментаторов, Пэйсон считал, что главной функцией парков является сбережение диковинок. "Я не могу понять, - признавался он, - каким образом можно отдавать предпочтение сохранению нескольких буффало развитию добывающей промышленности, способной принести миллион долларов".

Но тут хорошую службу Йеллоустоуну сослужил конгрессмен Уильям Мак Аду от Нью-Джерси. Отвечая Пэйсону, он указал на то, что парк также сохранит и дикую природу, которую уничтожит дорога, даже если она и не погубит источники. Он добавил, что парк создан для тех людей, которые хотят встретить "на великом Западе вдохновляющие виды и загадки природы, возвышающие человека и делающие его ближе к всезнанию", и что его "следует оберегать на этой и никакой другой основе". Мак Аду также высказался в пользу идеи сохранения: "Величие этой территории состоит в ее возвышенном уединении. Цивилизация настолько распространилась, что человек может увидеть природу в ее величии и первозданной славе, если так можно сказать, лишь в таких, все еще девственных регионах". В заключении он прибег к излюбленному приему предыдущих сторонников дикой природы, умоляя своих коллег "бессердечности богатства и алчности капитала предпочесть прекрасное и возвышенное".

Последовало голосование, в результате которого просьба железнодорожных кампаний была отклонена 107 голосами против 65. Никогда до того ценности дикой природы не оказывались в такой прямой конфронтации с цивилизацией.

Экспансия в сторону Запада оставила незатронутой большой остров лесистой, горной местности на севере штата Нью-Йорк. К 1880 г. в США об Адирондакской стране было написано больше, чем о каком либо другом регионе Америки. Чарльз Фенно Хофман, Джоэль Т. Хэдли и Самуэль Х. Хэммонд были первыми среди тех, кто описывал удовольствие от присутствия в этой местности. По мере роста населения Востока и городского населения вообще, Адирондак становился объектом все большего внимания. Горная страна считалась "очарованным островом", где люди в поисках здоровья и освежения могут обрести отдых от "делового мира, от его шума и суеты, его забот и волнений". Особенно плодотворным для рекламы этого региона была работа Уильяма Х.Х. Мюррэя "Приключения в дикой среде, или лагерная жизнь в Адирондаке" (1869). Мюррэй в своей книге описывал не только охоту и рыбалку в этом регионе, благодаря чему следующим летом туда ринулись сотни нетерпеливых спортсменов, но и попытался объяснить, почему так хочется бывать на лоне дикой природы. Для священослужителей, подобных ему, заявил Мюррэй, "дикая природа является тем местом, где могут прекрасно отдохнуть измученные умы". Побывав среди божьих творений на лоне природы, священник возвращается "смуглый и поджарый, как индеец, с гибкими движениями, с огнем в глазах, глубиной и ясностью в его окрепшем голосе, - как здесь не начать проповедовать!"

Популярность Адирондаков стала причиной исчезновения их диких свойств. Один анонимный автор, описывая очарование региона, с печалью заключает, что через несколько лет железная дорога свяжет своей железной сетью свободный лес, озера лишатся своей уединенности, олени переберутся в более безопасное место, и люди с топором и лопатой будут совершать революцию". После этого возникла идея заказника. В 1857 г. с предложением оградить стомильной границей дикую местность выступил Самюэль Х. Хэммонд, два года спустя другие энтузиасты призвали к созданию законов, защищающих "нашу северную дикую природу". Результатом этого должно было стать создание "обширного и благородного заказника", где спокойно должны размножаться птицы и рыбы, и где "визжащий локомотив не сможет потревожить животных и водных духов". В 1864 г. нью-йоркская "Таймс" поддержала идею приобретения штатом этой земли еще до того, как она оказалась бы "разграбленной". Мельницы и литейные печи могут работать в любых местах, вовсе не заповедных, тем самым, отмечает "Таймс", обеспечивая гармонию, "которая должна всегда существовать между пользой и удовольствием".

Судя по этой передовице в "Таймс", даже те, кто благосклонно относился в сбережению природы, не противопоставлял себя прогрессу и промышленности, аргумент, обеспечивший защиту Адирондакам, в то же самое время поддерживал и цивилизацию. Этот прием появляется и в первом докладе Комитета нью-йоркского парка, созданного в 1872 г. с целью исследовать возможность установления в Адирондаке заповедной территории. "Мы не хотим создания дорого парка, исключительно с целью отдыха, - говорили участники комитета, - осуждая подобные идеи, мы рекомендуем просто сбережение строевого леса, как меру политической экономии". Благодаря дикой природе обеспечивалось регулярное водоснабжение нью-йоркских рек и каналов. "Без постоянного обеспечения водой из этих диких рек, - говорилось в докладе, - наши каналы высохнут и большая часть зерна и других продуктов западных регионов штата не сможет быть доставлена дешевым речным путем на рынки долины реки Гудзон". Так оказались сплетенными охрана природы и коммерческое процветание.

В 1873 г. новый журнал для спортсменов "Лес и река" заявил, что аргумент "водораздела" был решающим фактором при учреждении Адирондакского заказника. Чтобы заставить прислушаться к идее заказника, законодателей штата следовало убедить взглянуть на сохранение Адирондака с точки зрения эго-интереса. Как бы сильно не желали спортсмены и романтики сохранить дикую природу ради неутилитарных целей, они понимали, что их аргументации на этой основе будет недостаточно. Вследствие этого, они единодушно высказались в поддержку фактора водораздела. К 1880 гг. явление уменьшения водного уровня в Эри-канале и реке Гудзон стало предметом всеобщей тревоги. В связи с этим, осенью 1883 г. началась интенсивная кампания, например в одной газете говорилось, что природу к северу следует сберечь, "так как там содержатся верховья благородных рек, способствующих нашему физическому процветанию". Другие газеты присоединились к кампании, и охрана природы стала главной местной темой. Жители Нью-Йорка, которые прежде были равнодушны к дикой природе, внезапно возмутились действиями лесопромышленных кампаний, которые, якобы, уничтожали адирондакские леса. Предсказывали, что без защиты лесов в первую очередь пострадает городское водоснабжение и периодические засухи сделают водные пути штата бесполезными. Кроме того, без них низменность может стать жертвой катастрофических наводнений. Все это не может сказаться на коммерции. Как было сказано в газетах, уничтожение диких лесов в Адирондаке равносильно "забиванию курицы, несущей золотые яйца".

Нью-Йоркская Торговая палата, возглавляемая Моррисом К. Джезупом, присоединилась к кампании за сохранение дикой природы и задействовала политически важный деловой мир города Нью-Йорк. Джезуп утверждал перед законодателями, что спасти леса необходимо в силу того, что "их уничтожение серьезно повредит внутренней коммерции штата". Более того, торговцы считали, что если засуха уничтожит путь Эри - Гудзон, по которому доставляются товары, то железные дороги получат монополию и смогут поднять по желанию цены. Такая защита Адирондака не подразумевала любви к дикой природе. Под давлением деловых кругов 15 мая 1885 г. губернатор Дэвид Б. Хилл одобрил билль, устанавливающий "Лесной заказник" на территории в 715000 акров, который должен был всегда оставаться "дикой лесной территорией". Целью закона было сохранение природы, но делалось это в интересах коммерции.

Несмотря на всю свою важность, аргумент водораздела не учитывал другие ценности дикой местности, которые, как многим казалось, обладали не меньшей значимостью. Один человек, считавший что Адирондак должен быть не заказником штата, а национальным парком, говорил, что дикая природа "более важна, чем промышленность и коммерция". А другой человек, живший подле будущего заказника, заявил: "Это наиболее девственное и красивое место во всей природе, и его красоты должно быть достаточно для его спасения". "Но, - добавлял он, - это на наших законодателей не повлияет". И все же вопреки этому прогнозу, нью-йоркские законодатели стали все больше обращать интерес на неутилитарные ценности природы. В 1891 г. Нью-Йоркский Лесной комитет внес предложение о том, чтобы штат рассмотрел вопрос о переформировании лесного заказника в парк. Помимо прочего, члены комитета, разумеется, указывали на аргумент лесного водораздела, но они также отмечали то, что парк будет тем местом, где "смогут отдыхать и восстанавливать свои силы нервные и уставшие от работы люди". Год спустя законодатели штата учредили парк штата, охватывающий территорию свыше 3 млн. акров. Формулировка свидетельствовала о перемене в мотивации: Адирондакский парк предназначался для "свободного пользования всеми людьми с целью оздоровления и отдыха", а также был необходим "для сбережения верховьев главных рек штата, и в качестве будущего поставщика древесины". Аргумент отдыха в деле сбережения дикой природы наконец обрел законное признание наравне с более практическими аргументами.

Многие нью-йоркцы были неудовлетворены полученной Адирондаками защиты в рамках паркового закона и хотели видеть принцип сбережения дикой природы, вписанным в Конституцию штата. Шанс представился в 1894 г. на конституционном собрании. Коммерческие круги города Нью-Йорк, которые продолжали оставаться главной политической поддержкой сторонников природы, послали Давида МакКлура, нью-йоркского поверенного, на собрание в качестве их личного представителя по адирондакскому вопросу. МакКлур возглавлял комитет, отвечающий за статью 7, секцию 7, обеспечивающую постоянную защиту Адирондакской дикой природы. 8 сентября он поднялся, чтобы защитить свою позицию. Он повторил все прежние аргументы о важности Адирондаков относительно способности рек быть торговыми путями, их снабжении питьевой водой и водой для тушения пожаров в крупных городах. Но он также обратил всеобщее внимание на "более высшее применение великой природы". Фактически МакКлур объявил, что "главной причиной" сбережения дикой природы является необходимость сделать "место отдыха, где люди смогут восстанавливать силы после изнурения и напряжения повседневной жизни в городах. Здесь люди могут найти некоторое утешение в общении с этим великим Отцом всех. Для мужчины и женщины, уставших и желающих мира и спокойствия, эти леса являются бесценными".

МакКлура поддержали, и статья 7, секция 7 на собрании 1894 г. стала объектом всеобщего соглашения. Когда в ноябре ее одобрили избиратери Нью-Йорка, ценностям дикой природы было оказано первоочередное внимание на территории размером в Коннектикут. Несомненно, аргумент водораздела был главным в арсенале природозащитников, но к 1890-м гг. приверженцы адирондакской природы, подобно приверженцам Йеллоустоуна, начали обращаться к неутилитарным аргументам. Доводы в пользу защиты природы постепенно стали выражать идеологию высокого оценивания.

Глава VIII
Джон Мюир: публицист

Вы знаете, что я опоздал с работой
по исследованию нашей грандиозной
дикой природы и с призывом присоединиться
и наслаждаться каждому ее дарами.
Джон Мюир, 1895

Несмотря на создание Йеллоустонского национального парка и Андирондакского лесного заказника, ознаменовавших ослабление традиционных американских негативных представлений о незаселенных местностях, в каждом из случаев сохранение дикой природы было почти случайным делом и, несомненно, не было результатом национального движения. Природа, нуждающаяся в защитнике, называющим себя "поэтом, геологом, ботаником, орнитологом, натуралистом и т.д.", нашла его в лице Джона Мюира. Начиная с 1870 г., Мюир превратил исследование природы и превозношение ее ценностей в смысл жизни. Многие его идеи просто подражали мыслям ранних деистов и романтиков, особенно Торо, но Мюир увязывал их с любовью и энтузиазмом, приделяя им широкое внимание. Книги Мюира были незначительными бестселлерами, но национальная передовая периодика жадно печатала его эссе. Лучшие университеты старались уговорить его к поступлению на их факультеты и, не добившись успеха, договаривались о присвоении почетной степени. Как глашатай дикой американской природы, Мюир не имел равных. К часу своей смерти в 1914 г., он заработал репутацию "наиболее величественного энтузиаста дикой природы в Штатах, наиболее увлеченного пророка нашего естественного Евангелия".

"Когда я был мальчиком и жил в Шотландии, - вспоминал Мюир, - я любил все дикое, и на протяжении всей жизни моя любовь к дикой природе все возрастает и возрастает". Тем не менее, на этом пути ему пришлось преодолевать значительные препятствия. Одним из них был отец с его кальвинистской концепцией христианства, не терпящей религии природы. Отец обуславливал, что святое письмо было единственным источником божеской правды и заставлял молодого Джона принять полностью Новый Завет и большую часть Старого. Дети Мюира были также обучены этике тяжелого труда. "Только лодыри или грешники обращались с природой без топора и плуга", - так считал отец Мюира.

В 1849 г., когда Джону было одиннадцать, его семья уехала из Шотландии и обосновалась на ферме на границе центрального Висконсина. Индейцы остались в этой местности и завоевание леса было экономически необходимым. Изнурительный каждодневный труд был достаточной причиной, чтобы ненавидеть природу, но Мюир не был типичным поселенцем. Возбуждение от пребывания в "славной пустоши Висконсина", как он позже ее назовет, не ослабевало в нем никогда. И вместо восхваления цивилизовации, Мюир высказывал неудовольствие ее безжалостным, репрессивным и утилитарным тенденциям. В отличие от цивилизации, дикая природа явилась освобождающей, способствующей счастью человека.

Джон Мюир покинул отцовскую ферму в Висконсине. Его способности, как изобретателя, дали дорогу на юг, к Медисону. На государственной сельскохозяйственной ярмарке в 1860 г. механические приспособления Мюира были удостоены чести называться работами гения. Сразу открылись возможности для заработка, но Мюир увлекся миром идей, промелькнувшим перед ним в университете Висконсина. Тут он нашел ученых и теологов, которые поддержали его резкий отход от отцовских взглядов на природу и религию. В геологическом классе профессора Эзры Слокума Карра Мюир учился смотреть на мир с новым сознанием порядка и формы. Трансцендентализм снял последние сомнения Мюира относительно конфликта между религией и изучением природы. В начале 1866 г. он триумфально писал Жанне Карр, что Библия и Природа были "двумя прекрасно гармонирующими книгами". Далее он продолжал: "Я признаю, что ощущаю более сильное наслаждение, читая божью доброту и силу в реальных вещах, а не в Библии".

Два года, проведенные Мюиром в Медисоне, были недостаточны для ученой степени, но он ушел оттуда с мыслью: "Я оставил один университет ради другого - университет Висконсина ради университета дикой природы". Все-таки этого потребовал некий перелом в убеждениях, заставивший понять, что его правда скорее зовет в леса и горы, нежели в мастерские, где талант изобретателя мог принести ему удачу.

Аппетит Мюира к познанию дикой природы не знал границ. Только серьезный приступ малярии заставил его отказаться от планов подняться к истокам Амазонки. Вместо этого, он поплыл к северной Калифорнии. Прибыв в Сан-Франциско в марте 1868 г., Мюир в первую очередь исследовал пригородные леса. На вопрос о специально предназначенном для него месте, ответил просто: "Любое место, если оно дикое". Дорога вела его через залив, в долину Сан Хоакин и, наконец, в Сьерру. Там она закончилась среди гор, удовлетворивших энтузиазм Мюира, развивших его философию природы и вдохновивших его на наиболее сильные, яркие записи.

Трансцендентализм всегда был для Мюира сущностью философии толкования значимости природы. Персональная дружба с Эмерсоном и восхищение Торо способствовали уходу с головой в работу на протяжении его первых долгих зим в долине Йосемит. Когда поход по горам начался снова, вместе с грузом был взят истрепанный томик эссе Эмерсона, сильно испещренный заметками Мюира. Понятно, что большинство идей Мюира являлись вариациями основной темы трансцендентализма: объекты природы были "земными проявлениями" Господа. С одной стороны он описывал природу, как "окно, открытое в небеса, зеркало, отражающее создателя". Листья же, скалы и водные глади становились "искрами божественной души". Это означало, что дикая природа обеспечивала наилучшую проводимость божественности, потому что она была в наименьшей мере связана с неестественными сооружениями человека. С другой стороны, Мюир отмечал, что тогда как божья слава описана во всех его работах, в глуши эти божьи послания были наиболее видны. Согласно такому образу мыслей первобытные леса становились "храмами", а деревья - "псалмы поющими". Пустоши Сьерры вызывали вообще ликование Мюира: "Все тут кажется равно божественному - одному мягкому, чистому, непорочному сиянию небесной любви".

Природа, будьте уверены, сияет для тех, кто воспринимает ее в высшем, духовном плане. Описывая процесс проникновения, Мюир составлял свою риторику прямо из Эмерсона и его "Природы". "Ты окунаешься в эти духовные лучи, они огибают тебя кругом, как тепло костра. Постепенно ты теряешь сознание своей отдельной сущности: ты смешиваешься с пейзажем и становишься частью и участником природы". Он верил, что в этом состоянии внутренняя гармония жизни, фундаментальная правда существования "проявят себя в отчетливом облегчении". "Самый прямой путь во Вселенную лежит через лесную пустошь" - писал Мюир.

Энтузиазм Мюира к дикой природе был редко сдержанным. "Меня часто спрашивают, - писал он в дневнике на Аляске в 1890 г., - не одинок ли я в своих уединенных походах. Мне кажется очевидным, что невозможно быть одиноким там, где все свободно и прекрасно, наполнено Богом, искать ответ на такой вопрос кажется глупостью". Где-то еще он насмешливо замечал: "Отчуждение и паталогический страх, как только некто находит себя в природе, несмотря на ее доброту и свободу, похожи на страх очень больного ребенка перед своей матерью". Насколько Мюир восхищался философией Торо, настолько не мог сдержать усмешку при виде людей, которые "видят леса в фруктовых садах".

Интеллектуальный долг Мюира перед Торо и примитивизмом проходит через все его сочинения. В 1874 г., в начале своей литературной карьеры, он отмечал большую разницу между домашними овцами и теми, что вольно живут в горах. Мюир утверждал, что первые были робкие, грязные и "наполовину живые", в то время как овцы из Сьерры были дерзки, элегантны и дышали жизнью. Мюир вернулся к этой теме в следующем году, в этот раз с поисками схожести домашней и дикой шерсти, как метафорического приема. Отвечая тем, кто не видел в диком равенство с цивилизованным продуктом, Мюир представил доказательство того, что шерсть горных овец была наилучшего качества для коммерческого использования. "Хорошо сделанная природой, дикая шерсть лучше, чем шерсть домашней овцы, - воскликнул он. С этой точки зрения Мюир поспешил сделать вывод: все свободное лучше одомашненного. После ссылки на дикие и культивированные сорта яблок, которую Торо использовал, как "метафору в дискуссиях", Мюир заявил, что "небольшая чистая дикая жизнь есть той самой необходимостью для людей и овец вместе взятых".

Идеи Мюира развивались в результате наблюдений за удушающим эффектом "злобных пут цивилизации" над человеческой духовностью. "Цивилизованные люди мучают свои души, как китайцы-язычники свои ноги" - писал он в 1871 г. Мюир верил, что столетия цивилизации внесут в жизнь современного человека тоску по приключениям, свободе и контактам с природой, городской жизнью которую не удовлетворить. Распознав в себе "постоянную склонность к возвращению в первозданную глушь", Мюир обобщил ее для человечества: "Направляясь в лес, мы идем в дом, и, как я предполагаю, мы происходим оттуда". Следовательно, "в каждом существует любовь дикой природы, и эта античная матерь-любовь так или иначе проявляет себя, и несмотря ни на что, окружает заботой и опекой". Отрицание этой любви и укрощение желаний ведет к напряжению и отчаянию, периодически же предаваясь ей на природе - значит оживать ментально и физически.

По утверждениям Мюира, дикие местности наделены мистическими способностями к вдохновению и оживлению. Он советовал: "Поднимайтесь в горы за добрыми вестями". Спокойствие природы влияет на вас так же, как солнечные лучи на деревья. "Ветры несут вам свою свежесть, а штормы - энергию, а ее забота тем временем накрывает вас, как осенняя листва". Дикая природа - врачеватель жизни. К тому же, наследуя Торо, Мюир утверждал, что великая поэзия и философия зависят от связи с горами и лесами. По этим причинам он заключает, наследуя Торо: "В божьей дикой жизни заключена надежда всего мира - великая, живая, безвредная, неискупленная дикая природа". Для Мюира дикая жизнь также, как и среда обитания большинства видов, существовала в спокойной гармонии. Он считал, что цивилизация исказила смысл отношений человека с остальными видами жизни. Современный человек спрашивает: "Для чего нужны гремучие змеи?" в том смысле, что оправданием их существования может служить польза человеческому бытию. Для Мюира же "змеи хороши сами по себе". Он заявил также: "Вселенная была бы неполной без человека, но также она неполна без мельчайших микроскопических созданий, что обитают вне наших самодовольных глаз и знаний".

Джон Мюир посвятил свою жизнь миссии просвещения земляков о преимуществах дикой природы. Действительно, он представлял себя подобным Иоану Крестителю, пытаясь вовлечь "заключенных грешников цивилизации" в "прекрасный мир Гор господних". "Я живу только для того, чтобы открыть глаза людям на очарование дикой природы" - писал Мюир в 1874 г. Большинство его дальнейших записей объединяет одно: похороненные в городах американцы лишились радости, вернуть которую смогло бы возвращение к "свободе и славе божьей природы". Расцвет Джона Мюира совпал с появлением интереса нации к сохранению дикой природы. На первый взгляд проблема казалась простой: "Эксплуататоры" природных ресурсов контролировались теми, кто устанавливал им "защиту". Первоначально беспокойство о быстром истощении сырьевых материалов, особенно лесов, охватывало достаточно широкий спектр точек зрения. Общественный враг объединил ранних хранителей природы. Но они быстро осознали, что широкие различия имеют место и в их собственном движении. Люди, казавшиеся единомышленниками, стали оппонентами. Раскол прошел между теми, кто определял сохранение, как разумное использование и плановое развитие природных ресурсов, и теми, кто называя себя хранителями природы, отклоняли утилитаризм и выступали в защиту природы без вмешательства человека.

Вначале Дж. Мюир и его последователи старались держаться в одном лагере. Теоретически это было возможно. Но ответственность за принятие решений относительно специфики диких земель наращивала противоречия. После периода нерешительности и замешательства Мюир примкнул к сторонникам полного сохранения природы, тогда как остальные, следуя за Гиффордом Пинчотом и профессиональными лесоразработчиками, примкнули к школе "благоразумного использования". В конечном счете конфликт в американском движении за сохранение природы, все еще широко распространенный сегодня, имел большое значение для природоохранного движения.

Ферма Мюира в Висконсине имела сорок акров болота, прилегающего к озеру Фонтейн. В молодости Дж. Мюир считал его проявлением "чистой дикой жизни" в окружающем пейзаже. В середине 1860 г., покинув отчий дом, ему представилась возможность увидеть то, что если не сохранить болото, то оно очень скоро превратится в затоптанный скотный двор. Мюир сразу же попытался купить землю у своего шурина, чтобы оставить ее в первозданном виде, но получил резкий отказ, как сентиментальный глупец. Тем не менее, его интерес к сбережению по частям американской природы продолжал расти.

На протяжении первого года в Калифорнии Мюир с сожалением отмечал, как овцы (он их называл "саранчой на копытах") продвигались вглубь Сьерры. "С продвижением овец, - заявлял он, - цветы, зелень, трава, почва, изобилие и поэзия исчезают". В это же время Мюир также столкнулся с идеями Генри Джорджа о вреде частного владения землей. Снаряженный страстью к дикой природе и понятиями общественного владения, Мюир начал писать и читать лекции в пользу сохранения природы посредством государственных акций. "Первый храм господний: как нам сохранить наши леса?" - вопрошал он 5 февраля 1876 г. в "Рекорд Юнион", предполагая, что ответ лежит в государственном контроле. Пятью годами позже Мюир попытался убедить Конгресс в потребности создания национального парка, подобного Йеллоустоунскому на Кингс Ривер в южной Сьерре, но закон, набросок которого он передал, был завален в Сенатском комитете общественных земель. Гора Шаста в Сев. Калифорнии также привлекла его внимание. В 1888 г. Мюир настаивал на том, чтобы эту "свежую, нетронутую пустошь" охранять как национальный парк.

В июне 1889 г. Роберт Андервуд, редактор передового литературного ежемесячника "Столетие" прибыл в Сан-Франциско в поисках материала для печати. Он встретился с Мюиром, уже хорошо известным писателем, и они спланировали путешествие пустошами долины Йосемит. Однажды вечером у костра Джонсон спросил, когда же начнутся прекрасные долины и горы, покрытые дикими цветами, как он предполагал. Мюир уныло ответил, что выпас скота уничтожил эту красоту по всей Сьерре, что побудило его компаньона заметить: "очевидно вполне, что нужно создавать национальный парк Йосемит вокруг долины, по плану Йеллоустоуна". Мюир искренне согласился и принял в конечном итоге обязательство написать две статьи для "Столетия", как части плана провозглашения Йосемита национальным парком.

Статьи Мюира, дополненные искусно сделанными иллюстрациями, увидели свет осенью 1890 г. Он надеялся на более, чем миллионную аудиторию, но более реальная цифра была около 200000 копий в каждом выпуске "Столетия", находящегося в обращении. Во всяком случае это была наибольшая огласка для идеи сохранения природы, известная до сих пор. Большая часть двух эссе была наглядной и, в отличие от оригинальных работ приверженцев Йеллоустонского парка и Андирондакского заказника, Мюир дал четко понять в них, что природа должна быть объектом защиты. Он заявлял, что Сьерра вокруг долины Йосемит будет "знаком благородства любителей чистой и единственной природы". Приближаясь к идеям Джорджа Перкинса Марша, Мюир подчеркивал особое значение сохранения почвы Сьерры и лесов, как водораздела. Его последнее предложение не оставило сомнений, что первостепенным делом для него было предотвращение "разрушения прелести дикой природы". Как только Мюир написал свои статьи, Роберт Андервуд лобировал вопрос парка Йосемит перед Палатой Представителей в Комитете общественных земель. Он также выступал с редакционными статьями в "Столетии" о сохранении "красоты природы в широчайшем аспекте". Возможно и то, что Мюира и его друзей поддержала могущественная железнодорожная кампания "Саутери Пасифик", которая рассматривала Йосемит, как источник доходов от туризма. 30 сентября 1890 г. закон о парке вместе с коментариями Мюира был принят обеими палатами Конгресса после небольшого обсуждения. На следующий день подпись Бенджамина Гаррисона дала нации первый закон, сознательно разработанный в защиту дикой природы. Акт Йосемита ознаменовал собой большой триумф, но Мюир знал по опыту, что без жесткого контроля даже защита закона не убережет природу от утилитарных инстинктов. В результате он приветствовал в 1891 г. идею своего коллеги Джонсона о создании "Ассоциации защиты Йосемита и Йеллоустуона". В то же время, группа профессоров Калифорнийского университета, Беркли и Стенфорда обсуждали планы организации альпийского клуба. Мюир тотчас же присоединился к ним и занял лидирующее положение в планировании организации, которая имела бы "возможность сделать что-либо для природы и утешить горы". 4 июня 1892 г. в офисах Сан-Франциско адвокат Уоррен Олни и еще двадцать семь человек учредили Сьерра-Клуб, посвятив его "исследованию, наслаждению, предоставлению доступа в район гор на тихоокеанском побережье". Они также предложили "заручиться поддержкой общества и правительства в защите лесов и других объектов Сьерры и гор Невады". Мюир был единогласно выбран президентом (будучи им 22 года, вплоть до смерти) и Сьерра-Клуб в скором времени стал меккой для всех интересующихся природой и ее сохранением.

Несмотря на то, что в начале 1890 г. парк Йосемит и Сьерра-Клуб занимали большую часть его внимания, Мюир продолжал интересоваться федеральной программой защиты лесов. В это время Президент США был одержим созданием "лесных заказников" (позже переименованных в национальные леса) на землях, изъятых из обращения, и Бенджамин Франклин вскоре объявил пятнадцать заказников общей площадью более 13000000 акров.

Однако новые лесные заказники были защищены только на бумаге. На деле эксплуатация даже не была остановлена. Также защитников дезориентировала недостаточность четких определений о целях заказников. Мюир соглашался только на защиту лесов в их первозданном состоянии. Бернард Е. Ферноу из федерального отдела лесничеств и молодой выпускник Йеля Гиффорд Пинчот руководствовались другими идеями. Пинчот в конечном счете стал главным представителем позиций лесников. Он прошел учебную подготовку в Европе, где древесные массивы управлялись как сельхозкультура с непрерывной максимальной производительностью. Возвратившись в 1890 г., Пинчот пытался возбудить интерес к применению этих лесных принципов на американских просторах. Он обращал внимание на то, что если лесозаготовитель заинтересован только выжать из леса все до последнего пенни без внимания на последствия, то лесовод управляет лесом по-научному, так, чтобы получить постоянный и нескончаемый запас ценных продуктов. Теоретически это был неотразимый аргумент - нация могла бы иметь и использовать леса одновременно. Вначале с этим согласился и Джон Мюир. Лесничество казалось существенным улучшением нерегулируемой лесоразработки, но он не сразу разглядел несовместимость ее с сохранением природы. В 1895 г. он вместе с Пинчотом, Ферноу и др. созвали симпозиум по управлению лесами под эгидой "Столетия". Мюир заявил: "Леса должны быть и будут не только сохранены, но использованы и..., как вечные источники... будут приносить урожай древесины, в то же время все их духовные и эстетические стороны останутся нетронутыми". Это предположение тем не менее оказалось недолговечным. В 1896 г. цепочка событий пробудила у Мюира антипатию к лесничеству и расколола ряды природоохранителей.

Статья, написанная Мюиром поздней весной 1897 г., яростно атаковала оппонентов лесных заказников. В то же время она показала противоречивость Мюира, продолжающуюся в вопросе "лесничество или заказники". Он начал с резкой критики первопроходцев, которые находили в лесах "радость дикой жизни" и рассматривали "божьи деревья, как сорт больших вредных сорняков" и вступили в "бесконечную войну с лесами". Но этим Мюир не старался остановить прогресс. "Дикие деревья, - отмечал он, - найдут место в садах и полях". Подобные противоречия имеют место в его дискуссиях о защите лесов. С одной стороны, он ратовал за кампанию сохранения лесов, как полную и безоговорочную. В то же время, он также защищал точку зрения лесничеств о непрерывной производительности, полностью разделяя идеи Пинчота и его идеи "целесообразности хозяйствования". Переняв опыт Европы, как модель для Америки, Мюир заявлял, что "оптимальное состояние преобладает, когда государственные лесные массивы не остаются без употребления, но дают столько древесины, сколько возможно без уничтожения их". В завершение Мюир добавил, что выборочная вырубка зрелых деревьев обеспечит лесам состояние "неиссякаемого фонтана изобилия и красоты".

Ахиллесовой пятой этой попытки компромисса был факт того, что даже благоразумнейшие методы лесозаготовки и расчистки обязательно влекут за собой гибель деревьев. Существование дикой природы просто несовместимо с продуктивным лесным хозяйством. Готовность Мюира пропускать мимо эти противоречия, идя рука об руку с Пинчотом, положили начало факту широкой оппозиции к другим формам защиты лесов, временно объединивших всех последователей принципов сохранения. Расколу не смогло противостоять даже эссе Мюира, опубликованное в августе в ежемесячнике "Атлантик". 4 июня 1897 г. Конгресс рассмотрел Акт хозяйствования лесами, который не оставил сомнения, что дикая природа не будет заповедной. В соответствии с требованиями лесничеств и западных законодателей, Акт провозгласил основной целью заказников "снабжение древесиной и удовлетворение потребностей в ней народа США". Он также открыл леса для разработок руды и выпаса скота. Мюир больше не питал надежд, что эти леса останутся дикими.

Решающим ударом по доверию Мюира к лесничествам стала встреча с Пинчотом летом 1897 г. в Сиэтле. Пинчот, активный носитель идеи благоразумного использования ресурсов, опубликовал сообщение в газетах Сиэтла, санкционирующее выпас овец в лесных заказниках. Для Мюира этот компромисс с "копытной саранчой" был неприемлем. Столкнувшись с Пинчотом в холле гостинницы, он потребовал объяснений. Мюир бросил: "Что ж, я не хочу больше иметь дела с вами. Прошлым летом в Каскадах вы собственноручно констатировали, что овцы наносят много вреда". Эта личная размолвка символизировала конфликт понятий, разрушивший движение природоохранителей.

Новый подход Мюира появился в январе 1898 г. в его втором эссе в ежемесячнике "Атлантик". Это был резкий контраст к предыдущей статье в августе, полное отсутствие упоминаний о лесничествах и использовании леса. Вместо этого Мюир описывает заказники, как "нетронутые леса", искусно разработанные "божьими благодеяниями". Полностью освободившись от поддержки школы Пинчота, он прилагал усилия, чтобы убедить читателей в важности дикой природы и необходимости ее сохранения. Поэтому он использует каждый удобный случай для содействия и поддержки национальных парков. С этой целью он отложил мировое турне 1903 г. вместе с Чарлзом Сарджентом, в надежде "сделать что-нибудь для лесов, разговаривая свободно вокруг костра с Теодором Рузвельтом". Президент лично предлагал Мюиру составить кампанию в Йосемите, включавшей в себя ночевки на снегу, по возвращению из которого он громко сказал: "Это был грандиознейший день моей жизни". "Мистер Президент, - спросил Мюир однажды, - если Вы собираетесь быть выше ребячества, т.е. убийства животных, не считаете ли нужным бросить это дело совсем?" Застигнутый врасплох Президент ответил: "Мюир, я думаю, Вы правы". Одним из результатов похода в Сьерру было согласие Президента на предложение Мюира о том, что Калифорния отказывается от Йосемитской долины в пользу включения ее правительством в соседний национальный парк. Конгресс зафиксировал этот акт в 1906 г., а двумя годами позже усилия Мюира закончились тем, что еще один объект - Гранд Каньон стал национальным памятником.

После 1905 г. крестовый поход за природу вызвал действия противоположного характера. Пинчот, как шеф службы лесов США и опекун лесных заказников, стал более активным. Очень эффективный пропагандист в своей отрасли, Пинчот и его коллеги быстро достигли успеха в замене термина "охрана" термином "благоразумное использование". Расстроенные защитники природы не имели другого выбора, как назвать Пинчота "деконсерватором". Драматическая конференция по сохранению природных ресурсов, состоявшаяся в Белом Доме в 1908 г., отдала первенство утилитаризму и разумному использованию. Как главный организатор конференции, Пинчот не внес Мюира, Джонсона и других важных представителей в заявочный список. Но он не мог подавить в корне популярный энтузиазм к дикой природе, что в начале 20-го века достиг величия национального культа. "Людям нужна дикая природа не как источник древесины и ирригации, а как источник жизни" - сказал Мюир. Он побудил людей гордиться этим феноменом, ибо посвятил этому свою жизнь.

наверх страницы