В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Хомяков А.Церковь одна
Одни считали Хомякова А.С. глубоко образованным человеком в различных областях знания, другие – дилетантом. Но как бы о нем ни судили, надо признать, что А.С. Хомяков был обладателем многих дарований. Одним из этих дарований был дар глубокого понимания церкви. Систематическое изложение учения о Церкви А.С. Хомякова находится лишь в одном из его трудов: "Церковь одна". Это сочинение кратко по объему, просто, понятно и содержит в себе все существенное, что сказал А.С. Хомяков по вопросу догмата о Церкви.

Полезный совет

Расскажите о нашей библиотеке своим друзьям и знакомым, и Вы сделаете хорошее дело.

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторМеринг Ф.
НазваниеКарл Маркс.История его жизни
Год издания1957
РазделКниги
Рейтинг0.30 из 10.00
Zip архивскачать (1 612 Кб)
  Поиск по произведению

Глава четырнадцатая
Падение интернационала

1 До седана

Об отношении Маркса и Энгельса к войне писали много, хотя по существу сказать об этом можно лишь весьма немногое. В войне они видели установление не божественного порядка, как Мольтке, а, наоборот, — дьявольского порядка, явление, неразрывно сопутствующее классовому и в особенности капиталистическому строю общества.

Будучи крупнейшими историками, они, естественно, не стояли на совершенно неисторической точке зрения, что война-де есть война и всякую войну следует рассматривать с одинаковой точки зрения. Для них каждая война имела свои определенные предпосылки и следствия, от которых за­висело отношение рабочего класса к данной войне. Таково же было и воззрение Лассаля, с кото­рым они спорили в 1859 г. о действительных условиях тогдашней войны. Для всех троих, однако, решающее значение имел вопрос, как лучше всего использовать эту войну для борьбы за освобож­дение пролетариата.

Этой же точкой зрения определялось и их отношение к войне 1866 г. После того как германской революции 1848 г. не удалось создать национальное единство, прусское правительство старалось использовать для себя немецкое объединительное движение, снова проснувшееся благодаря эко­номическому развитию Германии, и вместо единой Германии создать, как выразился старый им­ператор Вильгельм, расширенную Пруссию, Маркс и Энгельс, Лассаль и Швейцер, Либкнехт и Бебель — все были вполне согласны в том, что германское единство, нужное германскому проле­тариату как предварительная ступень в его борьбе за освобождение, может быть достигнуто толь­ко путем национальной революции. Они поэтому самым решительным образом боролись против всяких династически-сепаратистских стремлений великопрусской политики. Но после решитель­ной победы при Кёниггреце они, рано или поздно, в зависимости от понимания ими «действительного положения вещей», должны были вкусить от этого кислого яблока. Тогда уже выяснилось, что национальная революция ввиду трусости буржуазии и слабости пролетариата невозможна и что спаянная «кровью и железом» великая Пруссия открывает более благоприятные перспективы для классовой борьбы пролетариата, чем восстановление, к тому же, конечно, невоз­можное, немецкого Союзного сейма с его жалким захолустным хозяйничаньем. Именно такой вы­вод сделали Маркс и Энгельс, а также Швейцер в качестве преемника Лассаля.

Они считались с Северогерманским союзом — при всей его искалеченной и хилой организации, — как с фактом действительности, ничуть не желанным, а тем более не вызывающим восторга, но все же создающим для немецкого рабочего класса более твердую основу, чем отвратительное хо­зяйничанье Союзного сейма. Либкнехт и Бебель, наоборот, держались еще великонемецкого рево­люционного воззрения и после 1866 г. направляли неустанные усилия на разрушение Северогер­манского союза.

Решение, принятое Марксом и Энгельсом в 1866 г., в известной степени предопределяло их от­ ношение к войне 1870 г. Они никогда прямо не высказывались ни относительно непосредственных поводов, вызвавших эту войну, ни относительно выдвинутой Бисмарком против Бонапарта канди­датуры Гогенцоллернского принца на испанский престол, ни относительно задуманного Бонапар­том против Бисмарка франко-итало-австрийского военного союза. Ни о том, ни о другом, ни о третьем нельзя было составить себе верного суждения по имевшимся тогда данным. Но, поскольку бонапартовская военная политика была направлена против национального единства Германии, Маркс и Энгельс признавали, что Германия находится в состоянии обороны.

Это воззрение Маркс подробно обосновал в составленном им воззвании, изданном Генераль­ ным Советом Интернационала 23 июля. Он называл в нем военный заговор 1870 г. «исправленным изданием государственного переворота в декабре 1851 года» 1 , поговорил, что это — похоронный звон по Второй империи и что она кончится, чем началась, — пародией. Но не надо забывать, пи­сал он, что именно правительства и господствующие классы дали возможность Бонапарту в тече­ние восемнадцати лет разыгрывать жестокий фарс реставрированной империи. Если война являет­ся оборонительной с немецкой стороны, то кто поставил Германию перед необходимостью оборо­няться, кто дал возможность Луи Бонапарту вести войну против Германии? Пруссия. Бисмарк до Кёниггреца конспирировал с этим самым Бонапартом, а после Кёниггреца не только не противопоставил порабощенной Франции свободную Германию, но и привил в Германии к искон­ным прелестям своей старой системы все уловки Второй империи; в результате бонапартовский режим процветал на обоих берегах Рейна.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. I , 1955, стр. 446. — Ред.

К чему другому это могло привести, как не к войне? «Если немецкий рабочий класс допустит, чтобы данная война потеряла свой чисто оборонитель­ный характер и выродилась в войну против французского народа, — тогда и победа и поражение будут одинаково гибельны. Все те несчастья, которые постигли Германию после так называемой освободительной войны, обрушатся на нее снова с еще большей жестокостью» 1 . Воззвание указы­вало на демонстрации немецких и французских рабочих против войны, позволяющие не опасаться столь печальных результатов. Оно также подчеркивало, что на заднем плане этой самоубийствен­ной борьбы виднеется зловещая фигура России. Все симпатии, на которые по праву могут рассчи­тывать немцы в оборонительной войне против бонапартистского нападения, будут немедленно потеряны, если они позволят прусскому правительству призвать на помощь казаков или принять их помощь.

За два дня до выхода этого воззвания, 21 июля, Северогерманский рейхстаг ассигновал 120 миллионов талеров на военные кредиты. Парламентские представители лассальянцев согласно принятой ими в 1866 г. политике голосовали за кредиты. В противовес этому Либкнехт и Бебель, парламентские представители эйзенахцев, воздержались от голосования. Голосуя за кредиты, они бы выразили вотум доверия прусскому правительству, подготовившему своими действиями в 1866 г. настоящую войну; с другой стороны, голосование против кредитов могло быть оценено как одобрение гнусной и преступной политики Бонапарта. Так они мотивировали свою политику. Либкнехт и Бебель смотрели на войну преимущественно с моральной точки зрения, вполне соот­ветствовавшей взглядам, высказанным позднее Либкнехтом в его статье об эмской депеше 2 , и Бе­белем — в его воспоминаниях.

Но этим они вступили в решительный конфликт со своей собственной фракцией и особенно с ее руководителями в лице брауншвейгского комитета. В действительности воздержание от голо­сования было со стороны Либкнехта и Бебеля не практической политикой, а манифестацией морального характера: как бы ни была справедлива эта демон­страция по существу, она не соответствовала политическим требованиям момента. В частной жиз­ни вполне возможно и в некоторых случаях достаточно сказать двум спорящим: вы оба неправы, и я не вмешиваюсь в вашу ссору. Но это неприменимо к государственной жизни, в которой народы расплачиваются за споры королей. Практические последствия невозможности такого нейтралитета проявились в той отнюдь не ясной и последовательной позиции, которую занял лейпцигский «Volksstaat» («Народное государство») — орган эйзенахцев — в первые недели войны. Это еще более обострило конфликт между редакцией, т. е. Либкнехтом, и брауншвейгским комитетом, ко­торый со своей стороны обратился за содействием и советом к Марксу.

  • 1 См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. I , 1955, стр. 448. — Ред.
  • 2 Меринг имеет в виду статью В. Либкнехта «Эмская депеша или как делаются войны», в которой В. Либкнехт поставил под сомнение точность передачи Бисмарком содержания телеграммы Вильгельма I из Эмса о результатах его переговоров с французским послом. Действительно фальсифицированная Бисмарком телеграмма («эмская депеша») послужила поводом для начала франко-прусской войны 1870—1871 гг. — Ред.

Маркс еще в самом начале войны, 20 июля, следовательно, до воздержания Либкнехта и Бебеля от голосования, резко раскритиковал в письме к Энгельсу «республиканских шовинистов» во Франции и писал далее: «Французы нуждаются в колотушках. Если победят пруссаки, то центра­лизация государственной власти будет полезна для централизации немецкого рабочего класса. Пе­ревес немцев перенесет, далее, центр тяжести западноевропейского рабочего движения из Фран­ции в Германию. А достаточно только сравнить движение с 1866 г. до нынешнего дня в обеих странах, чтобы видеть, что германский рабочий класс теоретически и организационно превосхо­дит французский. Его перевес на мировой сцене над французским будет вместе с тем перевесом нашей теории над теорией Прудона и т. д.» 1 . Когда Маркс получил запрос брауншвейгского коми­тета, он, как всегда по важным вопросам, обратился к Энгельсу за советом, и Энгельс, как и в 1866 г., определил в деталях их общую тактику.

В своем ответном письме от 15 августа Энгельс писал: «Мне кажется, что дело обстоит сле­ дующим образом: Германия втянута Баденгэ 2 в войну за ее национальное существование. Если она окажется побежденной Баденгэ, то бонапартизм укрепится на многие годы, а Германии на многие годы, — может быть, на целые поколения, — конец. О самостоятельном немецком рабочем дви­жении в таком случае не будет и речи, борьба за восстановление национального бытия будет по­глощать все силы, и в лучшем случае германские рабочие будут тащиться на буксире француз­ских. Если Германия победит, то с французским бонапартизмом будет во всяком случае поконче­но, вечные раздоры из-за создания германского единства, наконец, прекратятся, германские рабочие смогут организоваться в совершенно ином национальном масштабе, чем до сих пор, а француз­ские, какое бы там ни создалось правительство, будут несомненно иметь более свободное поле деятельности, чем при бонапартизме. Вся масса немецкого народа всех классов поняла, что в пер­вую очередь дело идет именно о национальном существовании, и потому сразу заявила о под­ держке. Мне представляется невозможным, чтобы при таких обстоятельствах какая-либо немецкая политическая партия проповедовала на манер Вильгельма полную обструкцию и выдвигала всяко­ го рода побочные соображения взамен главного» 1 .

  • С м. К . Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIV, стр. 355. — Ред. Прозвище Наполеона III. — Ред.

Энгельс столь же резко, как и Маркс, осуждал французский шовинизм, который проявлялся во всех кругах французского общества, вплоть до республиканских. «Баденгэ не смог бы вести этой войны без шовинизма массы французского населения: буржуа, мелких буржуа, крестьян и создан­ного Бонапартом в крупных городах империалистически настроенного, османовского 2 строитель­ного пролетариата, вышедшего из крестьянства. До тех пор, пока этому шовинизму не будет нане­сен удар и крепкий удар, — мир между Германией и Францией невозможен. Можно было ожи­дать, что это сделает пролетарская революция; но после того как началась война, немцам не оста­ется ничего другого, как сделать это самим и немедленно» 3 .

Энгельс говорит также о «побочных соображениях», а именно о том, что диктаторствовать в войне будет Бисмарк и компания и удачный результат увенчает Бисмарка кратковременной сла­вой. В этом виновата жалкая немецкая буржуазия. Это, конечно, весьма противно, но тут ничего не поделаешь. «Однако было бы абсурдом делать по этой причине единственным руководящим принципом антибисмаркизм. Во-первых, Бисмарк и теперь, как и в 1866 г., выполняет кусочек на­шей работы; он это делает по-своему и сам того не желая, но он это делает. Он создает больше простора для нашей деятельности... И затем, сейчас не 1815 год. Южные немцы теперь неизбежно войдут в рейхстаг, и тем самым будет создан противовес пруссачеству... Вообще глупо, подобно Либкнехту, желать переделать всю историю с 1866 г., потому что она ему не нравится. Но мы ведь знаем наших образцовых южных немцев» 4 .

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, 1953, стр. 242. — Ред.
  • По имени Османа, префекта департамента Сены при Наполеоне III, перестраивавшего Париж в целях облегчения б орьбы с восстаниями рабочих. — Ред.
  • С м . К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, 1953, стр. 242 — 243. — Ред. Там же, стр. 243. — Ред.

Энгельс еще раз возвращается в своем письме к политике Либкнехта. «Забавно утверждение Вильгельма, что так как Бисмарк бывший сообщник Баденгэ, то правильная точка зрения — со­ хранять нейтралитет. Если бы таково было в Германии общее мнение, то скоро мы снова получили бы Рейнский союз, и благородный Вильгельм увидел бы, какую роль ему пришлось бы играть в нем и что стало бы с рабочим движением. Народ, получающий постоянно пинки и удары, — это, конечно, и есть настоящий народ, призванный совершить социальную революцию, и притом в из­ любленных Вильгельмом бесчисленных мелких государствах... 1 Вильгельм очевидно рассчитывал на победу Бонапарта, лишь бы Бисмарк таким образом сломил себе голову. Ты помнишь, как он постоянно пугал его французами. Ты, понятно, тоже на стороне Вильгельма » 2 . Последняя фраза, конечно, была сказана в ироническом смысле; Либкнехт ссылался именно на то, что Маркс был согласен с воздержанием его и Бебеля от голосования по вопросу о военных кредитах.

Маркс признавал, что он одобрил «заявление» Либкнехта. Но это было лишь в тот «момент», когда акт чисто принципиального характера свидетельствовал о проявлении большого мужества; отсюда, однако, не следует, что эта тактика актуальна еще и ныне и еще менее, что отношение не­мецкого пролетариата к войне, принявшей характер национальной войны, должно определяться антипатией Либкнехта к Пруссии. Маркс с полным основанием говорил о «заявлении», а не о воз­держании от голосования как таковом. В то время как лассальянцы голосовали за военные креди­ты в едином хоре с буржуазным большинством, никак не выявляя своей социалистической пози­ ции, Либкнехт и Бебель «мотивировали» свое воздержание от голосования. Они, однако, не только мотивировали это свое решение, но «в качестве социалистов-республиканцев и членов Интерна­ционала, который борется со всеми угнетателями без различия национальностей и стремится со­брать в братский союз всех угнетаемых», они присоединили к нему принципиальный протест про­тив этой, как и всякой, династической войны. Они высказали надежду, что народы Европы, нау­ченные теперешними роковыми событиями, приложат все старания к тому, чтобы завоевать себе право на самоопределение и устранить теперешнее сабельное и классовое господство — причину всех государственных и общественных бедствий. В этом «заявлении» впервые широко и свободно было развернуто знамя Интернационала в европейском парламенте, и притом по вопросу всемирного значения. Это, ко­нечно, доставило Марксу большое удовлетворение.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, 1953, стр. 243— 244. — Ред. См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIV, стр. 382—383. — Ред.

Что его «одобрение» имело именно такой смысл, явствует уже из выражений, которые он упот­ребляет. Воздержание от голосования не было «чисто принципиальным поступком», а скорее ком­промиссом. Сначала Либкнехт хотел прямо голосовать против кредитов; потом только он поддал­ся уговорам Бебеля и воздержался от голосования. Далее, воздержание от голосования связывало Либкнехта и Бебеля не на «один только момент», как это действительно доказывал каждый номер «Volksstaat». Наконец, это воздержание не являлось «актом мужества» в том смысле, что заключа­ло уже в самом себе свое оправдание. Если бы Маркс имел в виду мужество такого рода, он бы с еще большей похвалой говорил о храбрости Тьера, энергично выступившего против войны во французской палате, хотя мамелюки империи обрушились на него с дикой бранью, или о буржу­азных демократах вроде Фавра и Греви, которые не воздержались от голосования за военные кре­диты, а голосовали прямо против них, хотя патриотический шум в Париже был по меньшей мере так же опасен, как и в Берлине.

Выводы, которые сделал Энгельс для политики немецких рабочих из своих взглядов на поло­жение дел, сводились к следующему: примкнуть к национальному движению нужно постольку и до тех пор, пока оно будет ограничиваться защитой Германии (что не исключает необходимого по обстоятельствам наступления до заключения мира); при этом следует подчеркивать различие ме­жду германско-национальными и династическо-прусскими интересами; нужно противодейство­вать всякой аннексии Эльзаса и Лотарингии; как только в Париже создастся республиканское, не­шовинистическое правительство, следует содействовать заключению почетного мира; нужно по­стоянно выдвигать единство интересов германских и французских рабочих, ибо не они вели эту войну, а наоборот — они ее осуждали.

Со всем этим Маркс вполне согласился и послал свое заключение, составленное в этом смысле, брауншвейгскому комитету.

2 После седана

Но, еще прежде чем комитет успел практически использовать указания, присланные ему из Лондона, положение вещей совершенно изменилось. Произошла битва при Седане, император был взят в плен, империя рушилась, и в Париже образовалась буржуазная республика. Во главе ее ста­ли бывшие депутаты французской столицы, провозгласившие себя «правительством национальной обороны».

Со стороны немцев оборонительная война уже закончилась. Прусский король в качестве вер­ховного руководителя Северогерманского союза неоднократно торжественно заявлял, что воюет не с французским народом, а с правительством французского императора. С другой стороны, но­вые власти в Париже заявили, что готовы уплатить любую возможную для них сумму денег в ка­честве репарации за убытки, причиненные войной. Но Бисмарк требовал территориальных усту­пок. Он продолжал войну с целью завоевания Эльзаса и Лотарингии и тем самым превращал в на­смешку идею немецкой оборонительной войны.

Следуя в этом отношении примеру Бонапарта, он пошел по его следам также в устройстве сво­его рода плебисцита, который бы освободил прусского короля от его торжественных обещаний. Всякого рода «знать» обратилась уже накануне Седана «с массовыми петициями» к королю, тре­буя «защищенных границ». «Единодушное желание немецкого народа» произвело на старого бер­ линского хозяина такое впечатление, что уже 6 сентября он писал домой: «Если владетельные кня­ зья воспротивятся этому настроению, то рискуют своими тронами». А 14 сентября полуофициаль­ная газета «Provinzial-Correspondenz» («Провинциальная корреспонденция») признала «глупым» предположение, что верховный глава Северогерманского союза будет считать себя связанным своими собственными явно и свободно выраженными обещаниями.

Для того чтобы «единодушное желание немецкого народа» предстало в совершенно чистом ви­де, всякого рода возражения подавлялись насильственными мерами. 5 сентября Брауншвейгский комитет издал воззвание, в котором призывал рабочий класс к публичным выступлениям за по­четный мир с французской республикой и против аннексии Эльзас-Лотарингии. В это воззвание дословно вошли отрывки из письма, посланного комитету Марксом. 9 сентября подписавшие воз­звание были арестованы военными властями и отправлены в цепях в Летценскую крепость. Туда же в качестве гражданского заключенного был направлен и Иоганн Якоби за то, что на собрании в Кенигсберге он также выступил против аннексии частей французской земли и произнес еретиче­ские слова: «Еще несколько дней тому назад, — говорил он, — мы вели оборонительную войну, священную борьбу за наше дорогое отечество; сегодня же идет завоевательная война, борьба за господство германской расы в Европе». Целая масса конфискаций и запрещений, обысков и аре­стов дополнили режим военного террора, который охранял от всяких сомнений «единодушное же­лание немецкого народа».

В тот самый день, когда были арестованы члены брауншвейгского комитета, Генеральный Со­ вет Интернационала выступил со вторым воззванием, также составленным Марксом и отчасти Эн­ гельсом, чтобы осветить новое положение вещей. Он с полным основанием ссылался на быстроту, с которой сбылось его предсказание о том, что настоящая война будет погребальным звоном по Второй империи. Но вместе с тем быстро оправдались и его сомнения в том, что война сохранит со стороны немцев оборонительный характер. Прусская военная камарилья решилась на завоева­ния. Но как она освободила прусского короля от принятого им обязательства вести оборонитель­ную войну? «Режиссеры всей этой комедии должны были представить дело так, как будто он про­тив своей воли подчиняется неотступным требованиям немецкого народа; для этого они сейчас же подали сигнал немецкой либеральной буржуазии с ее профессорами и капиталистами, с ее депута­тами и журналистами. Эта буржуазия, которая в своей борьбе за гражданскую свободу с 1846 по 1870 г. выказала невиданную нерешительность, неспособность и трусость, была, конечно, в вос­ торге от той роли рыкающего Льва немецкого патриотизма, в которой она должна была выступить на европейской сцене. Она надела на себя маску гражданской независимости, чтобы прикинуться, будто она принуждает прусское правительство выполнить — что? — тайные планы самого же правительства. Она раскаивалась в своей долголетней и почти религиозной вере в непогрешимость Луи Бонапарта и поэтому громко требовала раздробления французской республики» 1 .

Затем воззвание разбирало те «благовидные доводы», которые пустили в ход «эти рыцари пат­риотизма» в пользу аннексии Эльзас-Лотарингии. Они, конечно, не осмеливаются утверждать, что эльзас-лотарингцы тоскуют по немецким объятиям, но утверждают, что территория этих провин­ций некогда принадлежала давным-давно почившей Германской империи. «Если восстанавливать старую карту Европы, согласно капризам любителей старины, то не следует ни в коем случае за­бывать, что в свое время курфюрст Бранденбургский состоял в качестве прусского владетельного князя вассалом польской республики» 2 .

Но больше всего «многие неразумные люди» были сбиты с толку тем, что «изворотливые пат­риоты» требовали Эльзас-Лотарингию как «материальную гарантию» против французских напа­дений. В военно-научном обзоре, составленном Энгельсом, воззвание доказывало, что Германия совершенно не нуждается в укреплении своих границ против Франции, как это подтверждается опытом настоящей войны. «Если последняя кампания что-нибудь доказала, то именно легкость вторжения во Францию из Германии» 1 . Но разве не является вообще нелепостью и анахронизмом возводить военные сооб­ражения в принцип, согласно которому должны определяться национальные границы? «Если сле­довать этому правилу, то Австрия все еще могла бы предъявлять претензию на Венецию, на ли­нию реки Минчио, а Франция — на линию Рейна для защиты Парижа, который безусловно боль­ше подвержен опасности нападения с северо-востока, чем Берлин с юго-запада. Если границы должны определяться военными интересами, то претензиям не будет конца, ибо всякая военная линия по необходимости имеет свои недостатки и может быть улучшена посредством присоеди­нения новых примыкающих к ней областей; более того, эти границы никогда не смогут быть окончательно и справедливо установлены, ибо каждый раз победитель диктует условия побежден­ному, и тут, следовательно, уже имеется зародыш новых войн» 2 .

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. I , 1955, стр. 451. — Ред. Там же. — Ред.

Воззвание напоминало о тех «материальных гарантиях», которые получил Наполеон по Тиль-зитскому миру 3 . И все же несколько лет спустя его гигантское могущество пало перед немецким народом, как подгнивший тростник. «Но могут ли сравниться «материальные гарантии», которых Пруссия в самых диких мечтах своих надеется добиться от Франции, с теми, которые заполучил Наполеон I от самой Германии? Результаты и на этот раз будут не менее гибельны» 4 .

Но защитники немецкого патриотизма говорили, что нельзя смешивать немцев с французами: немцы хотят не славы, а безопасности; они по существу миролюбивый народ. «Не Германия в 1792 г. вторглась во Францию с возвышенной целью раздавить революцию XVIII века при помо­щи штыков! И не Германия запятнала себя при порабощении Италии, при подавлении Венгрии и при разделе Польши! Ее нынешняя милитаристская система, благодаря которой все здоровое муж­ ское население делится на две части — постоянную армию на службе и вторую постоянную ар­мию в запасе, причем обе обречены на беспрекословное подчинение своему, божьей милостью, начальству, — эта система является, конечно, «материальной гарантией» мира и, кроме того, выс­шей целью цивилизации! В Германии, как и везде, прихвостни власть имущих отравляют общественное мнение фимиамом лживого самохвальства.

  • 1 См. К. Маркс и Ф . Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. I , 1955, стр. 452. — Ред.
  • 2 Там же, стр. 453. — Ред.
  • 3 Имеется в виду Тильзитский мирный договор между Францией и Пруссией от 9 июля 1807 г. — Ред.
  • 4 См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. I . 1955, стр. 453. — Ред.

Их, этих немецких патриотов, очень раздражают французские крепости Мец и Страсбург, но они не видят ничего несправедливого в обширной системе русских укреплений Варшавы, Модли-на и Ивангорода. Содрогаясь перед ужасами бонапартистских нападений, они закрывают глаза на весь позор царской опеки» 1 .

В связи с этим воззвание доказывало, что аннексия Эльзас-Лотарингии бросит французскую республику в объятия царизма. Неужели тевтонские патриоты действительно думают, что этим будут обеспечены свобода и мир для Германии? «Если военное счастье, опьянение своими успе­хами и династические интриги толкнут Германию на путь грабительского присвоения француз­ских областей, для нее останутся только два пути: либо она должна во что бы то ни стало сделать­ ся явным орудием русской завоевательной политики, либо она должна после короткой передышки начать готовиться к другой «оборонительной» войне, но не к одной из тех вновь изобретенных «локализованных» войн, а к войне расовой, к войне против объединенных славянской и романской рас» 2 .

Немецкий рабочий класс, не будучи в состоянии помешать войне, энергично поддерживал ее как войну за независимость Германии и за освобождение Европы от гнетущего кошмара Второй империи. «Немецкие промышленные рабочие вместе с сельскими рабочими составляли ядро ге­ройских войск, тогда как дома оставались их полуголодные семьи» 3 . Их ряды, поредевшие в бит­вах за границей, поредеют еще более от нищеты у себя на родине. И теперь они в свою очередь требуют гарантий в том, что их огромные жертвы не были напрасны, что они действительно за­воевали свободу, что их победы над армиями Бонапарта не будут превращены в поражение наро­да, как это было в 1815 г. В качестве первой из этих гарантий они требуют «почетного для Фран­ции мира» и «признания французской республики». Воззвание указывало на манифест браун-швейгского комитета. К несчастью, не приходится рассчитывать на непосредственный успех не­мецких рабочих. Но история покажет, что немецкие рабочие сделаны не из такого дряблого мате­риала, как немецкая буржуазия. Они исполнят свой долг.

Затем воззвание переходило к характеристике нового положения дел во Франции. Республика не ниспровергла трон, а лишь заняла оставленное им пустое место. Она была провозглашена не как социальное завоевание, а как мера национальной обороны. Она находится в руках времен­ного правительства, составленного частью из заведомых орлеанистов 1 , частью из буржуазных республиканцев, а на некоторых из этих последних июньское восстание 1848 г. оставило несмы­ваемое позорное клеймо. Распределение функций между членами этого правительства обещает мало хорошего. Орлеанисты заняли наиболее сильные позиции — армию и полицию, между тем как мнимым республиканцам предоставили посты для упражнений в болтовне. Некоторые из пер­вых действий этого правительства достаточно ясно доказывают, что оно унаследовало от империи не только груду развалин, но и ее страх перед рабочим классом.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. I , 1955, стр. 453—454. — Ред. Там же, стр. 454.— Ред. Там же, стр. 455. — Ред.

«Таким образом, французский рабочий класс находится в самом затруднительном положении. Всякая попытка ниспровергнуть новое правительство, тогда как неприятель уже почти стучится в ворота Парижа, была бы отчаянным безумием. Французские рабочие должны исполнить свой гра­жданский долг, но они не должны позволить увлечь себя национальными традициями 1792 г., как французские крестьяне дали обмануть себя национальными традициями первой империи. Им нужно не повторять прошлое, а построить будущее. Пусть они спокойно и решительно пользуют­ся всеми средствами, которые дает им республиканская свобода, чтобы основательнее укрепить организацию своего собственного класса. Это даст им новые геркулесовы силы для борьбы за воз­рождение Франции и за наше общее дело — освобождение пролетариата. От их силы и мудрости зависит судьба республики» 2 .

Это воззвание встретило живой отклик среди французских рабочих. Они отказались от борьбы против временного правительства и выполнили свой гражданский долг. В особенности так дейст­вовал парижский пролетариат, который создал вооруженную Национальную гвардию и принял очень видное участие в мужественной защите французской столицы, не ослепляясь в то же время национальными воспоминаниями 1792 г., а усиленно работая над своей классовой организацией. В не меньшей степени оказались на высоте и германские рабочие. Несмотря на все угрозы и пресле­дования, лассальянцы и эйзенахцы требовали почетного мира с республикой. Когда в декабре сно­ва собрался Северогерманский рейхстаг, чтобы голосовать за новые военные кредиты, парламент­ские представители обеих фракций отказали в них государству наотрез. Либкнехт и Бебель в осо­бенности вели эту борьбу с таким пламенным рвением и с такой вызывающей смелостью, что именно вследствие этого, а не потому, как гласит широко распространенная легенда, что они воз­держались от голосования в июле, слава этих дней связана прежде всего с их именами. Когда за­кончились заседания рейхстага, они были арестованы по обвинению в государственной измене.

  • 1 Орлеанисты — сторонники восстановления во Франции королевской власти Орлеанов, младшей ветви династии Бурбонов. — Ред.
  • 2 См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. I , 1955, стр. 456. — Ред.

Маркс был в эту зиму снова перегружен чрезмерной работой. В августе врачи отправили его на морские купанья, но там его «скрутила» сильная простуда, и он вернулся в Лондон только в самом конце августа, еще не вполне восстановив свое здоровье. Тем не менее ему пришлось взять на себя почти всю международную корреспонденцию Генерального Совета, так как наибольшая часть его заграничных корреспондентов уехала в Париж. 14 сентября он жаловался своему другу Кугельма-ну, что никогда не ложится спать раньше трех часов ночи. Он надеялся, однако, на облегчение, по крайней мере в будущем, ввиду того что Энгельс как раз в эти дни на длительное время пересе­лился в Лондон.

Маркс, несомненно, рассчитывал на победоносную борьбу французской республики против прусской завоевательной войны. Положение, создавшееся в Германии, преисполнило Маркса ве­личайшей горечью. Оно дало повод даже вождю ультрамонтано-вельфской партии Виндхорсту очень зло сострить, что если Бисмарку непременно нужны аннексии, то пусть он лучше захваты­вает Кайенну 1 : это наиболее подходящее приобретение для его государственного искусства. 13 декабря Маркс писал Кугельману: «По-видимому, не только Бонапарт, его генералы и его армия захвачены в плен Германией, но вместе с ним и весь империализм со всеми его пороками аккли­матизирован в стране дубов и лип» 2 . В этом письме он с явным удовлетворением отмечал, что об­щественное мнение в Англии, крайне сочувственное Пруссии в начале войны, теперь решительно изменилось в противоположную сторону. Помимо открытых симпатий народных масс к республи­ ке и других обстоятельств, всеобщее негодование вызвал способ ведения войны: система реквизи­ций, сжигание деревень, расстреливание партизан, взятие заложников и тому подобные повторе­ния Тридцатилетней войны. Конечно, англичане поступали точно так же в Индии, на Ямайке и т. д., но французы — не индусы, не китайцы и не негры, а пруссаки — не ««рожденные небом анг­личане»! Это чисто гогенцоллернская идея, будто народ совершает преступление, продолжая за­щищаться сам, когда все его постоянное войско уничтожено» 3 . Той же идеей страдал уже Фридрих Вильгельм III в прусской народной войне против Наполеона первого.

  • 1 Кайенна — административный центр Французской Гвианы, колонии Франции в Южной Америке. В Кайенне на­
    ходились французские каторжные тюрьмы. — Ред.
  • 2 См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, 1953, стр. 251. — Ред.
  • 3 Там же, стр. 252. — Ред.

Угрозу Бисмарка бомбардировать Париж Маркс называл «пустой уловкой». «Серьезного впе­чатления на Париж она, судя по всем правилам теории вероятности, произвести не может. Разру­шат несколько внешних укреплений, пробьют брешь, какой будет толк от этого, если число осаж­денных больше числа осаждающих?..

Единственным верным средством является принудить Париж к сдаче голодом» 1 . Какая картина здесь попутно нарисована! Маркс, этот «лишенный отчизны человек», отрицавший за собою право на какие-либо самостоятельные научно-военные суждения, характеризовал угрозу Бисмарка бом­бардировать Париж как «пустую уловку» на тех же основаниях, по которым все видные генералы германской армии, за исключением одного только Роона, осуждали эту «выходку, достойную лишь прапорщика», в ожесточенных, длившихся неделями спорах за кулисами германской глав­ной квартиры. А патриотические профессора и сотрудники бисмарковских официозов обрушива­лись с нравственным негодованием на прусскую королеву и на прусскую наследную принцессу за то, что они из сентиментальных или даже изменнических соображений якобы мешали своим мужьям, этим храбрым «шляпам», бомбардировать Париж.

Когда Бисмарк к тому же стал упражняться в высокопарной фразеологии на тему о том, что французское правительство препятствует свободному выражению мнений в печати и через депу­татов, Маркс в газете «Daily News» («Ежедневные новости») от 16 января 1871 г. высмеял эту «берлинскую шутку» едким изображением того полицейского разгула, который свирепствовал в Германии. Он закончил свое описание следующими словами: «Франция борется теперь не только за свою собственную национальную независимость, но и за свободу Германии и Европы...» 2 , и ее дело, к счастью, может считаться далеко не безнадежным. Эта фраза вполне определяет отноше­ние Маркса и Энгельса к франко-германской войне после Седана.

3 Гражданская война во Франции

28 января Париж капитулировал. В договоре относительно капитуляции, заключенном Бисмар­ком и Жюлем Фавром, было определенно сказано, что парижской Национальной гвардии предос­тавляется сохранить свое оружие.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, 1953, стр. 253. — Ред. Там же, стр. 256. — Ред.

Выборы в Национальное собрание дали монархо-реакционное большинство, которое избрало президентом республики старого интригана Тьера. Его первой заботой после принятия Нацио­нальным собранием предварительных условий мирного договора — отторжение Эльзас-Лотарингии и уплата контрибуции в пять миллиардов — было обезоружение Парижа. Ведь для этого истого буржуа и для поместных юнкеров Национального собрания вооруженный Париж оз­начал не что иное, как революцию.

18 марта Тьер попытался прежде всего похитить пушки у парижской Национальной гвардии под наглым и лживым предлогом, будто они являются государственной собственностью; на самом же деле они были изготовлены во время осады на средства Национальной гвардии и признаны ее собственностью даже в договоре о капитуляции от 28 января. Но Национальная гвардия оказала сопротивление, а войска, посланные для выполнения грабежа, перешли на ее сторону. Это и было началом гражданской войны. 26 марта Париж избрал свою Коммуну, история которой столь же богата эпизодами геройской борьбы и страданий парижских рабочих, как трусливой жестокостью и коварством версальских партий порядка.

Излишне говорить о том, с каким горячим участием Маркс следил за развитием этих событий. 12 апреля он писал Кугельману: «Какая гибкость, какая историческая инициатива, какая способ­ность самопожертвования у этих парижан! После шестимесячного голодания и разорения, вызван­ного гораздо более внутренней изменой, чем внешним врагом, они восстают под прусскими шты­ками, как будто войны между Францией и Германией и не было, как будто бы враг не стоял еще у ворот Парижа! История не знает еще примера подобного героизма!» 1 . Если парижане потерпят поражение, то это будет результатом их «великодушия». Им следовало идти на Версаль немедлен­ но после того, как войска и реакционная часть Национальной гвардии очистили поле сражения. Но парижане из чрезмерной совестливости не хотели начать гражданскую войну, как будто эта война не была уже начата зловредным выродком Тьером, когда он пытался разоружить Национальную гвардию. Но даже если оно потерпит поражение, парижское восстание останется самым славным подвигом нашей партии со времени июньской революции. «Пусть сравнят с этими парижанами, готовыми штурмовать небо, холопов германско-прусской священной римской империи с ее допо­топными маскарадами, отдающими запахом казармы, церкви, юнкерства, а больше всего фили­стерства» 2 .

  • С м . К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, 1953, стр. 263. — Ред. Там же. — Ред.

Когда Маркс говорил о парижском восстании, как о деле «нашей партии», то это было верно и в общем смысле, потому что парижский рабочий класс был опорой движения и, в частности, потому что парижские члены Интернационала принадлежали к самым сознательным и самым храбрым борцам Коммуны, хотя и составляли лишь меньшинство в ее Совете. Но Интернационал уже был таким всеобщим пугалом, он служил для господствующих классов таким козлом отпущения за все неприятные события, что и парижское восстание приписывалось его дьявольскому подстрекатель­ству. Странным образом один орган парижской полицейской прессы снимал с «великого вождя» Интернационала обвинение в участии в восстании: 19 марта он опубликовал подложное письмо, в котором Маркс будто бы выражал порицание парижским секциям за то, что они слишком много занимаются политическими вопросами и недостаточно — вопросами социальными. Маркс в «Times» вскоре разоблачил это письмо как «наглую подделку».

Никто лучше Маркса не сознавал, что Парижская Коммуна не была «делом рук» Интернацио­нала, но он всегда считал ее плотью от его плоти и кровью от его крови. Конечно, только в духе программы и устава Интернационала, согласно которым всякое рабочее движение, стремящееся к освобождению пролетариата, входит в него как составная часть. Ни бланкистское большинство Совета Коммуны, ни даже его меньшинство, которое хотя и примыкало к Интернационалу, но вращалось главным образом в кругу идей Прудона, Маркс не мог причислить к своим близким единомышленникам. Все же с членами этого меньшинства Маркс сохранял духовную близость во время Коммуны, поскольку это было возможно при тогдашних обстоятельствах; к сожалению, од­нако, сохранились лишь очень слабые следы его общения с ними.

На одно несохранившееся письмо Маркса делегат департамента общественных работ Лео Франкель 25 апреля ответил, между прочим, следующее: «Я был бы очень рад, если бы Вы согла­сились как-нибудь помочь мне советом, ибо я теперь, можно сказать, один и несу ответственность за все реформы, которые я хочу провести в департаменте общественных работ. Уже из нескольких строк Вашего последнего письма явствует, что Вы сделаете все возможное, чтобы разъяснить всем народам, всем рабочим, и в особенности немецким, что Парижская Коммуна не имеет ничего об­щего со старой германской общиной. Этим Вы окажете, во всяком случае, большую услугу наше­му делу» 1 . Ответ Маркса на это письмо — или, вернее, совет, который он, вероятно, дал, — не со­хранился.

  • С м. «Первый Интернационал в дни Парижской Коммуны». Документы и материалы, 1942, стр. 196. — Ред.

С другой стороны, потеряно письмо, написанное Марксу Франкелем и Варленом, и сохранился лишь ответ Маркса от 13 мая: «Я виделся с подателем письма, — пишет Маркс. —

Не следовало ли бы спрятать в безопасном месте документы, компрометирующие версальских каналий? Подобная мера предосторожности никогда не помешает.

Мне писали из Бордо, что на последних муниципальных выборах было избрано четыре члена Интернационала. В провинции начинается брожение. К несчастью, движение носит слишком ме­стный и «мирный» характер.

Я написал в защиту вашего дела несколько сот писем во все концы света, где существуют наши секции. Впрочем, рабочий класс был за Коммуну с самого ее возникновения.

Даже английские буржуазные газеты отказались от своего первоначального злобного отноше­ния к Коммуне. Время от времени мне даже удается контрабандным путем помещать в них сочув­ственные заметки.

Коммуна тратит, по-моему, слишком много времени на мелочи и личные счеты. Видно, что на­ряду с влиянием рабочих есть и другие влияния. Однако это не имело бы еще значения, если бы вам удалось наверстать потерянное время» 1 .

В заключение Маркс указывал на необходимость действовать без малейшего промедления, так как за три дня до того во Франкфурте-на-Майне был заключен окончательный мир между Фран­цией и Германией, и Бисмарк заинтересован теперь так же, как и Тьер, в свержении Коммуны, тем более, что с этого момента должна начаться выплата пятимиллиардной контрибуции.

В советах, которые Маркс дает в этом письме, заметна некоторая предусмотрительная сдер­жанность, и, несомненно, все то, что он писал членам Коммуны, носило такой же характер. Маркс нисколько не боялся брать на себя безусловную ответственность за дела Коммуны — ведь немед­ленно после поражения Коммуны он открыто и обстоятельно заявил о своей ответственности, — но ему были совершенно чужды всякие диктаторские устремления и он не считал возможным да­вать предписания издалека относительно того, что легче было увидеть и учесть на месте, среди разыгрывавшихся событий.

28 мая пали последние защитники Коммуны, и уже два дня спустя Маркс представил Генераль­ному Совету воззвание о «Гражданской войне во Франции» 2 . Это один из самых блестящих доку­ментов, когда-либо вышедших из-под его пера, и доныне самое блестящее произведение из всей огромной литературы, которая появилась с того времени о Парижской Коммуне. Маркс снова проявил на очень трудной и сложной проблеме свою поразительную способность ясно отде­лять историческое ядро от обманчивой шелухи по видимости неразрешимых сплетений, среди хаоса сотен противоречивых слухов. В области фактов, а изложению фактического развития собы­ тий посвящены оба первых, а также четвертый (последний) отделы, воззвание везде верно и ни одно из его утверждений не было с тех пор опровергнуто.

  • С м . К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, 1953, стр. 265. — Ред.
  • См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. I , 1955, стр. 458—503. — Ред.

Конечно, воззвание не дает критической истории Коммуны, но это и не входило в его задачу. Целью Маркса было осветить ярким светом честь и правоту Коммуны против клеветы и подлости ее противников. Воззвание было полемическим трудом, а не историческим повествованием. Все ошибки и грехи Коммуны подверглись с тех пор достаточно часто резкой и даже слишком резкой критике со стороны социалистов. Маркс же ограничился указанием: «Во всякой революции, наря­ ду с ее истинными представителями, выдвигаются люди другого покроя. Таковы, с одной стороны, участники и суеверные поклонники прежних революций, не понимающие смысла настоящего движения, но еще сохраняющие влияние на народ вследствие своей всем известной честности и своего мужества или просто в силу традиций; таковы, с другой стороны, простые крикуны, из года в год повторяющие свои стереотипные декламации против существующих правительств и полу­чающие поэтому звание революционеров высшей пробы. Такие люди появились и после 18 марта, и им случалось иногда играть видную роль. Насколько было в их силах, они задерживали истин­ное движение рабочего класса, так же как раньше люди такого сорта мешали полному развитию всех прежних революций» 1 . Они — неизбежное зло, от них можно освободиться только со време­нем, но у Коммуны для этого не оказалось времени.

Особенный интерес представляет третий отдел воззвания, посвященный выяснению историче­ской сущности Парижской Коммуны. В нем гениально дано отличие сущности Парижской Ком­муны от сущности прежних исторических организаций, внешним образом похожих на нее, — на­чиная от средневековой коммуны вплоть до прусского городского устройства.

«Только какому-нибудь Бисмарку, уделяющему все время, свободное от интриг, в которых на первом месте всегда кровь и железо, своему давнишнему, больше всего подходящему к его умст­венным способностям сотрудничеству в «Kladderadatsch» (в берлинском «Punch» ) 2 , только такому человеку могло придти в голову, что Парижская Коммуна в сущности стремилась к прусскому городскому устройству — карикату­ре на французское городское устройство 1791 г., — низводящему городские самоуправления до роли второстепенных колес прусского государственного полицейского механизма» 1 .

  • 1 См. К. Маркс и Ф . Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. I , 1955, стр. 486—487. — Ред.
  • 2 « Kladderadatsch» («Кладдерадач») — немецкий сатирический журнал, выходил в Берлине с 1848 г.; «Punch»
    («Панч») — английский юмористический журнал, выходил в Лондоне с 1841 г. Меринг опустил в тексте пояснение
    Маркса: «(в берлинском «Punch»)». — Ред.

В большом разнообразии истолкований, которым подверглась Коммуна, и в многообразии интересов, которые нашли в ней свое выражение, воззвание устанавливало тот факт, что она была в высшей степени гибкой политической формой, между тем как все прежние формы правительства были, по своему существу, угнетательскими. «Ее настоящей тайной было вот что: она была, по сути дела, прави­тельством рабочего класса, результатом борьбы производительного класса против класса при­сваивающего; она была открытой, наконец, политической формой, при которой могло совершить­ся экономическое освобождение труда» 2 . Воззвание не могло подтвердить это положение опреде­ленной правительственной программой Коммуны: до этого она не дошла, да и не могла дойти, так как от первого и до последнего дня своего существования она вела борьбу не на жизнь, а на смерть. Оно приводило доказательства на основании практической политики, проводившейся Коммуной, и глубочайшую сущность этой политики оно видело в уничтожении государства, кото­рое в своей самой проституированной форме, в форме Второй империи, представляло лишь «пара­зитический нарост» на общественном теле, высасывавший его силы и задерживавший его свобод­ное развитие. Первым декретом Коммуны было уничтожение постоянного войска и замена его вооруженным народом. Коммуна лишила полицию, до сих пор бывшую орудием государственно­го управления, всех ее политических функций и превратила ее в свой ответственный орган. После устранения постоянного войска и полиции, этих орудий материальной власти старого правитель­ства, Коммуна сломала и его орудие духовного угнетения — силу попов. Она издала постановле­ние об отделении церкви от государства и экспроприации всех церквей, поскольку они были кор­порациями, владевшими имуществом. Она открыла для народа бесплатный доступ во все учебные заведения и одновременно освободила дело обучения от всякого вмешательства государства и церкви. Государственную же бюрократию она вырвала с корнем постановлением о выборности всех должностных лиц, в том числе и судей, — их всех Коммуна объявила сменяемыми в любое время, а их оклады ограничила высшим пределом в 6 тысяч франков. Как ни разумны были эти постановления сами по себе, они все же находились в некотором противоречии с теми взглядами, которые Маркс и Энгельс отстаивали в течение четверти века и возвестили уже в «Коммунистическом манифесте». Согласно этим взглядам Маркса и Энгельса в конечном итоге грядущей пролетарской революции должно было, несомненно, произойти упразднение политической организации, именуемой государством, но лишь постепенное упразднение. Главной целью этой организации всегда было обеспечение для имущего меньшинства экономического угнетения трудящегося большинства при помощи воору­женной силы. С исчезновением этого исключительно владеющего благами меньшинства исчезает также и необходимость в вооруженной силе для угнетения, или, иначе говоря, в государственной власти. Но вместе с тем Маркс и Энгельс подчеркивали, что для достижения этой и других, гораз­до более важных целей будущей социальной революции рабочий класс должен сначала овладеть организованной политической властью государства, с ее помощью подавить сопротивление класса капиталистов и по-новому организовать общество. С этими воззрениями «Коммунистического ма­нифеста» не согласовывалось, однако, то одобрение, которое воззвание Генерального Совета вы­сказывало в отношении Парижской Коммуны за то, что она начала с решительного искоренения огнем и мечом паразитического государства.

  • С м. К. Маркс и Ф . Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. I , 1955, стр. 480. — Ред. Там же, стр. 481. — Ред.

Маркс и Энгельс, конечно, полностью сознавали это противоречие: в предисловии к новому из­данию «Коммунистического манифеста», которое вышло в свет в июне 1872 г., еще под свежим впечатлением Коммуны они сделали поправку с прямой ссылкой на воззвание. Эта поправка гла­сила, что рабочий класс не может просто овладеть готовой государственной машиной и пустить ее в ход для своих собственных целей 1 . Но позднее, после смерти Маркса, в борьбе с анархическими течениями Энгельс снова опустил эту оговорку и полностью повторил старые взгляды «Коммуни­ стического манифеста» 2 . Вполне понятно, что приверженцы Бакунина по-своему воспользовались воззванием Генерального Совета. Сам Бакунин шутил, что Маркс, все идеи которого Коммуна вы­бросила за борт, наперекор всякой логике вынужден был снять шляпу перед Коммуной и присое­диниться к ее программе и цели. В самом деле, если восстание, даже не подготовленное, а неожи­данно вызванное грубым нападением, смогло несколькими простыми декретами устранить всю государственную машину, то разве этим не подтверждалось то, что неутомимо проповедовал Ба­кунин? При некотором добром желании или при некоторой злонамеренности это, пожалуй, можно было вычитать из воззвания Генерального Совета, который изображал как уже действительно существовавшее то, что было только заложено в Коммуне как возможность. Во всяком случае, если агитация Бакунина оживи­лась в 1871 г. сильнее чем когда-либо раньше, то это объясняется тем огромным впечатлением, которое произвела Парижская Коммуна на весь европейский рабочий класс.

  • 1 См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. I . 1955, стр. 2 .— Ред.
  • 2 Критику ошибок Меринга в освещении взглядов Маркса на государство и диктатуру пролетариата см. во вступительной статье к настоящему изданию, стр. 19—20, 23—24. — Ред.

Воззвание заканчивается следующими словами: «Париж рабочих с его Коммуной всегда будут чествовать как славного предвестника нового общества. Его мученики навеки запечатлены в вели­ком сердце рабочего класса. Его палачей история уже теперь пригвоздила к тому позорному стол­бу, от которого их не в силах будут освободить все молитвы их попов» 1 . Воззвание произвело ог­ромное впечатление, как только оно вышло в свет. «Оно производит чертовский переполох, и я имею честь быть в настоящий момент человеком, на которого во всем Лондоне всего сильнее кле­вещут и которому более всего грозят, — писал Маркс Кугельману. — Это, право же, отлично по­сле скучной двадцатилетней болотной идиллии. Правительственный орган «Observer» грозит мне судебным преследованием. Пусть осмелятся! Плюю я на этих каналий!» 2 Как только поднялся шум, Маркс тотчас же заявил, что он — автор воззвания.

В последующие годы Марксу пришлось выслушивать упреки от отдельных социал-демократов, утверждавших, что он подверг Интернационал опасности, взвалив на него совершенно не лежав­шую на нем ответственность за Коммуну. Маркс мог, по их словам, защищать Коммуну против несправедливых нападок, но ему следовало бы при этом открещиваться от ее собственных ошибок и промахов. Это было бы тактикой, свойственной либеральным «государственным мужам», но Маркс не мог следовать ей именно потому, что он был Маркс. Он никогда не жертвовал будущно­стью своего дела из-за обманчивой надежды уменьшить таким путем опасность, грозившую ему в настоящем.

4 Интернационал и коммуна

Приняв без остатка все наследство Коммуны, Интернационал поставил себя лицом к лицу с це­лым миром врагов.

Менее всего имели значение клеветнические нападки, с которыми обрушилась на него буржу­азная печать всех стран. Напротив, благодаря этому он даже приобрел, до некоторой степени и в известном смысле, средство пропаганды. Генеральный Совет публично опроверг эти нападки, что открыло ему по крайней мере некоторый доступ в англий­скую большую прессу. публично опроверг эти нападки, что открыло ему по крайней мере некоторый доступ в англий­скую большую прессу.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. I . 1955, стр. 499—500. — Ред. См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXVI, стр. 126. — Ред.

Большей тяжестью легли на Генеральный Совет заботы о многочисленных беглецах Коммуны, которые направились частью в Бельгию, частью в Швейцарию, но преимущественно в Лондон. При плохом, как всегда, состоянии своих финансов Генеральный Совет лишь с большим трудом доставал необходимые средства, причем ему приходилось в течение долгих месяцев затрачивать на это время и силы в ущерб своим непосредственным делам; последние же требовали тем более пристального внимания, что почти все правительства ополчились против Интернационала.

Но и эта война правительств была еще не самой тяжкой заботой Интернационала. Войну эту вели против него сначала в отдельных континентальных государствах с большей или меньшей на­стойчивостью, но попытки объединения всех правительств для общей травли классово сознатель­ного пролетариата пока еще заканчивались неудачей. Первый выпад такого рода сделан был французским правительством уже 6 июня 1871 г. в циркулярном послании Жюля Фавра; однако этот документ оказался настолько глупым и лживым, что не встретил отклика у других прави­ тельств и даже у Бисмарка, который был вообще очень восприимчив ко всякого рода реакционным выступлениям и в особенности ко всякой травле рабочего класса; к тому же Бисмарк очнулся от своей мании величия, напуганный тем, что германская социал-демократия — как лассальянцы, так и эйзенахцы — стояла на стороне Коммуны.

Несколько позднее испанское правительство предприняло вторую попытку сплотить европей­ские правительства против Интернационала опять-таки посредством циркулярного послания сво­его министра иностранных дел. Недостаточно, говорилось в этом послании, чтобы отдельные пра­ вительства принимали строжайшие меры против Интернационала и подавляли у себя деятельность отдельных его секций; все правительства должны объединить свои усилия для устранения этого зла. Этот призыв скорее бы нашел отклик, если бы английское правительство немедленно не от­вергло его. Лорд Гренвилл заявил, что Интернационал «здесь, в Англии», ограничивает свои дей­ствия главным образом советами по вопросам о стачках и располагает для поддержки этих стачек лишь ничтожными суммами. Революционные же планы, составляющие часть его программы, от­ражают собою скорее взгляды иностранных членов Интернационала, чем британских рабочих, внимание которых направлено преимущественно на вопросы заработной платы. Но иностранцы тоже, как и англичане, находятся под защитой законов. Если они нарушат эти законы, приняв уча­стие в каких-либо военных действиях против государства, с которым Великобритания состоит в дружбе, то они понесут за это наказание. Пока же нет никаких оснований принимать какие-либо чрезвычайные меры против иностранцев, находящихся на английской территории. Этот разумный отпор, данный неразумному требованию, конечно, вызвал в официозе Бисмарка ворчливое замечание, что все мероприятия по борьбе с Интернационалом остаются по существу безрезультатными, пока британская территория является прибежищем, из которого под защитой английского закона происходит постоянное и безнаказанное посягательство на все остальные европейские государства.

Если таким образом не удалось организовать общий крестовый поход правительств против Ин­тернационала, то, с другой стороны, сам Интернационал тоже не смог выставить сомкнутой фа­ланги против преследований, которым подвергались его секции в отдельных государствах конти­нента. Эта забота угнетала Интернационал больше всего, в особенности потому, что он чувство­вал, как колеблется под его ногами почва именно в тех странах, рабочий класс которых он считал своей самой надежной опорой, — в Англии, Франции и Германии, где развитие крупной промыш­ленности шло в большей или меньшей степени успешно вперед, а рабочие пользовались в боль­шем или меньшем объеме избирательным правом в законодательные учреждения. Внешним обра­зом значение этих стран для Интернационала проявлялось уже в том, что в Генеральный Совет входило 20 англичан, 15 французов, 7 немцев, но всего лишь 2 швейцарца и 2 венгерца и по одно­му поляку, бельгийцу, ирландцу, датчанину и итальянцу.

В Германии Лассаль уже с самого начала поставил свою агитацию на национальную почву. Маркс упрекал его за это в самой резкой форме. Однако, как вскоре обнаружилось, благодаря это­му Германская рабочая партия избежала кризиса, который пережило социалистическое развитие во всех остальных странах европейского континента. Но все-таки война вызвала кратковременный застой германского рабочего движения: обе его фракции были в достаточной мере заняты собст­венными делами, так что им было не до Интернационала. К тому же они обе высказались против аннексии Эльзас-Лотарингии, за Парижскую Коммуну, причем эйзенахцы — Генеральный Совет только их и признавал ветвью Интернационала в Германии — настолько выступили на передний план, что им еще более, чем лассальянцам, угрожали обвинением в государственной измене и дру­ гими прелестями. Ведь именно Бебель своей пылкой речью в рейхстаге, в которой он заявил о со­лидарности германских социал-демократов с французскими коммунарами, по собственному при­знанию Бисмарка, впервые вызвал у него подозрение. А это подозрение разразилось теперь целым градом актов насилия, направленных на немецкое рабочее движение. Но гораздо более решающим обстоятельством в отношении, эйзенахцев к Интернационалу было то, что они все больше и больше отходили от него, с тех пор как образовали самостоятельную партию в национальных пре­делах.

Во Франции Тьер и Фавр добились от Национального собрания захолустных дворян сурового исключительного закона против Интернационала. Этот закон полностью парализовал рабочий класс, и без того смертельно истощенный ужасным кровопусканием версальской бойни. Герои «порядка» зашли так далеко в своей дикой мстительности, что стали требовать выдачи беглецов Коммуны из Швейцарии и даже из Англии, утверждая, что они — уголовные преступники. В Швейцарии им даже почти удалось добиться этого. У Генерального Совета оборвались таким об­разом все связи с Францией. Чтобы иметь в своем составе французских представителей, Генераль­ный Совет принял в свою среду нескольких беглецов Коммуны, частью таких, которые уже рань­ше принадлежали к Интернационалу, частью же прославившихся революционной энергией. Это было сделано с целью оказать внимание Коммуне. Но, несмотря на всю правильность такого сооб­ражения, эта мера не усилила, а лишь ослабила Генеральный Совет. Ведь эмигранты Коммуны тоже испытали неизбежную судьбу всех эмигрантов, поскольку они сами себя доконали непре­рывной внутренней распрей. Марксу пришлось заново переносить от французских эмигрантов те же неприятности, которые он за двадцать лет до того испытал от немецких. Менее, чем кто-либо, он требовал благодарности за то, что считал выполнением своего долга. Но бесконечные дрязги французских эмигрантов вызвали у него в ноябре 1871 г. невольную жалобу: «Это в благодарность за то, что я потерял почти пять месяцев на хлопоты об эмигрантах и своим «Воззванием о граж­данской войне» спас их честь» 1 .

Наконец, Интернационал потерял ту опору, которую он имел в лице английских рабочих. Раз­рыв внешним образом выразился сначала в том, что два видных вождя тред-юнионизма, Лекрафт и Оджер, принадлежавшие к составу Генерального Совета с самого его возникновения, — Оджер был даже его председателем, пока существовала эта должность, — заявили о своем выходе из Со­вета из-за Воззвания о гражданской войне во Франции. На этой почве создалась легенда, будто тред-юнионы отделились от Интернационала, возмутившись тем, что он стал на сторону Комму­ны. Но крупица истины, которая имеется в этом утверждении, вовсе не является главной причи­ной: расхождение с английскими тред-юнионами имело более глубокие основания.

Союз между Интернационалом и тред-юнионами был с самого начала браком по расчету. Каж­ дая из двух сторон нуждалась в этом союзе, но ни одна из них и не помышляла слиться полностью и делить горе и радость с другой. Маркс с мастерским искусством создал в своем Учредительном манифесте и в уставе Интернационала общую для обоих программу. Но если тред-юнионы и под­писались под этой программой, то практически заимствовали они из нее только то, что им при­шлось по вкусу. Это отношение тред-юнионов к Интернационалу лорд Гренвилл совершенно пра­вильно изобразил в своей ответной депеше испанскому правительству. Целью тред-юнионов было улучшение условий труда на почве капиталистического общества. Для достижения и обеспечения этой цели они не отказывались и от политической борьбы, но при выборе своих союзников и средств борьбы они оставались совершенно свободными от всяких принципиальных соображений в отношении вопросов, которые не касались их непосредственной цели.

  • С м. К. Маркс и Ф . Энгельс, Соч., т. XXVI, стр. 167. — Ред.

Вскоре Марксу пришлось признать, что не так-то легко сломить эту чопорность тред-юнионизма, глубоко вкоренившуюся в историю и характер английского пролетариата. Тред-юнионы нуждались в Интернационале для завоевания избирательной реформы, а когда эта рефор­ма была осуществлена, они стали заигрывать с либералами, без помощи которых не могли рассчи­тывать на отвоевание себе мест в парламенте. Уже в 1868 г. Маркс отхлестал этих «интриганов», в числе которых назвал и Оджера, неоднократно выставлявшего свою кандидатуру в парламент. В другой раз Маркс оправдывал факт присутствия в Генеральном Совете нескольких сторонников сектантского вождя Бронтера О'Брайена следующими словами: «Эти последователи О'Брайена, несмотря на их глупости, часто представляют в Совете необходимый противовес тред-юнионистам. Они более революционны, придерживаются радикальных взглядов в земельном во­просе, менее националистичны и недоступны буржуазному подкупу в той или иной его форме. Если бы не это, их давно бы выставили за дверь» 1 . И Маркс противился неоднократно выплывав­шему предложению образовать для Англии особый Федеральный совет; при этом он выдвигал преимущественно то же основание, которое он приводил в циркуляре Генерального Совета от 1 января 1870 г., а именно — что англичанам недостает способности к обобщениям и революцион­ной страсти и поэтому такой Федеральный совет сделался бы игрушкой в руках радикальных чле­нов парламента.

После ухода английских рабочих вождей Маркс бросил им очень резкий упрек, что они прода­ лись либеральному министерству. Это, быть может, было справедливо относительно некоторых из них; относительно же других это неверно, даже если понимать подкуп «в иной форме», чем плату наличными деньгами. Аппльгарт пользовался как тред-юнионист по крайней мере таким же ува­жением, как Оджер и Лекрафт, и обе палаты парламента считали его даже официальным представителем тред-юнионизма. Уже после Базельского конгресса парламентские «благожелатели» Аппльгарта запросили официально его о том, как он относится к постановлениям этого конгресса об общественной собственности, но Аппльгарт не испугался этой почти неприкрытой угрозы. В 1870 г. он был избран в королевскую комиссию для обсуждения за­конов о борьбе с венерическими болезнями и стал первым рабочим, получившим право на обра­щение монарха к нему, как «к нашему верному и возлюбленному». Несмотря на это, Аппльгарт все же подписал Воззвание о гражданской войне во Франции и вообще остался верен Генерально­му Совету до его конца.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXVI, стр. 174. — Ред.

Однако именно на примере этого лично безупречного человека, который и позднее отказался занять должность по ведомству торговли, видно, в чем заключались причины отпадения англий­ских рабочих вождей. Ближайшей задачей тред-юнионов было добиться правовой защиты их сою­зов и касс. Этой цели они, казалось, достигли, когда правительство весной 1871 г. внесло законо­проект, по которому каждому тред-юниону предоставлялось право на законодательную регистра­цию и на правовую защиту для своих касс, поскольку устав его не противоречит уголовному ко­дексу. Но то, что правительство давало одной рукой, оно отнимало другой.

Во второй части закона отменялась свобода коалиций путем подтверждения и даже заострения всех растяжимых постановлений, придуманных против стачек, как-то: запретов «применения на­силия», «угроз», «запугивания», «приставания», «помех» и т. п. Это был поистине исключитель­ный закон: под угрозу применения уголовного закона были поставлены действия, совершаемые тред-юнионами или содействующие их целям, в то время как те же действия оставались совер­шенно ненаказуемыми, если их предпринимали другие организации. Сохраняя вежливый тон, ис­торики английского тред-юнионизма говорят: «Законодательное признание профессиональных союзов представлялось довольно бесполезным при такой растяжимости уголовных законов, что они распространяли свое действие на повседневные мирные средства, с помощью которых эти союзы обыкновенно достигали своих целей». В первый раз профессиональные союзы были объяв­лены корпорациями, признанными и охраняемыми законом. Но при этом подтверждались и даже усиливались положения закона, направленные против профессиональной деятельности.

Тред-юнионы и их руководители отвергли, конечно, этот дар данайцев. Но своим сопротивле­нием они добились только того, что правительство разделило свой проект на две части: на закон, который легализировал профессиональные союзы, и на новеллу по уголовному законодательству, угрожавшую тяжкими карами за всякое действие профессиональных союзов. Это, конечно, было не настоящим успехом, а ловушкой, в которую хотели заманить руководителей профессионально­го движения; и они в нее действительно попались. Кассы были для них важнее, чем их профессио­нальные принципы. Они все, и Аппльгарт даже раньше других, зарегистрировали свои союзы на основании нового закона. Уже в сентябре 1871 г. конференция соединенных профессиональных союзов, состоявшая из представителей Нового тред-юнионизма, который прежде служил связью между Интернационалом и тред-юнионами, объявила себя распущенной самым формальным обра­ зом на том основании, «что уже достигнуты задачи, для разрешения которых она была призвана к жизни».

Вожди тред-юнионов успокаивали свою совесть, быть может, тем, что они при своем постепен­ном обуржуазивании стали усматривать в стачках лишь грубую форму профессионального движе­ния. Уже в 1867 г. один из них заявил перед королевской комиссией, что стачки как для рабочих, так и для предпринимателей являются абсолютно пустой тратой денег. Поэтому они всеми силами тормозили начавшееся в 1871 г. мощное движение английского пролетариата за девятичасовой ра­бочий день. Массы этого пролетариата не проделали «государственного» развития вместе со своими руководителями и были до крайности раздражены новеллой по уголовному праву. Движе­ние началось с забастовки машиностроителей в Сендерленде 1 апреля, затем быстро распростра­нилось на машиностроительные округа и достигло высшего развития в ньюкаслской стачке, кото­ рая через пять месяцев закончилась полной победой рабочих. Большой союз машиностроительных рабочих отнесся, однако, весьма отрицательно к этому массовому движению. Только после че­тырнадцати недель бастующие рабочие, состоявшие членами этого союза, получили от него ста­чечную помощь в размере пяти шиллингов в неделю сверх обычной поддержки, оказываемой без­работным. Это движение, быстро распространившееся на значительную часть других профессий, почти целиком вынесла на своих плечах Лига девятичасового рабочего дня, которая образовалась для этой борьбы и нашла весьма способного руководителя в лице Джона Бернетта.

Гораздо более живое сочувствие эта Лига встретила у Генерального Совета Интернационала, пославшего своих членов Кона и Эккариуса в Данию и Бельгию, чтобы воспрепятствовать вербов­ке тамошних рабочих агентами фабрикантов. Это им и удалось в широких размерах. При перего­ворах с Бернеттом Маркс не мог удержаться, чтобы не заметить с горечью, что, к несчастью, орга­низованные рабочие корпорации держались в стороне от Интернационала до тех пор, пока не по­пали в затруднительное положение. Если бы они обратились в Интернационал своевременно, то необходимые меры предосторожности были бы приняты, когда следовало. Все же, по-видимому, Интернационал получил в самих массах полную замену того, что он потерял с уходом вождей тред-юнионов. Возникали все новые секции Интернационала, а существующие секции приобретали возрастающее число новых членов. Однако Интернационалу все настойчивее предъявлялось требование, чтобы Англия имела свой особый Федеральный совет.

Маркс пошел, наконец, на эту уступку, которой так долго противился. Так как после падения Коммуны никакой новой революции в ближайшем будущем не предвиделось, то он, по-видимому, уже не придавал особенно большого значения тому, чтобы Генеральный Совет держал руку непо­средственно на самом сильном революционном рычаге. Но его старые сомнения все же оправда­лись. Основание Федерального совета привело к тому, что следы Интернационала исчезли в Анг­лии скорее, чем в какой-либо другой стране.

5 Оппозиция бакунинцев

Если после падения Парижской Коммуны Интернационалу пришлось бороться с значительны­ми затруднениями уже в Германии, Франции и Англии, то гораздо больше были эти затруднения в тех странах, где Интернационал еще совершенно не окреп. Небольшой очаг кризиса, возникший еще до начала немецко-французской войны в романской Швейцарии, распространился на Италию, Испанию, Бельгию и другие страны. Казалось, будто направление Бакунина берет верх над линией Генерального Совета.

Причиной этого было не расширение агитаторской деятельности Бакунина и не его интриги, как полагал Генеральный Совет. Правда, Бакунин уже в первые дни 1871 г. прервал свою работу над переводом «Капитала», чтобы посвятить себя новой политической деятельности. Но эта дея­тельность не имела ничего общего с Интернационалом и протекала так, что сильно поколебала политический авторитет Бакунина. Дело шло о пресловутой нечаевской истории, которую нельзя так легко обойти, как это пытаются сделать восторженные поклонники Бакунина, утверждающие, что вина Бакунина заключается только в его «чрезмерном доверии к Нечаеву вследствие его чрез­мерной доброты».

Нечаев был молодым человеком лет двадцати; он родился крепостным, но затем благодаря рас­ положению к нему некоторых либеральных людей получил возможность поступить в учительскую семинарию. Он участвовал в тогдашнем русском студенческом движении, и ему удалось создать себе известное положение в этом движении не благодаря своему скудному образованию или по­средственным умственным способностям, а своей дикой энергией и безграничной ненавистью к царскому деспотизму. Но самым характерным его свойством была свобода от всяких моральных соображений в тех случаях, когда речь шла о пользе для его дела. Лично для себя ему ничего не было нужно, и когда это требовалось, он ограничивал себя во всем, но его не отпугивал никакой, даже самый недопустимый образ действия, если ему представлялось, что он достигнет им револю­ционных результатов.

Уже весной 1869 г. Нечаев появился в Женеве в двойном блеске — бежавшего из Петропавлов­ской крепости государственного преступника и делегата всемогущего комитета, который якобы тайно подготовляет революцию во всей России. И то и другое было выдумкой: такого комитета не существовало, и сам Нечаев не сидел в Петропавловской крепости. После ареста нескольких его ближайших друзей он отправился за границу, чтобы — по его собственным словам — оказать воз­действие на старых эмигрантов; по мнению Нечаева, нужно было, чтобы они подняли дух русской молодежи своими именами и своими писаниями. В отношении Бакунина он достиг этой цели в почти непостижимом размере. Нечаев, этот «молодой дикарь», «маленький тигр», как называл его Бакунин, внушал ему уважение как представитель нового поколения, которое разрушит старую Россию своей революционной энергией. Бакунин столь безусловно верил в существование «коми­тета», что дал обязательство подчиняться без всяких возражений его приказаниям, передаваемым ему Нечаевым; и он тотчас же согласился издать вместе с Нечаевым ряд крайне резких революци­онных сочинений и переправить их через русскую границу.

Бакунин, несомненно, разделяет с Нечаевым ответственность за эту литературу, и нет особого интереса в том, чтобы исследовать, кем написаны некоторые наихудшие памфлеты — им или Не­чаевым. Во всяком случае его авторство не оспаривается ни в отношении воззвания, которое тре­бовало от русских офицеров такого же безусловного повиновения «комитету», к какому он обязал самого себя, ни в отношении листовки, идеализировавшей русское разбойничество 1 , ни революци­ онного катехизиса, в котором чрезмерная склонность Бакунина к «страшным» представлениям и словам исчерпала себя до конца. Но не доказано, что Бакунин принимал когда-либо участие в де­ магогических приемах Нечаева; напротив, он сам же сделался их жертвой и тогда только, слишком поздно разглядев «маленького тигра», прогнал его прочь от себя. Если Генеральный Совет Интер­национала и обвинял Бакунина и Нечаева в том, что они обрекли на гибель много невинных людей в России, посылая им письма, печатные произведения и телеграммы в такой форме, которая неизбежно должна была привлечь внимание русской полиции, то Бакунина по справедли­вости следовало бы защитить от подобных обвинений. Действительную суть дела рассказал сам Нечаев, когда его окончательно разоблачили: он бесстыдно признался в своем гнусном обыкнове­нии компрометировать всех тех, которые не вполне примыкали к нему; его целью было или погу­бить их, или всецело втянуть в движение. Следуя тому же методу, он заставлял доверившихся ему людей в минуту возбуждения подписывать компрометирующие их заявления или выкрадывал у них интимные письма и потом пользовался этими письмами для всяческих вымогательств.

  • 1 Меринг имеет в виду листовку Бакунина «Постановка революционного вопроса», изданную в Женеве в 1869 г. В этой листовке Бакунин превозносит русского разбойника как тип «подлинного революционера». Критику этой лис­товки см. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XIII, ч. II, стр. 599—600. — Ред.

Бакунин еще не успел разгадать этот метод, когда Нечаев осенью 1869 г. возвратился в Россию. Нечаев захватил с собой письменное удостоверение от Бакунина, в котором тот признавал его «полномочным представителем» — конечно, не Интернационала и даже не Альянса социалисти­ческой демократии, а Европейского революционного альянса, изобретенного находчивым умом Бакунина в качестве некоего филиала Альянса социалистической демократии для русских дел. Этот союз существовал, вероятно, только на бумаге, но имя Бакунина оказалось достаточно авто­ритетным, чтобы придать некоторый вес агитации Нечаева среди учащейся молодежи. Главным образом, однако, деятельность Нечаева продолжала основываться на обманном «комитете», и ко­гда один из новообращенных приверженцев его, студент Иванов, стал сомневаться в существова­нии этой тайной высшей инстанции, Нечаев путем коварного убийства устранил со своего пути этого неудобного скептика. Обнаружение трупа Иванова привело к многочисленным арестам, но Нечаеву удалось скрыться за границу.

В начале января 1870 г. он снова появился в Женеве и возобновил свою старую игру. Бакунин с пылким рвением доказывал, что убийство Иванова есть политическое, а не уголовное преступле­ние и поэтому Швейцария не имеет права выдать Нечаева русскому правительству, которое по­ требовало этого. Сам же Нечаев пока что так ловко скрывался, что полиции не удавалось изловить его. Но он сам сыграл злую шутку со своим защитником. Он убедил Бакунина бросить перевод «Капитала» и посвятить все свои силы революционной пропаганде, обещав, что он уладит дело с издателем относительно выплаченного задатка. Бакунин, который находился тогда в очень стес­ненных обстоятельствах, мог понять это обещание только в том смысле, что Нечаев или его таин­ственный «комитет» вернут издателю 300 рублей задатка. Нечаев же послал «официальное поста­новление» «комитета» на бумаге с изображением названия этого комитета вместе с украшением в виде топора, кинжала и револьвера. Бумага эта была послана не самому издателю, а Любавину, который являлся посредником между издателем и Бакуниным. В письме Любавину запрещалось под страхом смерти требовать от Бакунина возвращения задатка. Бакунин узнал обо всем этом только из оскорбительного письма Любавина. Он поспешил признать свой долг новой распиской и обязался вернуть задаток, как только сможет; тогда же он порвал с Нечае­вым, узнав к тому времени и о ряде других его проделок, в том числе о плане напасть на симплон-скую почту с целью ее ограбления.

Непостижимая и непростительная для политического деятеля легковерность, проявившаяся в этом авантюристском эпизоде из его жизни, имела для Бакунина весьма неприятные последствия. Маркс узнал об этой истории уже в июле 1870 г. и притом из вполне надежного источника — от отважного Лопатина, который во время своего майского пребывания в Женеве тщетно убеждал Бакунина, что в России не существует никакого «комитета», что Нечаев никогда не сидел в Пе­тропавловской крепости, что Иванова задушили совершенно бесцельно и что он, Лопатин, знает это точнее, чем кто-либо. Это еще больше укрепило Маркса в его к тому времени уже сложившем­ ся неблагоприятном мнении о Бакунине. Русское правительство, узнав о проделках Нечаева путем многочисленных арестов, произведенных после убийства Иванова, использовало благоприятные обстоятельства. Чтобы опозорить русских революционеров перед всем миром, русское правитель­ ство в первый раз передало дело на публичное судебное разбирательство с присяжными заседате­лями. В июле 1871 г. в Петербурге началось разбирательство так называемого нечаевского про­цесса, по которому было привлечено в качестве обвиняемых более восьмидесяти человек, пре­имущественно студентов. Большинство из них были присуждены к длительному тюремному за­ключению и даже к. каторжным работам в сибирских рудниках.

Сам Нечаев оставался еще тогда на свободе; он жил попеременно в Швейцарки, Лондоне и в Париже, где находился во время осады и при Коммуне. Только осенью 1872 г. его выдал в Цюрихе один шпик. Бакунину нельзя поставить в вину то, что он вместе со своими друзьями издал у Ша- белица в Цюрихе листовку, имевшую целью помешать выдаче Нечаева швейцарским правительст­ вом по обвинению в уголовном убийстве. Нет ничего позорного для Бакунина и в том, что после все же состоявшейся выдачи Нечаева он написал Огареву (последний также был одурачен Нечае­вым и даже выдал ему полностью или частью бахметьевский фонд, распоряжение которым пере­ шло к нему после смерти Герцена): «Какой-то внутренний голос мне говорит, что Нечаев, который безвозвратно погиб и без сомнения знает, что он погиб, на этот раз вызовет из глубины своего су­щества, запутавшегося, загрязнившегося, но далеко не пошлого, всю свою первобытную энергию и доблесть. Он погибнет героем и на этот раз ничему и никому не изменит» 1 . Это ожида­ние Нечаев оправдал в страшные десять лет каторги и до самой своей смерти; он пытался по воз­ можности загладить свои прежние грехи и проявил стальную энергию, которая подчиняла его воле даже тюремную стражу.

Одновременно с разрывом между Бакуниным и Нечаевым разразилась немецко-французская война. Она сразу придала мыслям Бакунина другое направление. Старый революционер рассчиты­ вал теперь на то, что вступление немецких войск послужит сигналом для социальной революции во Франции, ибо нельзя допустить, что французские рабочие останутся в бездействии перед лицом аристократического, монархического и милитаристского вторжения: этим они предали бы не только свое собственное дело, но и дело социализма. Победа Германии была бы победой европей­ ской реакции. Бакунин справедливо оспаривал мнение, что внутренняя революция может ослабить сопротивление народа внешнему врагу, и ссылался при этом именно на французскую историю, но все же его проекты поднять бонапартистское и реакционно настроенное крестьянство для совме­стного с городскими рабочими революционного выступления, безусловно, витали в заоблачных пространствах. Он доказывал, что не следует обращаться к крестьянам с какими-либо декретами или коммунистическими проектами или формами организации — это вызвало бы лишь восстание их против городов; скорее нужно пробудить в их душе революционное настроение. Все дальней­шее было в таком же фантастическом духе.

После падения империи Гильом напечатал в газете «Solidarit e » призыв поспешить на помощь французской республике с вооруженными отрядами добровольцев. Это была поистине дурацкая выходка, в особенности со стороны человека, который фанатически проповедовал воздержание Интернационала от всякой политики, и призыв Гильома действительно вызвал лишь смех. Но не следует с такой же точки зрения рассматривать попытку Бакунина провозгласить в Лионе 26 сен­тября революционную коммуну. Бакунина призвали туда революционные элементы. Им удалось захватить ратушу, упразднить «правительственный и административный аппарат государства» и вместо него провозгласить «революционную федерацию общин». Но измена генерала Клюзэрэ и трусость некоторых других лиц сделали возможной легкую победу Национальной гвардии над этим движением. Бакунин тщетно призывал к принятию энергичных мер и требовал в первую оче­редь ареста представителей правительства. Он сам был захвачен в плен, но его освободил отряд вольных стрелков. Он пробыл еще несколько недель в Марселе в надежде на возрождение движения, но когда эта наде­жда не оправдалась, он в конце октября вернулся в Локарно.

  • С м. «Письма М. А. Бакунина к А. И. Герцену и Н. П. Огареву», 1907, стр. 444. — Ред.

Насмешки над этой неудачной попыткой следовало бы предоставить реакции. Один противник Бакунина, весьма отрицательное отношение которого к анархизму не лишило его способности к беспристрастному суждению, очень верно пишет: «К сожалению, и в социал-демократической пе­чати послышались насмешки, которых попытка Бакунина, по правде сказать, вовсе не заслужива­ла. Конечно, люди, не разделяющие анархических воззрений Бакунина и его единомышленников, могут и должны критически отнестись к его неосновательным надеждам... Но независимо от этих недостатков, его тогдашнее выступление было мужественной попыткой поднять уснувшую энер­гию французского пролетариата и направить ее, одновременно с отражением чужеземного наше­ствия, на борьбу против капиталистического строя. Приблизительно то же через полгода попыта­лась сделать Парижская Коммуна, которую, как известно, Маркс горячо приветствовал» 1 . Это во всяком случае было более основательное и разумное отношение, чем то, которое проявил лейп-цигский «Volksstaat» к изданной Бакуниным в Лионе прокламации: он счел своевременным запеть по этому поводу старую песню о том, что даже берлинское бюро печати не выдумало бы ничего более подходящего для Бисмарка.

Неудача в Лионе привела Бакунина в глубокое уныние. Революция, которую он уже, казалось, нащупывал собственными руками, вновь исчезала в необозримой дали, в особенности после раз­грома Парижской Коммуны, на мгновение опять воскресившей в нем надежду. Его ненависть к революционной пропаганде в том виде, как ее вел Маркс, возрастала по мере того, как он все бо­лее усматривал в ней главную причину сонного, по его мнению, поведения пролетариата. К тому же материальное положение Бакунина было чрезвычайно плачевно; его братья перестали оказы­вать ему помощь, и в иные дни у него в кармане бывало не более пяти сантимов, так что он даже не мог себе позволить выпить привычную чашку чая. Его жена боялась, что он утратит свою энер­ гию и нравственно разложится; но сам он в это время решил развить свои взгляды на судьбы чело­ вечества, на философию, религию, государство и анархизм в сочинении, которое писал урывками в свободные минуты, задумав его как свое завещание.

Однако сочинение это осталось незаконченным; беспокойному духу Бакунина не суждено было долго отдыхать: Утин продолжал в Женеве его травлю и в августе 1870 г. добился того, что Баку­нин и несколько его друзей были исключены из женевской центральной секции за то, что они принадлежали к секции Альянса социалистической демократии. Затем Утин пустил лживый слух, что секция Альянса никогда не была принята Генеральным Со­ветом в Интернационал; документы, будто бы полученные об этом от Юнга и Эккариуса, — под­дельные. Тем временем Робен переселился в Лондон и был принят в состав Генерального Совета, против которого он так горячо боролся на страницах « E galit e ». Этим Генеральный Совет доказал свою беспристрастность, так как Робен продолжал оставаться ярым приверженцем Альянса. Уже 14 марта 1871 г. он внес предложение созвать частную конференцию Интернационала для разре­шения женевского спора. Хотя Генеральный Совет считал, что накануне Коммуны это предложе­ние нужно отклонить, но 25 июля он постановил внести женевское дело на рассмотрение конфе­ренции, созываемой в сентябре. На том же заседании Генеральный Совет по требованию Робена подтвердил подлинность документов, в которых Эккариус и Юнг сообщили о принятии женевской секции бакунинского Альянса в Интернационал.

  • С м. Ю. Стеклов, М. А. Бакунин, его жизнь и деятельность, т. 4, 1927, стр. 46. — Ред.

Едва только это письмо успело дойти до Женевы, как секция Альянса добровольно распустила себя 6 августа и немедленно известила об этом Генеральный Совет. Эффект должен был полу­читься весьма внушительным; после того как секция получила удовлетворение от Генерального Совета, который отмежевался от лживых измышлений Утина, она пожертвовала собою в интере­сах полного примирения. На самом деле решающие причины были другие, как это впоследствии открыто признал Гильом. К тому времени секция потеряла уже всякое значение и представляла собой в глазах эмигрантов Коммуны в Женеве лишь мертвый пережиток личных дрязг. В этих именно эмигрантах Гильом видел пригодные элементы для того, чтобы начать борьбу против же­невского Федерального совета на более широкой основе. Поэтому-то и была упразднена секция Альянса. И действительно, несколько недель спустя обломки ее соединились с коммунарами в но­вую «секцию пропаганды и революционного социалистического действия»; при этом она хотя и заявила, что согласна с общими принципами Интернационала, но оставила за собой полную сво­боду действия, которую предоставляли ей устав и решения конгрессов Интернационала.

Все это сначала совершенно не касалось Бакунина. Характерно для его положения якобы пол­номочного главы Альянса, что женевская секция не сочла даже нужным запросить его в Локарно, прежде чем заявить о своем упразднении. Бакунин в своем послании резко протестовал против этого, но не из-за оскорблённого самолюбия, а потому, что при создавшихся обстоятельствах ви­дел в упразднении секции трусливый удар из-за угла. «Не будем совершать, — писал он, — трус­ливых поступков под предлогом спасения единства в Интернационале» 1 . Вместе с тем он взялся за подробное изложение женев­ских смут, чтобы выяснить принципы, из-за которых, по его мнению, поднялся спор; тем самым он хотел дать руководящее указание своим приверженцам на Лондонской конференции.

Сохранились значительные отрывки этой работы; она сильно отличалась — в лучшую сторону — от русских листовок, которые Бакунин за год до того изготовлял вместе с Нечаевым. Эти от­рывки написаны спокойно и дельно; лишь местами в них встречаются резкие выражения; и как ни относиться к особым взглядам Бакунина, он во всяком случае убедительно в них доказывает, что происхождение женевских смут коренилось глубже, чем в зыбком песке личных распрей, а если последние и сыграли некоторую роль, то значительная часть вины за это падает на Утина и его со­товарищей.

Бакунин ни на минуту не отрицал глубокого различия взглядов, которое отделяло его от Маркса и от «государственного коммунизма» последнего, и обошелся со своим противником далеко не кротко. Но все же он не выставлял его негодным человеком, который преследует только свои соб­ственные вредные цели. Указывая, что Интернационал возник в лоне самих масс и был организо­ван умными и преданными народному делу людьми, он прибавил: «Мы пользуемся этим случаем, чтобы выразить преклонение перед знаменитыми вождями немецкой коммунистической партии, и прежде всего перед гражданами Марксом и Энгельсом, а также перед гражданином Ф. Беккером, нашим бывшим другом и теперешним непримиримым противником. Они были подлинными сози­дателями Интернационала, поскольку вообще отдельным лицам дано что-либо созидать. Мы тем охотнее выражаем свое уважение к ним, что скоро будем вынуждены бороться против них. Наше уважение к ним — чистое и глубокое, но оно не доходит до идолопоклонства и никогда не побу­дит нас стать их рабами. Признавая их огромные заслуги перед Интернационалом в прошлом и в настоящем, мы все же будем не на живот, а на смерть бороться, с их ложными авторитарными теориями, с их диктаторскими замашками и манерой вести подпольные интриги, с их гнусными происками, жалкими личными дрязгами, грязными оскорблениями и подлой клеветой, которыми характеризуется почти повсюду политическая борьба немцев и которые к несчастью они протас­ кивали и в Интернационал» 2 . Конечно, эти слова были достаточно грубы, но все же Бакунин нико­ гда не заходил так далеко, чтобы отрицать бессмертные заслуги Маркса как основателя и руководителя Интернациона­ла.

  • 1 См . J . Guillaume, L'lnternationale. Documents et souvenirs (1864— 1878), Paris 1907, t. 2, p. 181 [ Д . Гильом , Интернационал . Документы и воспоминания (1864—1878), Париж 1907, т. 2, стр. 181]. — Ред.
  • 2 Там же, стр. 165—166. — Ред.

Но и эта работа Бакунина осталась незаконченной. Он еще писал ее, когда Мадзини в ежене­дельнике, издаваемом им в Лугано, выступил с резкими нападками на Коммуну и на Интернацио­нал. Бакунин немедленно напечатал свой «Ответ интернационалиста Мадзини», за которым по­следовали и другие памфлеты в том же духе, когда Мадзини и его приверженцы вступили с ним в полемику. После всех преследовавших его неудач Бакунин на этот раз достиг полного успеха: влияние Интернационала, влачившего до того в Италии лишь жалкое существование, сразу стало там быстро распространяться. Этим Бакунин был, конечно, обязан не своим «интригам», а тем го­рячим и убедительным словам, которыми он умел вызвать революционное настроение, особенно среди итальянской молодежи, увлекавшейся Парижской Коммуной.

В Италии крупная промышленность была еще очень слабо развита. В зарождавшемся пролета­риате лишь медленно развивалось классовое сознание, и у него не было никаких предоставленных ему законодательством орудий для защиты и для сопротивления. В буржуазных же классах полу­вековая борьба за национальное единство создала и питала революционную традицию. Борьба за единство проходила в бесчисленных восстаниях и заговорах, пока, наконец, эта цель не была дос­тигнута, но в таком виде, что не могла не принести горькое разочарование всем революционным элементам: под охраной сначала французского, а затем германского оружия самое реакционное государство Апеннинского полуострова создало итальянскую монархию. Геройская борьба Па­рижской Коммуны вывела революционную итальянскую молодежь из этого состояния апатии. И если Мадзини на краю могилы неприязненно отвернулся от нового света, возбуждавшего его ста­рую ненависть к социализму, то тем искреннее прославлял «восходящее солнце» Интернационала Гарибальди, который был в несравненно большей степени национальным героем Италии.

Бакунин превосходно понимал, из каких слоев народа выходили его приверженцы. «То, чего до сих пор недоставало Италии, — писал он в апреле 1872 г., — были не инстинкты, а именно орга­низация и идеи. И то и другое теперь развивается в такой степени, что Италия вместе с Испанией являются в настоящее время, быть может, самыми революционными странами. В Италии есть то, чего не хватает другим странам: пылкая, энергичная молодежь, совершенно выбитая из колеи, без перспектив на карьеру, не видящая выхода, молодежь, которая, несмотря на свое буржуазное про­исхождение, в нравственном и умственном отношении не изношена до такой степени, как буржу­азная молодежь остальных стран. Теперь она очертя голову бросается в революционный социа­лизм, принимая всю нашу программу, программу Альянса» 1 . Эти строки были адресованы одному испанскому единомышленнику Бакунина, чтобы воодушевить его. Свои успехи в Испании, где он действовал даже не лично, а лишь через несколь­ких друзей, Бакунин ставил выше, чем свои успехи в Италии. И это было выражением вовсе не праздных иллюзий, а скорее трезвой оценки фактического положения.

В отношении промышленного развития Испания также была еще очень отсталой страной. Даже там, где имелся современный пролетариат, он был скован по рукам и ногам, лишен всяких прав, и единственным средством самообороны в его нужде осталось вооруженное восстание. Барселона, крупнейший испанский фабричный город, насчитывала в своей истории больше битв на баррика­дах, чем какой-либо другой город в мире. К этому присоединялись многолетние гражданские вой­ны, которые раздирали страну, и огромное разочарование всех революционных элементов: изгнав осенью 1868 г. бурбонскую династию, они подпали под власть — правда, очень шаткую — чужого короля. И в Испании, таким образом, огненные искры от пожара в революционном Париже упали на легко воспламеняющийся материал.

Иначе, чем в Италии и Испании, обстояли дела в Бельгии, поскольку там уже существовало массовое пролетарское движение. Но оно ограничивалось почти исключительно валлонской ча­стью страны. Остов его составляли чрезвычайно революционно настроенные горнорабочие Бори-нажа. Их стремление достигнуть улучшения своего классового положения законными путями бы­ло задушено в корне теми кровавыми расправами, в которых там из года в год топили все стачеч­ное движение. Их руководителями, однако, были прудонисты, и уже поэтому они склонялись к воззрениям Бакунина.

Если проследить бакунинскую оппозицию, как она развивалась внутри Интернационала после падения Парижской Коммуны, то придется признать, что у Бакунина она взяла только имя и то потому, что надеялась найти в его взглядах разрешение тех социальных противоречий и того на­пряженного состояния, из которых эта оппозиция фактически проистекала.

6 Вторая конференция в Лондоне

Конференция, которую Генеральный Совет постановил собрать в сентябре в Лондоне, должна была заменить собою очередной годовой конгресс.

  • 1 Часть письма Бакунина Маркс цитирует в своем произведении «Альянс социалистической демократии и Между­народное Товарищество Рабочих», см. К . Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XIII, ч. II, стр. 584. — Ред.

В 1869 г. в Базеле было постановлено созвать ближайший конгресс в Париже. Но травля фран­цузских секций, устроенная достойным Оливье в ознаменование плебисцита, побудила Генераль­ный Совет в июле 1870 г. в силу предоставленных ему полномочий переменить место конгресса и созвать его в Майнце. Одновременно с этим Генеральный Совет внес предложение национальным Федеральным советам о перенесении места своего пребывания из Лондона в другую страну, что, однако, было единогласно отклонено. Но начало войны помешало собраться и Майнцскому кон­грессу, и Генеральный Совет получил полномочие от Федеральных советов определить время ближайшего конгресса в зависимости от обстоятельств.

События развивались, однако, не так, чтобы представлялось желательным созвать конгресс уже осенью 1871 г. Можно было ожидать, что гнет, под которым члены Интернационала жили в от­дельных странах, помешает им послать своих представителей на конгресс в достаточном числе, а те немногие члены Интернационала, которые все-таки явятся, наверняка подвергнутся мести со стороны их правительств. Увеличивать же количество своих жертв Интернационал не имел ника­ких оснований, так как и без того забота о мучениках Парижской Коммуны требовала от него крайнего напряжения сил и средств.

Поэтому Генеральный Совет решил созвать вместо открытого конгресса сначала закрытую конференцию в Лондоне, как в 1865 г. Скудное число представителей, явившихся на эту конфе­ренцию, подтвердило его опасения. Конференция, заседавшая с 17 по 23 сентября, состояла всего из двадцати трех делегатов: шестерых бельгийцев, двух швейцарцев, одного испанца и тринадцати членов Генерального Совета, из которых шесть имели только совещательный голос.

Некоторые из обстоятельных и многочисленных постановлений этой конференции, как, напри­мер, постановления, касавшиеся общей статистики рабочего класса, международных взаимоотно­шений профессиональных союзов и положения сельскохозяйственного пролетариата, имели при тогдашних обстоятельствах лишь академическое значение. Самым важным было вооружить Ин­тернационал против бешеного натиска со стороны внешних врагов и укрепить его против изнутри разъедающих его элементов. Обе эти задачи по существу своему совпадали.

Важнейшее постановление конференции относилось к политической деятельности Интерна­ционала. Это постановление сначала ссылалось на Учредительный манифест, на устав, на поста­новления Лозаннского конгресса и другие публичные декларации Союза, где говорилось, что по­литическое освобождение рабочего класса неразрывно связано с его социальным освобождением. Затем оно указывало, что Интернационалу противостоит безудержная реакция, которая бессовестно подавляет освободительные стремления рабочего класса и пытается грубой силой увековечить и классовые различия и покоящееся на них господство имущих классов. Далее постановление разъясняло, что оказывать противодействие общему насилию имущих клас­сов рабочий класс может только как класс в целом, если он создает свою особую политическую партию, противостоящую всем старым партиям имущих классов. Конституирование особой рабо­чей партии как партии политической представляет собой необходимое условие торжества соци­ альной революции и достижения ее конечной цели — упразднения классов. Наконец, объединение разрозненных сил, до некоторой степени уже достигнутое рабочим классом благодаря его эконо­мической силе, должно быть использовано также и в качестве рычага для борьбы рабочих против политической власти их эксплуататоров. Исходя из всех этих соображений, конференция напоми­нала всем членам Интернационала, что в таком состоянии борьбы, в котором находится рабочий класс, его экономическое движение неразрывно связано с его политической деятельностью. В ор­ганизационном отношении конференция просила Генеральный Совет ограничить пополнение сво­его состава новыми членами, а также избирать их не всегда исключительно из одной и той же на­циональности. Название Генерального Совета остается только за ним одним; Федеральные советы отдельных стран должны называться по имени страны, а местные секции — по имени местностей; все сектантские наименования, как позитивисты, мутуалисты, коллективисты, коммунисты и т. п. конференция отменила. Подтверждалось также, что каждый член Интернационала по-прежнему вносит ежегодно один пенс в кассу Генерального Совета.

По отношению к Франции конференция рекомендовала усиление агитации на фабриках и рас­пространение печатных произведений; для Англии — образование собственного Федерального совета, который будет утверждаться Генеральным Советом, после того как его признают органи­зации на местах и тред-юнионы. Далее конференция заявляла, что германские рабочие во время немецко-французской войны выполнили свой долг. Но, с другой стороны, она сняла с себя всякую ответственность за так называемый заговор Нечаева и поручила Утину опубликовать в женевской « E galit e » сжатый отчет о процессе Нечаева на основании русских источников, представив его, од­нако, до напечатания Генеральному Совету.

Вопрос о бакунинском Альянсе признан был исчерпанным, после того как его женевская сек­ция добровольно распустила себя после запрещения сектантских и другого рода наименований, указывающих на особые задачи, отличные от общих целей Интернационала. По отношению к юр­ ским секциям конференция одобрила решение Генерального Совета от 29 июня 1870 г., признававшее женевский Федеральный совет единственно полномочным советом романской Швейцарии. Но вместе с тем она призывала к единению и солидарности, которыми должны быть проникнуты рабочие, в особенности ввиду преследований, испытываемых Интернационалом. Поэтому конфе­ренция рекомендовала мужественным рабочим юрских секций снова примкнуть к женевскому Федеральному совету. Вместе с тем конференция постановила, что если это окажется невозмож­ным, то выделившиеся секции будут называться Юрской федерацией. Затем конференция заявила, что Генеральному Совету вменяется в долг отречение от всех тех мнимых органов Интернациона­ла, которые, как «Progr e s» и «Solidarit e » в Юре, раскрывали буржуазной публике внутренние во­просы Интернационала.

Наконец, конференция предоставила Генеральному Совету определить по его усмотрению вре­мя и место очередного конгресса или могущей заменить его конференции.

В общем и целом нельзя оспаривать деловитости всех постановлений конференции; выход из положения, предоставленный ею юрским секциям, т. е. право называть себя Юрской федерацией, обсуждался уже ими самими. Только решения по делу Нечаева заключали в себе некоторое личное заострение, не оправдываемое деловой точкой зрения. Если разоблачения по нечаевскому процес­су были использованы буржуазной прессой для нападок на Интернационал, то это было клеветой вроде тех, которые тогда ежедневно обрушивались десятками на голову Интернационала. Он обыкновенно не считал себя обязанным выступать с опровержениями, а презрительно отшвыривал ногой приставшую к нему грязь. Если все же на этот раз делалось исключение из общего правила, то не следовало поручать расследование дела злобствующему интригану, от которого по отноше­нию к Бакунину можно было ожидать примерно такой же добросовестности, как от буржуазной прессы.

Порученной ему работе Утин предпослал достойный его сенсационный вымысел о покушении на убийство. В Цюрихе, где он предполагал выполнить эту работу и где, по его словам, у него не было других врагов, кроме нескольких славян из Альянса под начальством Бакунина, на него буд­то бы напали в один прекрасный день в пустынном месте около канала восемь человек, говорив­ших на славянском наречии; они ранили его, повалили на землю и, несомненно, убили бы и бро­сили бы его труп в канал, если бы случайно не проходили мимо четыре немецких студента; они-то и спасли его драгоценную жизнь для будущих услуг царю.

За этим одним исключением постановления конференции создавали, без сомнения, удобную почву для взаимного понимания, в особенности в такое время, когда рабочее движение было со всех сторон окружено врагами. Но уже 20 октября к Генеральному Совету обратилась с просьбой о принятии ее в Интернационал «Секция пропаганды и революци­онного социалистического действия», образовавшаяся в Женеве из обломков бакунинского Аль­янса и нескольких беглецов Коммуны. Генеральный Совет с согласия женевского Федерального совета ответил ей отказом. Тогда в газете «R e volution Sociale», сменившей в бозе почившую. газе­ту «Solidarit e », открыли ураганный огонь по «немецкому комитету, руководимому бисмарковским умом», каковым являлся, по мнению этой бравой газеты, Генеральный Совет Интернационала. Впрочем, этот замечательный пароль вскоре нашел широкий отклик. Маркс писал по этому пово­ду одному своему американскому другу: «Это относится к тому непростительному факту, что я по происхождению немец и действительно имею в Генеральном Совете решающее интеллекту­альное влияние. ( N . В. 1 : немецкий элемент в Совете численно на две трети слабее английского, а также слабее французского. Грех, следовательно, заключается в том, что английские и француз­ские элементы в теоретическом отношении находятся под господствующим влиянием (!) немец­кого элемента и находят это господство, т. е. немецкую науку, чрезвычайно полезным и даже не­обходимым.)» 2

Но главное нападение было произведено юрскими секциями на конгрессе, который они собрали 2 ноября в Сонвилье. Там было представлено, правда, всего 9 из 22 секций шестнадцатью делега­тами, и большинство этого меньшинства были больны скоротечной чахоткой. Но тем более широ­ковещательны были их речи. Их глубоко оскорбило то, что Лондонская конференция навязала им название, которое они сами намеревались принять; но они все-таки постановили подчиниться и впредь называться Юрской федерацией. В отместку за «обиду» они объявили Романскую федера­цию распущенной, что не имело ровным счетом никакого значения. Но главный подвиг конгресса заключался в составлении и рассылке всем федерациям Интернационала циркуляра, где были вы­ражены протест против Лондонской конференции как незаконной и апелляция к общему конгрес­су, который необходимо созвать в самый краткий срок.

Это послание, составленное Гильомом, исходило из того, что Интернационал находится на ро­ковом наклонном пути. Он с самого начала был основан как «величайший протест против всякого авторитета»; устав его обеспечивал каждой секции или каждой группе секций самостоятельность, а Генеральный Совет был конструирован как исполнительная группа, наделенная весьма ограни­ченными полномочиями. Постепенно, однако, вошло в привычку относиться к нему со слепым до­верием, которое в Базеле привело даже к добровольной отставке самого конгресса путем предоставления Генеральному Совету пра­ва принимать, отвергать и распускать отдельные секции до решения ближайшего конгресса. Сле­дует заметить, что на самом деле это постановление Базельского конгресса было принято при ак­тивной поддержке Бакунина и с согласия Гильома.

  • З аметьте. — Ред.
  • См. К. Маркс и Ф . Энгельс, Соч., т. XXVI, стр. 176 . — Ред.

В циркуляре утверждалось, что после этого Генеральный Совет, состоявший в течение пяти лет из одних и тех же людей и заседавший в том же месте, стал считать себя «законным главой» Ин­тернационала. Он сделался в собственных глазах чем-то вроде правительства, и потому члены его рассматривали свои специфические идеи как официальную теорию, которая одна только и имеет право на существование в Интернационале. Отклоняющиеся от нее взгляды, возникавшие в дру­гих группах, представлялись членам Генерального Совета просто ересью. Таким образом, посте­ пенно создалась некая ортодоксальность, центром которой является Лондон, а представителями — члены Генерального Совета. По мнению Гильома, не надо осуждать их стремления, так как они соответствовали воззрениям их особой школы, но следует самым решительным образом бороться против носителей этих взглядов, ибо их полновластие неизбежно действует развращающим обра­зом. Совершенно невозможно, чтобы человек, приобретающий такую власть над себе подобными, мог оставаться нравственным человеком.

Затем в циркуляре говорилось, что Лондонская конференция продолжила работу Базельского конгресса и приняла решения, которые превращали Интернационал из свободного союза само­стоятельных секций в одну авторитарную и иерархическую организацию, находящуюся в руках Генерального Совета. Чтобы увенчать это здание, конференция постановила, что Генеральному Совету надлежит также определять место и время ближайшего конгресса или конференции, заме­няющей его. Это дает Генеральному Совету возможность заменять по своему произволу большие публичные собрания Интернационала тайными конференциями. Необходимо поэтому ограничить Генеральный Совет его первоначальным назначением, сохранив за ним роль простого бюро, ве­ дущего переписку и статистику, и то единство, которого желали достичь посредством диктатуры и централизации, осуществить путем свободного союза самостоятельных групп. В этом Интерна­ционал должен служить прообразом будущего общества.

Несмотря на такое сгущение красок, а может быть именно вследствие этого, циркуляр юрских секций не достиг своей цели: его требование скорейшего созыва конгресса не встретило сочувст­вия даже в Бельгии, Италии и Испании. В Испании за резкими нападками на Генеральный Совет усматривали ревнивую борьбу между Бакуниным и Марксом, в Италии так же мало желали подчиняться командованию из Юры, как и из Лондона. И только в Бельгии открыто высказались за изменение устава в том смысле, чтобы Интернационал был объявлен союзом вполне независи­мых федераций, а Генеральный Совет — «центром для корреспонденции и справок».

Но тем большее одобрение циркуляр из Сонвилье встретил в европейской буржуазной прессе; она накинулась на него, как на редкостный лакомый кусочек. Вся та ложь, которую она распро­страняла о «жуткой» власти Генерального Совета, особенно после падения Парижской Коммуны, подтверждалась теперь документом, вышедшим из лона самого Интернационала. Юрский бюлле­тень, сменивший быстро скончавшуюся тем временем «R e volution Sociale», получил во всяком случае сомнительное удовлетворение в возможности привести на своих столбцах восторженные статьи из буржуазных газет.

Этот шум, вызванный циркуляром из Сонвилье, побудил Генеральный Совет ответить на него также циркуляром под заглавием: «Мнимые расколы в Интернационале» 1 .

7 Источник раскола в интернационале 2

Поскольку этот циркуляр опровергал возведенные на Генеральный Совет из Сонвилье и других мест обвинения в превышении полномочий и даже подделке устава, в фанатической нетерпимости и так далее в том же роде, полемика его была победоносна, и остается только пожалеть, что она растрачивалась большей частью для возражений на такие совершенно необоснованные упреки. В самом деле, в настоящее время приходится сделать усилие над собой, чтобы вообще заняться эти­ми пустяками. Так, из осторожности перед бонапартовской полицией парижские члены при учре­ждении Интернационала из одной фразы устава, в которой говорилось, что экономическому осво­бождению рабочего класса любое политическое движение должно быть подчинено как средство, выпустили при французском переводе слова «как средство». Дело обстояло совершенно просто и ясно, но Генеральному Совету стали назойливо и лживо вменять в вину, что слова «как средство» он внес в устав уже впоследствии, совершая при этом подделку. Или, придираясь к заявлению Лондонской конференции, что германские рабочие выполнили во время войны свой долг, Генеральный Совет пытались обличить в «пангерманизме», который будто бы царит в его среде.

  • 1 См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XIII, ч. II, стр. 389—433. — Ред.
  • 2 Критику ошибочных взглядов Меринга на причины прекращения деятельности I Интернационала см. во вступительной статье к настоящему изданию, стр. 22—23. — Ред.

Циркуляр основательно разделался с этими пустяками. Если принять во внимание, что целью их было подкопаться под централизацию колеблющегося в своих основах Союза, которая одна только и могла еще спасти Союз против натиска реакционных сил, то становится понятной горечь заключительной фразы, содержащей прямое обвинение в том, что Альянс работает на руку меж­дународной полиции. «Он провозглашает анархию в пролетарских рядах как наиболее верное средство сокрушить мощное сосредоточение общественных и политических сил в руках эксплуа­таторов. Под этим предлогом он требует от Интернационала, чтобы в тот момент, когда старый мир стремится его раздавить, он заменил свою организацию анархией» 1 . Чем более грозно теснили Интернационал извне, тем более непристойными казались нападки на него изнутри, и в особенно­сти потому, что они были более необоснованны, чем когда-либо раньше.

Но яркий свет, падавший на эту сторону дела, ослаблял внимание циркуляра в другом направ­лении. Уже само заглавие показывает, что в нем признавался только «мнимый» раскол в рядах Интернационала. Он сводил весь спор, как это сделал уже Маркс в своем «Конфиденциальном со­общении», к проискам «нескольких интриганов», в особенности Бакунина. Он вновь повторял ста­рые обвинения против Бакунина в «уравнении классов», по поводу Базельского конгресса и т. п., обвинял его в том, что он вместе с Нечаевым выдал русской полиции невинных людей, и посвя­щал особый отдел тому факту, что два сторонника Бакунина оказались агентами бонапартовской полиции. Этот факт был безусловно очень неприятен Бакунину, но не мог задевать его честь — подобно тому как не была задета и честь самого Генерального Совета, когда несколько месяцев спустя то же самое обнаружилось относительно двух его сторонников. И если циркуляр обвинял «молодого Гильома» в том, что он пытался представить «фабричных рабочих» Женевы какими-то ненавистными «буржуями», то он совершенно упускал из виду, что в Женеве под «fabrique» разу­ меют слой хорошо оплачиваемых рабочих, изготовляющих предметы роскоши и заключивших бо­ лее или менее сомнительные избирательные компромиссы с буржуазными партиями.

Но самой слабой стороной циркуляра была его защита от упрека в «ортодоксальности», кото­рый был брошен Генеральному Совету. Он ссылался на то, что Лондонская конференция прямо запретила всем секциям принимать какие-либо сектантские названия. Эта мера, конечно, была оп­равдана постольку, поскольку Интернационал состоял из довольно пестрого конгломерата профессиональных союзов, товари­ществ, просветительных и пропагандистских ассоциаций. Но истолкование, которое Генеральный Совет придал этому постановлению в своем циркуляре, было в высшей степени спорное.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XIII, ч. II, стр. 548. — Ред.

В циркуляре сказано было дословно следующее: «Первый этап борьбы пролетариата против буржуазии носит характер сектантского движения. Это имеет свое оправдание в период, когда пролетариат еще недостаточно развит, чтобы действовать как класс. Отдельные мыслители под­вергают критике социальные противоречия и предлагают фантастические разрешения этих проти­ воречий; рабочим же массам остается только принять, пропагандировать и осуществлять то, что те предлагают. Секты, созданные этими инициаторами, по самой своей природе настроены абстен-ционистски, чуждаются всякой реальной деятельности, политики, стачек, союзов, — одним сло­ вом, всякого коллективного движения. Пролетариат в массе своей всегда остается индиферентным или даже враждебным их пропаганде. Парижские и лионские рабочие не хотели знать сен­симонистов, фурьеристов, икарийцев, так же как английские чартисты и тред-юнионисты не при­знавали оуэнистов. Секты, при своем возникновении служившие рычагами движения, начинают ему мешать, как только это движение перерастает их; тогда они становятся реакционными. Об этом свидетельствуют секты во Франции и в Англии, а в последнее время лассальянцы в Герма­нии, которые в течение ряда лет были помехой для организации пролетариата и кончили тем, что стали просто-напросто орудием в руках полиции» 1 . В другом месте циркуляра лассальянцы назва­ ны еще и «бисмарковскими социалистами», которые вне своего полицейского органа «Neue Sozial - Demokrat » («Новый социал-демократ») играли роль белых блуз прусско-германской империи.

Нигде нет определенных указаний на то, что автором этого циркуляра был Маркс. Судя по со­держанию и стилю послания, в составлении его можно предположить более или менее близкое участие Энгельса. Но анализ сектантства исходил во всяком случае от Маркса. Та же мысль в со­вершенно той же форме встречается в его переписке с друзьями, относящейся к тому же времени, а в первый раз он развивал ее уже в своей полемической книге о Прудоне. Сама по себе эта мысль правильно характеризует историческое значение социалистического сектантства, но Маркс впадал в ошибку, ставя бакунистов и особенно лассальянцев на одну доску с прудонистами и оуэнистами.

Как ни презрительно мы будем относиться к анархизму, считая его всюду, где бы он ни прояв­лялся, просто болезнью рабочего движения, но все же нельзя, в особенности теперь, после полувекового опыта, думать, что болезнь эта привита рабочему движению извне. Дело обстоит совсем не так: склонность к ней прирождена рабочему классу и развивается при благоприятных или, скорее, неблагоприятных ус­ловиях. Трудно понять, как можно было заблуждаться на этот счет даже в 1872 г. Бакунин меньше всего был человеком с готовым шаблоном или готовой системой, которую рабочим оставалось просто принять и осуществить. Ведь сам Маркс неустанно повторял, что Бакунин в теоретическом отношении является нулем и чувствует себя как дома только в области интриг, что его программа — это отовсюду понахватанная, поверхностная мешанина!

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т . XIII, ч, II, стр. 416—417. — Ред.

Решающей отличительной чертой основателей сект является их враждебное отношение ко вся­кому пролетарскому массовому движению — враждебное в том смысле, что они ничего знать не хотят о таком движении, а с другой стороны, такое движение ничего не хочет знать о них. Если бы даже Бакунин действительно хотел завладеть Интернационалом лишь для своих целей, то он дока­ зал бы этим лишь то, что как революционер он ставил ставку только на массы. Несмотря на всю ожесточенность своей борьбы с Марксом, Бакунин почти до конца считал бессмертной заслугой Маркса то, что организацией Интернационала он создал широкий простор для массового проле­ тарского движения. Бакунина отделяло от Маркса различие во взглядах на тактику, которой долж­ но следовать это массовое движение, чтобы достичь своей цели. Но как ни заблуждался в этом во­просе Бакунин, все же его взгляды не имели ничего общего с игрой в сектантство.

Еще в большей степени это относится к лассальянцам. Правда, в 1872 г. они еще не стояли на вершине социалистического принципа, но все же они превосходили своим теоретическим понима­нием и организаторской силой все другие современные им рабочие партии в Европе, даже фрак­цию эйзенахцев, главной духовной пищей которых оставались по-прежнему агитационные сочи­нения Лассаля. Лассаль развил свою агитацию на широкой почве пролетарской классовой борьбы, тем самым наглухо закрыв двери перед всяким сектантством. Его преемник Швейцер был на­ столько проникнут мыслью о нераздельности политической и социальной борьбы, что заслужил от Либкнехта упрек в «парламентарничании». Если же в вопросе о профессиональном движении Швейцер на горе себе пренебрег предостережениями Маркса, то он уже давным-давно вышел из движения, а лассальянцы качали устранять и эту свою ошибку, как показали победоносные стачки строительных рабочих в Берлине. Они преодолели краткий застой в своей агитации, вызванный войной, и массы все более и более устремлялись к ним.

Можно было бы не уделять особого внимания выпадам против лассальянцев, поскольку Маркс вообще питал непреодолимое отвращение к Лассалю и ко всему, что было связано с его именем. Но в той связи, в которой эти выпады нашли себе место в циркуляре Генерального Совета, они получили особое значение. Они проливали яркий свет на подлинный источник раскола в Интерна­ционале, на неразрешимое противоречие, в которое впал этот великий Союз вследствие разгрома Парижской Коммуны. С этого момента против Интернационала ополчился весь реакционный мир, и от такого натиска Интернационал мог защищаться только тесной спаянностью всех своих раз­розненных сил. Но падение Коммуны показало также необходимость политической борьбы, кото­рая в свою очередь была невозможна без значительного ослабления интернациональной связи, так как ее можно было вести только в национальных границах.

Требование воздерживаться от политики, как бы преувеличенно оно ни было, в своей основе вытекало из здорового недоверия и отвращения к разлагающему влиянию буржуазного парламен­таризма, недоверия, которое наиболее ярко выразил еще Либкнехт в своей известной речи 1869 г. Точно так же и недовольство диктатурой Генерального Совета, обнаружившееся почти во всех странах после падения Парижской Коммуны, при всей своей преувеличенности проистекало из того более или менее ясного сознания, что каждая национальная рабочая партия условиями своего существования прежде всего связана с той нацией, часть которой она составляет, что она так же не может отрешиться от этих условий, как человек не может убежать от своей тени; другими слова­ми, что она не может управляться из-за границы. И хотя Маркс уже в уставе Интернационала кон­статировал нераздельность политической и социальной борьбы, все же практически он повсюду исходил из социальных требований, общих для рабочих всех стран с капиталистическим способом производства. Политических же требований, как, например, требования сокращения рабочего дня в законодательном порядке, он касался лишь постольку, поскольку они вытекали из таких соци­альных требований. Политические вопросы в особенном и прямом смысле слова, т. е. вопросы, которые касались государственного устройства и складывались различно в каждой стране, Маркс откладывал до того времени, когда Интернационал воспитает рабочий класс и даст ему большую ясность понимания. Недаром он тяжко упрекал Лассаля за то, что последний ограничил свою аги­тацию меркой одной страны.

Высказывалось предположение, что Маркс еще долго продолжал бы откладывать обсуждение чисто политических вопросов, касающихся отдельных стран, если бы эти вопросы не были навя­заны ему падением Парижской Коммуны и агитацией Бакунина. Это вполне возможно и даже ве­роятно. Но Маркс по своему обыкновению принял борьбу такой, какой она была ему навязана. Он только упустил из виду, что задача, стоявшая перед ним, не могла быть разрешена при тогдашнем состоянии Интернационала, что Интернационал распадался изнутри в той же степени, в какой он все теснее сплачивался для борьбы с внешними врагами. Если вождь Генерального Совета Интернационала мог впасть в та­кую ошибку, что назвал самую развитую в его же смысле рабочую партию, к тому же партию на его родине, продажным полицейским отрядом, то это неоспоримо свидетельствовало, что истори­ческий час Интернационала пробил.

Но это было не единственное доказательство. Повсюду, где начинали возникать национальные рабочие партии, Интернационал распадался. Какими резкими упреками осыпал когда-то Либкнехт Швейцера по поводу его будто бы равнодушного отношения к Интернационалу! Теперь же, когда Либкнехт сам стоял во главе эйзенахской фракции, ему пришлось выслушивать такие же упреки от Энгельса, и в ответ на это он по примеру Швейцера ссылался на германские законы о союзах: «Мне в голову не приходит рисковать теперь из-за этого существованием нашей собственной ор­ганизации». Если бы несчастный Швейцер когда-нибудь позволил себе произнести столь дерзкую фразу, чего он никогда не делал, то еще сильнее обрушились бы на этого «портняжного короля», которому якобы непременно нужна была «собственная партия». Основание эйзенахской фракции нанесло первый удар женевской «секции немецкого языка». Последним ударом по этой старейшей и сильнейшей организации Интернационала на континенте было основание швейцарской Рабочей партии в 1871 г. Уже в конце этого года Беккеру пришлось приостановить издание «Vorbote».

Этой связи событий Маркс и Энгельс в 1872 г. еще не осознали. Но они шли против себя, ут­верждая, что Интернационал погиб вследствие происков отдельного демагога, в то время как он, Интернационал, мог сойти с исторической сцены с полной честью, выполнив великую задачу, ко­торая затем переросла его. Действительно, нельзя не согласиться с теперешними анархистами, ко­гда они говорят, что нет ничего более немарксистского, чем тот взгляд, будто такая пролетарская организация, как Интернационал, могла быть разрушена одним необычайно злокозненным чело­веком, «в высшей степени опасным интриганом». Эти анархисты более правы, чем те богобояз­ненные души, которых бросает в дрожь малейшее сомнение в верности положения, что Маркс и Энгельс не могли никогда ни в чем ошибаться. Если бы они сами могли высказаться теперь, оба они, конечно, отнеслись бы с едкой насмешкой к требованию, чтобы беспощадная критика, всегда бывшая в их руках самым острым оружием, не касалась их самих.

Подлинное величие их заключалось не в том, что они никогда не ошибались, а, напротив, в том, что, сознав свою ошибку, они никогда не упорствовали в ней. Уже в 1874 г. Энгельс признал, что Интернационал пережил себя. «Для того, чтобы был создан новый Интернационал наподобие ста­рого, союз всех пролетарских партий всех стран, для этого было бы необходимо всеобщее подав­ление рабочего движения, подобно 1849—1864 гг. Но для этого пролетарский мир стал теперь слишком велик, слишком обширен» 1 . Он утешал себя тем, что в течение десяти лет европейской истории Интернационал играл в ней господствующую роль в одном направлении — обращенном к будущему — и может с гордостью оглянуться на свою работу.

А в 1878 г. Маркс в одном английском журнале боролся с утверждением, будто Интернационал потерпел неудачу и уже похоронен. «На самом же деле, — писал Маркс, — социал-демократические рабочие партии, организованные в более или менее национальном масштабе в Германии, Швейцарии, Дании, Португалии, Италии, Бельгии, Голландии и Соединенных Штатах Америки, сосоставляют международные группы, которые не являются уже разрозненными сек­циями, в небольшом числе рассеянными по различным странам и объединенными вовне стоящим Генеральным Советом, а образуются самими рабочими массами, находящимися в постоянном, ак­тивном, непосредственном общении, спаянными обменом мыслей, взаимной помощью и общими стремлениями...

Таким образом, Интернационал не изжил себя, а только перешел из первого периода зарожде­ния в более высокий, в котором первоначальные его стремления отчасти стали уже действитель­ностью. В ходе своего прогрессивного развития он должен будет претерпеть еще много измене­ний, прежде чем сможет быть написана последняя глава его истории» 2 .

В этих строках вновь проявилось истинно пророческое предвидение Маркса. В то время, когда национальные рабочие партии существовали еще только в зародыше, более чем за десять лет до возникновения нового Интернационала он предвидел его историческую сущность. На и второй его форме он не сулил вечного существования и был уверен только в том, что наступит время и на развалинах его зацветет новая жизнь.

8 Гаагский конгресс

В циркуляре Генерального Совета от 5 марта говорилось о созыве ежегодного конгресса в на­чале сентября. Тем временем Маркс и Энгельс решили внести предложение о том, чтобы местопребывание Генерального Совета было перенесено из Лондона в Нью-Йорк.

  • С м. К . Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, 1953, стр. 291. — Ред. См. К. Маркс и Ф . Энгельс, Соч., т. XV, стр. 433. — Ред.

О необходимости и пользе этого предложения много спорили, так же как о мотивах, которыми оно было вызвано. На него смотрели как на похороны Интернационала по первому разряду: Маркс будто бы хотел прикрыть таким способом невозможность спасти Интернационал. Этому, однако, противоречит тот факт, что после перенесения Генерального Совета в Нью-Йорк Маркс и Энгельс поддерживали его всеми силами, стараясь спасти его существование. Затем говорили, что Марксу надоела работа в Интернационале и что он хочет снова вернуться к своей научной работе. Это бы­ло в некотором смысле подтверждено Энгельсом. В письме к Либкнехту от 27 мая 1872 г. Энгельс упоминает о бельгийском предложении совершенно упразднить Генеральный Совет и добавляет: «Я лично не имел бы ничего против этого, — я и Маркс, так или иначе, в Генеральный Совет вновь не войдем; при теперешних условиях у нас почти не остается времени для работы, и этому нужно положить конец» 1 . Но это было сказано мимоходом, под сердитую руку. Даже если бы Маркс и Энгельс отклонили переизбрание их в Генеральный Совет, это все же не делало необхо­димым перемещение Совета из Лондона. А затем Маркс неоднократно отказывался отодвинуть ради своих научных трудов работу в Интернационале на второй план, прежде чем он станет на прочные рельсы. И, конечно, Маркс по таким соображениям и теперь не покинул бы Интернацио­нала в том тягчайшем кризисе, в котором он оказался.

Более верное объяснение дает сам Маркс в письме к Кугельману от 29 июля: «На международ­ном конгрессе (в Гааге, открывается 2 сентября) вопрос идет о жизни или смерти Интернационала, и прежде чем я выйду из него, я хочу, по крайней мере, предохранить его от разлагающихся эле­ментов» 2 . К этой защите «от разлагающихся элементов» относилось также и предложение перене­сти Генеральный Совет из Лондона, где он становился жертвой растущих распрей. Бакунинские тенденции совершенно не были представлены в Генеральном Совете или же во всяком случае бы­ли представлены так слабо, что их нечего было опасаться. Но среди немецких, английских и фран­ цузских членов Совета царила такая сумятица, что пришлось образовать особую подкомиссию для разрешения вечных споров.

Даже между Марксом и двумя другими членами Генерального Совета, бывшими в течение дол­гих лет его самыми умелыми и верными помощниками, именно Эккариусом и Юнгом, наступило охлаждение, которое в мае 1872 г. привело даже к открытому разрыву с Эккариусом. Эккариус жил в очень стесненных материальных условиях и заявил о том, что покидает свое место генерального секретаря Интернационала. Он считал себя незаменимым и желал повысить вдвое свое скромное жалованье в 15 шиллингов в неделю. Между тем на его ме­сто пригласили англичанина Джона Хейлза. Эккариус несправедливо обвинял в этом Маркса, то­гда как Маркс всегда защищал его перед англичанами. Но Маркс неоднократно резко упрекал Эк-кариуса за то, что тот выболтал в печати сведения о внутренних делах Интернационала, в частно­сти о тайных совещаниях Лондонской конференции. А Юнг, с другой стороны, в охлаждении к ним Маркса винил Энгельса, его властное поведение. В этом могла быть доля истины. Возможно, что с того времени, как Маркс стал ежедневно встречаться с Энгельсом, он — даже без всякого злого умысла — менее нуждался в обществе Эккариуса и Юнга, чем прежде. А сам «генерал», как называли Энгельса в тесном кругу, любил, даже по свидетельству его добрых друзей, военный, несколько повелительный тон. Когда очередь председательствовать в Генеральном Совете дохо­дила до него, все обыкновенно ждали бурных сцен.

  • С м. К. Маркс и Ф . Энгельс, Соч., т. XXVI, стр. 259. — Ред. Там же, стр. 276. — Ред.

После того как Хейлз был назначен генеральным секретарем, между ним и Эккариусом возник­ла смертельная вражда, причем часть английских членов Интернационала была на стороне Экка-риуса. Маркс в свою очередь не нашел опоры в новом генеральном секретаре. Наоборот, когда, согласно постановлению Лондонской конференции, была учреждена английская Федерация и ее первый конгресс состоялся 21 и 22 июля в Ноттингеме при участии 21 делегата, Хейлз, верный бакунинскому лозунгу об «угрозе для автономии федераций», внес предложение сноситься с дру­гими федерациями не через посредство Генерального Совета, а прямым путем. Затем он предло­жил выступить на общем конгрессе за изменение устава в смысле ограничения полномочий Гене­рального Совета. Второе свое предложение Хейлз взял обратно, но первое было принято. В про­граммном отношении этот конгресс хотя и не проявил склонности к бакунизму, но зато тяготел к английскому радикализму. Так, конгресс стоял за обобществление земли, но отнюдь не всех средств производства, причем за это выступал также и Хейлз. Последний совершенно открыто вел интригу против Генерального Совета, которому пришлось в августе удалить его с занимаемого поста.

Среди французских членов Генерального Совета преобладало бланкистское направление; оно было вполне надежно по обоим главным вопросам, вокруг которых шел спор, т. е. относительно политической деятельности и относительно необходимости прочной централизации. Но ввиду принципиального предпочтения, отдаваемого внезапным революционным переворотам, бланкистское направление при тогдашних обстоятельствах могло оказаться более опасным для Интерна­ционала, чем другие: европейская реакция только и жаждала удобного случая, чтобы броситься на Интернационал и раздавить его своим огромным перевесом сил. И действительно, Маркс потому и хотел перенести местопребывание Генерального Совета из Лондона в другое место, что опасался, как бы бланкисты не захватили дела в свои руки. С этой целью он избрал Нью-Йорк. Там можно было создать интернациональный состав Совета и обеспечить безопасность архивов Совета, не­осуществимую во всех странах европейского континента.

На Гаагском конгрессе, заседавшем со 2 по 7 сентября, Маркс располагал надежным большин­ством благодаря сравнительно значительному представительству немцев и французов среди 61 делегата. Противники Маркса бросили ему упрек в том, что он искусственным образом сфабрико­ вал это большинство; но этот упрек совершенно несостоятелен, поскольку он ставил под сомнение подлинность мандатов. Конгресс затратил почти половину времени на проверку мандатов, причем все мандаты были признаны действительными, за одним исключением. Правда, Маркс уже в июне направил в Америку просьбу о передаче мандатов немцам и французам. Некоторые делегаты были представителями секций не своей, а чужой нации. Другие из полицейских соображений выступали под вымышленными именами или по тем же причинам умалчивали о названиях секций, от кото­рых получили мандаты. Вследствие этого в различных отчетах о конгрессе приводятся неодинако­вые данные относительно численного представительства отдельных наций на конгрессе.

В строгом смысле представителей немецких организаций было только восемь: Бернхард Беккер (Брауншвейг), Куно (Штутгарт), Дицген (Дрезден), Кугельман (Целле), Мильке (Берлин), Рит-тингхаузен (Мюнхен), Шёй (Вюртемберг) и Шумахер (Золинген). Затем Маркс в качестве пред­ставителя Генерального Совета имел наряду с мандатом от Нью-Йорка еще мандат от Лейпцига и Майнца, а Энгельс — мандаты от Бреславля и Нью-Йорка. Гепнер из Лейпцига имел мандат от Нью-Йорка, Фридлендер из Берлина — мандат от Цюриха. Два других делегата с немецкими фа­милиями — Вальтер и Сварм — на самом деле были французами; их настоящие фамилии — Хед-дегем и Дантрейг. Оба были весьма сомнительные борцы: Хеддегем уже в Гааге состоял бонапар-товским шпионом. Поскольку французские делегаты — Франкель и Лонге, примыкавшие к Мар­ксу, Ранвье, Вайян и другие, причислявшие себя к бланкистам, — были эмигрантами Коммуны, они выступали под своими именами, но происхождение их мандатов оставалось более или менее в тени. Представителями Генерального Совета наряду с Марксом были двое англичан (Роч и Секстон), один поляк (Врублевский) и три француза (Серрайе, Курне и Дюпон). Коммунистиче­ский рабочий союз в Лондоне представлен был Лесснером. Британский Федеральный совет при­слал четырех делегатов, среди них Эккариуса и Хейлза, которые уже в Гааге столковывались с ба­кунистами.

Что касается бакунистов, то итальянцы не прислали на конгресс ни одного человека; они уже в августе, на конференции в Римини, отказались иметь что-либо общее с Генеральным Советом. Пять испанских делегатов, за исключением одного лишь Лафарга, примыкали к бакунистам, точно так же как восемь бельгийских и четыре голландских представителя. Юрская федерация прислала Гильома и Швицгебеля, а Женева сохранила своим представителем старого Беккера. Из Америки прибыло четыре делегата: Зорге, принадлежавший, как и Беккер, к числу преданнейших сторон­ников Маркса; затем бланкист Дерер, бывший член Коммуны; третий мандат был предоставлен одному бакунисту, а четвертый оказался тем единственным мандатом, который был признан не­действительным. Дания, Австрия, Венгрия и Австралия прислали каждая по одному делегату.

Уже во время длившейся три дня проверки мандатов разыгрались бурные сцены. Испанский мандат Лафарга горячо оспаривался, но все же был утвержден при нескольких воздержавшихся. Во время прений относительно мандата от чикагской секции, который был передан члену, прожи­вающему в Лондоне, делегат британского Федерального совета указал на то, что этот член не яв­ляется признанным вождем рабочего движения; Маркс возразил на это, что не быть английским рабочим вождем — это скорее честь, так как большинство этих вождей продалось либералам. Это замечание, несмотря на утверждение мандата, испортило присутствующим немало крови, а после конгресса было усердно использовано Хейлзом и его товарищами против Маркса. Сам Маркс, бу­дучи всегда господином своих поступков, конечно, никогда не раскаивался в своих словах и не брал их обратно. После окончания проверки мандатов особой комиссии из пяти членов было по­ручено предварительно рассмотреть ряд заявлений, относившихся к Бакунину и к учрежденному им Альянсу; комиссия эта была избрана из членов, менее причастных, чем другие, к спорам о ба­кунинском Альянсе. Председателем комиссии был немец Куно, а членами — французы Люкен, Вишар, Вальтер — Хеддегем и, наконец, бельгиец Спленгар.

Только на четвертый день конгресс приступил к деловым вопросам, начав с чтения отчета, представленного конгрессу Генеральным Советом. Отчет, составленный Марксом, был прочитан по-немецки им самим, по-английски — Секстоном, по-французски — Лонге и по-фламандски — Абееле. Отчет перечислял в резких выражениях все насилия, которым подвергался Интернационал со времени бонапартовского плебисцита. Он указывал на кровавое подавление Коммуны, на мерзости Тьера и Фавра, на позорные дела французской палаты из мелкопоместных дворян, на процессы о государственной измене в Германии. И английскому правительству тоже досталось в отчете за террор по отношению к ирландским секциям и за расследования, которые оно произво­дило через свои дипломатические миссии относительно разветвлений Интернационала. В отчете говорилось, что наряду с травлей со стороны правительств шла кампания лжи и клеветы во всем цивилизованном мире; она действовала посредством распространения апокрифических рассказов об Интернационале, печатания сенсационных телеграмм и даже самого наглого подлога офици­альных документов, вроде той телеграммы — образца чудовищной клеветы, — которая приписы­вала Интернационалу большой пожар в Чикаго и облетела весь мир. Удивительно еще, как не приписали демоническому влиянию Интернационала урагана, опустошившего тогда Вест-Индию. Этим диким и гнусным измышлениям Генеральный Совет противопоставлял непрерывные успехи, достигнутые Интернационалом: его проникновение в Голландию, Данию, Португалию, Шотлан­дию и Ирландию, его распространение в Соединенных Штатах, Австралии, Новой Зеландии и в Буэнос-Айресе. Конгресс отнесся к отчету одобрительно и по предложению бельгийского делегата выразил свое преклонение и симпатию всем жертвам пролетарской освободительной борьбы.

Затем перешли к прениям по вопросу о Генеральном Совете. Лафарг и Зорге доказывали необ­ходимость сохранить его в интересах классовой борьбы: повседневную борьбу рабочего класса против капитала нельзя вести без центрального руководящего органа; если бы еще не существова­ло Генерального Совета, то его следовало бы изобрести. Противоположную позицию защищал особенно Гильом, который оспаривал необходимость сохранения Генерального Совета и допускал его существование в лучшем случае как центрального бюро для корреспонденции и статистики, требуя, чтобы у него была отнята всякая власть. Он утверждал, что Интернационал не есть изобре­ тение какого-либо одного умного человека, придумавшего непогрешимую политическую и соци­альную теорию, а вырос из экономических условий существования рабочего класса, и это, по мне­нию юрской секции, достаточно обеспечивает единство его стремлений.

Прения закончились только на пятый день работы конгресса и притом на негласном заседании; впрочем, прения о действительности мандатов также велись при закрытых дверях. Маркс высту­пил с длинной речью за то, чтобы не только сохранить полномочия Генерального Совета, но даже расширить их. Ему должно быть предоставлено право приостанавливать до ближайшего конгресса деятельность не только отдельных секций, но даже целых федераций — конечно, при определенных гарантиях. В распоряжении Совета не имеется ни полиции, ни солдат, но его авто­ритет не должен подвергаться ограничению; лучше совсем упразднить его, чем низводить до роли почтового ящика. Конгресс стал на сторону Маркса большинством 36 голосов против 6 при 15 воздержавшихся.

Затем Энгельс внес предложение перенести местопребывание Генерального Совета из Лондона в Нью-Йорк. Он ссылался на то, что уже несколько раз обсуждался вопрос о переезде Совета из Лондона в Брюссель, но Брюссель постоянно сопротивлялся этому. При теперешних же обстоя­тельствах решение не терпит отсрочки, и необходимо перенести Совет именно в Нью-Йорк. Нуж­но решиться на это по крайней мере на год. Предложение Энгельса вызвало всеобщее и для боль­шинства тягостное изумление. Особенно горячо протестовали французские делегаты: они доби­лись того, чтобы голосование было раздельным, сначала о необходимости переезда вообще, а за­тем конкретно о новом местопребывании. Вопрос о переезде был решен незначительным боль­шинством 26 голосов против 23 при 9 воздержавшихся; затем в пользу Нью-Йорка высказалось 30 человек. После этого в новый Генеральный Совет было избрано 12 членов, получивших право ко­оптировать семь новых членов.

На том же заседании были открыты прения по политической работе. Вайян внес проект резо­люции в духе постановления, принятого по этому вопросу Лондонской конференцией. Рабочий класс должен организоваться как политическая партия, резко обособленная от всех буржуазных партий и враждебно им противостоящая. Вайян и вместе с ним Лонге ссылались особенно на опыт Парижской Коммуны, которая погибла вследствие отсутствия политической программы. Менее убедительным был довод одного немецкого делегата относительно того, что Швейцер вследствие своего воздержания от политической деятельности сделался агентом полиции — тот самый Швей­цер, которого уже за три года до того немецкие делегаты на Базельском конгрессе подозревали в шпионстве за его «парламентарничанье». Гильом со своей стороны сослался на опыт Швейцарии, где рабочие вступали в предвыборные соглашения с кем угодно — то с радикалами, то с реакцио­нерами. С такими проделками юрская секция не желала иметь ничего общего. Члены ее — тоже политики, но политики отрицательного характера: они хотят не завоевать политическую власть, а разрушить ее.

Прения затянулись до следующего — шестого и последнего дня, который начался с неожидан­ности: Ранвье, Вайян и другие бланкисты покинули конгресс из-за решения перенести Генераль­ный Совет в Нью-Йорк. В листовке, которую они вскоре после этого издали, говорилось: «Когда от Интернационала потребовали выполнения его долга, он отка­зался. Он удрал от революции и убежал за Атлантический океан» 1 . Вместо Ранвье председатель­ское кресло занял Зорге. Затем предложение Вайяна было принято большинством 35 голосов про­тив 6 при 8 воздержавшихся. Часть делегатов уже уехала, но большинство из них оставило пись­менные заявления о том, что они голосуют за это предложение.

Последние часы последнего дня были посвящены отчету комиссии пяти по вопросу о Бакунине и об Альянсе. Большинством четырех голосов против одного голоса бельгийского члена комиссия признала следующее: во-первых, доказано, что существовал тайный Альянс с уставом, диамет­рально противоположным уставу Интернационала, но не удалось установить в достаточной мере, продолжает ли еще существовать этот союз. Во-вторых, проектом устава и письмами Бакунина доказано, что он пытался — и это ему, быть может, удалось — учредить внутри Интернационала тайное общество с уставом, решительно отличающимся в политическом и социальном отношении от устава Интернационала. В-третьих, Бакунин пытался обманным путем завладеть чужой собст­венностью; чтобы освободиться от принятых обязательств, он сам или его агенты прибегали к за­пугиваниям. По этим соображениям большинство комиссии предлагало исключить из Интерна­ционала Бакунина, Гильома и некоторых других их сторонников. Материальных доказательств Куно, состоявший докладчиком комиссии, не представил; он только заявил, что большинство чле­нов комиссии пришло к моральному убеждению по этому вопросу, и просил у конгресса доверия.

Гильом, уже до того отказавшийся явиться в комиссию, в ответ на приглашение председателя выступить в свою защиту заявил, что он отказывается от всякой защиты, чтобы, как он выразился, не принимать участия в комедии. Гильом утверждал, что этот удар направлен не против отдель­ных лиц, а против федералистических стремлений. Представители последних, поскольку они еще присутствуют на конгрессе, сговорились и уже заключили договор о солидарности. Этот договор был затем оглашен одним голландским делегатом. Договор был подписан четырьмя испанскими, пятью бельгийскими, двумя юрскими, одним голландским и одним американским делегатами. Во избежание всякого раскола в Интернационале подписавшие договор изъявили готовность поддер­живать с Генеральным Советом административную связь, не допуская, однако, с его стороны никакого вмешательства во внутренние дела федераций, по­скольку дело не касается нарушения общего устава Интернационала. Вместе с тем необходимо предложить всем федерациям и секциям подготовиться к следующему конгрессу, чтобы помочь победе принципа свободного объединения ( autonomie f e d e rative ). Конгресс не стал даже обсуждать это предложение, а постановил исключить Бакунина большинством в 27 против 7 (при 8 воздер­жавшихся) и Гильома большинством в 25 против 9 (при 9 воздержавшихся). Все остальные пред­ложения об исключении, сделанные комиссией, были отклонены, но комиссии поручено было опубликовать относящиеся к делу Альянса материалы.

  • 1 См . «Internationale et R e volution. A propos du congr e s de la Hage par des r e fugi e s de la Commune ex-membres du Con- seil G e n e ral de l'International», Londres 1872, p. 8 [« Интернационал и революция . По поводу Гаагского конгресса . Напи­ сана эмигрантами Коммуны, бывшими членами Генерального Совета Интернационала», Лондон 1872, стр. 8]. — Ред.

Эта заключительная сцена Гаагского конгресса была безусловно недостойна его. Постановле­ния большинства комиссии уже потому не имели никакого значения, что в составлении их прини­мал участие один сыщик. Но об этом тогда еще никто не мог знать. Кроме того, было бы вполне понятно, если бы Бакунина исключили из политических соображений, правда, только в силу мо­рального убеждения, что он — неисправимый «бузотер», хотя бы все его происки и нельзя было доказать черным по белому. Но позорить Бакунина за то, что он будто бы не делал различия меж­ду «моим» и «твоим», было совершенно непростительно. К сожалению, вина за это падала на Маркса.

Маркс раздобыл мнимое постановление мнимого «революционного комитета», заключавшее угрозы Любавину на тот случай, если бы он настаивал на возвращении задатка в 300 рублей, кото­ рые он передал Бакунину от одного издателя за перевод «Капитала». Буквальное содержание этого документа неизвестно, но когда Любавин, сделавшись ярым врагом Бакунина, отсылал его Мар­ксу, он писал последнему: «Тогда участие в нем Бакунина казалось мне несомненным. Но я дол­жен сказать, что теперь, когда я хладнокровно перебираю в голове всю эту историю, я вижу, что участие в ней Бакунина совсем не доказано, так как в действительности письмо могло быть посла­но Нечаевым совершенно независимо от Бакунина» 1 . Так оно фактически и было, а между тем только на основании этого письма, в уголовном характере которого сомневался сам адресат, Баку­нина обвинили на Гаагском конгрессе в мошенничестве.

Хотя Бакунин несколько раз подтверждал получение задатка и обещал отработать его тем или иным образом, но, по-видимому, при его вечных денежных затруднениях ему это не удалось. С другой стороны, во всей этой печальной истории ничего не известно о единственно пострадавшей стороне — о самом издателе; он, по-видимому, с философским спокойствием покорился судьбе, к которой его достаточно приучила его профессия. Сколько писателей, и среди них весьма знаменитых, получив от своих издателей задатки, остались должны им. Конечно, это не особенно похвально, но за это преступ­ника еще не посылают на виселицу.

  • С м. Ю. Стеклов, М. А. Бакунин, его жизнь и деятельность, т. 3, 1927, стр. 493. — Ред.

9 Печальные последствия

Гаагский конгресс завершил собою историю Интернационала, как ни старались Маркс и Эн­гельс продлить его существование. Они сделали все возможное, чтобы облегчить новому Гене­ральному Совету в Нью-Йорке его задачу.

Но этому Совету не удалось пустить прочных корней на американской почве. И там было много разногласий между различными секциями, и равным образом также не хватало опыта и связей, ду­ ховных сил и материальных средств. Душой нового Генерального Совета был Зорге. Он знал аме­риканские условия и раньше был против перенесения местопребывания Генерального Совета в Нью-Йорк. Но, отказавшись сначала, он все же принял должность генерального секретаря, так как был слишком добросовестным и преданным делу человеком, чтобы отстраниться, когда возникли большие затруднения.

В пролетарских делах дипломатические ухищрения никогда не приводят к добру. Маркс и Эн­гельс справедливо опасались, что их план перенести Генеральный Совет в Нью-Йорк вызовет сильное сопротивление со стороны немецких, французских и английских рабочих, и они по воз­можности откладывали этот вопрос, чтобы преждевременно не умножать и без того в изобилии накопившихся поводов к столкновениям. Но их неожиданная удача на Гаагском конгрессе имела не менее печальные последствия. Ожидаемое сопротивление не только не было ослаблено, а, на­оборот, еще больше обострилось.

Сравнительно весьма мягко оно проявилось среди немцев. Либкнехт был противником перене­сения местонахождения Совета и позднее всегда указывал на ошибочность этой меры. Но в то время он вместе с Бебелем сидел в Губертусбурге. Если и у него до некоторой степени пропал ин­терес к Интернационалу, то в значительно большей мере это имело место у большинства членов эйзекахской фракции. Главной причиной этого были впечатления, вынесенные ее представителя­ми с Гаагского конгресса. Энгельс писал об этом Зорге 3 мая 1873 г.: «Что касается немцев, то хо­тя у них есть своя собственная склока с лассальянцами, они очень разочарованы и обескуражены Гаагским конгрессом, где, в противоположность собственным ссорам, они ожидали найти сплошное братство и гармонию...» 1 . Этой самой по себе очень мало отрадной причиной и объясня­ ется то, что немецкие члены Интернационала не слишком беспокоились по поводу перенесения местонахождения Генерального Совета.

Гораздо опаснее было отпадение бланкистов. В решающих вопросах Маркс и Энгельс помимо немцев более всего опирались на них, особенно в своих выступлениях против прудонистов — дру­ гой французской фракции, которая по всем своим воззрениям тяготела к бакунистам. Озлобление бланкистов было тем большим, что в переносе местопребывания Генерального Совета они вполне правильно усматривали, как одну из основных причин, стремление вырвать у них этот рычаг их путчистской тактики. Правда, они наносили вред самим себе. Так как агитация на родине была для них невозможна, то после отпадения от Интернационала они обрекали себя на роковую эмигрант­скую судьбу: «Французская эмиграция, — писал Энгельс 12 сентября 1874 г. Зорге, — совсем раз­валилась, все перессорились друг с другом по чисто личным мотивам, но большей частью из-за денежных вопросов, и мы от них почти совсем отделались... Праздная жизнь во время войны, Коммуны и в эмиграции страшно деморализовала этих людей, а заставить взяться за ум шалопая француза может лишь горькая нужда» 2 . Но это опять-таки было плохим утешением.

Наиболее заметное влияние перенесение местонахождения Генерального Совета оказало на английское движение. Уже 18 сентября Хейлз предложил в британском Федеральном совете выне­ сти порицание Марксу за его замечание о продажности английских вождей рабочего движения. Это предложение было принято, и только добавление, что Маркс сам не верил в это обвинение, а выступил с ним лишь ради личных целей, было отклонено, так как голоса разделились поровну. Затем Хейлз огласил предложение исключить Маркса из Интернационала, а другой член Совета предложил отвергнуть постановления Гаагского конгресса. Хейлз теперь совершенно открыто продолжал поддерживать сношения с членами юрских секций, тайно установленные им еще в Гаа­ ге; 6 ноября он написал им от имени Федерального совета, что теперь разоблачено лицемерие ста­ рого Генерального Совета, стремившегося основать тайное общество в самом Интернационале под предлогом уничтожения другого тайного общества, существование которого он изобрел для своих целей. Но при этом Хейлз подчеркивал, что англичане не сходятся с юрскими секциями по основ­ ному политическому вопросу. Они убеждены в полезности политической активности, но признают за другими федерациями право на полную автономию, необходимую в связи с разными условиями различных стран.

  • С м. К. Маркс и Ф . Энгельс, Соч., т. XXVI, стр. 335. — Ред. Там же, стр. 376. — Ред.

Ревностным союзником Хейлза оказался Эккариус, а также и Юнг. Последний, проявив вначале некоторую сдержанность, стал затем резче всех выступать против Маркса и Энгельса. Оба они на­делали тогда много тяжких грехов, так как под влиянием личных мотивов утратили ясность суж­дений: вначале из-за ревности и раздражения в связи с тем, что Маркс больше прислушивался — так по крайней мере казалось — к советам Энгельса, чем к их словам, а затем особенно вследствие потери видного и влиятельного положения, которое они занимали, как старые члены Генерального Совета. К сожалению, именно это их положение и усугубляло причиненный ими вред. На ряде конгрессов они сделались известны всем как самые энергичные и наиболее проницательные ис­толкователи взглядов Маркса. Теперь же они, ссылаясь на терпимость юрских секций к этим взглядам, доказывали нетерпимость гаагских решений и таким образом ставили вне всякого со­мнения диктаторские замашки, будто бы проявляемые Марксом и Энгельсом.

То, что они при этом сами себя резали по живому месту, являлось плохим утешением. В анг­лийских, в особенности же в ирландских, секциях, а также в самом Федеральном совете они на­толкнулись на сильное противодействие. Тогда они совершили нечто вроде государственного пе­реворота, выпустив воззвание ко всем членам и секциям Интернационала, в котором заявляли, что британский Федеральный совет настолько разъединен внутренними распрями, что общая работа там стала невозможной. Они требовали созыва конгресса, который бы решил, насколько действи­тельны гаагские постановления. Эти постановления воззвание истолковывало по-своему. Эккари-ус и Юнг не возражали против того, что Гаагским конгрессом политическая деятельность была признана обязательной, ибо с этим было согласно и большинство. Они возражали против того, что Генеральный Совет считал своим правом предписывать каждой федерации политику, которую она должна проводить в своей стране. Меньшинство Федерального совета немедленно дало отпор их кривотолкам в воззвании, составленном, по-видимому, Энгельсом, в котором протестовало против предполагаемого конгресса как незаконного. Но все же этот конгресс состоялся 26 января 1873 г. За его созыв стояло большинство секций, и только оно и было представлено на нем.

Открывая этот конгресс, Хейлз выступил с тяжкими обвинениями против прежнего Генераль­ного Совета и против Гаагского конгресса, причем Эккариус и Юнг горячо поддержали Хейлза. Конгресс единогласно отверг гаагские решения и отказался признать Генеральный Совет в Нью-Йорке. Далее он высказался за созыв нового международного конгресса, как только федерации Интернационала в большинстве своем найдут его необходимым. Этим совершился раскол Британской федерации. Обломки ее уже оказались бессильны принять энергичное участие в выборах 1874 г., которые низвергли министер­ство Гладстона в значительной степени благодаря выступлению тред-юнионов. Последние выста­вили ряд кандидатур и в первый раз провели двух своих членов в парламент.

Шестой конгресс Интернационала, созванный в Женеве 8 сентября по решению Генерального Совета в Нью-Йорке, был, так сказать, свидетельством о его смерти. В то время как бакунинский конгресс, собравшийся также в Женеве, насчитывал все-таки двух английских делегатов (Хейлза и Эккариуса), по пяти бельгийских, французских и испанских делегатов, четырех итальянских, од­ного голландского и шесть делегатов из Юры, марксистский конгресс состоял почти исключи­тельно из швейцарцев, и притом в большинстве своем проживавших в Женеве. Даже Генеральный Совет не смог прислать ни одного делегата. Точно так же не было на конгрессе англичан, францу­ зов, бельгийцев, испанцев, итальянцев. Присутствовал только один немец и один австриец. Старик Беккер хвастал, что из менее чем тридцати делегатов конгресса тринадцать он добыл из-под зем­ли, чтобы придать больший авторитет конгрессу количеством собравшихся членов и обеспечить для большинства правильное направление. Конечно, Маркс не поддался этому самообману. Он честно признал «провал» конгресса и посоветовал Генеральному Совету отодвинуть на время формальную организацию Интернационала на второй план, но стараться не выпускать из рук цен­тральный пункт в Нью-Йорке, для того чтобы никакие идиоты и авантюристы не имели возмож­ности захватить руководство Интернационалом и скомпрометировать дело. Ход событий, неиз­ бежное развитие и переплетение их сами собой восстановят Интернационал в улучшенной форме.

Это было самое мудрое и самое достойное решение при тогдашних обстоятельствах. Но, к со­жалению, влияние этого решения было ослаблено последним ударом, который Маркс и Энгельс хотели нанести Бакунину. Гаагский конгресс поручил «комиссии пяти», внесшей предложение об исключении Бакунина, опубликовать результаты ее расследования. Но комиссия не выполнила этого поручения, может быть, потому, что члены ее «рассеялись по различным странам», или же потому, что ее авторитет стоял на весьма шатком фундаменте, так как один из ее членов признал Бакунина невинным, а другой был к этому времени разоблачен как шпион полиции. Вместо пер­воначальной комиссии задачу ее взяла на себя протокольная комиссия Гаагского конгресса (Дю­пон, Энгельс, Франкель, Ле Муссю, Маркс, Серрайе). За несколько недель до Женевского конгресса она издала меморандум под заглавием «Альянс социали­стической демократии и Международное Товарищество Рабочих» 1 . Этот меморандум был состав­лен Энгельсом и Лафаргом. Маркс принял участие только в редактировании нескольких заключи­тельных страниц, но, конечно, был не менее ответствен за него, чем непосредственные составите­ли.

Критический разбор правильности или неправильности отдельных подробностей этой брошю­ры об Альянсе, как ее обычно сокращенно называют, потребовал бы по крайней мере такого же объема — в десять печатных листов, — какой имела сама брошюра. Не будет, однако, большой потерей, если мы воздержимся от этого разбора. В подобной борьбе постоянно идет взаимная пе­рестрелка, а бакунисты в своих нападках на марксистов тоже не стеснялись и не имели права жа­ловаться, если с ними порой обходились несколько сурово и даже несправедливо.

Но и с другой точки зрения эту брошюру нужно поставить ниже всего, что было опубликовано Марксом и Энгельсом. В ней совершенно отсутствует то, что составляет своеобразную прелесть и постоянную ценность всех их других полемических сочинений, т. е. положительная сторона ново­го понимания, выявляемая посредством отрицательной критик». Брошюра ни единым словом не касается внутренних причин, которые привели Интернационал к гибели. Она является лишь про­должением «Конфиденциального сообщения» и циркуляра относительно мнимых расколов в Ин­тернационале и утверждает, что именно Бакунин и его Альянс разрушили Интернационал своими интригами и происками. Брошюра эта — не исторический документ, а односторонняя обвини­тельная речь, тенденциозность которой бросается в глаза на каждой странице. Немецкий же пере­водчик счел своим долгом еще больше разукрасить ее в прокурорском стиле, озаглавив ее: «Заго­вор против Международного Товарищества Рабочих».

Гибель Интернационала вызвана была совершенно иными причинами, чем существование тай­ного Альянса. В брошюре к тому же не доказано, что деятельность этого Альянса имела какие-либо практические результаты. Следственной комиссии Гаагского конгресса пришлось удовлетво­риться в этом отношении только «возможностями» и «вероятностями». Нельзя, конечно, не осуж­дать Бакунина за то, что он в его положении увлекался фантастическими проектами уставов и раз­ражался грозно звучавшими декларациями. Все же, так как никакого осязательного обвинительно­го материала против него не оказалось, надо признать и то, что во всем этом больше всего участ­вовала его пылкая фантазия. Брошюра, однако, посвящала половину своего изложения разоблачениям «благородного» Утина относительно нечаевского процесса, а также сибирской ссылки Бакунина, во время которой он будто бы уже успел показать себя вымогателем и мелким вором. В подтверждение этого не приводилось никаких доказательств. В других же случаях все то, что го­ворил и делал Нечаев, ставилось прямо на счет Бакунина.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XIII, ч. II, стр. 537—649. — Ред.

Глава о Сибири в особенности является настоящим бульварным романом. Губернатором Сиби­ри во время ссылки Бакунина был будто бы какой-то его родственник. Благодаря этому родству, а также услугам, оказанным Бакуниным царскому правительству, он сделался тайным правителем Сибири и злоупотреблял своей властью, оказывая поблажки предпринимателям-капиталистам «за ничтожные чаевые». Правда, это корыстолюбие порою будто бы преодолевалось «ненавистью Ба­кунина к науке». Так, он расстроил план сибирских купцов, желавших учредить университет в Сибири, для чего необходимо было согласие царя.

Особенно «талантливо» разукрасил Утин историю о вымогательстве Бакуниным большой сум­мы денег у Каткова. Эту выдумку уже за несколько лет до того излагал Марксу и Энгельсу Борк-гейм, не вызвав, однако, в них сочувствия. По словам Боркгейма, Бакунин писал Каткову из Сиби­ри, прося его выслать ему несколько тысяч рублей для организации побега. По словам же Утина, Бакунин стал выпрашивать деньги у Каткова уже после своего успешного побега, из Лондона. Он мучился угрызениями совести и жаждал вернуть одному откупщику водочной монополии взятки, которые брал у него в сибирской ссылке. Но все это могло еще показаться признаком раскаяния; даже такое человеческое чувство проявилось у Бакунина — что вызвало особенное возмущение Утина — в выклянчивании денег у человека, который был ему известен как «доносчик и литера­турный разбойник, наймит русского правительства». На такую головокружительную высоту под­нялась фантазия Утина и все же еще далеко не угомонилась на этом.

В конце октября 1873 г. Утин приехал в Лондон, чтобы сообщить еще «гораздо- более удиви­тельные вещи» про Бакунина. «Этот человек, — писал Энгельс 25 ноября Зорге, — усердно при­менял свой катехизис на практике; уже ряд лет как он и его Альянс живут лишь вымогательства­ми, полагаясь на то, что ничего из этого не может быть предано гласности без того, чтобы не были скомпрометированы некоторые лица, с которыми приходится считаться. Ты и понятия не имеешь, что это за подлая банда» 1 . К счастью, к тому времени, когда Утин приехал в Лондон, брошюра о бакунинском Альянсе уже несколько недель как вышла в свет. Поэтому «гораздо более удиви­тельные вещи» остались сокрытыми в правдолюбивой груди Утина, который вскоре за тем бросился с раскаянием в объятия царя-батюшки, чтобы увеличить свои доходы от продажи водки еще и военными по­ставками.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXVI, стр. 357. — Ред.

Именно эта часть, посвященная русским делам, в которой брошюра об Альянсе превзошла са­ мое себя, более всего уничтожала ее политическое значение. Она оказала отталкивающее действие даже на те круги русских революционеров, которые были в натянутых отношениях с Бакуниным. Влияние Бакунина на русское движение 70-х годов не уменьшилось, а Маркс потерял значитель­ную часть тех симпатий, которые завоевал к себе в России. Но и в остальном брошюра оказалась мыльным пузырем, и притом именно благодаря тому единственному результату, которого она достигла. Она побудила самого Бакунина выйти из борьбы, но движению, носившему имя Баку­нина, она не причинила ни малейшего ущерба.

Бакунин ответил сначала заявлением, которое послал в «Journal de G e n e ve » («Женевскую газе­ту»). Это заявление свидетельствовало о глубоком огорчении, вызванном нападками брошюры. Несостоятельность их он доказывал уже тем, что в гаагской следственной комиссии заседали два провокатора (фактически там был один). Затем Бакунин ссылался на свой шестидесятилетний воз­раст и на свою все более ухудшающуюся сердечную болезнь. «Пусть возьмутся за работу другие, более молодые; я же не чувствую в себе уже нужных сил, а быть может, и нужной веры, чтобы продолжать катить сизифов камень против повсюду торжествующей реакции. Поэтому я ухожу с арены и прошу у моих дорогих современников только одного — забвения. Отныне я не нарушу ничьего покоя, пусть же и меня оставят в покое» 1 . Обвиняя Маркса в том, что он превратил Ин­тернационал в орудие своей личной мести, Бакунин все же признавал Маркса одним из главных учредителей этой «великой и прекрасной ассоциации».

С большей резкостью по отношению к Марксу, но по существу в более спокойном тоне написа­но прощальное письмо Бакунина к членам юрской секции. В нем он называет центром реакции, с которой рабочие должны вести самую ожесточенную борьбу, не только дипломатию Бисмарка, но не менее и социализм Маркса. Свой уход от агитационной деятельности он объясняет и в этот раз годами и болезнью, превращающей его участие в борьбе скорее в помеху, чем в помощь. Но он имеет право уйти уже потому, что оба конгресса в Женеве засвидетельствовали победу его дела и поражение его противников.

  • С м. Ю. Стеклов, М. А. Бакунин, его жизнь и деятельность, т. 4, 1927, стр. 316. — Ред.

Ссылки Бакунина на «состояние здоровья» были, конечно, высмеяны как пустой предлог. Но те немногие годы, которые он еще прожил в тяжкой нужде и в мучительных физических страданиях, показали, что силы его были действительно надорваны. Из интимных писем Бакунина к ближай­шим друзьям обнаруживается также, что он, «быть может», утратил и веру в скорую победу рево­люции. Бакунин умер 1 июля 1876 г. в Берне. Он заслужил более отрадную смерть и более почет­ную память, чем сохранили о нем если не весь рабочий класс, то все же многочисленные круги этого класса, за интересы которого он так мужественно боролся и так много страдал.

При всех недостатках и слабостях Бакунина история обеспечит ему почетное место среди пере­довых борцов международного пролетариата — вопреки тому, что это почетное место будут оспа­ривать всегда, пока есть на земле филистеры, все равно, натягивают ли они себе на длинные уши полицейский ночной колпак или стараются скрыть свои трясущиеся кости под львиной шкурой Маркса.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования