В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Хоффер Э.Истинноверующий
Имя американского мыслителя Эрика Хоффера (1902-1983) все еще остается недостаточно известным нашему читателю. Его первая и, по-видимому, самая значительная из опубликованных им девяти книг - Истинноверующий, - представляет собой размышления о природе массовых движений.

Полезный совет

Если Вам трудно читать текст, вы можете увеличить размер шрифта: Вид - размер шрифта...

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторМеринг Ф.
НазваниеКарл Маркс.История его жизни
Год издания1957
РазделКниги
Рейтинг0.30 из 10.00
Zip архивскачать (1 612 Кб)
  Поиск по произведению

Глава пятнадцатая
Последнее десятилетие

1 Маркс в домашнем кругу

Подобно тому как после предсмертных судорог Союза коммунистов Маркс в конце 1853 г. вер­нулся в свой рабочий кабинет, так и в 1873 г., после предсмертных судорог Интернационала, он вновь обратился к кабинетному труду. Но на этот раз уже на все время, до конца жизни.

Последнее десятилетие жизни Маркса называли «медленным умиранием», но это весьма пре­увеличено. Правда, борьба со времени падения Коммуны сильно отозвалась на его здоровье. Осе­нью 1873 г. он очень страдал головными болями, и ему угрожала серьезная опасность апоплекси­ческого удара. Это хроническое подавленное состояние мозга делало его неработоспособным и отнимало охоту к писанию. Если бы оно длилось долго, то привело бы к весьма печальным по­следствиям. Но Маркс поправился благодаря многонедельному уходу за ним общего друга его и Энгельса — манчестерского врача Гумперта, к которому Маркс относился с полным доверием.

По совету Гумперта Маркс в 1874 г. решился поехать в Карлсбад. Эту поездку он повторил и в два следующих года. В 1877 г. он избрал для разнообразия Нейенар. Но уже в следующем, 1878 г. он не мог поехать туда: два покушения на германского императора и начавшаяся вслед за этим травля социалистов закрыли ему доступ на континент. Все же троекратное лечение в Карлсбаде «чудотворно» подействовало на Маркса. Он почти совершенно освободился от своей застарелой болезни печени. Остались только хроническая болезнь желудка и нервное переутомление, которое выражалось в головных болях и в особенности в упорной бессоннице. Но и эти страдания в той или иной мере исчезали после летних пребываний на берегу моря или на климатических курортах. Однако уже после нового года они вновь начинали заявлять о себе.

Полное восстановление здоровья было бы, конечно, возможно только при том условии, если бы Маркс разрешил себе полный отдых, который в возрасте под шестьдесят лет он вполне заслужил за всю свою трудовую и самоотверженную жизнь. Но об этом он даже не думал. Он с пламенным рвением снова принялся за исследовательскую работу, чтобы закончить свой главный научный труд, а область его исследований тем временем значительно расширялась. «У человека, который проверял каждый предмет с точки зрения его исторического происхождения и его предпосылок, — говорил об этом Энгельс, — из одного вопроса возникал, конечно, целый ряд новых вопросов. Первобытная история, агрономия, русские и американские поземельные отношения, геология и т. д. — все это Маркс основательно изучил, чтобы разработать главу о поземельной ренте в небы­валой до того полноте. Кроме всех германских и романских языков, на которых он свободно чи­тал, он изучил также древнеславянский, русский и сербский языки». Но это занимало лишь поло­вину его рабочего дня. Хотя Маркс и отошел от публичной агитации, но все же он отнюдь не пре­кратил своей деятельности в европейском и американском рабочем движении. Он вел переписку почти со всеми руководителями этого движения в различных странах. Они лично обращались к нему за советом по возможности во всех важных случаях. Он все больше и больше становился со­ветником революционного пролетариата: к нему охотнее всего обращались, и он всегда был готов дать нужный совет.

Либкнехт весьма привлекательно изобразил Маркса 50-х годов. Столь же привлекательным ри­совал его в 70-х годах Лафарг. Он говорил, что нужны были большие физические силы, чтобы вы­нести необычный образ жизни его тестя и столь изнуряющую умственную работу: «И действи­тельно, он был человеком крепкого сложения, роста выше среднего, широкоплечим, с хорошо раз­витой грудью, он был пропорционально сложен; пожалуй, только туловище было несколько длин­ нее, чем следует, по сравнению с ногами, как это часто встречается у евреев» 1 . И не только у евре­ ев, прибавим мы: Гёте был такого же сложения; он тоже принадлежал к «сидящим великанам», как называют в народе людей, которые благодаря сравнительно большой длине позвоночного столба кажутся в сидячем положении выше своего действительного роста.

Если бы Маркс в молодости больше занимался гимнастикой, то он, по мнению Лафарга, сде­лался бы чрезвычайно сильным человеком. Но единственным физическим упражнением, которым он регулярно занимался, была ходьба. Беседуя, он мог ходить часами или подымался на холмы, не испытывая ни малейшей усталости. Но и эту свою способность он обычно проявлял только для того, чтобы приводить в поря­док свои мысли; в его рабочем кабинете на ковре, лежавшем от двери до окна, сохранилась полос­ка, совершенно протертая хождением, как тропинка на лугу.

  • С м. «Воспоминания о Марксе и Энгельсе», 1956, стр. 67. — Ред.

Несмотря на то что Маркс всегда поздно ложился, утром он вставал между восемью и девятью часами, пил черный кофе, прочитывал газеты и отправлялся в кабинет, где засиживался до полу­ночи и позже, делая перерывы в работе только в часы еды или в хорошую погоду под вечер — для прогулки в Хемпстед-Хидс. Днем он час или два спал у себя на диване. Работа настолько стала для него страстью, что он забывал об обеде. Желудок тяжело расплачивался за эту колоссальную ра­боту мозга. Маркс ел очень мало и страдал отсутствием аппетита, против чего он боролся упот­реблением очень соленых блюд, ветчины, копченой рыбы, икры и пикулей. При недостаточной еде он также мало пил, хотя никогда не был апостолом воздержания и как уроженец Рейнской провинции умел ценить доброе вино. Но зато он был страстным курильщиком И беспощадным истребителем спичек; он говорил как-то, что «Капитал» не оплатит ему и того, что стоили ему од­ни сигары, которые он выкурил, пока писал его. Так как в долгие годы бедности ему приходилось довольствоваться всякими сомнительными сортами табака, то курение крайне вредно отзывалось на его здоровье и врач не раз запрещал ему курить.

Духовное отдохновение Маркс находил в изящной литературе. Она была для него утешением в течение всей его жизни. Он обладал в этой области весьма обширными познаниями, но никогда не выставлял их напоказ. В его трудах мы находим очень мало следов его литературной начитанно­сти. Единственное исключение — это полемическая работа против Фогта, где он использовал для своих художественных целей весьма много цитат из всей европейской литературы. Как его собст­венный главный труд отражает в себе целую эпоху, так и литературными любимцами Маркса бы­ли великие мировые поэты, о творениях которых следует сказать то же самое: Эсхил и Гомер, Данте и Шекспир, Сервантес и Гёте. Эсхила, по словам Лафарга, он перечитывал ежегодно в ори­гинале; своим древним грекам он всегда оставался верен и готов был изгнать бичом из храма те жалкие торгашеские души, которые хотели восстановить рабочих против античной культуры.

Немецкую литературу Маркс знал вплоть до глубины средневековья. Из писателей новых вре­мен наряду с Гёте ему был близок Гейне. Шиллера, по-видимому, он невзлюбил в молодости, в то время, когда немецкие филистеры опьянились более или менее плохо понимаемым «идеализмом» этого поэта, что Маркс считал лишь подменой плоского убожества убожеством высокопарным. Со времени окончательного отъезда из Германии Маркс мало интересовался немецкой литературой. Он ни разу не упоминает даже о тех немногих писателях, которые бы заслуживали его внимания, как Геббель и Шопенгауэр. За истязание немецкого мифи­ческого эпоса Рихардом Вагнером он однажды направил на него острый удар

Из французов Маркс очень высоко ставил Дидро; «Племянника Рамо» он считал исключитель­но образцовым произведением. Его любовь распространялась на всю французскую литературу эпохи Просвещения XVIII века. Про эту литературу Энгельс сказал однажды, что в ней француз­ский дух достиг своего высшего совершенства и по форме и по содержанию. По своему содержа­нию, если принять во внимание тогдашнее состояние науки, она стоит и теперь бесконечно высо­ко, а такое изящество формы никогда уже больше не было достигнуто. Соответственно с этим Маркс отвергал французских романтиков. Особенно не любил он Шатобриана за его мнимую глу­бину, византийские преувеличения, за сентиментальничание — словом, за его беспримерное лите­ратурное шарлатанство. Маркс очень восторгался «Человеческой комедией» Бальзака, которая также отражает в зеркале поэзии целую эпоху. Об этом произведении он хотел написать по окон­чании своего большого труда, но этот план, как и многие другие, остался невыполненным.

Со времени переселения Маркса в Лондон на первое место в его литературных симпатиях вы­двинулась английская литература. Все другое для него заслонила мощная фигура Шекспира, кото­рый сделался предметом культа всей семьи Маркса. К сожалению, Маркс никогда не высказывал­ся об отношении Шекспира к вопросам, решавшим судьбы его эпохи. О Байроне же и Шелли он говорил, что тот, кто любит и понимает этих поэтов, должен считать счастьем, что Байрон умер на тридцать шестом году жизни, ибо, живи он дольше, он, несомненно, сделался бы реакционным буржуа. И, напротив, следует жалеть, что Шелли закончил свою жизнь на двадцать девятом году. Он был насквозь революционером и принадлежал бы всегда к передовым борцам за социализм. Маркс очень любил английские романы XVIII столетия, в особенности «Тома Джонса» Филдинга, который по-своему был также отражением современного ему века. Вместе с тем Маркс признавал образцовыми в своем роде некоторые романы Вальтера Скотта.

В своих литературных суждениях Маркс, как показывает, например, его пристрастие к Шек­спиру и Вальтеру Скотту, был свободен от всякой политической и социальной предвзятости. Но он так же мало был приверженцем той «чистой эстетики», которая слишком охотно сочетается с политическим безразличием или даже раболепством. И в области литературы Маркс был цельным человеком, самостоятельным и оригинальным умом, который нельзя измерять каким-либо шаблоном. Так, он вовсе не был литературным аскетом, он не пре­небрегал иногда и такой пищей, от которой стал бы трижды открещиваться какой-нибудь школь­ный эстетик. Маркс, подобно Дарвину и Бисмарку, любил читать романы. Особенную склонность он питал к приключениям и к юмористическим рассказам: от Сервантеса, Бальзака и Филдинга он снисходил до Поль де Кока и Дюма-отца, который имел на своей совести «Графа Монте-Кристо».

Кроме изящной литературы Маркс обычно находил отдых еще в совершенно иной области ду­ховного творчества. Особенно в дни душевных огорчений и тяжких страданий он часто искал убежища в математике, оказывавшей на него успокоительное влияние. Мы оставляем в стороне вопрос, действительно ли он сделал в этой области самостоятельные открытия, как утверждали Энгельс и Лафарг. Математики, рассматривавшие оставшиеся после него рукописи, держатся дру­гого мнения.

При всем этом Маркс не был ни Вагнером, который, запершись в своем музее, видел свет лишь по праздникам, да и то издали, ни Фаустом, в груди которого жили две души. Одним из его люби­мых выражений было — «работать для мира». Тот, кому дана счастливая возможность посвятить себя науке, должен применить свои знания на пользу человечества. Это освежало кровь и мозг Маркса. В кругу своей семьи и друзей он всегда был самым общительным, веселым и остроумным собеседником. Из широкой груди его часто раздавался непринужденный смех, и тот, кто искал в нем «доктора красного террора», как стали называть Маркса со времени Коммуны, видел перед собою в действительности не мрачного фанатика и не кабинетного мечтателя, а вполне светского человека, который в совершенстве владел искусством остроумной беседы.

Читая его письма, поражаешься порою тому, как этот богато одаренный дух легко и незаметно переходил от высокого напряжения бурного гнева к спокойной глубине философского созерцания. Это свойство, по-видимому, не менее сильно поражало и внимавших ему собеседников. Так, Гайндман писал следующее о своих разговорах с Марксом: «Когда он с резким возмущением го­ворил о либеральной партии и в особенности об ее ирландской политике, то небольшие глубоко сидящие глаза старого бойца загорались. Его густые брови сходились, широкий сильный нос и ли­цо подергивались от страсти. И он изливал целый поток сильных и резких выражений, подсказы­ваемых ему огнем его темперамента и удивительным знанием нашего языка. Контраст между его возбужденностью в минуты сильного гнева и спокойным переходом к изложению своих взглядов на экономические события современности сильно бросался в глаза. Он переходил без всякого ви­димого напряжения от роли пророка и горячего обвинителя к роли спокойного философа, и я с самого начала понял, что пройдут многие годы, прежде чем я пе­рестану чувствовать себя в этой области учеником по отношению к учителю».

Маркс по-прежнему держался вдали от так называемого общества, хотя и в буржуазных кругах стал гораздо более известен, чем за двадцать лет до того. Так, внимание Гайндмана к Марксу при­влечено было одним консервативным членом парламента. Но дом Маркса сделался в начале 70-х годов центром очень живого общения, своего рода «убежищем справедливости» для эмигрантов Коммуны, обретавших там всегда совет и помощь. Этот неспокойный народец причинял, конечно, и немало неприятностей и хлопот. Когда они постепенно рассеялись, жена Маркса при всем своем гостеприимстве вздохнула с облегчением: «Довольно с нас».

Но были среди них и исключения. В 1872 г. Шарль Лонге, бывший член Совета Коммуны и ре­дактор ее официальной газеты, женился на Женни Маркс. Он не сошелся так тесно с семьей жены ни в личных отношениях, ни в политике, как Лафарг. Но он тоже был человек дельный: «Он ки­пит, кричит и спорит по-прежнему, — писала как-то о нем жена Маркса. — Но к чести его я долж­ на сказать, что он очень аккуратно дает уроки в Королевском колледже, и его начальство довольно им». Счастливый брак Лонге был омрачен смертью первого ребенка, но тогда уже подрастал вто­рой их ребенок — «толстый великолепный мальчик» — на радость всей семьи и в особенности де­душки.

Супруги Лафарг были тоже эмигрантами Коммуны и жили по соседству с Марксом. Они имели несчастье потерять двоих детей в раннем возрасте. Под тяжестью этого удара судьбы Лафарг за­бросил свою врачебную практику, считая, что в ней нельзя обойтись без известной доли шарла­танства. «Очень жалко, что он изменил дедушке Эскулапу», — говорила жена Маркса. Ведь его фото-литографское ателье отнюдь не процветало, хотя Лафарг, для которого, к счастью, мир все­гда был окрашен во все цвета радуги, «работал, как негр», а жена была ему неутомимой, бодрой помощницей. Но трудно было устоять против конкуренции крупного капитала.

И у третьей дочери Маркса был в это время поклонник — француз в лице Лиссагаре; позднее он написал историю Коммуны, в рядах которой боролся. Элеонора Маркс, по-видимому, относи­лась к нему благосклонно, но отец сомневался в солидности жениха. После долгих колебаний из этого ничего не вышло.

Весною 1875 г. семья Маркса снова переменила квартиру на другую в той же части города. Они переселились в дом 41 Maitlandpark Road , Haverstock Hill . Там Маркс прожил свои последние годы и там же он умер.

2 Германская социал-демократия

От того кризиса, который испытали все другие ветви старого Интернационала, превратившись в национальные рабочие партии, германская социал-демократия была спасена благодаря тому об­стоятельству, что она уже с самого начала развилась в национальных рамках. Через несколько ме­сяцев после провала Женевского конгресса, 10 января 1874 г. партия праздновала свою первую большую победу на выборах в рейхстаг. Она завоевала 350 тысяч голосов и девять мандатов, из которых три достались лассальянцам и шесть — эйзенахцам.

Самый яркий свет на причины гибели старого Интернационала проливает, наконец, то обстоя­тельство, что Маркс и Энгельс, руководители Генерального Совета Интернационала, лишь с тру­дом могли придти к соглашению даже с этой расцветающей рабочей партией, которая благодаря их немецкому происхождению, конечно, была для них наиболее знакомой и ближе всех стояла к их теоретическим воззрениям. И они не безнаказанно витали в облаках. Они обозревали события со своего интернационального сторожевого поста, и это мешало им проникать в глубь жизни от­дельных наций. Даже их восторженные поклонники во Франции и в Англии признавали, что они не вникли до конца в условия английской и французской жизни. И с Германией, с тех пор как они покинули свою родину, им также никогда не удалось установить по-настоящему тесную связь. Даже в области непосредственно партийных вопросов их суждения постоянно затемнялись непре­одолимым недоверием к Лассалю и ко всему, что было связано с его именем.

Это проявилось особенно ясно, когда в первый раз собрался вновь избранный рейхстаг. Из шес­ ти эйзенахских депутатов двое, Бебель и Либкнехт, сидели еще в тюрьме. Выступление же четы­рех остальных — Гейба, Моста, Моттелера и Вальтейха — вызвало глубокое разочарование даже среди их собственных сторонников. Бебель пишет в своих воспоминаниях, что ему с самых раз­личных сторон горько жаловались на то, что в парламентских успехах трое лассальянцев — Га-зенклевер, Гассельман и Реймер — значительно опередили этих четырех эйзенахских депутатов. Совершенно иначе смотрел на положение дел Энгельс. Он писал Зорге: «Лассальянцы настолько дискредитированы своими депутатами в рейхстаге, что правительство вынуждено было начать против них преследования для того, чтобы снова сделать вид, будто оно относится к этому движе­нию серьезно. Впрочем, лассальянцам со времени выборов пришлось по необходимости плестись в хвосте наших. Прямо-таки счастье, что Гассельман и Газенклевер избраны в рейхстаг. Они себя там все более дискредитируют; они должны либо идти вместе с нашими, либо делать глупости на свой собственный страх и риск. Как то, так и другое их губит» 1 . Более неправильного взгляда на веши нельзя себе и представить.

Парламентские представители обеих фракций отлично ладили между собою и ничуть не огор­чались, если на парламентской трибуне одним удавалось выступать с большим успехом, чем дру­гим. Обе фракции вели избирательную борьбу так, что ни эйзенахцам нельзя было сделать упрека в половинчатом социализме, ни лассальянцам — в заигрывании с правительством. Обе они собра­ли приблизительно одинаковое число голосов, обе выступали в рейхстаге с одними и теми же тре­бованиями и против одних и тех же противников, и обе после выборов подверглись со стороны правительства одинаково сильным преследованиям. Они расходились еще только в организацион­ных вопросах, но и это последнее препятствие было устранено карьеристским рвением прокурора Тессендорфа. Ему удалось добиться от услужливых судей приговоров, которые разрушали как бо­лее свободную организацию эйзенахцев, так и строгую организацию лассальянцев.

Таким образом, объединение двух фракций приближалось само собой. Когда уже в октябре

•  г. Тельке передал Либкнехту предложение лассальянцев о мире, Либкнехт, в то время уже вышедший из тюрьмы, энергично, хотя, может быть, несколько самовольно, взялся за дело. И его заслуга не уменьшается от того, что в Лондоне к ней отнеслись с большим порицанием. Для Мар­кса и Энгельса лассальянцы по-прежнему оставались вымирающей сектой, которая рано или позд­но должна будет сдаться на гнев и милость. Вести переговоры с лассальянцами, как с равными, казалось им легкомысленным нарушением интересов немецкого рабочего класса. Когда весною

•  г. был опубликован проект общей программы, объединившей представителей обеих фракций, оба они пришли в ярость.

5 мая, после того как Энгельс уже раньше заявил свой подробный протест Бебелю, Маркс от­правил вождям эйзенахцев так называемое программное письмо 2 . В этом письме он обрушивался на Лассаля резче, чем когда-либо. Он говорил, что Лассаль знал наизусть «Коммунистический ма­нифест», но чтобы оправдать свой союз с абсолютистскими и феодальными противниками против буржуазии, грубо исказил его, назвав все другие классы единой реакционной массой по отношению к рабочему классу. Но самая формула «реакционная мас­са» была пущена в оборот совсем не Лассалем, а Швейцером и притом лишь после смерти Ласса-ля. Когда же Швейцер выдвинул этот лозунг, Энгельс безоговорочно одобрил его за это. Лассаль действительно заимствовал из «Коммунистического манифеста» железный, как он окрестил его, закон заработной платы 1 . За это его отчитали как сторонника мальтузианской теории населения, которую он отрицал в такой же степени, как Маркс и Энгельс.

  • 1 См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXVI, стр. 375. — Ред.
  • 2 Меринг имеет в виду письмо Ф. Энгельса А. Бебелю от 18—28 марта 1875 г. и письмо К. Маркса В. Бракке от 5 мая 1875 г. с приложением «Замечаний к программе Германской рабочей партии», опубликованные Ф. Энгельсом в 1891 г. под заглавием «Критика Готской программы». См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. II, 1955, стр. 5—34. — Ред.

Если оставить в стороне эту в высшей степени неприглядную сторону программного письма, то оно является весьма поучительным трактатом об основных принципах научного социализма. Оно, конечно, не оставляло камня на камне от коалиционной программы. Но в то время это огромной важности письмо привело, как известно, лишь к тому, что стороны внесли две-три небольшие и довольно безразличные поправки в свой проект. Десятка два лет спустя Либкнехт говорил, что почти все, если не все, были согласны с Марксом и возможно, что его предложения собрали бы на объединительном конгрессе большинство голосов. Но все же осталось бы недовольное меньшин­ство, а этого следовало избежать, так как дело шло не о формулировке научных положений, а о практическом объединении обеих фракций.

Менее торжественное, но более верное объяснение замалчивания программного письма состоит в том, что это письмо превосходило умственный горизонт эйзенахцев даже в большей степени, чем лассальянцев. Правда, еще за несколько месяцев до того Маркс жаловался, что в органе эйзе-нахцев время от времени помещаются филистерские фантазии — произведения школьных учите­лей, докторов и студентов — и Либкнехту следовало бы за это намылить голову. Но он все же считал, что реалистическое воззрение, которое с таким трудом было привито партии и, наконец, пустило корни, смыто идеологической правовой фразеологией и другой дребеденью лассальян­ской секты, позаимствованной ею у демократов и французских социалистов.

Однако в этом Маркс целиком ошибался. В теоретических вопросах обе фракции стояли при­близительно на одинаковой ступени, и если было между ними различие, то скорее в пользу лас­сальянцев. У эйзенахцев проект объединительной программы не встретил никаких возражений. В то же время западнонемецкий рабочий съезд, состоявший почти исключительно из лассальянцев, подверг его критике, во многих отношениях приближавшейся к той критике, которую несколько недель спустя направил против проекта Маркс. Но особого значения этому не приходится прида­вать. От научного социализма, как его обосновали Маркс и Энгельс, обе фракции стояли еще далеко. Они не имели почти никакого представления о методе исторического материализма. Точно так же для них была еще закрыта и тайна капитали­ стического способа производства. Самым поразительным доказательством этого является непони­ мание теории стоимости, обнаруженное К. А. Шраммом, наиболее известным в то время теорети­ком эйзенахцев.

  • С м. вступительную статью к настоящему изданию, стр. 17. — Ред.

Практически объединение оправдало себя, и поэтому Маркс и Энгельс ничего не имели против него, но они полагали, что лассальянцы водят эйзенахцев за нос. Маркс ведь сам сказал в своем программном письме: «Каждый шаг действительного движения важнее дюжины программ» 1 . Но так как неясность в вопросах теории в новой единой партии скорее увеличивалась, чем уменьша­лась, то они видели в этом следствие противоестественного слияния, и их недовольство принима­ло скорее более резкие, чем смягченные формы.

Их могло бы, конечно, смутить то, что повод к недовольству подавали в гораздо большей сте­пени прежние эйзенахцы, чем прежние лассальянцы. О последних Энгельс однажды сказал, что скоро они будут самыми толковыми людьми, так как по крайней мере не печатают всякой ерунды в своей газете, просуществовавшей еще около года после объединения. Энгельс говорил, что про­клятие оплачиваемых агитаторов, этих полузнаек, падает тяжелым бременем на их собственную партию. Особенно раздражал его Мост, который «делал выписки из всего «Капитала», но ничего не понял в нем» и необычайно ратовал за социализм Дюринга. «Очевидно, — писал Энгельс 24 мая 1876 г. Марксу, — эти люди представляют себе дело так, что Дюринг своими подлыми лич­ными нападками на тебя сделал себя неуязвимым с нашей стороны, ибо если мы высмеем его тео­ретическую нелепость, то это будет выглядеть как месть за его личные выпады» 2 . Но и Либкнехт получил свою порцию: «Главное, это страстное желание Вильгельма восполнить пробелы нашей теории, иметь ответ на всякое филистерское возражение и дать картину будущего общества, пото­му что и филистер задает вопросы на этот счет; вместе с тем он хочет быть по возможности неза­висимым от нас в теоретическом отношении, что ему, при полном отсутствии у него всякой тео­ рии, всегда удавалось гораздо лучше, чем он сам подозревает» 3 . Все это не имело ничего общего с Лассалем и с его традициями.

Вследствие быстрого роста практических успехов новая единая партия стала равнодушна к тео­рии. Впрочем, это сказано слишком сильно: партия относилась пренебрежительно не к теории как таковой, а к тому, что она в своем мощном движении вперед считала теоретическим крохоборством. Вокруг ее восходящей звезды собрались непризнанные изобретатели и реформаторы, противники оспопрививания, про­роки естественных методов лечения и тому подобные чудаковатые гении, которые надеялись най­ти признание у столь мощно пробуждавшегося рабочего класса. Всякого, кто выражал желание помочь и являлся с каким-либо лекарством против общественного зла, принимали с радостью и особенно приветствовали приток из академических кругов — в интересах укрепления союза меж­ду пролетариатом и наукой. Университетский же учитель, который сближался или подавал надеж­ду на сближение с тем или иным оттенком многозначного понятия «социализм», мог не опасаться слишком суровой критики своего умственного багажа.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. II, 1955, стр. 7 . — Ред.
  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIV, стр. 450. — Ред.
  • См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, 1953, стр. 309. — Ред.

Дюринг был в особенности огражден от такой критики потому, что многое в личности и дея­тельности этого человека привлекало к нему умственно подвижные элементы берлинской социал-демократии. Несомненно, он обладал большими способностями и дарованиями. Рабочие, естест­венно, относились с сочувствием к тому, что он, человек без средств и рано ослепший, в трудном положении приват-доцента долгие годы проповедовал с кафедры свой политический радикализм, не делая никаких уступок правящим классам, не страшась прославлять имена Марата, Бабёфа и деятелей Коммуны. Теневою стороною его личности были хвастливые претензии на то, что он в совершенстве владеет полдюжиной наук. На самом же деле уже из-за одного своего физического недостатка он не владел в совершенстве ни одной из этих наук. Его постоянно растущая мания ве­личия (он якобы положил на обе лопатки всех своих предшественников: в области философии — Фихте и Гегеля, а в экономической — Маркса и Лассаля) не слишком ставилась ему в строку или прощалась как некоторая несдержанность, понятная при той тяжкой жизненной борьбе, которая выпала на его долю.

Маркс совершенно не обращал внимания на «собачьи» нападки Дюринга, а по своему содержа­нию они и не могли вызвать его на ответное выступление. Он долгое время хладнокровно смотрел на возраставшую популярность Дюринга среди берлинских членов партии, хотя Дюринг с уверен­ностью в своей непогрешимости и со своей системой «истины в последней инстанции» обладал всеми задатками прирожденного основателя секты. Даже тогда, когда Либкнехт, который в дан­ном случае оказался вполне на своем посту, указал им, прислав несколько писем от рабочих, на опасность вульгаризации в партийной пропаганде, Маркс и Энгельс отказались от критики Дю­ринга, как от «слишком побочной работы». И только хвастливое письмо, посланное Мостом Энгельсу в мае 1876 г., по-видимому, оказалось каплей, переполнившей чашу.

С этого времени Энгельс подробно занялся тем, что Дюринг называл своими «системотворя-щими истинами». Свою критику Энгельс изложил в ряде статей, которые печатались с начала 1877 г. в «Vorwarts» («Вперед»), новом центральном органе объединенной партии. Они разрослись до размеров самого значительного и важного после «Капитала» труда по научному социализму 1 . Но прием, оказанный партией этому произведению, показал, что дальнейшее промедление дейст­вительно заключало бы в себе опасность. Ежегодный конгресс партии, который собрался в мае 1877 г. в Готе, чуть было не устроил над Энгельсом суд за ересь, так же как официальная универ­ситетская шваль — над Дюрингом. Мост внес предложение прекратить печатание статей против Дюринга в официальном органе, так как они «не представляют никакого интереса для значитель­ного большинства читателей «Vorwarts» и даже в высшей степени возмущают их». Вальтейх же, который вообще был непримиримым врагом Моста, в данном случае спелся с ним, говоря, что тон статей Энгельса должен привести к утрате вкуса и делает непереваримой умственную пищу, пре­подносимую в «Vorwarts». К счастью, опасность позора была предотвращена принятием прими­ряющего предложения, гласящего, что эта научная полемика должна продолжаться по практиче­ски-агитационным соображениям не в самой газете, а в научном приложении к «Vorwarts».

Вместе с тем этот конгресс постановил издавать, начиная с октября 1877 г., научный двухне­дельник по предложению и при финансовой поддержке Карла Хёхберга, одного из буржуазных адептов социализма, столь многочисленных тогда в Германии. Он был сыном франкфуртского коллектора лотерей, был молод, но очень богат, бескорыстен и в высшей степени способен на са­мопожертвование для дела. Все, знавшие его, были наилучшего мнения об его личных качествах. Но с его литературно-политической физиономией дело обстояло значительно хуже, как об этом можно судить по его публицистической деятельности. Тут Хёхберг проявил себя довольно бес­цветным и сухим человеком, несведущим в области истории и теории социализма, совершенно чуждым научным воззрениям Маркса и Энгельса. Не видя в пролетарской классовой борьбе рыча­га к освобождению рабочего класса, он хотел расположить в пользу рабочего дела имущие классы и в особенности их образованные круги путем мирного развития и соблюдения буржуазной ле­гальности.

  • 1 Меринг имеет в виду произведение Ф. Энгельса «Анти-Дюринг. Переворот в науке, произведенный г. Евгением Дюрингом». Первое отдельное издание было опубликовано в 1878 г. — Ред.

Маркс и Энгельс, еще не зная его более близко, отклонили предложение сотрудничать в «Zu-kunft», как назвали новый журнал. Впрочем, как и многие другие, они получили не личное, а ано­нимное циркулярное приглашение. Энгельс полагал, что решения конгресса, как бы они ни требо­вали для себя надлежащего уважения в области практической агитации, в научном отношении равны нулю и недостаточны, чтобы придать журналу научный характер, который вообще нельзя устанавливать посредством декрета. Социалистический научный журнал без строго определенного научного направления есть полная бессмыслица. К тому же при господствующем в Германии раз­нообразии или неопределенности направлений нет никакой гарантии, что направление журнала окажется подходящим для них.

Уже первый номер «Zukunft» показал, насколько правы были Маркс и Энгельс. Вступительная статья Хёхберга была жалким подобием всего того, с чем они боролись в 40-е годы, как с ослаб­ляющими и расслабляющими влияниями в социализме. Таким образом, они оградили себя от не­приятных объяснений. Когда один немецкий партийный товарищ спросил их, не сердятся ли они из-за прений на Готском конгрессе, Маркс ответил: «Я не сержусь (как говорит Гейне), и Энгельс точно так же. Мы оба не дадим и ломаного гроша за популярность. Вот, например, доказательство: из неприязни ко всякому культу личности я во время существования Интернационала никогда не допускал до огласки многочисленные обращения, в которых признавались мои заслуги и которы­ми мне надоедали из разных стран, — я даже никогда не отвечал на них, разве только изредка за них отчитывал». К этому он еще прибавил: «Но события, вроде тех, которые произошли на по­следнем партийном съезде, — они будут надлежащим образом использованы врагами партии за границей, — все же заставили нас осторожнее откоситься к «партийным товарищам в Герма­ нии»» 1 . Все же это было сказано благожелательно, так как Энгельс по-прежнему спокойно печатал свои статьи против Дюринга в научном приложении к «Vorwarts».

Но что касается существа вопроса, то Маркс был сильно опечален тем «гнилым духом», кото­рый стал проявляться не столько среди масс, сколько у вождей. 19 октября он писал Зорге: «Ком­промисс с лассальянцами привел к компромиссу и с другими половинчатыми элементами, в Бер­лине (например, Мост) с Дюрингом и его «поклонниками» и, кроме того, с целой бандой незре­лых студентов и преумнейших докторов, поставивших себе задачей дать социализму «более высо­кое идеалистическое» направление, то есть заменить его материалистическую базу (требующую, раньше чем ею оперировать, серьезного объективного изучения) — новой мифологией со всеми ее богинями справедливости, свободы, равенства и братст­ва. Одним из представителей этого направления является «вкупившийся» в партию издатель жур­нала «Zukunft» д-р Хёхберг — допускаю, с «самыми благими» намерениями, но я на всякие «на­мерения» плюю. Редко появлялось на свет божий что-либо более жалкое и с более «скромной пре­тензией», чем программа его «Zukunft»» 1 .

  • С м. К. Маркс и Ф . Энгельс, Соч., т. XXVI, стр. 487, 488. — Ред.

И в самом деле, Марксу и Энгельсу пришлось бы отказаться от всего своего прошлого, если бы они когда-либо примирились с этим «направлением».

3 Анархизм и восточная война

На Готском конгрессе 1877 г. было также решено послать своего делегата на всемирный социа­листический конгресс в сентябре того же года в Генте. Представителем от германской партии был избран Либкнехт.

Инициатива созыва конгресса принадлежала бельгийцам. Они к тому времени уже успели не­сколько разочароваться в красоте анархических учений и стремились вновь соединить два направ­ления, которые отделились на Гаагском конгрессе. Бакунисты созывали свои конгрессы в 1873 г. в Женеве, в 1874 г. — в Брюсселе и в 1876 г. — в Берне, но силы их все время уменьшались. Это на­правление распалось, не соответствуя более практическим требованиям освободительной борьбы пролетариата, из которых оно некогда само возникло.

Уже в самом начале, в женевском споре между «fabrique» и «gros m e tiers», обнаружились ис­тинные источники противоречия. На одной стороне были хорошо оплачиваемые рабочие, имею­щие политические права и способные к парламентской борьбе, но склонные к сомнительным со­глашениям с буржуазными партиями. На другой стороне — плохо оплачиваемые и лишенные по­литических прав рабочие, единственное оружие которых состояло в их голой силе. Речь шла об этих практических противоречиях, а не об их теоретических разногласиях, не о противоречии ме­жду «разумностью» и «неразумностью», как обычно утверждают создавшиеся вокруг этого леген­ды.

Но дело тогда обстояло, как и теперь, не так просто, как это показывает постоянное воскреше­ние анархизма несмотря на то, что его столько раз считали уже окончательно похороненным. Зна­ние анархизма вовсе не означает его признания. Точно так же как, признавая необходимость уча­стия в парламентско-политической деятельности, нельзя забывать, что при всех реформах, даже вполне приемлемых самих по себе, эта деятельность может завести рабочее движение в тупик, где оно лишится своего рево­люционного духа. Не случайно было поэтому то, что Бакунин насчитывал среди своих сторонни­ков ряд людей, которые оказали величайшие услуги пролетарской борьбе. Либкнехт безусловно никогда не принадлежал к друзьям Бакунина, но во время Базельского конгресса он с не меньшим жаром, чем Бакунин, требовал воздержания от политики. Другие, как, например, Жюль Гед во Франции, Карло Кафьеро в Италии, Сезар Де Пап, Павел Аксельрод в России, были во время Гааг­ского конгресса и еще долго после него самыми ревностными бакунистами. И если потом они все же сделались такими ревностными марксистами, то, как некоторые из них сами подчеркивали, это случилось только потому, что они в первую очередь восприняли общее между Бакуниным и Мар­ксом, а вовсе не потому, что они просто выбросили за борт свои прежние убеждения.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, 1953, стр. 312— 313. — Ред.

И Маркс и Бакунин оба желали пролетарского массового движения. И спор между ними шел лишь о той столбовой дороге, по которой должно следовать это движение. Но теперь конгрессы бакунинского Интернационала показали, что путь анархизма неприемлем.

Нужно было бы слишком уклониться в сторону, чтобы показать быстрый упадок анархизма на ходе отдельных его конгрессов. Развал анархизма происходил вполне успешно и основательно. Генеральный Совет и взносы на его содержание были ликвидированы. Потом конгрессам запрети­ли голосовать по принципиальным вопросам, и лишь с трудом удалось отклонить попытку исклю­чения из Интернационала работников умственного труда. Но тем более печально дело обстояло с созданием своей организации, с разработкой новой программы и новой тактики. На Женевском конгрессе шли споры особенно по вопросу о всеобщей стачке как единственном и верном средстве социального переворота, но никакого решения принято не было. То же повторилось еще в боль­шей степени на следующем конгрессе, в Брюсселе, по главному вопросу конгресса об обществен­ной службе. Пап представил по этому вопросу такой доклад, после которого ему вполне справед­ливо сделан был упрек, что он вообще сошел с пути анархизма. Совершенно ясно, что Пап неиз­бежно должен был сойти с этого пути, если хотел сказать что-нибудь толковое именно по этому вопросу. После горячих прений и этот вопрос был отложен до ближайшего конгресса, но и там он остался нерешенным. Итальянцы заявили, что вообще «эра конгрессов закончилась», и требовали «пропаганды действием». В течение двух лет, опираясь на голод в стране, они сумели устроить шестьдесят путчей, но успех их дела был равен нулю.

Еще в большей степени, чем из-за безнадежной путаницы в области своих теоретических воз­зрений, анархизм выродился в закостенелую секту вследствие того, что относился отрицательно ко всем практическим вопросам, затрагивавшим самые непосредственные интересы современного пролетариата. Когда в Швейцарии стало развиваться движение в пользу десятичасового рабочего дня, анархисты отказались от всякого участия в нем. То же самое повторилось, когда фламандские социалисты организовали кампанию петиций за запрещение детского труда на фабриках. Разуме­ется, анархисты отвергали также всякую борьбу за всеобщее избирательное право, а там, где это право было уже завоевано, проповедовали его бойкот. В сравнении с этой бесплодной и безнадеж­ной политикой успехи германской социал-демократии выступали еще в более ярком свете, и мас­сы стали повсюду чуждаться анархической пропаганды.

Созыв всемирного социалистического конгресса в Генте — анархический конгресс в Берне в

•  г. предполагал его созвать на следующий год — был в значительной степени вызван сознани­ ем, что анархизму не удалось привлечь к себе массы народа. Конгресс заседал с 9 по 15 сентября

•  г. в Генте. В нем участвовало 42 делегата, и из них было только одиннадцать надежных анар­ хистов под руководством Гильома и Кропоткина. Многие из их прежних сторонников, в том числе большинство бельгийских делегатов и англичанин Хейлз, примкнули к социалистическому крылу, которым руководили Либкнехт, Грейлих и Франкель. Между Либкнехтом и Гильомом дело дошло до резкого столкновения, когда Гильом стал обвинять германскую социал-демократию в том, что она при выборах в рейхстаг спрятала в карман свою программу. Но в общем заседания конгресса протекали мирно. Анархистам было не до громких слов: они настраивали свои речи на мягкий тон. Это давало их противникам возможность идти им навстречу. Все же затеянный было «договор о солидарности» заключен не был. Взгляды двух сторон слишком расходились.

Маркс едва ли и ожидал чего-либо иного. Его напряженное внимание было устремлено теперь на другой уголок мира, откуда он ждал революционной бури: на русско-турецкую войну. Из двух писем, в которых он излагал советы Либкнехту, первое, от 4 февраля 1878 г., начиналось так: «Мы самым решительным образом стоим за турок, и притом по двум причинам. Во-первых, потому что мы изучали турецкого крестьянина, т. е. турецкую народную массу, и убедились, что он — один из самых дельных и самых нравственных представителей крестьянства в Европе. Во-вторых, потому что поражение русских весьма ускорит социальный переворот, элементы которого имеются в ог­ромном количестве, и благодаря этому наступит перелом во всей Европе». За три месяца перед этим Маркс писал Зорге: «Этот кризис — новым поворотный пункт в истории Европы. Россия, положение которой я изучил по русским оригинальным источникам, неофициаль­ ным и официальным (последние доступны лишь ограниченному числу лиц, мне же были достав­лены моими друзьями в Петербурге), давно уже стоит на пороге больших переворотов, и все необ­ходимые для этого элементы уже созрели. Взрыв ускорен на многие годы благодаря ударам, нане­сенным молодцами турками не только русской армии и русским финансам, но и лично командую­щей армией династии (царю, наследнику и шести другим Романовым)...

Глупости, которые проделывают русские студенты, являются только симптомом, не имея сами по себе никакого значения. Но все же это симптом. Все слои русского общества находятся в на­стоящее время в экономическом, моральном и интеллектуальном отношении в состоянии полного разложения» 1 . Эти наблюдения оказались совершенно правильными. Но Маркс, как это часто с ним бывало при его революционном нетерпении, видя ясно, куда идут события, недооценивал продолжительность пути.

Первоначальные поражения русских сменились их успехами. Маркс приписывал эти успехи тайной поддержке Бисмарка, измене Англии и Австрии и, наконец, ставил их в вину самим тур­кам. Им следовало низвергнуть в Константинополе путем революции старый режим сераля, кото­рый являлся лучшим оплотом царя. Народ, который в такие моменты величайшего кризиса не умеет выступать революционно, — это погибший народ.

Русско-турецкая война закончилась, таким образом, не европейской революцией, а конгрессом дипломатов. Он заседал в том же самом месте и в то же самое время, где и когда германская соци­ал-демократия претерпела, как казалось, удар, грозивший сокрушить ее.

4 Утренняя заря

И все же на мировом горизонте зажглась новая заря. Закон о социалистах, которым Бисмарк хо­тел сокрушить германскую социал-демократию 2 , на деле оказался началом героической эпохи в ее истории. Он снимал вместе с тем и те недоразумения и трения, которые происходили между нею и двумя стариками в Лондоне.

  • 1 См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, 1953, стр. 311. — Ред.
  • 2 Имеется в виду исключительный закон против социалистов, принятый германским рейхстагом 19 октября 1878 г.; по этому закону запрещались все организации социал-демократической партии, массовые рабочие организации, рабочая печать, конфисковывалась социалистическая литература, социал-демократы высылались из Германии. — Ред.

Но этому предшествовала еще последняя борьба. Германская партия с достоинством выдержала травлю и выборы, происходившие после покушений на кайзера летом 1878 г. Но, готовясь к гро­зящему ей удару, она недостаточно понимала, с какой ожесточенной ненавистью ей придется столкнуться. Едва только закон вступил в силу, как немедленно оказались забыты все обещания «лояльно» применять его, которыми представители правительства старались успокоить сомнения рейхстага. Все учреждения партии были разгромлены столь беспощадно, что сотни людей были выброшены на улицу без средств к существованию. Несколько недель спустя весь Берлин и его окрестности были объявлены на так называемом малом осадном положении в явном противоречии с текстом закона. Около шестидесяти отцов семейств были высланы, что лишило их не только хлеба, но и родины.

Уже одно это вызывало вполне понятное и почти неизбежное замешательство. Если Генераль­ный Совет Интернационала жаловался после падения Коммуны, что забота о беглецах Коммуны в течение ряда месяцев мешала ходу его текущих работ, то задача руководителей германской пар­тии была еще труднее вследствие полицейских стеснений на каждом шагу, а также ввиду ужасно­го экономического кризиса. Бесспорно, эта буря отделила зерна от плевел: много буржуазных элементов, которые за последние годы притекли в партию, оказались ненадежными; некоторые вожди не оправдали себя, а другие, даже из более деятельных, пали духом под тяжкими ударами реакции и боялись еще больше раздразнить врагов энергичным сопротивлением.

Все это приносило Марксу и Энгельсу мало отрады. При этом они, несомненно, недооценивали затруднения, которые приходилось преодолевать. Но они имели основание быть недовольными поведением социал-демократической фракции рейхстага, которая даже после выборов 1878 г., проведенных вслед за покушением на кайзера, состояла из девяти человек. Один из этих депута­тов, Макс Кайзер, при обсуждении нового таможенного тарифа счел допустимым высказаться и голосовать за повышение таможенных ставок на железо, что должно было произвести весьма тя­гостное впечатление. Все прекрасно понимали, что целью нового таможенного тарифа было — давать имперскому казначейству на несколько сот миллионов в год больше, защитить поземель­ную ренту крупных помещиков от американской конкуренции и дать возможность крупной про­мышленности залечивать раны, которые она сама себе нанесла в опьянении эпохи грюндерства. Известно было также и то, что закон о социалистах был издан в значительной степени с целью сломить сопротивление масс против угрожавшего им систематического обнищания.

Когда Бебель хотел оправдать поведение Кайзера его усердным изучением пошлин на железо, Энгельс ответил ему кратко и резко: «Если его занятия хоть чего-нибудь стоят, то он должен был бы знать, что в Германии есть два металлургических завода, «Дортмундский унион» и завод Кенига и Лаура, каждый из которых в состоянии удовлетворить спрос всего внутреннего рынка, а помимо них есть еще не мало пред­приятий поменьше; что в данном случае покровительственная пошлина — чистейшая бессмысли­ца; что тут может помочь только завоевание внешнего рынка, следовательно абсолютная свобода торговли, иначе — банкротство; что сами фабриканты железа могут желать покровительствен­ных пошлин лишь в том случае, если они организовали «ринг», т. е. заговор, который навязывает внутреннему рынку монопольные цены, чтобы излишнюю продукцию по бросовым ценам сбывать за границей, что они фактически уже и делают в настоящее время. В интересах этого «ринга», этого заговора монополистов, Кайзер и говорил, и голосовал, поскольку голосовал за пошлины на железо...» 1 . Когда и Карл Гирш довольно резко раскритиковал тактику Кайзера в газете «Laterne» («Фонарь»), фракции пришла в голову несчастная мысль разобидеться, так как Кайзер выступал с ее одобрения. Этим она окончательно испортила свое дело в глазах Маркса и Энгельса: «Лейпциг-ская братия, с своей стороны, так «опарламентарилась», что публичная критика кого-либо из ее клики в рейхстаге представляется им оскорблением величества» 2 , — говорил Маркс. Карл Гирш был молодым писателем, выдвинувшимся как заместитель редактора «Volksstaat» во время долго­летнего заключения Либкнехта в крепости. Потом он поселился в Париже, откуда был выслан по­сле издания германского исключительного закона. Тогда он сделал то, что должен был бы сделать с самого начала Центральный Комитет германской партии: с середины декабря 1878 г. он стал из­ давать в городе Бреда в Бельгии еженедельную газетку формата и стиля «Lanterne» Рошфора и под тем же заглавием. Благодаря ее формату газету удобно было пересылать в Германию в простых почтовых конвертах, и там она сделалась опорным пунктом и центром собирания сил социал-демократического движения. Намерения у Гирша были самые лучшие, и в принципиальном отно­шении он был ясным умом. Но избранная им форма краткой, остроумно отточенной эпиграммы мало соответствовала потребностям рабочей газеты. Более удачным в этом отношении оказался «Freiheit» («Свобода»), еженедельник, который несколько недель спустя начал издавать в Лондоне Мост при содействии Коммунистического просветительного рабочего клуба. Но после разумного начала и этот еженедельник утонул в бесцельной игре в революцию.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXVII, стр. 73—74. — Ред. См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIV, стр. 515. — Ред.

С появлением этих двух до некоторой степени дико выросших и не зависимых от руководства германской партии органов издание собственного заграничного органа печати сделалось жгучим вопросом. Бебель и Либкнехт очень энергично стояли за это, и им удалось, наконец, преодолеть упорное сопротивление влиятельных партийных кругов, которые желали сохранить тактику пре­дусмотрительной сдержанности. С Мостом уже не могло быть более никакого соглашения, но Гирш приостановил издание «Laterne» и заявил о своей готовности принять на себя редактирова­ние нового органа. Маркс и Энгельс, вполне доверявшие Гиршу, также обещали свое сотрудниче­ство. Новая газета должна была выходить в виде еженедельника в Цюрихе. Подготовление к изда­нию было поручено трем партийным товарищам, проживавшим в Цюрихе: Шрамму, высланному из Берлина и занимавшему должность страхового агента, Карлу Хёхбергу и Эдуарду Бернштейну, которого Хёхберг пригласил в качестве литературного помощника.

Но они, по-видимому, не очень спешили выполнить возложенное на них поручение. Причина такого промедления стала очевидной в июле 1879 г., когда они выступили со своим собственным «Jahrbuch fur Sozialwissenschaft und Sozialpolitik » («Ежегодником социальной науки и социальной политики»), который должен был выходить два раза в год. Направление журнала выяснилось в «Обзоре социалистического движения». Он был подписан тремя звездочками. Авторами его, од­нако, были только Хёхберг и Шрамм; Бернштейн написал в нем всего несколько строк.

Содержание этой статьи было невероятно безвкусной и бестактной болтовней о грехах партии, об отсутствии в ней «хорошего тона», об ее стремлении все ругать, об ее заигрывании с массами и пренебрежении к образованным классам — словом, обо всем, что в пролетарском движении все­гда раздражало и раздражает филистерские души. Конечным выводом практической мудрости, заключенной в статье, было решение использовать вынужденную праздность, вызванную исклю­чительным законом, для раскаяния и покорности. Маркс и Энгельс были возмущены этой жалкой стряпней. В частном циркуляре 1 , разосланном руководящим членам партии, они категорически требовали, чтобы людям такого образа мыслей, если даже из практических соображений их при­ходится терпеть в партии, не давали права выступать в ответственных органах. Этого права Хёх-берг, впрочем, и не получил, а просто присвоил его себе. Точно так же он совершенно произволь­но требовал для «трех звездочек» в Цюрихе права контроля над редакцией под руководством Гирша и протестовал против редактирования в стиле «Laterne». Тогда Гирш и оба лондонских старика отказались от всякого участия в новом издании.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XV, стр. 434—450. — Ред.

Из обильной и разнообразной переписки по этому делу до нас дошли только отрывки 1 . Из них видно, что Бебель и Либкнехт совсем не были согласны с притязаниями «трех звездочек». Непо­нятно, однако, почему они вовремя не вмешались. Хёхберг приехал сам в Лондон, где застал толь­ко Энгельса, на которого его путаные взгляды произвели самое скверное впечатление, хотя ни он, ни Маркс не сомневались в его добрых намерениях. Взаимное раздражение к тому же мало спо­собствовало достижению в то время взаимного согласия. 19 сентября 1879 г. Маркс писал Зорге, что если новый еженедельник будет редактироваться в стиле Хёхберга, то они сочтут себя вынуж­денными выступить публично против такого «опошления» партии и теории. «Итак, мы предупре­дили этих господ, и они достаточно хорошо знают нас, чтобы понять, что в данном случае это оз­начает: подчинение или разрыв! Если они хотят компрометировать себя, тем хуже для них! Ком­прометировать нас мы им ни в коем случае не позволим» 2 .

К счастью, дело не дошло до крайностей. Редактирование цюрихского «Sozialdemokrat» [«Со­циал-демократа»] принял на себя Фольмар. Он это делал, правда, довольно «убого», как говорили Маркс и Энгельс, но все же не давал им повода к публичному протесту. Бывало только, что Маркс и Энгельс «постоянно полемизировали по этому поводу в переписке с лейпцигцами, причем часто в очень резкой форме» 3 . «Три звездочки» также оказались неопасными. Шрамм совершенно от­странился, Хёхберг часто уезжал, а Бернштейн под давлением обстоятельств освободился от вся­кого плаксивого настроения, как это в такой же степени и в то же время испытали многие товари­щи, которые под влиянием трудностей до этого момента находились в подавленном настроении. Немалое успокоение в умы внесло и то, что Маркс и Энгельс стали в большей степени, чем внача­ле, считаться с теми огромными трудностями, с которыми приходилось бороться германскому партийному руководству. 5 ноября 1880 г. Маркс писал Зорге: «Не подобает тем, кто сравнительно спокойно проживает за границей, еще более отягощать — к радости буржуазии и правительства — положение тех, которые работают внутри страны при самых тяжелых условиях, принося большие личные жертвы» 1 . Несколько дней спустя был даже заключен формальный мир.

  • 1 На русском языке опубликованы письма Маркса и Энгельса по этому вопросу, в том числе черновик их совместного «циркулярного письма» от 17—18 сентября 1879 г., направленного А. Бебелю, В. Либкнехту, В. Бракке и др. См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXVII, стр. 41—42, 43, 44— 46, 47—61 и др. — Ред.
  • 2 См . К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, 1953, стр. 332. — Ред.
  • 3 См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXVII, стр. 97. — Ред.

31 декабря 1880 г. Фольмар отказался от своего поста редактора. Руководство немецкой партии, желая пойти навстречу старикам, решило пригласить на его место Карла Гирша. Так как Гирш в то время переселился в Лондон, то Бебель решил поехать туда, чтобы лично переговорить с ним. Вместе с тем он уже давно намеревался, наконец, основательно потолковать с Марксом и Энгель­сом. Он захватил с собой Бернштейна, чтобы рассеять предубеждение, все еще державшееся в Лондоне относительно его, хотя Бернштейн тем временем вполне оправдал себя. Шествие в Ка-носсу, как называли эту лондонскую поездку в партийных кругах, вполне достигло своих целей. Только Гирш, давший сначала свое согласие, внес затем оговорку, что он желает редактировать «Sozialdemokrat» из Лондона. Это было отклонено, и дело кончилось тем, что редактором был на­значен Бернштейн, сначала временно, а затем и окончательно. К удовольствию лондонцев, он с честью выполнял свои обязанности. И когда год спустя произошли новые выборы в рейхстаг, пер­вые после издания закона о социалистах, то Энгельс торжествовал: так славно не сражался еще ни один пролетариат.

Обстоятельства изменились к лучшему и во Франции. После кровавой майской недели 1871 г. Тьер объявил все еще дрожавшим от страха версальским буржуа, что для Франции социализм умер. Он забыл о том, что уже однажды, после июньских дней 1848 г., выступил в подобной же роли лжепророка. Он, вероятно, считал, что чем сильнее кровопускание, тем более оно будет эф­фективно. Действительно, количество жертв 1871 г., если считать потери парижских рабочих в уличной борьбе, от казней, ссылок, каторжных работ и эмиграции, исчислялось в 100 тысяч чело­век. Но Тьер просчитался и на этот раз, и притом основательно. После 1848 г. понадобилось два десятилетия, чтобы социализм очнулся от оглушившего его удара и от молчания. А после 1871 г. достаточно было пяти лет, чтобы он вновь заявил о своем существовании. В 1876 г., когда, воен­ные суды еще не прекратили свою кровавую работу, когда еще продолжали расстреливать защит­ников Коммуны, уже заседал первый рабочий конгресс в Париже.

Конечно, это было прежде всего только заявление о своем существовании. Конгресс собрался под покровительством буржуазных республиканцев, которые искали в рабочих опоры против мо­нархистов-юнкеров. Постановления конгресса касались безобидных вопросов о кооперации при­мерно в духе Шульце-Делича в Германии. Но можно было предвидеть, что на этом дело не оста­новится. Крупная машинная промышленность, медленно развивавшаяся со времени торгового договора с Англией 1803 г., несравненно быстрее пошла вперед после 1870 г. Перед ней стояли очень большие задачи: устранить ущерб, причиненный войной це­ лой трети Франции, создать средства для сооружения нового колоссального милитаризма, наконец восполнить те прорехи, которые образовались с потерей Эльзаса, до 1870 г. самой развитой в про­ мышленном отношении французской провинции. Крупная промышленность удовлетворяла предъ­ являвшиеся к ней требования. Во всех частях страны стали вырастать фабрики, создавшие про­мышленный пролетариат. В дни процветания старого Интернационала пролетариат этот сущест­вовал главным образом только в некоторых городах северо-восточной Франции.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XXVII, стр. 97. — Ред.

Этим объясняются те быстрые успехи, которых достиг Жюль Гед, когда он бросился со своим зажигающим красноречием в рабочее движение, возникшее после Парижского конгресса 1876 г. Зараженный сначала анархизмом, от которого он недавно отошел, Жюль Гед в своих воззрениях не отличался теоретической ясностью, в чем и теперь можно убедиться по газете « E galit e » («Ра­венство»), основанной им в 1877 г. Хотя «Капитал» уже был переведен и издан на французском языке, Гед не имел понятия о Марксе, с теориями которого его впервые ознакомил Карл Гирш. Но он с полной ясностью и решительностью усвоил себе идею общественной собственности на землю и на произведенные средства производства. Будучи первоклассным оратором и остроумным поле­мистом, он умел воспламенять дух французских рабочих этим последним словом пролетарской освободительной борьбы, которое на конгрессах старого Интернационала обыкновенно встречало самое горячее противодействие именно со стороны французских делегатов.

Собрался второй рабочий конгресс, заседавший в феврале 1878 г. в Лионе; устроители его предполагали, что он будет новым изданием Парижского конгресса. Но Геду уже удалось собрать вокруг своего знамени меньшинство из двадцати делегатов. Тут дело показалось для буржуазии и правительства опасным. Начали преследовать рабочее движение. Посредством денежных штрафов и тюремных заключений редакторов удалось остановить издание «Egalite». Однако Гед и его това­рищи не впали в уныние. Они бодро продолжали работать. На третьем рабочем конгрессе, со­бравшемся в октябре 1879 г. в Марселе, они уже имели за собой большинство, которое немедлен­но выступило как социалистическая партия и организовалось для политической борьбы. « E galit e » воскресла и нашла в Лафарге своего деятельного сотрудника. Он писал в этой газете почти все теоретические статьи. Немного позднее Малон, тоже бывший бакунист, стал издавать «Revue So - cialiste » («Социалистическое обозрение»), а Маркс и Энгельс поддержали это издание, прислав несколько статей.

Весной 1880 г. Гед приехал в Лондон, чтобы вместе с Марксом, Энгельсом и Лафаргом соста­вить проект избирательной программы для молодой партии. Сошлись на так называемой програм­ме-минимум, которая после небольшого введения, посвященного объяснению задач коммунизма, выставляла в своей экономической части только требования, непосредственно проистекавшие из рабочего движения. Правда, по каждому отдельному пункту согласие не было достигнуто. Гед на­стаивал на том, чтобы в программу было внесено требование установленной законом минималь­ной заработной платы, Маркс же полагал, что если французский пролетариат еще настолько не­развит, что нуждается в таких приманках, то не стоит вообще пока составлять какую бы то ни бы­ло программу.

Однако Маркс был не такого уж плохого мнения о программе. В общем он считал ее сильным средством для того, чтобы вырвать французских рабочих из области туманных фраз и поставить их на почву действительности. Судя по оппозиции, как и по сочувствию, вызванному этой про­граммой, Маркс пришел к заключению, что во Франции возникло, наконец, настоящее рабочее движение. До того были только секты, которые, естественно, держались лозунгов, данных их ос­нователями, в то время как масса пролетариата следовала за радикалами или за мниморадикаль-ными буржуа. В решительный час она боролась за них, а на другой же день эти люди, очутившись у кормила власти, избивали рабочих, гнали их в ссылку и т. п. Поэтому Маркс охотно согласился на то, чтобы его зятья вернулись во Францию, когда вырванная от французского правительства амнистия коммунарам дала им возможность возвратиться на родину. Лафарг приехал во Францию, чтобы работать вместе с Гедом, а Лонге — занять влиятельное место редактора в газете «Justice» («Справедливость»), издававшейся Клемансо, который стоял во главе крайней левой.

В ином положении, но еще более благоприятном в духе Маркса были дела в России. Здесь главный труд Маркса читали усерднее и ценили больше, чем где-либо. Особенно среди молодых русских ученых у Маркса было много приверженцев и отчасти даже личных друзей. Но оба ос­ новных направления тогдашнего русского революционного движения, поскольку таковое сущест­ вовало, — партия Народной воли и партия Черного передела, — были еще совершенно чужды его взглядов и учения. Оба они стояли полностью на почве идей Бакунина, по крайней мере в том смысле, что на первом плане у них было крестьянство. Маркс и Энгельс следующим образом формулировали основной для них вопрос: может ли русская крестьянская община, эта уже в то время сильно распавшаяся форма первобытной общественной собственности на землю, непосред­ственно перейти в более высокую, коммунистическую форму земельной собственности или же она должна сначала пройти тот же про­цесс разложения, который наблюдался в историческом развитии Запада?

«Единственный возможный в настоящее время» ответ на этот вопрос Маркс и Энгельс дали в предисловии к новому русскому переводу «Коммунистического манифеста», сделанному Верой Засулич: «Если русская революция, — писали они, — послужит сигналом пролетарской револю­ции на Западе, так что обе они пополнят друг друга, то современная русская общинная собствен­ность на землю может явиться исходным пунктом коммунистического развития» 1 . Этот взгляд объясняет горячее сочувствие Маркса к партии Народной воли, террористическая политика кото­рой сделала царя узником революции в Гатчине. К партии же Черного передела, которая воздер­живалась от политически-революционной активности и ограничивалась пропагандой, он относил­ся с известной суровостью. Но именно к этой партии принадлежали такие люди, как Аксельрод и Плеханов, которые так энергично способствовали тому, что русское рабочее движение прониклось марксистским духом.

Наконец, просвет обозначился и в Англии. В июне 1881 г. вышла в свет небольшая книга под заглавием «Англия для всех». Она была написана Гайндманом и представляла собой программу Демократической федерации, ассоциации, возникшей из различных английских и шотландских радикальных обществ, наполовину пролетарских, наполовину буржуазных. Главы о труде и капи­тале были почти буквальным переложением и даже выписками из «Капитала» Маркса. Но Гайнд-ман не называл ни книгу, ни ее автора. Лишь в конце предисловия он упомянул о том, что теоре­тическим содержанием своей книги, а также значительной частью фактических данных он обязан труду одного великого мыслителя и самостоятельного писателя. Этот странный способ цитирова­ния, примененный Гайндманом, произвел еще более тягостное впечатление, когда Гайндман стал оправдываться перед Марксом, ссылаясь на то, что имя Маркса пользуется дурной славой, что англичане не любят, чтобы их поучали иностранцы, и т. п. После этого Маркс порвал свои сноше­ния с Гайндманом, которого к. тому же считал «хрупким сосудом».

Зато большое удовлетворение доставил Марксу очерк о нем Белфорта Бакса, напечатанный в том же году в декабрьской книжке одного английского ежемесячника. Правда, Маркс находил, что заключавшиеся в ней биографические сведения были большей частью неправильны, а изложение его экономических принципов — во многом неверным и путаным; но в своем роде очерк был первой английской публикацией, проникнутой истинным восторгом к самим новым идеям и резким вызовом британскому филистерству. Эта статья, возвещенная большими буквами плакатов на стенах лондонского Вест-энда, обратила на себя большое внимание.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. I , 1955, стр. 4. — Ред.

По письму, в котором Маркс сообщал об этом Зорге, могло показаться, что этот железный че­ловек, столь нечувствительный к похвалам и к порицанию, на этот раз испытал легкий приступ самодовольства, что, впрочем, было вполне простительно. Это письмо было вызвано глубоким душевным потрясением, как видно из заключительных фраз Маркса: «Для меня было самым важ­ным то, что я получил этот номер журнала уже 30 ноября и статья озарила радостью последние дни моей дорогой жены. Ты знаешь, с каким страстным интересом она всегда относилась к подоб­ным вещам». Жена Маркса умерла 2 декабря 1881 г.

5 Вечерняя заря

В то время как политический горизонт повсюду просветлялся — и это было для Маркса всегда важнее всего, — на него самого и на его семью вечерние тени спускались все ниже и ниже. С того времени как для него был закрыт континент с его целебными ваннами, недуги Маркса возобнови­лись, делая его более или менее неработоспособным. С 1878 г. он уже не работал над окончанием своего главного труда. Около того же времени или немного спустя началась тревожная забота о здоровье его жены.

Она радовалась более свободным от забот дням старости со счастливым спокойствием ее всегда гармоничной души, как сама о том писала супругам Зорге, утешая их по поводу потери двух детей цветущего возраста: «Я слишком хорошо знаю, как это тяжело и как много времени требуется, чтобы вернуть после таких потерь душевное равновесие. Но на помощь приходит жизнь с ее мел­кими радостями, и большими заботами, со всеми ее мелкими повседневными хлопотами и мелоч­ными неприятностями. Серьезная скорбь постепенно заглушается ежедневными мимолетными страданиями, и незаметно для нас наше горе смягчается. Конечно, рана окончательно не залечива­ется, особенно в материнском сердце. Но постепенно рождается в душе новая восприимчивость и даже новая чувствительность к новым страданиям и новым радостям, и продолжаешь жить с серд­цем израненным, но в то же время полным надежды, пока оно наконец не остановится и не насту­пит вечный покой». Кто в большей степени заслужил такой легкой смерти, такого постепенного ухода из жизни, чем эта много страдавшая и боровшаяся женщина? Но ей не дано было почить так легко: она испытала тягчайшие муки, прежде чем сделала последний вздох.

Осенью 1878 г. Маркс впервые писал Зорге, что его жена «очень нездорова» 1 . Год спустя он уже писал: «Жена моя все еще опасно больна, и сам я тоже далеко еще не совсем оправился» 2 . По­ сле долгой неопределенности выяснилось, что г-жа Маркс страдала от рака и ей предстояла мед­ленная и неотвратимая смерть, сопровождавшаяся мучительными болями. Понятно, как тяжело от этого страдал Маркс, если вспомнить, чем в течение долгой жизни была для него эта женщина. Сама она держалась отважнее, чем ее муж и все окружающие; с несравненной силой духа она по­давляла свои страдания, чтобы всегда быть веселой, хотя бы внешне, в кругу семьи. Когда летом 1881 г. болезнь сильно обострилась, она все же имела мужество предпринять поездку в Париж, чтобы повидать своих замужних дочерей. Так как на спасение нельзя было надеяться, то врачи со­гласились на это рискованное путешествие. В письме к г-же Лонге от 22 июля 1881 г. Маркс из­вещал ее о предстоящем приезде их обоих: «Пожалуйста, отвечай сейчас же, потому что мама не уедет отсюда, пока ты ей не напишешь, что тебе привезти из Лондона. Ты знаешь, что она любит возиться с подобными поручениями» 3 . Путешествие сошло для больной настолько благоприятно, насколько это было возможно при ее состоянии, но сам Маркс заболел по возвращении плевритом, связанным с бронхитом и даже начавшимся воспалением легких. Болезнь была очень опасна, но окончилась благополучно благодаря самоотверженному уходу Элеоноры и Елены Демут. В эти печальные дни Элеонора писала: «В первой большой комнате лежала наша мамочка, в маленькой комнате, рядом, помещался Мавр. Два эти человека, так привыкшие друг к другу, так тесно срос­шиеся один с другим, не могли быть вместе в одной комнате...

Мавр еще раз одолел болезнь. Никогда не забуду я то утро, когда он почувствовал себя доста­точно окрепшим, чтобы пройти в комнату мамочки. Вместе они снова помолодели, — это были любящая девушка и влюбленный юноша, вступающие вместе в жизнь, а не надломленный болез­ нью старик и умирающая старая женщина, навеки прощавшиеся друг с другом» 4 .

Когда 2 декабря 1881 г. его жена умерла, Маркс был еще настолько слаб, что врач ему запретил проводить свою подругу в последний путь. «Я покорился этому запрету, — писал Маркс Женни Лонге, — еще потому, что дорогая покойница как раз накануне своей смерти сказала сиделке по поводу несоблюдения какой-то церемонии: «Мы не придаем значения внешним формальностям»...

  • 1 См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXVII, стр. 13. — Ред.
  • 2 Там же, стр. 72. — Ред.
  • 3 Там же, стр. 142. — Ред.
  • 4 См. «Воспоминания о Марксе и Энгельсе», 1956, стр. 123—124. — Ред.

Для меня является утешением то, что силы ее оставили вовремя... Как мне предсказывал доктор Донкин, болезнь приняла характер постепенного умирания, словно от старческой слабости. Даже в последние часы — никакой борьбы со смертью: медленное засыпание; ее глаза были выразитель­нее, красивее, лучезарнее, чем всегда!» 1.

На могиле Женни Маркс говорил Энгельс. Он охарактеризовал ее как славную и верную подру­гу своего мужа и закончил свою речь словами: «Мне незачем говорить о ее личных качествах. Ее друзья знают их и никогда их не забудут. Если существовала когда-либо женщина, которая видела свое счастье в том, чтобы делать счастливыми других, — то это была она» 2 .

6 Последний год

Маркс пережил свою жену лишь на пятнадцать месяцев. Но все это время его жизнь была лишь «медленным умиранием», и Энгельс был прав, когда он в день смерти жены Маркса сказал: «Мавр также умер».

Так как в этот короткий период времени оба друга большей частью находились в разлуке, то их переписка разгорелась последним пламенем. В ней запечатлен этот последний год жизни Маркса во всем его мрачном величии. Его спокойствие нарушалось частыми вспышками болезни. Так был разрушен неумолимой человеческой судьбой и этот великан мысли и дела.

Его еще приковывала к жизни лишь необходимость посвятить свои последние силы тому делу, которому отдана была вся его жизнь. «Из последней болезни я вышел, — писал он Зорге 15 декаб­ря 1881 г., — вдвойне инвалидом: морально — из-за смерти моей жены, и физически — вследст­вие того, что после болезни осталось уплотнение плевры и повышенная раздражимость дыхатель­ных путей.

Некоторое время мне, к сожалению, придется целиком затратить на восстановление своего здо­ровья» 3 . Это время продолжалось до самого дня смерти, так как все попытки восстановить его здоровье оказались тщетными.

Врачи послали его сначала в Вентнор на острове Уайте, а затем в Алжир. Он прибыл туда 20 февраля 1882 г., но вследствие холодного переезда опять схватил в пути плеврит. К несчастью, эта зима и весна в Алжире были более дождливы и суровы, чем когда-либо. Не лучшие результаты получились и в Монте-Карло, куда Маркс переселился 2 мая. Он приехал туда после сырого и холодного переезда с плевритом, но и там стояла упорно дурная погода.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXVII, стр. 166, 167. — Ред. См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XV, стр. 599. — Ред. См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXVII, стр. 171. — Ред.

Его состояние здоровья улучшилось только тогда, когда он поселился в Аржантейе у супругов Лонге. Этому, вероятно, немало способствовала жизнь в семье. Кроме того, Маркс с успехом ле­чился от застарелого бронхита серными источниками соседнего Энгиена. Шестинедельное пребы­вание в Вевэ на Женевском озере, куда он поехал затем с дочерью Лаурой, также существенно улучшило его здоровье. Когда он в сентябре вернулся в Лондон, то выглядел бодрым и часто без труда поднимался с Энгельсом на Хэмпстедский холм, расположенный футов на 300 выше дома, где он жил.

Маркс собирался снова приняться за свои работы, так как врачи позволили ему провести зиму, правда, не в самом Лондоне, а на южном побережье Англии. Когда начались ноябрьские туманы, он отправился в Вентнор, но и там, как весной в Алжире и Монте-Карло, он застал туманы и сы­рость. Он снова простудился, и вместо укрепляющего движения на свежем воздухе ему досталось расслабляющее сидение дома взаперти. О научных занятиях нечего было и думать, несмотря на то что Маркс проявлял самый живой интерес ко всем научным открытиям, даже таким, которые вы­ходили из более тесного круга его работ, как, например, к опытам Депре на мюнхенской электри­ческой выставке, В общем его письма отражали подавленное и унылое настроение. Когда в моло­дой рабочей партии Франции стали проявляться неизбежные детские болезни, он был недоволен тем, как его зятья излагали его мысли: «Лонге в качестве последнего прудониста и Лафарг в каче­стве последнего бакуниста! Черт бы их побрал!» 1 . Тогда именно у него вырвалось то крылатое слово, за которое так ухватились потом все филистеры, — что сам он во всяком случае не мар­ксист.

Затем 11 января 1883 г. последовал окончательно сразивший его удар: неожиданная смерть его дочери Женни. Уже на следующий день Маркс вернулся в Лондон с серьезным бронхитом, к ко­торому присоединилось воспаление гортани, сделавшее глотание почти невозможным. «Он, умевший со стоическим равнодушием переносить величайшие страдания, предпочитал выпивать литр молока (к которому всю жизнь питал отвращение), чем принимать соответствующую твер­дую пищу» 2 . В феврале образовался нарыв в легком. Лекарства не оказывали уже никакого действия на организм, напичканный в течение пятнадцати месяцев всякими медикаментами. Они лишь ослабляли аппетит и расстраива­ли пищеварение. С каждым днем больной заметно худел. Но врачи еще не отказались от надежды, так как бронхит уже почти прекратился, а глотание сделалось более легким. Конец наступил не­ожиданно. 14 марта около полудня Карл Маркс тихо и безболезненно навсегда заснул в своем кресле.

  • С м . К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIV, стр. 588. — Ред.
  • См. «Воспоминания о Марксе и Энгельсе», 1956, стр. 369. — Ред.

При всей своей скорби об этой незаменимой утрате Энгельс находил утешение в самой неожи­данности смерти. «Искусство врачей обеспечило бы ему, быть может, несколько лет прозябания, жизни беспомощного существа, умирающего не сразу, а постепенно, к вящему триумфу врачебно­го искусства. Но этого наш Маркс никогда не перенес бы. Жить, имея перед собой множество не­законченных трудов и испытывая танталовы муки от желания их закончить и от невозможности это сделать, — это было бы в тысячу раз горше для него, чем настигшая его тихая смерть. «Смерть — несчастье не для умершего, а для оставшегося в живых», — любил он повторять слова Эпикура. И видеть, как этот мощный, гениальный человек прозябает, превращаясь в развалину, к вящей славе медицины и на потеху филистеров, которых он в пору расцвета своих сил так часто повергал в прах, — нет, в тысячу раз лучше то, что случилось, в тысячу раз лучше снести его послезавтра в могилу, туда, где покоится его жена» 1 .

В субботу 17 марта Маркс был похоронен возле своей жены. Семья тактично отказалась от «всякого церемониала», который прозвучал бы резким диссонансом ко всей жизни Маркса. Толь­ко несколько преданных друзей стояли у открытой могилы: Энгельс с Лесснером и Лохнером, двумя старыми товарищами Маркса еще по Союзу коммунистов; из Франции приехали Лафарг и Лонге, а из Германии — Либкнехт; присутствовали также два видных представителя науки — хи­мик Шорлеммер и зоолог Рей Ланкестер.

Последнее прощальное приветствие своему мертвому другу Энгельс произнес по-английски. Он в кратких, искренних и правдивых словах выразил все, чем Маркс был и останется навсегда для человечества, и этими словами Энгельса мы заключаем наш труд:

«14 марта, без четверти три пополудни, перестал мыслить величайший из современных мысли­телей. Его оставили одного всего лишь на две минуты; войдя в комнату, мы нашли его в кресле спокойно уснувшим — но уже навеки.

Для борющегося пролетариата Европы и Америки, для исторической науки смерть этого чело­века — неизмеримая потеря.

  • С м. «Воспоминания о Марксе и Энгельсе», 1956, стр. 359. — Ред.

Уже в ближайшее время станет ощутительней та пустота, которая образовалась после смерти это­го гиганта.

Подобно тому как Дарвин открыл закон развития органического мира, так Маркс открыл закон развития человеческой истории — тот, до последнего времени скрытый под идеологическими на­слоениями, простой факт, что люди в первую очередь должны есть, пить, иметь жилище и оде­ваться, прежде чем быть в состоянии заниматься политикой, наукой, искусством, религией и т. д.; что, следовательно, производство непосредственных материальных средств к жизни и тем самым каждая данная ступень экономического развития народа или эпохи образуют основу, из которой развиваются государственные учреждения, правовые воззрения, искусство и даже религиозные представления данных людей и из которой они поэтому должны быть объяснены, — а не наобо­рот, как это делалось до сих пор.

Но этого мало. Маркс открыл также особый закон движения современного капиталистического способа производства и порожденного им буржуазного общества. С открытием прибавочной стоимости в эту область была сразу внесена ясность, в то время как все прежние исследования как буржуазных экономистов, так и социалистических критиков были блужданием в потемках.

Двух таких открытий было бы достаточно для одной жизни. Счастлив был бы тот, кому удалось бы сделать даже одно такое открытие. Но Маркс делал самостоятельные открытия в каждой об­ласти, которую он исследовал, — даже в области математики, — а таких областей было немало, и ни одной из них он не занимался поверхностно.

Таков был этот муж науки. Но это в нем было далеко не главным. Наука была для Маркса исто­рически движущей, революционной силой. Какую бы живую радость ни доставляло ему каждое новое открытие в любой теоретической науке, практическое применение которого нельзя было даже и предвидеть, — его радость была совсем иной, когда дело шло об открытии, немедленно оказывающем революционное воздействие на промышленность, на историческое развитие вооб­ще. Так, он следил во всех подробностях за развитием открытий в области электричества и еще в последнее время за открытиями Марселя Депре.

Ибо Маркс был прежде всего революционер. Принимать тем или иным способом участие в ниспровержении капиталистического общества и созданных им государственных учреждений, участвовать в деле освобождения современного пролетариата, которому он впервые дал сознание его собственного положения и его потребностей, сознание условий его освобождения, — вот что было в действительности его жизненным призванием. Борьба была его стихией. И он боролся с такой страстью, с таким упорством, с таким успехом, как борются немногие. Первая «Rheinische Zeitung» («Рейнская газета») 1842 г., парижский «Vorwarts!» («Вперед!») 1844 г., «Deutsche-Brusseler-Zeitung» («Немецкая брюссельская газета») 1847 г., «Neue Rheinische Zeitung » («Новая рейнская газета») 1848—1849 гг., «New-York Daily Tribune » («Нью-Йоркская трибуна») 1852—1861 гг. и сверх того множество боевых брошюр, работа в организациях в Париже, Брюсселе и Лондоне, по­ка, наконец, не возникло, как венец всего этого, великое Международное Товарищество Рабочих,

— поистине это было делом, которым мог гордиться тот, кто его создал, даже если бы он не соз­
дал ничего больше.

Вот почему Маркс был человеком, которого больше всего ненавидели и на которого больше всего клеветали. Правительства — и самодержавные и республиканские — высылали его, буржуа

— и консервативные и ультрадемократические — наперебой осыпали его клеветой и проклятия­
ми. Он отметал все это, как паутину, не уделяя этому внимания, отвечая лишь при крайней необ­
ходимости. И он умер, почитаемый, любимый, оплакиваемый миллионами революционных сорат­
ников во всей Европе и Америке, от сибирских рудников до Калифорнии, и я смело могу сказать:
у него могло быть много противников, но вряд ли был хоть один личный враг.

  • С м. «Воспоминания о Марксе и Энгельсе», 1956, стр. 361—363. — Ред.

И имя его и дело переживут века!» 1 .

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования