Родерик Нэш и идея дикой природы

В 1960 г. молодой студент-историк Родерик Нэш принялся писать оригинальную диссертационную работу об американской идее дикой природы. В 1964г., когда Конгресс США принял Закон о дикой природе, Нэш защитил диссертацию, а в 1967 г. выпустил ее отдельной книгой под названием "Дикая природа и американский разум". И надо сказать, она сразу завоевала популярность, став классикой природоохраны. Уже к 1973 г. книга выдержала 7 изданий, а затем была неоднократно доработана. В 1981 г. лос-анжелесская "Тайм" упомянула ее среди сотни наиболее влиятельных книг, изданных в США в последней четверти столетия.

В настоящее время ни одна серьезная философская или историческая работа в мире о проблемах сохранения дикой природы не проходит без ссылки на эту книгу.

В своей работе автор скурпулезно показывает развитие идеи дикой природы. В ранние и средние века (за исключением разве Китая и Японии) к дикой природе относились как к проклятой территории, месту жительства чертей и дьявола. Однако святой Франциск Ассизский, Петрарка, а затем поэты-романтики Байрон, Шелли, Гете, Вордсворт вдруг заговорили о дикой природе как месте, вызываемом у человека восторг, восхищение, вдохновение.

Дальнейшее развитие идея дикой природы получила у американских националистов, гордящихся, что дикие уголки США выгодно отличают их страну от урбанизированной Европы. Их знамя похватили американские трансцендалисты Ральф Эмерсон, Генри Торо и Джон Мюир, узревшие в дикой природе лицо Бога и впервые заговорившие о моральных правах дикой природы. Американские экологи Роберт Маршалл и Олдо Леопольд привнесли в идею дикой природы некоторые научные экологические принципы, американский природоохранник Говард Занисер - юридические, а современные американские писатели и экофилософы Холмс Ролстон III, Гарри Снайдер, Дэвид Броуэр, Эдвард Эбби, Линда Грэбер - передовые философские и этические понятия.

Таким образом, современная идея дикой природы заключается в том, что дикая природа является нечто большим, чем просто ресурс или важный компонент экологических систем. Дикая природа - это особое священное пространство, Совершенно Иное, независимое государство, существующее вне человеческого контроля, ущемляемое человеком меньшинство. Дикая природа имеет свою внутреннюю ценность, свои интересы, свое достоинство, свою цель и моральные права на существование и свободу. Дикая природа не злая, она моральна, красива и религиозна. Существование дикой природы хорошо само по себе, а уничтожение или контроль над ней являются неправильными по своей сути. Согласно современной идее дикой природы, мы должны любить, ценить, уважать дикую природу ради нее самой, а не ради потребностей человека. Современная идея дикой природы восстанавливает древнее понятие священности участков дикой природы, расширяет рамки демократии до защиты моральных прав, свободы, автономии и независимости дикой природы и ее видов. Современная идея дикой природы - это идея спасения всей оставшейся дикой природы на Земле.

Следует особо подчеркнуть, что несмотря на некоторое влияние европейских философских традиций (Кант, Локк) и восточных религий (буддизм, синтоизм, даосизм), современная идея дикой природы, в основном, имеет американские корни (Эмерсон, Торо, Мюир, Маршалл, Леопольд, Занисер, Броуэр, Эбби, Формэн, Ролстон III, Снайдер, Грэбер и др.). Недаром именно в США были созданы первые в мире национальные парки, первая в мире служба охраны дикой природы, разработаны основы экологической этики, впервые утвержден закон о национальной системе защиты дикой природы, действуют мощнейшие в мире общества защиты участков дикой природы на манер Сьерра-Клуба или "Прежде Земля!".

Кстати, следует отметить, что в отечественной природоохранной философии и культуре неоднократно высказывались идеи, созвучные американским. Взять хотя бы известные статьи Г.А. Кожевникова и А.П. Семенова Тян-Шанского в защиту права дикой природы на существование, стихи Николая Клюева и Александра Львова о священности дикой природы, Николая Щербины о благоговении перед любыми живыми существами, картины Г.И. Чорос-Чуркина, прославляющие дикую природу Алтая. К большому сожалению, по известным политическим причинам идея дикой природы не получила развитие в Советском Союзе.

Нужна ли современная идея дикой природы странам СНГ, имеет ли она еще какие-либо ценности кроме познавательной? Несомненно да! Во-первых, она привлекает наше внимание к защите не только уже заповеданных участков дикой природы (заповедники, национальные парки, заказники и т.д.), но и к охране всей оставшейся незаповеданной дикой природы.

Во-вторых, не умаляя экологических или хозяйственных аргументов в защиту участков дикой природы, она значительно повышает ценность дикой природы в глазах людей, приводя религиозные, этические, эстетические, культурологические, либерально-демократические аргументы. Что, в свою очередь, значительно расширяет базу защитников дикой природы, которая должна состоять не только из биологов и экологов, но и религиозных деятелей, философов, писателей, художников, политиков, юристов и т.д.

В-третьих, в отличие от идеи защиты биоразнообразия или живой природы, направленной узко на сохранение видов и их взаимоотношений, современная идея дикой природы расширяет рамки нашего морального внимания не только на живую, но и на мертвую природу (горы, скалы, минералы, дюны, водные источники и т.п.), а также на эволюционные, экологические и геологические процессы.

В-четвертых, современная идея дикой природы обращает внимание на особую защиту дикой природы на территории охраняемых природних объектов - заповедников, национальных парков, заказников и т.д., где пока, к сожалению, не все благополучно.

Еще одним несомненным достоинством современной идеи дикой природы является ее идеальная (а не утилитарная) направленность, основанная на морально-религиозных принципах добра, свободы, прав, любви, уважения и сострадания.

Киевский эколого-культурный центр одним из первых в СНГ стал популяризировать современную идею дикой природы, опубликовав по этой теме серию книг и статей в "Гуманитарном экологическом журнале" (В. Борейко, 2001, Современная идея дикой природы, К.; В. Борейко, Е. Поминова, 2000, Зарубежные философы дикой природы, К.; Л. Грэбер, 1999, Дикая природа как священное пространство, К.; "ГЭЖ, 2001, т.3, спецвыпуск" и др.).

Однако, как и следовало ожидать, в среде отечественных природоохранников к современной идее дикой природы проявилось неоднозначное отношение. Некоторые, не желая вступать в противоречие с православными традициями, возражают против восприятия участков дикой природы как священного пространства, вторые, будучи в душе прагматиками и материалистами, более склонны по старинке опираться в своей деятельности только на науку и экономику, третьи, в целом поддерживая современную идею охраны дикой природы, опасаются, что ее в основном идеалистические мотивы не будут понятны широким слоем населения.

Однако, возражения критикам современной идеи дикой природы не является задачей этой статьи. Я надеюсь, что читатель, прочитав эту книгу, сам разберется, какую позицию ему занять. Отмечу лишь, что несмотря на критику (в основном исходящую от поборников эксплуатации участков дикой природы), современная идея дикой природы продолжает свое триумфальное шествие по земному шару, обретая все больше сторонников. Это выражается не только в многочисленных изданиях на разных языках (а тепер и на русском) книги "Дикая природа и американский разум", но и в постоянном увеличении заповедных участков дикой природы (где исключается всяческое ее использование), в проведении Международных конгрессов дикой природы (7 состоялся в конце 2001 г., в Южной Африке), в организации обществ по защите дикой природы (особенно активно они действуют в США, Канаде, Австралии, скандинавских, африканских странах, а теперь и странах СНГ). И в этом огромная заслуга замечательного американского историка и экофилософа Родерика Нэша.

Владимир Борейко, директор Киевского эколого-культурного центра

Глава I
Определение термина "дикая природа"

У понятия дикая природа ("wilderness"), на первый взгляд, есть обманчивая конкретность. Трудность заключается в том, что будучи существительным, слово выступает в роли прилагательного. Нет специфического материального объекта, который выражало бы это слово. Это понятие выражает скорее качество (как следует из наличия суффикса "ness"), что продуцирует определенное настроение или ощущение у индивидума и, в последствии, может закрепляться этим индивидумом за специфической местностью. Из-за этой субъективности универсально приемлемое определение дикой природы весьма расплывчато.

Дикая природа в понятии одного человека может быть обочиной дороги, местом для пикника - в понятии другого. Охотник из Юкона счел бы путешествие в Северную Минессоту возвращением к цивилизации, в то время как для отдыхающего из Чикаго это было бы несомненным приключением в дикой природе. Более того, количество атрибутов дикой местности почти также велико, как и число наблюдателей. И с течением времени отношение к понятию изменилось радикально. Короче говоря, это слово довольно тяжело определить.

Этимология самого слова предлагает один подход к пониманию. В ранних германских и северных языках, из слов которых это английское слово большей частью развилось, корень "will" омел описательное значение "неконтролируемый, своенравный, упрямый, дикий". Из "willed" возникло прилагательное "wild", передающее собой идею потерянности, беспорядочности. В старо-шведском, например, "wild" связано с образом кипящей воды, концептуальной эссенцией, что было нечто неконтролируемое или неуправляемое. Первоначально соотносившись с человеческим поведением, значение термина распространилось и на другие формы жизни. Таким образом, староанглийское "deor" (животное) получило префикс "wild" для отображения существ, неконтролируемых человеком. Одно из самых ранних употреблений этого слова отмечено в датируемой 8 столетием эпической поэме "Beowulf", где "wildeor" упоминается, определяя фантастического дикого зверя, обитающего в мрачных лесистых скалах.

С этой точки зрения происхождение "wilderness" ясно. "Wildeor" изменилось в "wilder", что в свою очередь, дало "wildern" и, наконец, "wilderness". Этимологически этот термин значит "wild-deor-ness" - место диких зверей. Более точное значение "wilderness", как лесистой местности, оправдано, если ограничиться этимологическим обзором корней этого термина в языках Северной Европы. В немецком, например, "wildnis" родственное, однокорневое и "wildor", выражает дикую игру. С другой стороны, романские языки не имеют одного слова для выражения этой идеи, но основываются на одном из ее атрибутов. Так, в испанском - "wilderness" передается "immensidad" или "falta de cultura" (недостаток цивилизации). Во французском - эквивалентами являются "lieu desert" (пустынное место) и "solitude inculte". Итальянцы используют четкое и ясное "scene di disordine o confusione".

Это ограничение термина "дикая природа" ("wilderness") в германских языках связывает его с Севером Европы, где необработанные земли были сильно лесистыми. Следовательно, когда-то этот термин имел связь с лесами. Дикие животные однозначно предпочитают их больше, нежели открытые поля, и леса были логически обоснованными местами, где можно потеряться.

Дальнейшие доказательства поступают из возможности того, что "wild" частично связано с "weald" или "woeld", что в староанглийском значило "лес". Хотя позднее расширение значения слова скрывает оригинальное его значение, первоначальный вид "wilderness" вобщем напоминает о первозданном лесе.

"Дикая природа", конечно, имеет также значение и в человеческих отношениях. Понятие среды, места обитания диких животных предполагает отсутствие людей, и "дикая природа" предположительно - местность, где человек мог бы попасть в неорганизованные, беспорядочные, "дикие" условия. Фактически, "bevilder" возникло присоединением "bе" к слову "wildern". Это предполагает нахождение человека во враждебной среде, где цивилизация, которая обычно руководит и контролирует его жизнь, - отсутствует.

Первое известное употребление термина "дикая природа" относится к раннему 13 веку в "Layamons Brut", но слово не получило широкого распространения до тех пор, когда Джон Виклайф в 14 веке не занялся первым переводом на английский язык латинской Библии. Он и его помощники использовали термин "дикая природа", обозначая необитаемую, бесплодную землю на Ближнем Востоке, где происходило множество событий, описываемых в Завете. Вильям Tиндал продолжил эту практику в 1526 году в переводах греческой и древнееврейской версии Писания, и составители "King James Bible" в дальнейшем обнародовали этот термин. Через это библейское использование понятие лишенной деревьев пустоши попало в столь близкую связь с термином "дикая природа", что Самуэл Джонсон в своем "Словаре английского языка" объяснял это, как "дикая пустыня и место уединения". Его определение оставалось на многие годы стандартом, как в Америке, так и в Англии.

Сегодня словари определяют термин "дикая природа", как необработанную либо неразвитую землю, на которой отсутствуют люди и живут дикие животные. Этим словом также обозначают прочие безлюдные среды, такие как море и другие открытые пространства. О равной важности этих реалий свидетельствует впечатление, которое они производят на наблюдателя. Любое место, где человек чувствует себя неуверенно, потерянным и запутанным, может быть названо дикой природой. Это использование слова с его богатыми фигуральными возможностями выводит его значение далеко за рамки его оригинального содержания. Этим словом также может быть названо большое и беспорядочное скопление вещей, даже произведенных человеком. Таким образом, дикой природой может быть названа часть сада, намеренно высаженная кустами в виде лабиринта. И для христианина слова "дикая природа" долго было потенциальным символом морального хаоса нераскаявшегося, либо концепцией жизни на земле набожного человека.

Генри Адамс решительно изменил оригинальную трактовку этого слова в своем романе о "Дикой природе мужчин и женщин", который он написал в 1880 г. Развитие урбанизации открыло новое поле. Стало возможным говорить о дикой природе улиц или мачт кораблей в заполненной бухте. Автор поставил проблему трущеб и урбанистической дегенерации, назвав романы "Улица дикой природы" и "Неоновая дикая природа". Современный взгляд подразумевал новую дикую природу, которая возникла в мегаполисе. Намек на то, что современный человек чувствует себя таким же незащищенным и потерянным в урбанистической обстановке, как он однажды себя чувствовал в лесу, среди диких животных.

Обычно словари подают смысл термина "дикая природа", как враждебной с человеческой точки зрения, однако, слово приобрело и побочное значение. В отличие от английских словарей, которые избегают двойственных значений, немецкие предполагают их. Согласно Якобу и Вильгельму Гримм и их редакторам, слово "wildnis" имеет двоякий эмоциональный тон. С одной стороны - таинственность, враждебность и угроза и, с другой стороны, - дружественная красота, восхищающая и возвышающая очевидца. И этот второй аспект также сложен. Его концепцией является ценность дикой местности, как сокровища, где тот, кому это необходимо, может отдохнуть от давления цивилизации. Определение "дикая природа" комплексное и частично противоречивое. Когда становится необходимым "привязать" термин "дикая природа" к какой-либо специфической местности, трудности усиливаются. Проблема состоит в том, какую дикую местность должно квалифицировать, как дикая природа или наоборот. Если настаивать на абсолютной чистоте - в таком случае, под термином "дикая природа" следовало бы подразумевать землю, по которой никогда не ступала нога человека. Однако, для многих людей минимальный контакт с людьми и творениями их деятельности не разрушает характеристик слов "дикая природа". Вопрос состоит в степени. Может ли повлиять присутствие индейцев или стада скота? Или пустая жестянка из-под пива? Или самолет в небе? Вопрос о степени - это дополнительная проблема. Ментальный критерий для слов "дикая природа" так же важен, как и физический. Теоретически - если человек не видит, не слышит и не чувствует запаха цивилизации, он в дикой природе.

Исследователь и борец за защиту дикой природы Роберт Маршалл требовал подразумевать под этим словом территорию такой величины, чтобы ее невозможно было пересечь без каких либо механических средств передвижения за один день. Олдо Леопольд, эколог и философ, сформулировал свой стандарт - способность региона "поглотить" двухнедельное путешествие.

Впоследствие, земельные менеджеры и политики без заметного успеха боролись за формулировку работающего определения дикой природы. В 20-х и 30-х годах Лесная служба Соединенных Штатов экспериментировала с различными терминами, пытаясь категоризировать земли, над которыми она осуществляла надзор, но оказалось, что слова "примитивные", "бездорожье" и "натуральные" или "природные" были не более четкими и ясными, чем широкие категории. В отчете Комиссии по рекреации внешних ресурсов от 1962 г. дикая природа определена как "территория земли, площадью более 100000 акров, на которой нет публичных дорог". Также предполагалось, что эта земля не должна иметь значительных экологических нарушений от местной человеческой деятельности, и еще, при определенных обстоятельствах, терпимо следовало воспринимать пастбища для скота и следы ранних лесозаготовок. Авторы Закона от 3 сентября 1964 г., который явился апогеем векового движения в защиту диких земель в Соединенных Штатах, также попытались дать определение. Согласно этому Закону: "... настоящим дикую природу определить, в отличие от территорий, на которых человек и его деятельность доминируют, как ландшафт, где земля и ее сообщество свободны от влияния человека и на котором человек является временным посетителем". Также в Законе утверждалось, что дикая природа сохраняет свой первозданный характер и влияние, и должна сохраняться таким образом, чтобы создавалось впечатление исключительного главенства сил природы. Однако былые трудности сохранялись. Что на самом деле подразумевать под первозданными? И сколько "визитов" "дикая природа" может выдержать?

Осознавая эти проблемы и тенденцию вкладываемого в слова "дикая природа" смысла, зависящего от состояния души, настроения, весьма соблазнительно предоставить этому слову определять себя самого и воспринять дикую природу как такими местами, которые люди обычно называют "дикими".

Возможным решением проблемы является концепция спектра условий или сред, начиная с полной нетронутости с одной стороны, и полной цивилизованности - с другой. Эта идея пространства между полюсами полезна, потому что предполагает оттенки и смешение. Дикая природа и цивилизация являются антиподами и смешиваются в разнообразных пропорциях, определяя характер территории. В средней части спектра находится сельская или пасторальная среда (пахота), которая представляет собой баланс сил природы и человека. На один пункт ближе к полюсу дикой природы человеческое влияние встречается реже. В этой части спектра цивилизация существует, как внешний пограничный пост. С другой стороны - степень человеческого воздействия возрастает.

Необходимость обнаружения водораздела, где нетронутость становится цивилизованностью, становится менее давящей. К тому же идея спектра может позволить сделать различия между дикой природой и такими концепциями, как загородная местность, пограничье и сельская местность.

В зависимости от контекста, например, "природа" может быть синонимом дикой природы, либо может подразумевать городской парк. Масштаб также важен для определения дикой природы. Земля в этой категории доминировала бы, как среда без человека, место диких зверей. Наличие чего-то вроде жестянок из-под пива или даже дороги не дисквалифицировало бы местность, а передвигало бы ее по направлению к полюсу цивилизованности. Обширные, практически не модифицированные регионы были бы очень близки к абсолютной дикой природе. Северо-Американский континент - в первую очередь может служить примером. Его огромные пространства и живущие там индейцы рассматривались, как форма "wildeor" и чья дикость не противоречила характеру дикой местности. Новый Свет также был дикой природой ко времени его открытия, потому что европейцы считали его таковым. Они считали, что контроль и порядок, насаждаемые ими природе, отсутствовал и человек был враждебен...

Глава II
Отношение к дикой природе в ранние и средние века

Европейцы открыватели и поселенцы Нового Света были знакомы с дикой природой даже до того, как они пересекли Атлантику. Некоторые первые знакомства относятся к позднему средневековью, когда на континенте все еще существовали дикие пространства. Однако, более важным было значение "дикой природы", как концепции западной мысли. Под ней инстинктивно воспринималось нечто враждебное человеку - опасная и некомфортабельная среда, против которой цивилизация вела непрерывную борьбу. Европейцы знали обитателей леса, как важную часть их фольклора и мифологии. Его темные и загадочные качества сделали его декорациями, куда донаучное выражение поместило рой демонов и духов. К тому же дикой природой и фактом, и символом проникнут еврейско-христианский традиционализм. Все, кто проходил курс Библии, знакомы с понятием "дикая земля". Как результат, первые эмигранты осваивали Северную Америку с массой предвзятых идей о дикой природе. Это интеллектуальное наследие Старого Света Новому не только не помогло дать первоначальный ответ, но и оставило глубокий след в американской мысли.

Система ценностей примитивного человека состояла из категорий выживания. Он ценил то, что способствовало его благополучному существованию и боялся того, чего не понимал или не мог контролировать. "Лучшими" были деревья, которые давали пищу и укрытие. "Лучшей" была плодородная и хорошо орошенная земля, служившая к тому же обителью. Среди наиболее желанных условий жизни была простота и безопасность, так как природа, считалось, была призвана служить интересам человека. Практически все ранние культуры имели такую концепцию земного рая. Не суть важно, где они воображали себе его местонахождение и как бы они не называли его, в представлении всех он имел щедрую, обильную и благотворительную природу и в переводе, например с персидского назывался - роскошный сад. Превалировал мягкий климат. Спелые плоды падали с каждой ветви и не было шипов, ранящих протянутые руки. Животные в раю жили в гармонии с человеком. Страха в этом идеальном порядке природы не было, ибо он был нежелательным.

Если рай был наибольшим добром раннего человека - дикая природа, как его антипод, была его наибольшим злом. С одной стороны - среда, подобная саду, потакающая каждому его желанию. С другой - опасная и всегда неподвластная его контролю. И фактически, именно с последним условием вынужден был бороться примитивный человек. В то время, когда не было иной альтернативы - существование в дикой природе было запрещаемым. Безопасность, счастье и прогресс, казалось, зависили от отрыва от дикой природы. Это стало сущностью достижения контроля над природой. Огонь был первым шагом; приручение некоторых диких животных - следующим. Постепенно человек учился контролировать землю и выращивать урожай. В лесах стали появляться просеки. Это наступление на дикую природу определило человеческое продвижение к цивилизации. Но прогресс был медленным. Веками природа сопротивлялась слабому наступлению. Люди мечтали о жизни без дикой природы. Примечательно то, что многие верования "размещали" рай на острове. Но раем дикие участки, окружавшие первые поселения, не воспринимались. В мифах не было места для дикой природы.

Природа оставалась отвратительной даже в таких благосклонных к ней цивилизациях, как греческая и римская. Чествование природы, воспетое в классической литературе, ограничивалось разнообразием культивированных, пасторальных сюжетов. Красота природы была привязана к плодородию, иначе говоря, к полезности. Римский поэт первого века до н.э. Лукреций говорил о своем времени в поэме "О природе вещей", наблюдая серьезный дефект в том, что "так много земли неоправдано занято горами и лесами с дикими животными". Еще Лукреций выражал надежду, что "в нашей власти избегать эти места".

Обращаясь к истории, Лукреций рисовал мрачный портрет доцивилизованной жизни в дикой природе. Люди жили ужасным существованием, встречая опасности на каждом шагу и выживая согласно древнему закону - либо съел, либо съеден сам. С очевидным удовлетворением Лукреций констатировал, как люди избавили себя от этих условий, введя в обиход одежду, металлы и вероятно, "корабли, агрокультуру, городские стены, законы, оружие, дороги". Это помогло человеку контролировать природу и достичь безопасности. Культурное очищение и все очарование жизни последовало за освобождением от дикой природы.

Когда Лукреций и Виргилий и их последователи сознавались в своей любви к природе, выражая желание оставить города для того, чтобы вести естественную жизнь - они имели в виду пасторальную сельскую среду. Лукреций восхвалял усилия первых фермеров, чей труд "заставил леса все дальше отступать в горы". Это давало пространство таким желанным культивированным пейзажам. Они "являли собой поля, пастбища, виноградники и серо-зеленые оливковые рощи, переполненные прекрасными плодами". Если это был идеал, то дикая природа только и могла быть запрещаемой и отвратительной. В то время, как невозможность контролировать или использовать дикую природу была основным фактором человеческой враждебности - "террор" природы также имел свои корни. Фольклорная традиция многих культур имела тенденцию ассоциировать дикую природу c ужасом и чрезвычайностью. Было что-то таинственное в дикой природе, особенно ночью и это будило воображение. Испуганному глазу кроны деревьев казались чем-то гротескным, какими-то поражающими фигурами, а ветер - жутким криком. Дикий лес казался живым. Казалось, какие-то фантастические творения притаились в глубине. Лесов боялись, пытаясь умилостивить жертвоприношениями божества, либо дьяволов.

В классической мифологии был целый зверинец маленьких божков и демонов, которые, как полагали, жили в диких местах. Пан - бог лесов изображался с ногами, ушами и хвостом козла, а телом - человека. В нем сочетались чувствительность и безграничная сила. Греки, которым надо было пройти через леса или горы, ужасались от возможности встретиться с Паном. Очевидно, что слово "панический" возникло из глубокого страха, который сопутствовал путешественникам, слышавшим странные крики в дикой природе и считавшим их доказательством влияния Пана. Сородичами Пана было племя сатиров - людей-козлов, обладавших демоническим характером и любящих вино, пляски и распутство. Считалось, что они появляются только ночью и исключительно в самых темных уголках леса. Согласно греческому фольклору, сатиры обольщали женщин и воровали детей, которые рисковали вторгаться в их лесные логовища. Кентавры дополняли греческое сборище лесных духов. Эти монстры имели человеческую голову и торс, а тело и ноги - козла или лошади. В римской мифологии существа, подобные сатирам, были представлены фавнами, обитавшими также в лесистой местности.

В раннем фольклоре дикая природа центральной и средней Европы также кишела фантастическими существами. Некоторые из них были почитаемыми, но вобщем их наделяли устрашающими характеристиками. Все прочие классифицировались как демоны и когорта дьяволов. В скандинавских странах, например, предполагалось, что когда Люцифер и его приспешники были изгнаны из рая, некоторые из них приземлились в лесах и стали лесными духами или троллями. Многие средневековые европейские монстры были прямыми потомками человекоподобных мистических творений классической мифологии. В русском, чешском и словацком фольклорах присутствуют создания, жившие в лесах и горах, с лицом женщины, телом свиньи и ногами лошади.

В Германии, когда ураган проносился по лесу, полагали, что это проносится со своей сворой лающих псов похожий на приведение Дикий Охотник, убивающий все на своем пути. Людоеды-великаны и коварные человеко-волки также отождествлялись с дикими, нетронутыми местностями. Если при определенных обстоятельствах лесные обитатели, вроде эльфов, могли быть полезными людям, все же большинство из них считалось ужасными, и их добавляли к отвратительности дикой природы.

"Беовулф" - эпическая поэма восьмого столетия вобрала в себя многие из этих легенд. Суть истории состоит в конфликте между двумя гигантами вампирами и племенем, к которому принадлежал Беовулф. По мере развития сюжета, становится ясным, что дикая природа была концепцией со своим значением для раннего средневековья. На протяжении всей поэмы необитаемые регионы изображаются в самом наихудшем свете - там сыро, холодно и мрачно. Гиганты вампиры жили "на нехоженых землях, среди волчьих холмов, открытых ветру скал и опасных болотистых топей". Бравый Беовулф отправился в эту дикую природу - "мрачную рощу горных деревьев" мстить монстрам.

Наиболее важным вымышленным обитателем дикой природы средневековой Европы был человекоподобный Дикарь (или Дикарка). Его нагая фигура "вся покрытая редкой шерстью" появляется и в искусстве, литературе и в драмах того периода. Невообразимо сильный, он часто изображался в традициях кентавров - среди выкорчеванных деревьев. Согласно традициям, этот Дикарь жил в сердце леса, как можно дальше от цивилизации. Считалось, что он был кем-то вроде великана-людоеда, воровавшего детей и совращавшего девиц. Его характер в разных местах описывали по разному. В Австрийском Тироле и Баварских Альпах Дикарку воображали жутких размеров, с жесткой щетиной, с огромной отвисшей грудью и уродливым ртом - от уха до уха. Дальше на Север Германии ее воображали меньших размеров и менее жуткой наружности. Ее главным преступлением была подмена человеческих детей своими собственными отпрысками. Вместе с другими лесными демонами Дикари составляли основу мрачной, устрашающей и трудно рассеиваемой жуткости дикой природы.

Иудейско-христианская традиция сформировала иную мифологию в отношение дикой природы, нежели европейцы, которые колонизировали Новый Свет. Создатели Библии отвели дикой природе центральное место в своих повествованиях и описательно, и как символической концепции. Это словосочетание появляется 245 раз в Старом Завете переработанной версии и 35 раз - в Новом. К тому же, несколько сот раз использовались слова вроде "пустыня" и "пустошь" с тем же значением, что и дикая природа, и в некоторых случаях с идентичными староеврейскими и греческими корнями. Согласно древним географам Ближнего Востока, за год на необитаемую землю выпадало менее 4 унций осадков. Эта территория включала в себя полосу земли западнее Иерусалима вдоль реки Иордан и Мертвого моря. Отсюда пустыня простиралась на Синайский полуостров и в Аравию. Без передовых технологий люди не могли выжить в этой неблагоприятной среде. В качестве отличия этой земли от "хорошей", которая благоприятствовала урожаю и скотоводству, евреи использовали множество терминов, которые передавались словами "дикая природа".

Даже в местах, где осадков выпадало более 4 унций, существование было рискованным. Необычайно засушливый сезон мог уничтожить урожай и превратить пахотные земли в пустыню. В этих обстоятельствах люди действительно ненавидели и опасались дикой природы. Более того, поскольку количество осадков было выше человеческого контроля и понимания, поэтому естественным было дать этому различные религиозные объяснения. Засуха и ее последствия в дикой природе использовались богословами для подтверждения могущественности проклятия высших сил, последствием которых воспринимали эти явления. С другой стороны, одобрение богов значило изобилие жизненно важной воды. Например, климат и география Ближнего Востока сделали многозначительным обряд крещения.

Содержание Старого Завета свидетельствует о том, что евреи считали дикую природу проклятой землей и связывали это с недостатком воды. Когда Бог из Старого Завета хотел покарать грешных людей, он счел условия дикой природы своим наимощнейшим оружием: "Я поверну реки и иссушу их русла... Я прикажу облакам не давать дождя". Города Содом и Гомора были опустошены и превращены в пустоши с колючими кустарниками в наказание за грехи их граждан.

И наоборот, когда Бог хотел выразить свое удовлетворение, его наибольшим благословением было превращение дикой природы в рай. "Земля, вроде Эдемского Сада была перед ними, - писал автор, - а за ними была отчаянная дикая природа". История о Саде и его утрате внесла в сознание Запада идею о том, что дикая природа и рай были физической и духовной противоположностями.

История израильтян добавила иное в иудейско-христианское понимание дикой природы. После исхода из египетской неволи около 1225 г. до н.э., евреи под руководством Моисея странствовали в пустыне Синайского полуострова около 40 лет. В Старом Завете делается ударение на невзгодах, которые встречались в этой "ужасающей пустыне", к тому же все пережитое в пустыне было жизненно важно для израильских племен. В течение трех лет Бог, почитаемый их отцами, как Яхве, обещал быть их специальным защитником. В сердце пустыни на горе Синай Моисей получил десять заповедей, на которых возникло соглашение между Яхве и Израилем. После того Бог чудотворным снабжением водой и пищей продемонстрировал свою защитную силу. Он также обещал, что если израильтяне останутся верными соглашению, он позволит им выйти из пустыни и войти в обетованную землю молока и меда.

Опыт 40-летних скитаний израильтян наполнили дикую природу несколькими значениями. Во-первых, она воспринималась, как убежище от грешного и преследуемого общества. Во-вторых, дикая земля обозначала среду для поиска и приближения к Богу. Это было связано со значением проверочного рубежа, где избранные люди должны были усилиться, очиститься и подготовиться войти в землю обетованную. Дикая природа никогда не теряла своего сурового и запретного характера. И именно из-за этого она была незаселенной и могла бы являться убежищем настолько, насколько им может быть дисциплинарное учреждение. Парадоксально восприятие дикой природы, как средство очищения и доставки в райскую землю обетованную. Но расположенности к самой по себе дикой природе в еврейской традиции не было.

Опыт исхода выработал традицию обращения к дикой природе за свободой и очищением веры. Когда общество стало самодовольным и ненабожным, религиозные лидеры стали смотреть на дикую природу, как на место переосмысления и как на убежище. Когда Илья искал вдохновения и руководства божьего, он отправился в дикую природу и через сорок символических дней получил их, как Моисей на пустынной горе. Иногда целые группы оставляли обжитые части Израиля и уходили в дикую природу с намерением достичь определенной степени чистоты и простоты, чтобы таким образом подготовить путь для прихода Мессии. Наиболее известным таким апокалиптическим сообществом были ессеи, которые жили в пещерах недалеко от Мертвого моря во 2 ст. до н.э. Они надеялись на то, что их пребывание, как пример их предков в Синайской пустыне, приведет к иной и лучшей земле обетованной.

Важность дикой природы, как убежища, была увековечена в христианстве. Иоан в Новом Завете был коллегой Моисея, Ильи и ессеев. Он искал дикую долину на реке Иордан для оживления веры и подготовки к приходу Мессии. Когда Иисус пришел к Иоану в Иудейской пустыне, пророчества были исполнены. Сразу же после этого Христос был направлен в пустыню Духом для искушения его дьяволом. Это, вместе с 40 днями поста, ассоциируется с испытанием Израиля во время исхода. И дикая природа сохраняла значение, как среды зла и испытаний, где происходило очищение. Иисус появлялся из дикой природы подготовленным обращаться к Богу.

В раннем и средневековом христианстве дикая природа сохраняла свое значение земного царства сил зла, с которым церковь должна была бороться. К этому сводились усилия миссионеров в Северной Европе. Христиане считали свою работу успешной, когда они вырубали дикие леса и рощи, где язычники правили свои обряды. В более фигуральном смысле, дикая природа представляла христианскую концепцию ситуации, которую человек встретил на земле. Это была смесь его природной склонности к греху, искушения суетного мира и самих сил зла. В этом мировом хаосе он был потерянным, захваченным христианством в надежде достичь земли обетованной, которая располагалась в раю, на небесах.

Вместе с тем христианство имело идею о том, что дикая природа могла быть местом убежища и религиозной чистоты. Известен успех христиан-монахов в познании уединенности дикой природы, проводя время в медитации, духовном осознании и моральном совершенствовании. Классическим примером был св. Антоний, который в 3 веке уединился в пустыне между Нилом и Красным морем. Впоследствии, монашество стало процветать, и многочисленные ревнители-фанатики искали уединенных убежищ. В 4 веке св. Василий Великий организовал монастырь в пустошах к югу от Черного моря и с гордостью повествовал: "Я живу... где есть Бог". Описание Василием лесистых гор, где он жил, предполагает даже узнаваемую красоту в дикой природе. Вобщем, монахи видели ценность дикой природы только в возможности избежать испорченности общества. Она была местом, где они надеялись разжечь пламя, которое должно было преобразить дикую природу в божественный рай.

Традиция стремления в необитаемые края, где можно достичь свободы поклонения сохранилась в средние века. Позднее, в 12 веке, например, Питер Вальдо, купец из Лиона, стал пропагандировать форму христианского аскетизма, который включал в себя отказ от всех мирских удовольствий и богатств. Церковь неодобрительно смотрела на намеки Вальдо на ее материализм. В 1184 г. последовало отлучение Вальдо от церкви, и он и его последователи были провозглашены еретиками. Отказываясь отречься и принимать смерть от инквизиции, несколько тысяч вальденианцев решили скрыться в Альпах, на границе между Францией и Италией. В пещерах и укрытых долинах дикой природы они нашли убежище от религиозного преследования в среде, способствующей их философии и самоотречению.

Среди средневековых христиан св. Франциск из Ассизи был исключением, подтверждающим правило. Он жил в покорности перед миром природы. Предполагая, что птицы, волки и другие создания имеют душу, св. Франциск проповедовал им, как равным. Этот вызов идее о возвышенности человека над природой должен был изменить превалировавшую концепцию дикой природы. Но церковь заклеймила последователей св. Франциска как еретиков. Ставка христианства была слишком велика в понятии о том, что Бог поставил человека доминировать над остальной природой (Генезис 1:28), чтобы отказаться от нее с легкостью.

Вера в то, что хорошие христиане должны поддерживать отчужденность от мирских удовольствий, помогает определить отношение к дикой природе. Идеальным фокусом для средневекового христианина было достижение небесных красот, а не наслаждение земными. Такой подход склонял к сдержанности в отношении красоты природы. Поэтому во времена Ренессанса христианство оказывало решительное сопротивление движению постижения диких ландшафтов. Подъем Петрарки в 1336 г. на гору служит примером. Скорее всего, он не имел никаких иных намерений, кроме постижения некоторых "прелестей", которые он встретил в странствиях "свободный и одинокий, среди гор, лесов и рек". "Мне открылась прекрасная панорама, - писал Петрарка другу, - и я стоял ошарашенный". Его ноги были в облаках, а на горизонте виднелись заснеженные Альпы. Возможно, Петрарка и спустился бы с горы с тем же чувством восхищения видом, если бы ему не пришло в голову открыть "Исповедь св. Августина". Случайно он открыл то место, где человеку внушалось не восхищаться красотами пейзажей, а искать избавления. Петрарка ответил как христианин: "Я был смущен. Я закрыл книгу злой на себя за то, что восхищался земными красотами, хотя должен был усвоить, что нет ничего прекрасней души". После этого он спешно покинул пик, "обратив свой внутренний взор поверх себя, и возвратился к своему пристанищу, бормоча проклятия мирской красе за то, что она отвлекает людей от их основной заботы".

Принимая пример св. Франциска и Петрарки во внимание, сравнение раннего западного отношения к "дикой природе" с другими культурами подчеркивает огромное влияние иудейско-христианской традиции во взращивании и усилении антипатии. На далеком Востоке, для контраста, отношения человека и природы были отмечены уважением и любовью, отсутствующими на Западе. Индийские ранние религии, особенно джайнизм, буддизм и индуизм подчеркивали сострадание всем живым существам. Человек воспринимался как часть природы. И дикая природа, как считали восточные люди, не была наделена значением зла и несвятости, а была почитаема, как символ и даже суть божественности. В 5 веке до н.э. китайские даосисты считали мир природы бесконечной и благотворной силой. Дикая природа не была проклятой. Далекие от избегания диких мест китайцы почитали их с надеждой достижения единения и ритма, которыми, как они считали, наполнена вселенная. Первая японская религия синто - была формой поклонения и обожествления гор, лесов, штормов и потоков рек, которым отдавалось преклонение перед плодородными сельскими угодьями, поскольку, как они полагали, нетронутые земли более сильны, чем возделываемые. В соединении Бога и дикой природы, в отличие от западных верований, синто и даосизм прививали любовь к дикой природе, а не ненависть.

Как результат этих религиозных взглядов и возможно из-за особенностей цивилизаций, лежащих в основе их государств, китайские и японские художники-пейзажисты стали воспевать дикую природу на тысячу лет раньше западных художников. В 6 веке полотна с изображениями природы были основной формой искусства. Часто художники-философы уединялись в дикой природе на многие месяцы для медитаций, поклонения и познания, и, если возможно, внутренней гармонии. Природные перспективы доминировали в этом жанре, тогда как фигуры людей если вообще и появлялись, то играли второстепенную роль на фоне деревьев, рек и скал.

Куо Ши - мастер пейзажа 11 века, выражал свою художественную философию карандашом и кистью. Его эссе "По пейзажной живописи" начиналось риторическим вопросом: "Почему благородный человек восхищается пейзажем?" Ответ был далек от ответа цивилизованного человека - "потому что это может обогатить его натуру". Расширяя свою мысль, Куо Ши продолжал: "Грохот суетного мира и закрытость людских жилищ - это то, к чему человеческая сущность питает отвращение, тогда как туманность, мглистость и охотничий дух гор есть то, что человеческая натура ищет и что редко может найти". Согласно ему, цель пейзажной живописи состоит в том, чтобы дать человеку возможность насладиться красотой природы и усвоить ее уроки тогда, когда человек не может этого сделать непосредственно созерцая природу. То, что Куо Ши имел ввиду дикую природу, а не пастораль, очевидно из части его эссе, где ударение сделано на скалах, соснах, реках и особенно на горах.

В отличие от классицизма, иудаизма и христианства - восточные культуры не опасались и не питали отвращения к дикой природе, как не чувствовали они конфликта между религией и ценностью красоты природы, как это было с Петраркой. Западная идеология сформировала предвзятое отношение к дикой природе, и заселение Нового Света было дополнительной возможностью для выражения этого отношения.

Глава III
Романтизм и дикая природа

Как велики преимущества уединения!
Как величественна тишина вечных сил природы!
Есть нечто в великом слове - "дикая природа",
ласкающее ухо, ободряющее дух человека.
В нем содержится религия!
Ествик Ивенс, 1818

Признание дикой природы начиналось в городах. Писатель, владеющий пером, сделал первый жест, направленный на сопротивление распространенной сильной антипатии, чего не сделал первопроходец с его топором. Идеи этих литераторов определились их опытом, потому что в большинстве они видели в дикой природе то, что хотели видеть. В шестнадцатом и семнадцатом веках европейцы заложили основы подходящих интеллектуальных позиций. Понятие грандиозности и колоритности вело к использованию эстетики диких мест в пользу деизма, соединявшего природу и религию. Объединенные с примитивистской идеализацией жизни в природе, эти идеи подготовили почву для романтического движения с далеко идущим значением для дикой природы.

Дикая природа не стала от этого менее заброшенной, мистической, хаотичной, но, в некоторой степени, были желанны новые интелектуальные воззрения на эти качества. Европейские романтики восторгались дикой природой Нового Света, и постепенно некоторые американцы в городах из литературного интереса начали заимствовать сходные позиции. Однако, безразличие и враждебность относительно дикой природы оставались вобщем-то доминирующими. Даже энтузиасты защиты природы считали трудным полностью исправить точку зрения первопроходцев. Еще в середине 19 века некоторые американцы имели сильно выраженный акцент этого воззрения.

Часть людей представляла себе дикий простор как проклятое и безбожное место, враждебно воспринимаемое. Понимание появилось в объединении Бога и диких мест. Смена подхода началась с прорыва европейских астрономов и физиков, ознаменовавшего начало эры просвещения. Как только ученые обнаружили Вселенную всю сразу, которая была безбрежной, сложной и гармоничной, они усилили веру в божественное начало этого величественного и чудесного творения. И в то же время они чувствовали благоговейный страх, что расширение знаний о Солнечной системе вызвало увеличение великих физических черт Земли, таких как пустыни и океаны. Результатом была поразительная смена понятия "дикая природа". Горы, например, в начале 17 века рассматривались как бородавки, прыщи, волдыри и другие безобразные деформации поверхности Земли. Названия отдельных горных вершин, как-то Дьявольский перст в Англии, говорят о господствующем мнении. Но в конце столетия возникли противоположные подходы. Книги, названия которых говорят сами за себя: "Священная теория Земли" Томаса Барнета (1684), "Мудрость божья и сотворение Земли" Дж. Рея (1691), использовали детально разработанные теологические и географические аргументы для усиления вероятности факта, что горы могли быть творением рук Господа, хотя и не совсем по его образу. Сознание того, что нецивилизованные регионы оказались под влиянием Бога раньше, нежели Сатаны, было только шагом к постижению того, что прелесть и величие картин дикой природы сравнимо разве что с Богом.

Выражение этого нового ощущения дикой природы, как понятия возвышенного, получило широкое распространение и употребление в 18 веке. Понятие возвышенного, как эстетическая категория, изменило мнение о том, что природа прекрасна тогда, когда она удобна, плодородна, упорядочена. Безбрежные, хаотичные пейзажи также приятны. В соответствии с критериями возвышенности даже страх, внушаемый дикой природой, был необязательным. Эдмунд Бурк в своей работе "Философское исследование происхождения наших идей о возвышенном и прекрасном" (1757) выразил идею, что ужас в отношении природы произошел скорее в результате благоговейного торжества и восхищения, нежели от боязни и отвращения. Шестью годами позже Иммануил Кант в своей работе "Наблюдения за ощущениями прекрасного и возвышенного" выделял из двух чувств то, которое дает возможность относиться к природным чертам Земли - горам, пустыням, штормам, как к эстетически приятным. Такие взгляды значительно расширили понятие упорядоченной, пропорциональной красоты. В "Ремарках к лесным пейзажам и картинам лесной местности" Гилпина (1792) внушался риторический стиль четкого определения нецивилизованной природы. Дикая природа осталась той же, но изменение вкуса было изменением отношения к ней.

Возвышенность предполагала связь Бога и Природы. Деизм с его акцентом на Создателя или первопричину Вселенной использовал эти взаимоотношения, как основание религии. Конечно, с той начальной поры человек думающий поверил в духовное начало всех объектов и процессов природы, но природные доказательства были обычно второстепенными и дополняющими открытие. И дикая природа, как что-то нелогичное, была исключена из категории природы. Деисты, несмотря ни на что, полностью основывались в своей вере в существование Бога, обращаясь за объяснениями к природе. Более того, они рассматривали дикую природу, как чистое проявление природы как таковой, специальным предназначением которой являлось быть чистейшей средой, посредством которой Бог показывает свою силу и величество. Духовная истина наиболее убедительно проявилась в незаселенных местностях, тогда как в городах и селах люди были заняты работой, ниспосланной Богом. Вместе со смыслом возвышенности деизм помогал заложить фундамент значительного интеллектуального поворота. В середине 18 века дикая природа воспринималась с чистотой и набожностью, что предварительно определялось отсутствием людей. Люди находили все больше возможностей для восхваления, даже возводя в культ то, что прежде ненавидели. Хотя деизм и возвышенность произошли в большей мере от просвещения, они содействовали возникновению различных понятий о природе.В отношении к природе романтики предпочли дикий, свободный путь развития. Отбрасывая дотошно упорядоченные сады Версаля, так привлекательные для просвещенного разума, они вернулись к запущенным лесам. Дикая жизнь, терпящая и чувствующая отвращение к человеку и его делам, взывала к ним. Она не только предоставляла им спасение от общества, но также была идеальной платформой индивидуалам-романтикам в осуществлении культа. Заброшенность и полная свобода пустоши создавали наилучшее окружение для меланхолии или торжества.

Примитивизм был одной из наиболее важных идей романтизма. Примитивисты верили, что человеческое счастье и благополучие убывают в прямой пропорции от степени цивилизованности. Они идеализировали культурные проявления, наиболее близкие к дикости или предыдущей эпохе, в которой, как они верили, каждый человек был проще и лучше. Притягательности примитивизма и романтизма предшествует западная мысль о сути дикой природы, а также позднее средневековье, где многие народные традиции основывались на благородном варварстве. Выхваченный из своего дикого убежища и принесенный назад в цивилизацию, Дикий Человек, возможно, стал больше рыцарем, чем заурядной личностью. Контакт с дикой жизнью был основоположником его исключительной силы, дикости, твердости, смешанной с невинностью и врожденным благородством. Более того, перед эротической удалью Дикого Человека бледнеет цивилизованное человечество.

Традиция Дикого Человека-супермена вела к идее благотворного уединения в дикой природе. Германские писатели 15 века замечали, что жители городов делали все для поисков среды обитания Дикого Человека. Идиллическая жизнь, вероятно, ждала вошедших в леса. Мир, любовь и гармония, думали они, заменяют тоску, конфликты и материализм городов. Что возвращение к примитивизму может освободить человека от социальных ограничений, которые препятствуют полному выражению чувственности. Ганс Захс в своем труде "Оплакивание Диким Человеком мира безверия" (1530) начал с каталога недостатков, присущих городам и попытался объяснить, как протестуя, недовольные бросили цивилизацию, дабы обитать в пещерной пустоши. По словам Захса, они живут там в высшей простоте, успокоенные, и ждут там своих заблудших собратьев.

Ганс Захс писал за пол-столетия до выхода эссе "О каннибалах" Монтеня, ознаменовавшего начало расцвета европейского примитивизма. После этого заявления резко возрос энтузиазм у популярных литературных собраний к благородной дикости и дикой жизни в природе. В начале 18 века они широко использовались как инструмент критики цивилизации. В Англии такие писатели, как Уортонс, Шефтсбери и Поуп атаковали "дымные города" с их "блеском и помпой", одновременно тоскуя по "неразрушенной, непроторенной дикой жизни". Более разоблачительным в этом отношении был Даниель Дефо с "Жизнью и неожиданными приключениями Робинзона Крузо". Опубликованная в 1719 г., с огромным успехом вышедшая книга повествовала о действительном опыте, испытанным моряком, проведшем годы в неблагоприятных условиях на пустынном острове возле чилийских берегов.

В Европе лидером примитивистов был Жан Жак Руссо. Одно время он не идеализировал полностью дикое состояние и не выражал личного желания возвратиться в леса. В "Эмиле" (1762) Руссо убеждал современников объединить примитивистские качества с современной цивилизованной жизнью. Его книги восхваляли грандиозность диких пейзажей Альп, стимулирующих поколение писателей и художников к восприятию обычаев романтизма.

Новый Свет с его изобилием дремучих лесов и дикой жизни будоражил романтическое воображение. Некоторые европейцы предприняли путешествие через океан, чтобы удовлетворить свою потребность примитивизма. Среди первых посетителей был Франсуа Рене Шатобриан, который провел пять зимних месяцев в Соединенных Штатах в 1791-92 гг. Путешествуя чащами северного Нью-Йорка, он отмечал "бредовое" состояние, охватившее его, наслаждавшегося отсутствием дорог, городов, правителей и королей. В заключение он сказал: "Напрасным представляю себе скитание по большим (европейским) обработанным равнинам... зато среди этих пустынных мест душа наслаждается возможностью скрыться и потеряться среди безбрежных лесов... смешаться и раствориться... с дикой величавостью Природы". Вернувшись во Францию, он написал две популярные новеллы: "Атала" и "Рене", повествующие в романтическом свете о жизни индейцев в "величественных пустошах Кентукки". Главный герой новелл, прототип романтического героя, ищет "нечто для заполнения безбрежной пустоты своей сущности" и находит свободу, волнующую новизну весьма привлекательной дикой природы.

Следуя Шатобриану, ряд европейцев с романтическими представлениями, такие как Алексис Торквилль, посетили или писали о американской дикой природе. Джордж Гордон, больше известный как лорд Байрон, стал одиним из наиболее откровенных и влиятельных защитников дикой природы. "С ранней юности мой дух отличался от душ других людей... мои беды, переживания и мои силы сделали меня чужим... моя радость в пустоши" - гласила одна из его характеристик. Для своих героев Байрон выбрал меланхолический цинизм, как последствие разочарованности цивилизацией, ведущий их к пониманию истинной ценности забвения диких мест. Обворожительность возможности побега от общества привлекала внимание к дикой жизни Нового Света и к людям, поглощенным этой идеей. Байрон прославляет Даниеля Буна, героя-романтика, а не первопроходца-завоевателя. В байроновской "Исповеди" (1816), взятой его поколением за манифест, читаем: "Есть наслаждение от дремучих лесов, есть восторг от одинокого берега, есть общество, где совсем нет вторжения... Я люблю больше не человека, а природу". Байрон думал именно о дикой части природы и его работа, явившаяся высшей точкой достижений европейских романтиков, на протяжении столетия была непререкаемой. Американцы, признавшие дикую природу, полностью доверились этим традициям и сделали эти идеи первостепенными.

Энтузиазм, проявившийся к дикой природе, основанный на романтизме, деизме и чувстве возвышенности, развивался в среде интеллектуальных европейцев, окруженных городами и книгами. В Америке первыми отдали должное природе писатели, художники, ученые, туристы, интеллигенция - люди, не смотревшие на природу взглядом первопроходца.

Вильям Берд Второй был одним из первых в данном случае. Родившись в штате Вирджиния, формировался как личность в Лондоне, где получил знания и овладел манерами английского мелкопоместного дворянства. Вернулся в колонию в 1705 г. на обширную семейную плантацию Вестовер, которую унаследовал, занялся политикой. Но все же Берд был сильно втянут в английскую социальную и литературную моду, включая рождающееся романтическое восхищение дикой природой.

В 1728 г. Берд начал работать в комиссии штата Вирджиния по исследованию границы между колонией и штатом Северная Каролина. Работа забросила его в верховья Южных Аппалачей, и его описание этого региона "История линии раздела" явилось первым в Америке расширенным комментарием о дикой природе, вызывавшим иные чувства, нежели враждебность. Берд описал экспедицию в эту "большую глушь", как полное восторга приключение. Он говорил о том, что партии случалось останавливаться в домах, но даже когда это случалось, они отдавали предпочтение ночевке под открытым небом, потому что намного приятней находиться в природном жилье. В примитивистской манере он обобщает: "Человечество много теряет, пребывая в теплых жилищах на мягких постелях".

Исследовательская работа вела их дальше на запад, в необитаемые земли, и возбуждение Берда росло. 11 октября 1728 г. они впервые достигли Аппалачских гор. Берд описал их в "кручах облаков, восходящих одно за другим".

Несмотря на недостаток сильных религиозных предпосылок, Берд наслаждался дикой природой полностью благодаря своим интеллигентским склонностям. Первым делом, он был хорошо знаком с эстетическими и литературными взглядами относительно дикой природы, о которых большинство его колониальных современников ничего не знало.

Опыт Берда также показывает, что американская признательность дикой природе была не всегда безупречной. Старая антипатия первопроходцев сдавалась нелегко; в некоторой степени романтический энтузиазм служил прикрытием противоречивых отношений. Неубедительными выглядели ссылки Берда на "печальную дикую жизнь" и высказанная благодарность "день за днем нас кормила щедрая рука Провидения среди необитаемой природы". В духе приграничных жителей Берд идеализировал пасторальную природу. Созерцая дикую долину, замечая, что "ничего ей не нужно, но все же эту картинку дополнили бы пасущиеся на лугу коровы, овцы и козы на холме".

В середине столетия новые ноты зазвучали в научных записках. Джон Клейтон, Питер Калм, Андре Мишу и местный самоучка Бертрам, ботаник, были взволнованы таким положением дел, ибо американская природа - это не только сырьевая база цивилизации, но и научная лаборатория. Завоевание не было их первичным интересом, иногда они бросали работу, чтобы полюбоваться пейзажем. Полагаясь на европейскую мысль о мире природы, взрастившую деизм и смысл возвышенности, они предположили, что, как писал Марк Кейтсби, дикая природа учила их "славным делам Создателя".

Ботаник второго поколения, Бертрам, возвел свои впечатления от дикой природы в исключительную степень. Родившись в семье, где высоко ценили живость мысли, Бертрам, перед тем как начать в 1773 г. обширное исследование природы на Юго-Востоке, был хорошо осведомлен о романтическом мировоззрении. На протяжении последующих четырех лет он прошел около 5000 миль, ведя детализированный дневник. Предыдущие ботаники Нового Света, поглощенные изучениями, уделяли слишком поверхностное внимание дикой природе. Бертрам менял такой порядок. В 1975 г. он забрался на гору в северной Джорджии. " Оттуда я наслаждался обзором, онемев от великолепия и глубины... гор, дикую чащу которых я пересек недавно". Позднее он добавил: "Мое воображение с этого момента полностью занято раздумьями об этом великолепном просторе... Я был почти без чувств... от нового вида рододендрона".

Что заставило Вильяма Бертрама забыть рододендрон и радоваться дикой природе - ее грандиозность. Его описания отмечают первое широкое использование этого термина в американской литературе. Этому служит примером почти каждая страница его "Путешествий". Разбив лагерь на берегу озера Джордж во Флориде, Бертрам признавал настоящее "соблазнение этой очаровательной сценой примитивной природы", а в пустошах Каролины он "заметил с восторгом изумительную, благоговейно величественную сцену великолепия и энергии, мир, загроможденный скалами". Для него, как и для европейских эстетов, величественность природы обозначала суть Божью, и Бертрам неоднократно восхвалял "высшего автора", чья "мудрость и сила" нашла отражение в дикой природе.

Как и Вильям Берд, Бертрам поддержал сущность романтического примитивизма. "Наше состояние, - сообщал он из одного лагеря во Флориде, - было подобно состоянию первобытного человека - мирное, удовлетворенное, дружественное". Но, опять же, как у Берда, позиция относительно дикой природы у Бертрама была во многом изменчива. Горы казались мрачными, даже угрожающими. Пользуясь этим случаем, Бертрам заметил, что, возможно, люди нашли утеху в цивилизации, ибо были стадными существами. Вспоминая приятную остановку в Чарльстоне, он сравнил себя с несчастным Небугаднеззаром, выгнанным из общества "и вынужденным скитаться в горах и чащах, питаться и ходить стадом с дикими лесными чудовищами". Однажды, охваченный такими депрессивными мыслями, Бертрам взошел на утес, с которого была видна простирающаяся на запад дикая равнина. В тот же момент страхи покинули его, и он восторженно воскликнул: "Это поразительная картина великолепия". Страхи и сомнения не смогли затмить любовь Бертрама к дикой природе.

Таких, как Берд и Бертрам, было в колониях немного. Многие из современников разделяли с первопроходцами их неприязнь к дикой природе, поэтому трудно двигалось признание свободной природы в океане сомнения. Новые отношения сосуществовали с немного измененными старыми. Похоже, ранний национальный период романтического мировозрения был только частью американской оценки дикой природы.

В конце 18 века некоторые американцы открыли для себя примитивизм. В 1782--82гг. Филипп Френо печатает серию эссе под необычным названием "Лесной философ", в которой отшельник служит в качестве глашатая авторской критики цивилизованного общества. Неоднократно философ противопоставляет свою простую, моральную жизнь в лесу Пенсильвании извращенному существованию жителей городов. Десять лет спустя Френо вернулся к этой же теме в "Томо-Чики эссе". Там он принял облик индейца, ознакомившегося с цивилизацией и противопоставил "этого дикого лесного гения безвкусице от искусства". В 1880 г. Бенджамин Раш, врач из Филадельфии, точно увязал примитивизм и дикую природу, подмечая, что "человек есть природное дикое животное и... взятое из леса, не будет никогда счастливым... пока не вернется снова обратно".

Пока Френо и Раш излагали свой примитивизм в гостинных Филадельфии, выдающийся адвокат Ествик Ивенс воплощал свою философию в практику. Зимой 1818 г. Ивенс одел буйволью меховую шубу, высокую меховую шапку и мокасины и в компании двух собак выступил в пеший тур на Запад длиной в 4000 миль. Он заявил: "Я желаю снискать простоту, первобытные ощущения и добродетель дикой жизни, избавиться от искусственных привычек, предрассудков и недостатков цивилизации... и среди уединения и благородства западных лесов исправить человеческие представления и найти правду, интересующую людей". Это было сущностью примитивизма, и Ивенс придерживался ее с последовательностью и уважением к дикой природе. Однажды, проходя краем южного берега озера Эри, он излил свои чувства в победную романтическую песню: "Как велики преимущества уединения! Как величественна тишина вечных сил природы! Есть нечто в великом слове - "дикая природа", ласкающее ухо, ободряющее дух человека. В нем содержится религия!" В рамках западной мысли это была относительно новая идея с революционными выводами. Отождествление религии с дикой природой вопреки принятым взглядам, создало основу признания, а не ненависти.

Заявив о том, что путешествие состоялось зимой из-за его желания полностью ощутить "удовольствие от страданий и новизну опасности", он предложил иную причину, по которой американцы его поколения смогли бы смотреть на природу благосклонно. В начале 19 века, впервые в американской истории, стало возможным жить и даже путешествовать, не соприкасаясь с природой. Все больше люди стали жить на обустроенных фермах или в городах, где они были лишены трудностей и страха перед природой. Учитывая преимущества комфорта больших ферм, библиотек и городских улиц, пустошь приобрела совсем иной характер, нежели во время первопроходцев. Для Ествика Ивенса и других джентльменов дикая природа стала новизной в виде альтернативы цивилизации.

Его последователи с романтическими вкусами все более находили удовлетворение в общении с дикой природой. В начале 1792 г. Джереми Белнеп, выпускник Гарварда и министр по делам конфессий в Нью-Гемпшире, опубликовал восхищенное описание Белых Гор. Он отметил, что регион этот является "непролазной чащей", достойный внимания "созерцательного ума". Объясняя тем, что "поэтическая фонтазия" может найти полное удовлетворение среди этих диких и суровых пейзажей", Белнеп выделил "древние горы, изумительные подъемы, бегущие облака, грозные скалы, зеленые леса... и бурные потоки", которые "изумляют, успокаивают и восхищают". Он заключает, что почти все в природе, что может вдохновить на создание идей возвышенности и красоты, находится здесь (в пустоши).

Теддеус Мейсон Харрис тоже показал свою признательность дикой природе в журнале, описыващим его путешествие в верховья долины Огайо. Как и Белнеп, Харрис был из Гарварда, и занимал пост министра. Его знали как чувствительного, застенчивого и болезненного; улучшению его здоровья способствовало путешествие на Запад. Начиная с Филадельфии его впечатления возрастали по мере углубления в горы. Особенно ему нравились пустынные горные пейзажи, вызывавшие у него "благоговейный страх и восхищение". Пытаясь понять свои ощущения, он сказал, "что есть что-то, что впечатляет нас с благоговением в тени и тиши этих безбрежных лесов, в глубоком одиночестве наедине с природой человек общается с богом". Так же как и в идеях возвышенности, созданных англичанами 100 лет до того, необъятность и величие дикой природы отождествляется с качествами творца.

Вместе с распространением романтических настроений, признательность дикой природы становилась литературным стилем. В 1840 г. это было уже литературной банальностью - делать периодические вылазки на природу, собирать "впечатления" и, возвратясь к своим письменным столам, описывать брызжущие любовью пейзажи и заброшенные места в романтической манере. Способность воздать должное дикой природе фактически считалось одним из качеств джентльмена. Эссеисты неизменно сочетали наслаждение от дикой природы с изысканностью и хорошей производительностью. Один автор, подписывающийся только как "Джентльмен из Бостона", высказывался, описывая путешествие 1883 г. в Нью-Гемпшир так: "Если родители желают развивать вкус своих детей, то пусть будут близки с лесами, пустошами и горами". Дальше он заявляет, что каждый, стремящийся постичь значимость природы, первым делом должен уйти с головой в природу, "жить среди ее великолепия, часто посещать ее сокровенные романтические уголки, переживать ее колоритные и пустынные пейзажи". Писатели-романтики подобно этому, представляли себя, как особенный социальный тип, восприимчивость которых была выше, нежели у тех, кто применял только экономические критерии относительно дикой природы. Наслаждение дикой природой было для них аристократической чертой.

Несмотря на то, что в моде был романтизм, происходящий от индивидуального, романтического торжества дикой природы, в начале 19 века возник характерный образец стиля и языка. Типичным было послание в "Американский месячник" в 1833 г., содержащее "нежные чувства, неизменно вызываемые впредь уединенными прогулками по просекам". Выборочные цитаты из прозы Байрона и других писателей свидетельствуют о "существовании в нынешнем утонченном состоянии постоянной жажды диких развлечений и опасностей на лоне дикой природы". То были ссылки на преимущества природы, которые "минуя неестественные города, говорят прямо в сердце". Дикая природа была святилищем, избавленным от "суматохи, беспокойства и пустоты общества", а также от "мест, переполненных грязными дельцами от бизнеса". Эти идеи, опора сословия романтиков-энтузиастов дикой природы, регулярно появлялись в периодике, "пейзажных" альманахах, литературных ежегодниках и другой изящной, светской литературе того времени. Прилагательные "возвышенный" и "колоритный" применялись так беспорядочно, что утратили свое значение.

Чарльз Фенно Хофман, нью-йоркский писатель и редактор, был одним из тех, кто сделал вклад в возрастание интереса к дикой природе. Он предпринял путешествие в долину Миссисипи в 1833 г. Письма шли назад в нью-йркскую "Америкен", позднее он собрал их в книгу, повествующую о человеке, очарованном "прекрасной дикой природой", с которой он неожиданно встретился. Однажды прозревшие люди чувствуют нехватку смысла "прекрасное и величественное". Для Хофмана это "необыкновенная радость в дикой природе". Путешествия привели его в места, не нуждающиеся ни в обработке, ни в товариществе, - в этом была их привлекательность. "Я чувствовал, - писал он, - дикое наслаждение сродни явлениям эгоистичного удовольствия тем, что это место, столь уединенное и прелестное... цвело в одиночестве для меня". После экскурсии на Запад, Хофман становится редактором "Американского Ежемесячника" в Нью-Йорке, но продолжает искать дикую природу в период отпусков. Фактически, он одним из первых превознес горы Адирондак как Мекку для любителей диких пейзажей. Для жителей Нью-Йорка, которые не могли отлучиться далеко от города, Хофман включил в журнал такие статьи, как "Дикие пейзажи возле дома, или намеки для летнего туриста".

После хофмановского "открытия" Адирондакских гор, они приобрели популярность, как прибежище энтузиастов дикой природы. Д.Т. Хедли в своей работе "Адирондак или жизнь в лесу" описал удовольствие отдыхающих, находящихся там. Плодовитый автор и репортер нью-йоркской "Трибюн", Хедли разработал общепринятые нормы восхваления дикой природы. Горы, объявленные "туманностью, ужасом, грандиозностью, силой и красотой", были в деистическом смысле, произведением Господа и "символом Его всемогущества". Как человек чувствительный, Хедли заявлял, что "найти избавление в дикой среде от борьбы и раздоров людей" было сущим "очарованием". Или о себе: "Я люблю свободу дикой природы и отсутствие общепринятых форм в ней. Я люблю долго бродить в лесу, волнующие, восхитительные картины, открывающиеся с вершин седых гор. Я люблю все это и я знаю, что это лучше, чем переполненные города, и всегда будет лучше и для души и для тела". Хедли сказал в своей книге "Руководство путешественнику": "Каждый, имеющий сильные ноги и крепкое сердце, любящий природу и свободу, сможет наслаждаться отпуском в Адирондакских горах и вернуться к цивилизации лучшим и окрепшим".

Те, чей бизнес заключался в исследовании, ловле животных, возделовании земель и других способах завоевания дикой природы были менее чувствительны, чем городские жители и отдыхающие, к романтическому состоянию. Даже эти случайные показания в донесениях приграничных жителей свидетельствовали о силе этого мнения. В начале 1784 г. Даниель Бун, ссылаясь на "автобиографию" (большей частью это была работа Джона Филсона из Кентукки), показал новые мотивы бок о бок с обычным осуждением дикой природы. Они начинались со стандартных ссылок на "мрачную пустошь", годящуюся разве что для превращения в "плодородное поле". Но сообщение показало также "удивительное восхищение" Буна дикими картинами. Происходило превращение первопроходца в философа-примитивиста. "Не густонаселенный город, - заявил он, - с его многообразием коммерческих и государственных структур, доставил мне такое большое удовольствие, а прекрасная природа, находящаяся здесь".

Росло число приверженцев эстетической ценности природы среди приграничных жителей. Например, Джеймс Огайо Петти, выросший в приграничной семье и ставший траппером в Зап. Миссури, отмечал в своем дневнике: "Я видел много прекрасного, интересного и внушительного в картинах дикой природы". Другой траппер, Осборн Рассел, был более определенным. 20 августа 1836 г. он стоял лагерем в долине Ламар в северо-западном Вайоминге, области, позднее включенной в Йеллоустонский национальный парк, и писал: "Что-то есть в этом романтическом пейзаже этой долины, что я не могу... описать, но впечатление выше моего сознания". Старания Рассела передать свои чувства привели к высокопарной прозе, но это свидетельствовало о наличии способностей к признанию эстетических качеств дикой природы.

Романтизм смягчал мнения тех, кто считал необходимостью завоевывать дикую природу. Упорно преследуя индейцев-семинолов через Эверглейд (болотистая местность во Флориде) в конце 1830 г., врач-хирург в составе армии "пристально рассматривал", несмотря на дискомфорт, "переживая смешанные чувства восхищения и благоговения", этот романс природы. Дневник Джона С. Фремонта о путешествии в 1842 г. в горы Вайоминга переполнен эпитетами "грандиозный", "великолепный", "романтический" пейзаж. Даже когда партия Фермонта скоропостижно закончилась на порогах Платт Ривер и потеряла оснащение, он писал, что "картины были так красочны и, несмотря на наше безнадежное положение, мы заставляли себя часто останавливаться и любоваться ними".

Для некоторых пионеров дикая природа была привлекательна возможностью найти в ней свободу и приключения. По окончании серии экспедиций в Скалистые Горы, Бенджамин Л.Е. Бунвилль отмечал, что возвращение к цивилизации неприятно тем из нас, "чья жизнь прошла в волнующем возбуждении и бдительности приключений в пустоши". Он завершает тем, что радовался бы возвращению из "роскоши и беспутства городов и погружению снова в испытания и риск дикой жизни". Исайя Грегг согласен с этим. Один из первых торговцев в Санта-Фе, он предпринял свое последнее путешествие в 1839 г. и остался жить в дикой природе. Он так и не смог терпеть дальше"спокойное течение цивилизованной жизни" после его "высшей степени возбуждения" в диких чащах. После этой свободы ему было трудно жить в условиях заточения его собственных физической и моральной свобод в тиски "сложных механизмов общественных учреждений". "Выход только в возвращении к природе" - решает Грегг.

Отношение к дикой природе находилось в переходном состоянии. Романтизм, включая деизм и эстетику дикой жизни, рассеяли старые предубеждения, дав дорогу в жизнь благосклонным традициям в отношении дикой природы.

Глава IV
Американская дикая природа

Хотя американский пейзаж и не обладает многими чертами,
составляющими особую ценность пейзажа европейского,
ему присущи свои славные элементы,
неизвестные Европе...
наиболее отличительным и, возможно, наиболее впечатляющим
американским "пейзажем" является его дикая природа.
Томас Коул, 1836

Благодаря романтизму в Америке были созданы благоприятные предпосылки для положительного отношения к природе, факт же независимости стал причиной возникновения другого главного источника подобного энтузиазма. Все стали считать, что главной задачей Америки является оправдание ее недавно обретенной свободы. С этим связывалось не только создание процветающей экономики или стабильного правительства. Построение отличительной культуры считается признаком настоящей народности. Американцы хотели быть уникальными и достаточно ценными, чтобы превратиться из смущенных провинциалов в городах в уверенных в себе граждан. Трудности с этим возникли сразу же. Короткая история страны, слабые традиции и незначительные литературно-художественные достижения явно проигрывали с подобными ценностями Европы. Но, по крайней мере, в одном американцы могли указать на одну неповторимую свою черту - дикую природу, не имевшую аналогов в Старом Свете.

Ухватившись за это различие и подкрепив его теологическими и романтическими идеями о ценности природы, националисты стали утверждать, что природа является не помехой, а настоящим достоинством Америки. Разумеется, источником гордости американцев во многом продолжало оставаться покорение диких территорий, но к середине XIX cт. в них начали видеть культурный и моральный ресурс и основу национального самоуважения.

Сразу после обретения независимости, националисты начали исследовать значение дикой природы. Сперва они пренебрегли "природой вообще", предпочтя ей конкретные природные явления необычного характера или размера. Так, Филип Френо в поисках путей восхваления своей страны в 1780-е Миссиссиппи называл "принцем рек, в сравнении с которым Нил является всего лишь небольшой речушкой, а Дунай - лишь канавой". Томас Джефферсон в особенности восторгался "природным мостом" Вирджинии и такими местами, как ущелье, которое Потомак разрезает в Аллегхинских горах подле Гарпер Ферри (западная Вирджиния). В 1784 г. он заявил: "Этот пейзаж стоит того, чтобы ради него пересекли Атлантику". Итак, американская природа, если не культура, должна была привлечь внимание мира. Поняв, что природа является одним из немногих явлений, способных конкурировать с другими феноменами из Европы, американцы стали отстаивать свою природу от клеветы европейцев. "Примечания по Вирджинии" Джефферсона отчасти объяснялись желанием оградить Новый Свет от нападок французских ученых, касающихся того, что их природные объекты являются худшими по качеству и даже меньшими по масштабу. Он настаивал на том, что в отношении природы его страна не уступает никому, и в качестве доказательства указывал на недавно найденный скелет мамонта, утверждая, что его наследники, возможно, до сих пор бродят в глубине континента. Самюэль Уильямс, священник, интересующийся естественной историей, подобные идеи высказывал в своей истории Вермонта (1794): "Не следует считать, что американская природа является дефективной. Ее животные характеризуются энергией и размерами, превосходящими то, что было найдено в Европе".

Американцы, путешествющие по Старому Свету, прибегали к подобной тактике оправдывания своей страны. Летом 1784 г. Абигайл Адамс приехала к своему мужу, служившему представителем своей страны в Париже. В следующем году Адамсы переехали в Лондон. Несмотря на весь ее патриотизм, блеск и изысканность Европы подавили мисс Адамс. Почти отчаянно она стала искать способы утверждения своей веры в Америку. Должным направлением ей представилась природа, и в своем письме другу в Массачусете в 1786 г. она написала: "Не буду спорить, и с этим согласны все, что в Европе изящные искусства, мануфактура и сельское хозяйство достигли большей степени зрелости и совершенства". Но в некоторых отношениях, как ей казалось, Новый Свет имел свои преимущества - "знаете ли вы, что европейские птицы поют хуже наших? Их плоды также не такие сладкие,как наши, их цветы не такие прекрасные, как наши, их манеры не так чисты и их люди не так добродетельны". И все же Абигайл Адамс не была в этом уверена и она предупреждала своего друга: "Никому этого не рассказывай, иначе будут думать, что я что-то не понимаю и что у меня нет вкуса".

Такое отсутствие уверенности в природе, как основе национализма, объяснялось частично тем, что американцы понимали, что в других странах также имеются интересные птицы, плоды и цветы. Как бы ни хотел этого Френо, Дунай это не канава, и европейские животные не уступают по размерам и силе американским. И в Старом Свете существуют пейзажи, не уступающие видам, превозносимым Джефферсоном. Одной "природы" было недостаточно, нужно было найти аттрибут, присущий исключительно Новому Свету. И поиски эти привели в дикую природу. В начале XIX в. американские националисты стали понимать, что исключительность их природы состоит в ее дикости. В других странах можно было встретить дикий горный пик или участок с диким вереском, дикого же континента не было нигде. И если дикую природу считать посредником, с помощью которого Бог выражается наиболее ясно, то Америка обладает явным моральным преимуществом над Европой, где века цивилизации наложили на Его творения отпечаток искусственности. В силу той же самой логики, американцы стали полагать, что раз их дикая природа обладает такими эстетическими и вдохновляющими качествами, то им самим предначертано художественное и литературное величие.

После появления в 1804 г. поэмы Александра Уильсона "Лесники", многие в Америке иногда с уверенностью, иногда с тревогой, заговорили о том, что дикая природа вдохновляет великую культуру. Уильсон, орнитолог шотландского происхождения, указывал на то, что если "голый вереск и ручьи длиной в пол-мили могут вдохновить тысячи бардов британского острова", то американские "безграничные леса" должны стимулировать еще более великолепную поэзию. Однако, сетовал Уильямс, "дикое величие" Нового Света было все еще неиспользованным. Многие чувствовали, что это лишь вопрос времени. Достаточно, как говорил Дэниэль Брайан, стоять на "диком утесе Аллегани", чтобы начать "говорить восторженным языком вдохновения".

Де Витт Клинтон соглашался с тем, что его страна могла быть оптимистичной в отношении своих культурных перспектив. После обозрения художественных достижений других стран в своем обращении перед Американской Академией искусств, он риторически спросил: "Есть ли в мире страна более подходящая, чем наша, для развития воображения, претворения в жизнь творческих сил мышления и лелеяния взглядов на прекрасное, чудесное и возвышенное?" Мешая романтизм с национализмом Клинтон продолжал утверждать, что "здесь природа совершает свои операции на великолепном уровне". Американские горы, озера, реки, водопады и "безграничные леса" не имеют аналогов в мире. "Дикие, романтические и впечатляющие пейзажи, - заключил он, - создают соответствующее впечатление на воображение, вдохновляют все стороны души и мышления". Примеров подобных заявлений имеется множество. Любого, попытавшегося бы заявить о том, что "необязательно человек, живущий возле большой горы должен быть великим поэтом", тут же обвинили бы в неверности своей стране. Одним из проявлений подчеркивания американцами своих пейзажей была серия иллюстрированных "пейзажных альбомов", отражающих природный национализм. В 1820 г. было запланировано выпустить серию "Живописные виды Америки", где должны были быть изображены "наши величественные горы... беспримерные масштабы наших водопадов, дикая грандиозность наших западных лесов... непревзойденные любыми хвалеными пейзажами других стран". Вышло три выпуска этой серии, и поскольку романтический интерес к природе впоследствии только возрастал, то подобных попыток делалось еще очень много. В тексте Натаниэля П. Уиллиса к "американским пейзажам" утверждается, что "природа в Америке была создана более смелой рукой". Согласно Уиллису, американская природа представляет собой "буйную и масштабную возвышенность... совершенно непохожую на пейзажи других стран". Несколько лет спустя появилась "Домашняя книга пейзажей" со вступительным эссе "Пейзажи и дух". Ее автор Элиас Лиман Магун был уверен в том, что природа является источником божьего откровения: в последних параграфах он благодарит Бога "за то, что еще сохранились дикие места и природа... откуда наши мысли могут отправляться в бескрайнее путешествие". В таких местах, утверждал Магун, "развивались самый сильный патриотизм, интенсивная энергия и наиболее ценные мысли мира". Другим примером этой серии попыток были "Иллюстрированные пейзажи США". Как обычно, здесь имелось вступительное эссе, восхваляющее американский пейзаж, как "не менее дикий, романтический и красивый, чем в любой другой части мира". "И конечно же, - восклицает автор, - "свежие, как будто только что доставшиеся от Творца, являются, несомненно, несравнимыми".

Уверенные заявления приглушили те чувства, которые многие американцы чувствовали в отношении связи их страны с Европой. Несмотря на все свои надежды и официальные провозглашения, националисты все-таки могли скрыто считать Старый Свет меккой всего красивого, утонченного и творческого. Их проблема заключалась в том, что они были провинциалами, желавшими культурной независимости и все же неспособными оторвать своих глаз от европейского солнца или не отправиться за границу для обучения и вдохновения. Особенно трудно было пренебречь длинной историей Старого Света и его богатыми традициями, которые резко выделялись на фоне относительной "грубости" Америки. Никто не мог отрицать того, что когда открыли Новый Свет, Европа испытывала блестящий художественный ренессанс, основанный на двух тысячелетиях культурного развития.

Вашингтон Ирвинг дал этой дилемме провинциалов классическое выражение. Когда в 1815 г. он отправился в Старый Свет, он уже был известной литературной личностью и предметом гордости американцев. В Англии его охватили противоречивые чувства, и он выразил их в своей "Книге набросков" (1819-20). В качестве достоинств "своей страны" Ирвинг перечислял "чудеса природы", включая "ее долины, изобилующие диким плодородием..., ее безграничные равнины и дремучие леса". В заключении он говорил: "У американцев нет потребности в поиске величия и красот природных пейзажей за границей". Но в Европе, по мнению Ирвинга, было также много достойного похвалы: именно тех качеств, которые зависили от отсутствия той же самой дикости, которая прославили Америку. Особое впечатление на него произвели "накопленные сокровища веков", хроника прошлых достижений человека, отраженных в пейзаже. "Мне хотелось бродить, - говорил Ирвинг, - по местам прославленных достижений, ступать следами древних, слоняться вокруг разрушенного замка, размышлять на развалинах башни, короче говоря, отрешиться от реальности настоящего и затеряться в тени величия прошлого". Романтический темперамент, влекший его к дикой природе, заставил его также восторженно относиться и к истории Европы.

17 лет Ирвинг оставался за границей, и его соотечественники стали считать, что он "отвернулся" от Америки. Однако, патриотизм Ирвинга не исчез, и в глубине души он продолжал испытывать тягу к дикой природе. В 1832 г., перед своим отплытием в Америку, он писал своему брату о желании увидеть американский Запад, "попрежнему пребывающий в состоянии девственной дикости, где можно увидеть стада буффало, бродящих по прериям индейцев". Прибыв в Нью-Йорк, Ирвинг присоединился к партии комиссионеров, отправлявшихся к индейцам Канзаса и Оклахомы. Этот контакт с дикой природой для человека, только что прибывшего из Европы, обладал особым значением. Несколько недель, проведенных среди природы, убедили его в том, что мало что может быть полезнее для молодых людей, чем "жизнь в диком лесу среди прекрасной природы". Он добавлял: "Мы отправляем нашу молодежь за границу, где она становится праздной и изнеженной, мне кажется, что перед этим ей следовало бы побывать в наших прериях, где она смогла бы обрести мужество, простоту и самостоятельность, согласующуюся с нашими политическими институтами". Если этими словами Ирвинг и хотел оправдаться за свое долгое добровольное пребывание в Европе, как утверждали критики, контраст Старого и Нового Света на основе дикой природы был очень разительным. И все же Ирвинг пренебрег собственным советом и в 1842 г. опять пересек океан, чтобы задержаться в Европе еще на четыре года. Его поведение следует объяснить не лицемерием, а противоречивостью. Симпатии Ирвинга, как в случае со многими его современниками, не были однозначно на одной стороне. Цивилизованная утонченность Старого Света и дикость Нового Света были одинаково притягательными.

Противопоставить или возразить что-либо древности Европы, привлекшей Ирвинга, было разумеется нечего, и все же кое-кто пытался представить это в ином свете. К 1830-м гг. некоторые интеллектуальные патриоты ухватились за саму идею отсутствия американской истории - ее дикую природу, как ответ на притязания Европы и свои собственные сомнения. Например, во время своего путешествия на Запад в 1833 г. Чарльз Фенно Хоффман сказал, что он почитает "седой дуб" более, чем "загнивающую колонну". Эти символы Нового и Старого Света вызывали и более эмоциональный контраст: "Разве могут сравниться храмы, воздвигнутые римскими грабителями, башни, где укреплялись феодалы-угнетатели, разве могут сравниться кровавое происхождение первых или деспотические суеверия вторых, с древними лесами, в которых чувствуется божья рука, и где природа, в ее ненарушаемой неприкосновенности, веками откладывала свои плоды и цветы на Его алтарь!" Дикая природа, как считал Хоффман, заменила Америке историю. Более того, сравнивая грабителей, кровь, деспотизм и варварство с алтарями и святынями, он не оставлял никаких сомнений относительно своей убежденности в том, что американское наследие является более невинным и моральным. Не в состоянии повторить европейские замки и костелы, Хоффман просто заменил их на природу.

После Ирвинга и Хоффмана путешественники с романтическими вкусами часто выражали ту идею, что дикая природа Америки превосходит природу других стран. Немногие из них, вроде поэта Джоэля Т. Хэдли, действительно видели Альпы. Он, кстати, также заявлял о том, что Адирондак их превосходит. Другие, менее путешествовавшие, все же были удовлетворены тем, что "Альпы настолько известные своей историей, и которыми восхищаются все путешественники и поклонники горных ландшафтов, не сравнятся по дикости, величию, романтичности, живописности и красоте, которая окружает озеро Тахое". Иногда защита американской природы обретала очень страстный характер: "Фигу вашей итальянской природе!, - кричал один патриот, - в нашей стране природа царит в ее девственной красоте..., природа нашей страны предстает во всем ее пышном очаровании..., первозданная красота и сила здешней природы заставляет душу распуститься подобно цветку". Природа оказывалась козырем националистов.

В начале XIX в. настолько много усилий было затрачено на призывы к созданию национального стиля, что, повидимому, на актуальное его сотворение сил практически не осталось. Однако, постепенно американская литература и искусство стали обретать свою отличительную характерность. "Темы" Нового Света были сущностными, и дикая природа оправдывала чаяния американцев. Романтики наделили ее ценностью, тогда как националисты вещали о ее уникальности. Творческие натуры вскоре нашли применение природе в поэзии, прозе и живописи.

Уильям Каллен Брайант был одним из первых главных американских писателей, обратившихся к дикой природе. В его стихотворении "Танатопсис" (1811) он говорит о "бескрайних лесах, где течет Орегон". Четыре года спустя Брайант выявил свою полную приверженность романтическому духу, советуя тем, кто видел уже достаточно "печали, преступлений и тревог" цивилизованной жизни, "отправиться в эти дикие леса и посмотреть на природные логова". Он также чувствовал моральное и религиозное значение природы: "Лесной гимн" (1825) начинается со слов: "Рощи были первыми божьими храмами", и Брайант говорил о своем собственном намерении удалиться в "дикие леса", чтобы обрести там спокойствие и возможность поклоняться Богу. Гордясь тем, что в его стране имеются такие места, Брайант заявлял в стихотворении, прославляющем гору Монумент в Беркшире, что "те, кто хочет увидеть красивое и дикое, смешанное в гармонии на лике природы, должны взобраться на наши скалистые горы". В 1833 г. в "Прериях" он прославлял уже изолированность и необъятность Великих Равнин. Заключает свое стихотворение он выражением восторга, который чувствует, пребывая на природе в одиночестве. Сорок лет спустя его энтузиазм вовсе не ослабел. В 1872 г. он отредактировал и написал вступление к "Живописной Америке", альбому с пейзажами, и заявил о том, что "у нас самые дикие и красивые пейзажи во всем мире". Зачем путешествовать в Швейцарию, считал Брайант, если на американском Западе имеется множество диких гор.

Писатели-романисты также не остались в стороне. В романе Джеймса Кирка Полдинга "Лесной житель" (1818) описывается, как один пастушок оставил Гудзонскую Долину, отправившись в "западную глушь". Этот роман заставил американских писателей задуматься о литературном потенциале границы. Обращение к Западу, а не Европе, по мнению Полдинга должно было "дать новизну темы". Сперва Фенимор Купер не обратил на это внимания. Его первый роман "Предосторожность" (1820) был явным подражательством английскому жанру. На следующий год появился "Шпион", повествовавший о событиях американской революции, и общественность приняла его намного лучше. Но настоящим литературным героем страны Купер стал с выходом "Пионеров" (1823). Благодаря этому своему первому бестселлеру и четырем другим очень популярным романам о Кожаном чулке, написанным в последующие 18 лет, он воспользовался литературными возможностями дикой природы. Дикие леса и прерии, которые Купер знал и прекрасно изображал, были неотъемлемой частью этих романов. Романы о Кожаном чулке и другие "лесные" романы Роберта Монтгомери Бирда, Тимоти Флинта и Уильяма Симмса были явно американской прозой, так как они отмечены печатью уникальности американской среды.

С точки зрения зарождающегося американского восхищения природой, важным было то, что хотя Купер и был "заинтересован" в распространении цивилизации на запад, он не изображал природу, как досадное препятствие, которое следует победить и покорить. Вместо этого Купер хотел показать ценность природы, как явление, оказывающее моральное воздействие, источник красоты и место волнующих приключений. Нэтти Бампо, или Кожаный чулок, стал глашатаем романтических веяний, касающихся возвышенности и святости природы. Сам Нэтти является лучшим наглядным тому свидетельством, так как долгое пребывание среди лесов сделало его добрым и моральным человеком. В силу своего благородства, он и многие дикари были вынуждены отступать перед злом белых поселенцев. В "Пионерах" Нэтти перебирается из города в уединение леса и говорит, что городской житель не знает "насколько часто божья рука видна в данной природе". Он также критикует Европу, утверждая в "Прериях" (1827), что в отличие от девственного Нового Света, Старый Свет следовало бы назвать "изношенным, изнасилованным и святотатственным". И Нэтти и Купер верили в "честность лесов".

Купер косвенно облагораживал природу, осуждая тех, кто был нечувствительным к их этическим и эстетическим ценностям. Хотя его романы о Кожаном чулке описывали события, происходящие на границе, эксплуатация природы в них не одобряется. Пионеры, бездумно уничтожающие природу и ее существа, такие как Билли Кирби в "Пионерах", семья Измаэля Буша в "Прериях" и Харри Хэрри в "Убийце оленей" (1841), занимают на общественной шкале Купера самые нижние позиции. Кожаный чулок, с другой стороны, был идеальным пионером, так как он почитал дикую природу и пользовался ею с уважением. Его устами Купер выражает осуждение эксплуататоров: "Они бичуют своими топорами саму землю. Те горы и охотничьи земли, которые я видел, лишены своих даров Господа безо всяких угрызений совести со стороны тех, кто это совершил!" Конец Нэтти был уже близок. Он ушел за Миссиссиппи, но волна переселенцев настигала его. На своем смертном одре он сказал: "Насколько ухудшенной оказалась красота природы за два коротких поколения".

Хотя Купер и восхищался силой духа Нэтти, его собственное отношение было гораздо противоречивее. Влечением к природе и огорчением по поводу ее исчезновения его мысли не ограничивались. Купер знал, что цивилизация также обладает "правами", которые в итоге должны будут возобладать. Уничтожение природы было трагедией, но это была вынужденная трагедия, цивилизация была большим благом. Конечно, на пограничной стадии общество вряд ли будет иметь таких достойных людей, как Кожаный чулок и даже многие индейцы, но для Купера это была полуцивилизация. Со временем, как от считал, появятся утонченные джентльмены и леди, вроде капитана Миддлтона и Инез де Кераваллос из "Прерии", судьи Мармадьюк Тэмпла и Оливера Эффингема из "Пионеров", и можно подозревать, самого Купера. Это была элита, чье понимание красоты и закона возвысило человека над зверем. Даже Нэтти Бампо, несмотря на все его достоинства, недоставало общественного статуса, чтобы чувствовать себя на равных на таком уровне. Купер полагал, что ради такого общества стоило пожертвовать дикой природой. Выводов пионеров он достиг, не прибегая к их аргументации, и не осуждая дикую природу. Для Купера это было противопоставлением не добра злу и света тьме, а двух видов добра, при котором победителем выходит большее добро. Романы о Кожаном чулке заставили многих соотечественников Купера чувствовать себя и гордыми, и пристыженными в связи с покорением природы.

В 1833 г., когда были написаны "Пионеры" Купера, один молодой человек отказался от нестабильной карьеры портретиста и обратил свой значительный талант на изображение, как он сказал, "диких и великих черт природы: горных лесов, не знавших человека". В последующие несколько десятилетий Томас Коул привлекал широкое внимание, как человек, прославляющий природу Америки. Его пейзажи дополняли поэзию и прозу, явившись средством приучения американцев к великолепию родных ландшафтов. Но, как в случае с Купером, любовь Коула к природе временами омрачалась влечением к цивилизации. Коул - романтик-энтузиаст, пантеист и вдохновитель появления школы реки Гудзон, не был односторонним человеком. Он не только рисовал, но и писал, и в его письменных трудах раскрывается его душа, поглощенная диалогом с самой собою насчет преимуществ и "ограничений" американской природы.

Коул эмигрировал в США из Англии в 1818 г. в возрасте 17 лет и осел со своей семьей в Огайской Долине. Красота, которую он прочувствовал в лесах этого региона, глубоко его тронула и определила выбор его профессии. Надеясь перевести свои чувства в образы, Коул перебрался в Нью-Йорк и открыл для себя горы Кэтскилл. Три пейзажа, робко выставленные на выставке, привели поклонников искусства в восторг и поощрили Коула продолжить свое занятие. Следующие четыре года он путешествовал с блокнотом и тетрадью для скетчей по самым диким местам. Для него природа обрела как эстетическое, так и религиозное значение, и увиденное приводило его в романтическое исступление. Результатом кэтскиллского периода были такие картины, как "Восход на горе", "Пейзаж со стволами деревьев" и "Вид возле Тикондерога", драматические композиции, изображающие отрывистые утесы, темные ущелья и нависающие грозовые облака. Эти работы и "Северо-Западная бухта, озеро Виннепесоки, Н.Х." были непохожи на произведения в классической пейзажной традиции, так как в них не было каких либо следов человека и его трудов, или же они были уменьшены до муравьиных размеров. На этих полотнах доминировала дикая природа, и Купер с Брайантом присоединились к восхвалениям Коула, как человека, делавшего вклад в дело популяризации дикой природы и в американский национализм. Согласно одному из его друзей, Коул "старался воплотить то, что было характерным в удивительном величии и дикости горы, озера, леса и американской дикой природы".

Хотя в конце 1820 гг. Коул писал, что "на лоне дикой природы приятное встречается также часто, как и цветы" и заявлял о том, что он всегда из гор в город возвращается "с предчувствием зла", иногда он страшился диких мест. Грань между благоговением перед возвышенным и настоящим страхом была очень незначительной. Однажды в Кэтскиллс Коулу пришлось пережить бурную грозу. Сперва, как он пишет в журнале, он отдался стихии и объявил эту ситуацию "романтической". Но по мере усиления бури, его экстаз сменился на недобрые предчувствия. Когда же буря утихла, Коул с радостью увидел как "в долине внизу расположился домик, из которого спокойно курился голубой дымок". Осенью 1828 г. художник отправился в Белые Горы, где перед лицом дикой природы его охватили противоречивые чувства. В своем журнале он пишет: "Человек может стремиться к таким местам и находить удовольствие в их открытии, но на него находит мистический страх, который заставляет его побыстрее оттуда убраться. Величественные элементы природы слишком суровы, чтобы одинокий человек мог глядя на них быть счастливым". В более позднем, неопубликованном стихе "Духи дикой природы" говорится о том, что дикой природы для ободрения и воодушевления недостаточно, любовь и дружба также необходимы. Тяга к уединению в дикой природе и притягательность цивилизации разрывали Коула и его искусство в разные стороны.

В 1829 г. Коул обрел финансового покровителя, готового оплатить его путешествие за океан, но его американские поклонники, и возможно сам Коул, испытывали неуверенность и сомнения. Не станет ли его пребывание за границей причиной перемены его художественных вкусов? Его друг Брайант понимал это и в 1829 г. написал "Коулу, художнику, отбывающему в Европу". Смысл этого произведения заключался в том, что во время своего путешествия Коул должен стараться "сохранить яркими ранние, дикие образы". Коул оставался за границей, главным образом в Лондоне, Париже и Флоренции и, как подозревал Брайант, величие Европы не прошло для него незамеченным. Хотя он не колеблясь раскритиковал нынешних художников, старые мастера были вне всякой конкуренции. Как и Ирвинг, Коул особенно остро воспринял те осязаемые пласты, которые история и традиция наложили на европейские пейзажи. "Хотя американские пейзажи часто очень хороши, - утверждал он, - нам не хватает того, что заставляет нас так ценить пейзаж в Старом Свете. Просто природы недостаточно. Чтобы пейзаж выглядел законченным, он должен содержать человеческий интерес, фактор и действие". И все же Коул почти с отчаянием продолжал сопротивляться "этому ходу мыслей". В 1832 г. он написал из Флоренции о том, что полотно, которое он посылает домой, заставит его соотечественников "похвалить меня за то, что я не позабыл эти величественные пейзажи дикой природы..., сцены, чье удивительное величие не имеет себе равных в этой части Европы". И все же, в то же самое время он продолжал рисовать замки, акведуки и разрушенные храмы. Вернувшись в Америку, Коул продолжал исследовать эти противоречия. Свои мысли он изложил в "Эссе об американском пейзаже", зачитанном 16 мая 1835 г. перед Национальной Академией дизайна. Он сказал: "В цивилизованной Европе первозданные элементы природы уже давным давно уничтожены или изменены... На утесах, которых нельзя было убрать, высятся башни и все долины упорядочены плугом. Повсюду ландшафты свидетельствуют о пребывании человека и его "героических делах". "Время и гений наложили свой неизгладимый отпечаток" на пейзажи Старого Света. Это действительно прекрасно, но Коул тут же добавляет, что американцам тоже есть чем похвалиться. Америке не хватает прошлого, но "ее пейзажи своим великолепием превосходят европейские. Наиболее характерным и самым "впечатляющим в американском пейзаже является дикая природа". Тем самым это означало то, что в родном пейзаже следует искать следы не человека, а "Творца". Дикая природа представляла собрание его "неиспорченных, первозданных деяний, и на ее лоне человек погружается в созерцание вечных вещей". А спустя несколько недель Коул написал: "Американская природа нова для искусства, она не избита и не измусолена кистями художников, ее леса, озера и водопады девственны".

Как националист, Коул защищает дикую природу, но как провинциал, он придерживается другой точки зрения. В том же самом обращении, в котором он радуется в связи с отсутствием в его стране пашен и горных замков, он с гордостью предсказывает будущее, подобное европейскому: "Там, где бродит волк, будет сверкать плуг, на серой скале встанет храм и башня - в бездорожной глуши будут совершены великие дела". В подобном духе Коул говорил о том времени, когда дикие берега Гудзона покроются "храмами, башнями и куполами различной красоты и великолепия". Рейн, по его мнению, во многом уступал американскому Гудзону.

Коул, как и Купер, не мог полностью утвердить местную дикую природу. Как и предвидел Брайант, Европа затмевала "ранний дикий образ". Точнее, после посещения Европы, Коул стал идеализировать сочетание дикого с цивилизованным. Картина "Ярмо", изображающая вид на Коннектикутскую долину (1836), служит тому примером. Слева изображен суровый утес с разбросанными кучками деревьев, над которыми темнели грозовые облака, представляющие дикую природу. Справа же, вдоль дальней стороны реки, изображено сельское "благополучие". Аккуратные поля и рощи разделяют ухоженные долины и теплое солнышко согревает эту часть пейзажа приятным светом. В этом полотне воплощена идея, которую Торо считал аксиоматичной: оптимальной средой человека является сочетание дикой природы с цивилизацией. В своей работе из пяти картин "Ход империи" (1836) Коул представил эту идею по-другому. Здесь последовательно изображены дикая природа, уступающая место пасторальному обществу и затем - славной цивилизации. Но на четвертой картине новые дикари грабят великий город, и на пятой - дикая природа опять постепенно возвращается, восстанавливая тем самым цикл. Жизненность, по мнению Коула, исчезает по мере удаления общества от своих диких корней. Этим Коул хотел показать необходимость любовного отношения к природному наследию Америки.

Коул умер еще в зрелом возрасте в 1848 г., но к тому времени американская пейзажная живопись была уже совершенно готова к принятию американской дикой природы. В 1855 г. Ашур Б. Дюранд, вместе с Коулом "зачавший" школу реки Гудзон, призвал к "искусству дикой природы". "Не отправляйтесь за рубеж в поисках материала для упражнения ваших кистей, - писал он в "Карандаше", - так как дикое очарование нашей родной земли вполне заслуживает вашей глубочайшей любви". "Первозданная природа Америки, - продолжал Дюранд, - все еще избавленная от загрязнения цивилизацией, позволяет иметь репутацию оригинальности, которую везде ищут и не могут найти". В память же о Коуле Дюран нарисовал "Родственные души". На ней изображены художник и Уильям Каллен Брайант, обсуждающие красоты дикого горного ущелья.

В искусстве Фредерика Черча, ученика Коула, американская дикая природа стала изображаться с настоящим триумфом. Поворотным моментом в взглядах Черча, как художника, было его 8-ми дневное путешествие в 1856 г. в Катахдинский регион северного Мэна. Результатом этого путешествия стало создание "Захода солнца", изображающего озеро Мэн и окружающие его горы. На переднем плане - простая дорога и несколько овец являются единственным напоминанием о цивилизации. Четыре года спустя Черч нарисовал великолепные "Сумерки среди дикой природы", что во многом было олицетворением того, что американская среда является вдохновляющим фактором в искусстве. Все следы пасторальности исчезли, так как зритель "смотрит" с покрытого елями утеса на реку с виднеющимися вдали горами, похожими на Катахдинские. Сцена залита светом сияющего заката, навевающего мысль об апокалипсе, с которым также связывался и девственный континент.

Во второй половине XIX в. другое поколение пейзажистов перенесли свои палитры и тему национальной гордости через Миссисипи, дикая природа Запада смогла обеспечить их материалом и для первого и для второго. Спустя несколько лет после своего первого посещения реки Маунтэнс в 1858 г., Альберт Бирштадт стал изображать горы и каньоны этого региона на колосальных полотнах. Реагируя на общественную заинтересованность, Бирштадт изобразил все знаменитые места: Йосемит, Йеллоустоун и Гранд Каньон. Его преувеличенный, драматический стиль напрашивался на некоторую критику, но представлял искреннюю попытку передать его восхищение западным пейзажем.

Соперником Бирштадта в изображении дикой природы был Томас Моран. Он также, как и Бирштадт, использовал огромные полотна и яркие краски. Настоящий исследователь, Моран участвовал в Йеллоустоунской экспедиции Фердинанда Хэйдена (1871), и его искусство во многом помогло созданию национального парка. Моран много путешествовал по Западу, рисуя Тетонскую гряду Вайоминга (гора Моран носит его имя), Калифорнийскую Сьрру и гору Святой Крест в Колорадо. Когда в 1874 г. Конгресс приобрел за 10 тыс. долларов одну из картин Морана, чтобы вывесить ее в Сенатском вестибюле, американская дикая природа тем самым получила подтверждение того, что она является предметом национальной гордости. В одном из западных путешествий Морана в числе его спутников был Уильям Х. Джексон, первый пейзажный фотограф, талант которого вскоре полностью раскрылся, направляя внимание американцев к дикой природе, как к источнику национализма.

наверх страницы