В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Аверьянов Л. Я.В поисках своей идеи. Часть первая
Автор рассматривает социологические проблемы вопроса, делится размышлениями о предмете социологии, анализирует факт как философское понятие и его интерпретацию, исследует процесс социализации. Надеюсь особый интерес вызовет статься «Как выйти замуж». Рассчитана на массового читателя и специалистов.

Полезный совет

Поиск в библиотеке можно осуществлять по слову (словосочетанию), имеющемуся в названии, тексте работы; по автору или по полному названию произведения.

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторМеринг Ф.
НазваниеКарл Маркс.История его жизни
Год издания1957
РазделКниги
Рейтинг0.30 из 10.00
Zip архивскачать (1 612 Кб)
  Поиск по произведению

Глава двенадцатая
«Капитал»

1 Родовые муки

Маркс отказался от участия в Женевском конгрессе, так как завершение его главного труда (он считал все написанное им до этого времени только «мелочью») казалось ему более важным для рабочих, чем участие его в каком бы то ни было конгрессе; он имел при этом в виду стилистиче­скую правку и переписку I тома, начатую им 1 января 1866 г. И дело подвигалось сначала очень быстро, так как ему, «конечно, было приятно вылизывать ребенка после столь длительных родо­вых мук».

Эти родовые муки длились почти вдвое больше лет, чем то количество месяцев, которого тре­ бует физиология для вынашивания ребенка. Маркс имел право говорить, что, быть может, никогда работа такого рода не писалась при более тяжелых обстоятельствах. Он постоянно устанавливал сроки для окончания своей книги: «в пять недель», как он говорил в 1851 г., или «в шесть недель» — в 1859 г. Но эти намерения всегда разбивались о безжалостную самокритику и беспримерную добросовестность Маркса, беспрестанно толкавшие его к новым исследованиям. В этом его не могли поколебать нетерпеливые увещевания даже его вернейшего друга.

В конце 1865 г. работа была закончена, но лишь в виде огромной рукописи, такой, что никто — даже Энгельс — не мог бы приготовить ее к печати, кроме самого Маркса. Из этой огромной мас­сы Маркс в промежуток времени между январем 1866 г. и мартом 1867 г. извлек и обработал «как художественное целое» I том «Капитала» в его классической редакции, что было блестящим сви­детельством его баснословной работоспособности: эти пять четвертей года ознаменовались посто­янными и порою даже, как, например, в феврале 1866 г., опасными для жизни приступами болез­ни, значительным скоплением долгов, которые ему «давили мозг», и, наконец, поглощавшей мно­го времени подготовкой к Женевскому конгрессу Интернационала.

В ноябре 1866 г. первая часть рукописи была отправлена в Гамбург Отто Мейснеру, издателю демократической литературы, который уже выпустил небольшую работу Энгельса по прусскому военному вопросу. В середине апреля 1867 г. сам Маркс привез в Гамбург остальную часть руко­писи. Мейснер оказался «славным малым», и после кратких переговоров все было устроено. В ожидании первых корректурных листов — книга печаталась в Лейпциге — Маркс посетил своего друга Кугельмана в Ганновере, где его очень радушно приняла приветливая семья Кугельмана. Маркс провел там несколько счастливых недель, которые сам причислял к «прекраснейшим и са­мым отрадным оазисам в жизненной пустыне». Его хорошему настроению способствовало отчас­ти и то обстоятельство, что к нему — очень неизбалованному в этом отношении — отнеслись с почтением и симпатией образованные круги ганноверского общества. «Мы оба, — писал он 24 ап­ реля Энгельсу, — занимаем в Германии совсем другое положение, чем нам казалось...» 1 , в частно­ сти среди «образованного» чиновничества. И Энгельс ответил на это 27 апреля: «Мне всегда каза­лось, что эта проклятая книга, которую ты так долго вынашивал, была главною причиною всех твоих несчастий и что ты никогда не выкарабкался бы и не мог выкарабкаться, пока не отделался от нее. Эта вечно все еще не готовая вещь пригибала тебя к земле в физическом, духовном и фи­нансовом отношениях, и я отлично понимаю, что теперь, стряхнув с себя этот кошмар, ты почув­ствовал себя совсем другим человеком, тем более, что и свет, как только ты опять вступил в него, показался тебе уже не таким мрачным, как раньше» 2 . В связи с этим Энгельс выражал надежду скоро освободиться от «собачьей коммерции». Он писал, что ни на что не способен, пока занима­ется ею. Положение особенно ухудшилось с тех пор, как он стал во главе фирмы и несет на себе большую ответственность.

Маркс ответил ему на это письмом от 7 мая: «Я надеюсь и глубоко уверен, — писал он, — что через год я уже настолько завоюю себе положение, что смогу в корне реформировать свое эконо­мическое положение и стать, наконец, на собственные ноги. Без тебя я никогда не мог бы довести до конца этого сочинения и — уверяю тебя — мою совесть постоянно, точно кошмар, давила мысль, что ты тратишь свои исключительные способности на торговлю и даешь им ржаветь глав­ным образом из-за меня, и в придачу еще должен переживать вместе со мною все мои маленькие неприятности» 3 . Конечно, Маркс ни через год, ни вообще никогда «не завоевал себе положения», а Энгельсу пришлось еще несколько лет заниматься «собачьей коммерцией»; но все же горизонт начинал понемногу проясняться.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIII, стр. 404. — Ред. Там же, стр. 405. — Ред. Там же, стр. 409. — Ред.

В эти ганноверские дни написан давно просроченный ответ Маркса на письмо одного его сто­ронника, горного инженера Зигфрида Мейера, который раньше жил в Берлине, а около этого вре­мени переселился в Соединенные Штаты, и этот ответ лишний раз ярко освещает «бессердеч­ность» Маркса. Он писал: «Вы, вероятно, очень плохого мнения обо мне и будете еще худшего, если узнаете, что Ваши письма не только доставляли мне большую радость, но и были для меня настоящим утешением, на протяжении того очень мучительного периода, когда они приходили ко мне. Сознание, что я привлек к нашей партии ценного человека, стоящего на высоте ее принци­пов, вознаграждало меня даже за самое худшее. К тому же Ваши письма были полны самых дру­жеских личных чувств по отношению ко мне, а Вы понимаете, что, ведя жесточайшую борьбу со всем (официальным) миром, я меньше всего могу недооценивать это.

Итак, почему же я Вам не отвечал? Потому что я все время находился на краю могилы. Я дол­жен был поэтому использовать каждый момент, когда я был работоспособен, чтобы закончить мое сочинение, которому я принес в жертву здоровье, счастье жизни и семью. Надеюсь, что этого объяснения достаточно. Я смеюсь над так называемыми «практическими» людьми и их премудро­стью. Если хочешь быть скотом, можно, конечно, повернуться спиной к мукам человечества и за­ботиться о своей собственной шкуре. Но я считал бы себя поистине непрактичным, если бы по­дох... не закончив своей книги, хотя бы только в рукописи» 1 .

В этом приподнятом настроении Маркс получил сообщение от некоего неведомого ему адвока­та Варнебольда, передавшего, будто Бисмарк желает использовать его и его большой талант в ин­тересах немецкого народа. Маркс серьезно отнесся к этому сообщению, но его, естественно, не опьянила эта приманка; он, конечно, подумал, как Энгельс: «Характерно для образа мыслей и кру­гозора этого субъекта, что он мерит всех людей на свой аршин » 2 . Но в прежнем будничном на­строении Маркс не поверил бы словам Варнебольда. В те дни, когда еще не закончилось образо­вание Северогерманского союза, когда едва только миновала опасность войны с Францией из-за Люксембургского торга 3 , Бисмарк никак не мог думать о том, чтобы привлечь к себе на службу автора «Коммунистического манифеста». Не в интересах Бисмарка было раздражать недавно перешедшую в его лагерь буржуазию, которая уже весьма ко­со посматривала на его помощников — Бухера и Вагенера.

  • 1 См. К . Маркс и Ф . Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 484—485. — Ред.
  • 2 См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIII, стр. 407. — Ред.
  • 3 Меринг имеет в виду резкое обострение в 1867 г. франко-прусских противоречий в результате срыва Бисмарком переговоров Наполеона III с королем Нидерландов о продаже Франции герцогства Люксембург. — Ред.

Не с самим Бисмарком, а с одной его родственницей у Маркса было при возвращении в Лондон небольшое приключение, о котором он не без удовольствия сообщил Кугельману. На пароходе к нему обратилась за некоторыми справками относительно лондонских железнодорожных станций одна барышня немка, поразившая Маркса своей военной выправкой. Ей пришлось ждать в течение нескольких часов нужного ей поезда, и Маркс рыцарски предложил ей прогуляться в это время по Гайд-парку. «Выяснилось, что ее зовут Елизавета фон-Путткамер и что она племянница Бисмарка, у которого она только что провела в Берлине несколько недель. Она знала множество военных: оказалось, что наше «храброе воинство» насчитывает в своей среде немало «доблестных гвардей­цев» из этой семейки. Она оказалась веселой и образованной девушкой, но аристократкой и вер­ноподданной до мозга костей. Она была немало удивлена, когда узнала, что попала в «красные» руки» 1 . Но это не испортило барышне хорошего настроения. Она написала Марксу милое письме­цо, принося «с детским почтением» «сердечную благодарность» своему рыцарю за его хлопоты о «неопытном создании»; и родители ее тоже выразили радость, что встречаются еще хорошие люди в путешествии.

В Лондоне Маркс закончил корректуру своей книги. И на этот раз дело не обошлось без жалоб на медленность печатания, но уже 16 августа 1867 г., в 2 часа ночи, Маркс сообщил Энгельсу, что закончил корректуру последнего (49-го) листа. «Итак, этот том готов. Только тебе обязан я тем, что это стало возможным! Без твоего самопожертвования для меня я ни за что не мог бы про­делать всю огромную работу для трех томов. Обнимаю тебя, полный благодарности!..

Привет, мой дорогой, верный друг!» 2 .

2 Первый том

В первой главе своего труда Маркс еще раз свел воедино то, что он изложил в своей книге 1859 г. о товаре и деньгах 3 . Это сделано было не только для полноты, но и потому, что даже лучшие умы не вполне правильно поняли этот вопрос — и, значит, были недостатки в изложении, в особенности при анализе товара.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 491. — Ред.
  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIII, стр. 429. — Ред.
  • Имеется в виду книга К. Маркса «К критике политической экономии». — Ред.

К числу этих лучших умов, конечно, не относились немецкие ученые, которые прокляли пер­вую главу «Капитала» из-за ее «неясной мистики». «На первый взгляд товар кажется очень про­стой и тривиальной вещью. Его анализ показывает, что это — вещь, полная причуд, метафизиче­ских тонкостей и теологических ухищрений. Как потребительная стоимость, он не заключает в се­бе ничего загадочного... Формы дерева изменяются, например, когда из него делают стол. И, тем не менее, стол остается деревом — обыденной, чувственно воспринимаемой вещью. Но как только он делается товаром, он превращается в чувственно-сверхчувственную вещь. Он не только стоит на земле всеми своими четырьмя ножками, но становится пред лицом всех других товаров на го­лову, и эта его деревянная башка порождает причуды, в которых гораздо более удивительного, чем если бы стол пустился по собственному почину танцевать» 1 . Это обидело все «деревянные го­ ловы», которые производят в большом количестве сверхчувственные мудрствования и богослов­ские ухищрения, но не могут создать такой простой чувственной вещи, как обыкновенный осязае­мый деревянный стол.

В действительности эта первая глава с чисто литературной точки зрения принадлежит к самому значительному из всего написанного Марксом. Затем он перешел к исследованию того, как деньги превращаются в капитал. Если при обращении товаров обмениваются одинаковые стоимости, то как может собственник денег, покупая и продавая товары по их стоимости, все же извлечь из об­ращения больше стоимости, чем он бросил в него? Это возможно для него потому, что при суще­ствующих общественных отношениях собственник денег находит на товарном рынке такой свое­образный товар, потребление которого является источником новой стоимости. Этот товар — ра­бочая сила.

Она существует в виде живого рабочего, который для сохранения своего существования, а так­же для поддержания своей семьи, обеспечивающей и после его смерти непрерывность рабочей си­лы, нуждается в известном количестве средств существования. Рабочее время, необходимое для производства этих средств существования, представляет стоимость рабочей силы. Эта стоимость, выплачиваемая в виде заработной платы, является, однако, значительно меньшей, чем та стои­мость, которую может извлечь из рабочей силы ее покупатель. Прибавочный труд рабочего, за­трачиваемое им на работу время сверх необходимого для возмещения его заработной платы, и со­ставляет источник прибавочной стоимости и постоянно растущего накопления капитала.

  • С м. К. Маркс, Капитал, т. I , 1955, стр. 77. — Ред.

Неоплаченный труд рабочего содержит всех нетрудящихся членов общества; на этом держится весь общественный строй, в котором мы живем.

Однако неоплачиваемый труд сам по себе не является особенностью современного буржуазного общества. С тех пор как существуют имущие и неимущие классы, неимущие классы должны были всегда доставлять неоплачиваемый труд. Пока часть общества монопольно владеет средствами производства, рабочие — свободные или несвободные — вынуждены добавлять избыточное рабо­чее время к рабочему времени, необходимому для поддержания их существования, чтобы произ­водить средства существования для собственников средств производства. Наемный труд есть лишь особая историческая форма системы неоплачиваемого труда, господствующей со времени разделения общества на классы. Эту историческую форму следует изучать как таковую, чтобы правильно понять ее.

Собственник денег лишь в том случае может превратить свои деньги в капитал, если найдет на рынке свободного рабочего, свободного в двояком смысле: во-первых, он должен располагать сво­ ей рабочей силой, как свободная личность своим товаром, во-вторых, не должен иметь для прода­жи никакого другого товара, должен быть гол, как сокол, свободен от всех предметов, необходи­мых для практического применения своей рабочей силы. Природа не производит, с одной сторо­ны, собственников денег и товаров, с другой стороны, собственников одной только рабочей силы. Это отношение не является ни созданным самой природой, ни таким общественным отношением, которое было бы свойственно всем историческим периодам. Оно является результатом предшест­вующего длительного исторического развития, продуктом многих экономических переворотов, продуктом гибели целого ряда более древних формаций общественного производства.

Товарное производство есть исходный пункт капитала. Производство товаров, обращение това­ров и развитое обращение товаров — торговля — представляют те исторические предпосылки, при наличии которых возникает капитал. Современная история капитала ведет свое начало от воз­никновения современной мировой торговли и современного мирового рынка в XVI столетии. Ил­люзия вульгарных экономистов, что когда-то существовали, с одной стороны, трудолюбивые из­бранники, которые накапливали богатства, с другой — масса ленивых люмпенов, у которых в конце концов не осталось ничего для продажи, кроме собственной шкуры, — эта иллюзия есть не­лепость; она является столь же вздорной, как и полумрак, под сенью которого буржуазные исто­рики изображают разложение феодального способа производства как освобождение рабочих, а не как превращение феодального способа производства в капиталистический способ производства.

Рабочие перестали быть непосредственно средствами производства, как рабы и крепостные. Но также и им перестали принадлежать средства производства, как это имеет место у ведущих само­стоятельное хозяйство крестьян и ремесленников, Путем ряда насильственных и жестоких прие­мов, которые Маркс подробно изображает в главе о первоначальном накоплении капитала на при­мере истории Англии, у широких масс народа были отняты земля, средства существования и ору­дия труда. Так создались те свободные рабочие, в которых нуждается капиталистический способ производства. Капитал явился на свет покрытый с головы до пят кровью и грязью, сочащимися изо всех его пор. И, как только он стал на собственные ноги, он не только добился отделения ра­ бочего от собственности на средства, необходимые для приложения труда, но и воспроизводит это отделение в постоянно возрастающем масштабе.

От прежних способов неоплачиваемого труда наемный труд отличается тем, что движение ка­питала безгранично, его волчья жажда прибавочного труда ненасытна. В тех экономических об­щественных формациях, где преобладает не меновая, а потребительная стоимость продукта, этот прибавочный труд ограничивается более тесным или более широким кругом потребностей; но в этих формациях из самого способа производства не возникает безграничной потребности в приба­вочном труде. Иначе обстоит дело там, где преобладает меновая стоимость. Капитал, присваивая труд других людей, являясь извлекателем прибавочного труда и эксплуататором рабочей силы, далеко превосходит своей энергией, ненасытностью и действенностью все прежние процессы про­изводства, основанные на непосредственно принудительном труде. Для него важен не самый про­цесс труда, не производство потребительных стоимостей, а процесс увеличения стоимости, произ­водство меновых стоимостей, из которых он может извлечь больше стоимости, чем вложил в них. Жадность к прибавочной стоимости ненасытна; у производства меновых стоимостей нет тех пре­делов, которые для производства потребительных стоимостей определены удовлетворением по­требностей.

Как товар представляет собой единство потребительной и меновой стоимости, так и процесс производства товаров является единством процесса труда и процесса образования стоимости. Процесс образования стоимости длится до того момента, пока выплаченная капиталом в виде за­работной платы стоимость рабочей силы не будет возмещена другой, равной ей стоимостью. За пределами этой стадии производства процесс образования стоимости становится процессом про­изводства прибавочной стоимости, процессом увеличения стоимости. Как единство процесса тру­да и процесса увеличения стоимости процесс производства товаров становится капиталистиче­ским процессом производства, капиталистической формой товарного производства. В процессе труда соединяются рабочая сила и средства производства. В процессе же увеличения стоимости те же составные части капитала появляются как постоянный и переменный капитал. Постоянный капитал превращается в средства производства, в сырой материал, в вспомогательные материалы, в орудия труда и не изменяет ве­личины своей стоимости в производственном процессе. Переменный капитал превращается в ра­бочую силу и в процессе производства изменяет свою стоимость. Он воспроизводит свою собст­венную стоимость и, кроме того, некоторый излишек — прибавочную стоимость, которая может сама изменяться, может быть большей или меньшей. Таким путем Маркс расчищает себе ясный путь для изучения прибавочной стоимости. Он устанавливает две формы прибавочной стоимости — абсолютную и относительную прибавочную стоимость; каждая из них сыграла в истории капи­талистического способа производства различную, но решающую роль.

Абсолютная прибавочная стоимость производится тем, что капиталист удлиняет продолжи­тельность рабочего времени свыше того, которое необходимо для воспроизведения рабочей силы. Если бы это было в его власти, то капиталист удлинил бы рабочий день до двадцати четырех ча­сов, ибо, чем длиннее рабочий день, тем большая создается прибавочная стоимость. Напротив, ра­бочий обладает здоровым сознанием того, что каждый час его труда сверх времени, необходимого для возмещения заработной платы, несправедливо отнимается у него. Ему приходится испытывать на собственном теле, что значит работать слишком долгое время. Борьба за продолжительность рабочего дня началась с первого выступления свободных рабочих в истории и продолжается по сегодняшний день. Капиталист борется за свою прибыль, и конкуренция принуждает его, будь он лично благородный или дурной человек, растягивать рабочий день до крайних пределов человече­ской работоспособности. Рабочий борется за свое здоровье, за несколько часов ежедневного отды­ха, чтобы иметь возможность кроме работы, еды и сна еще жить как человек. Маркс дает захваты­вающее изображение полувековой гражданской войны между классом капиталистов и рабочим классом в Англии. Она началась с зарождения крупной промышленности, побуждавшей капитали­ стов разбивать все преграды эксплуатации пролетариата, созданные природой и обычаями, воз­растом и полом, днем и ночью, и кончилась изданием закона о десятичасовом рабочем дне. Он был завоеван рабочим классом и, в качестве весьма могучего общественного препятствия, не по­зволяет даже самому рабочему посредством добровольного соглашения с капиталом продаваться вместе со своим родом на смерть и в рабство капиталу.

Относительная прибавочная стоимость производится при помощи сокращения рабочего време­ни, необходимого для воспроизводства рабочей силы, в пользу прибавочного труда. Стоимость рабочей силы снижают тем, что увеличивают производительную силу труда в тех отраслях про­мышленности, продуктами которых определяется стоимость рабочей силы. Для этого необходим постоянный переворот в способах производства, в технических и общественных условиях процес­са труда. Исторические, экономические, технологические к социально-психологические обобще­ния, сделанные Марксом в ряде глав, посвященных кооперации, разделению труда, мануфактуре, машинам и крупной промышленности, признаются и буржуазными учеными богатейшим источ­ником знания.

Маркс доказывает не только то, что крупная машинная индустрия создала такое бедственное положение рабочих, какого не существовало ни при одном способе производства до этого, но он показывает также, что она, постоянно революционизируя капиталистическое общество, подготов­ляет более высокую форму общественного строя. Фабричное законодательство есть первое созна­тельное и планомерное обратное воздействие общества на противоестественную форму его произ­ водственного процесса. Регулируя работу на фабриках и мануфактурах, это законодательство пер­ воначально выступает только как вмешательство в право эксплуатации рабочих капиталом.

Но сила фактов вскоре заставляет законодательство регулировать также домашнюю работу и вторгаться в сферу родительской власти; тем самым оно вынуждено признать, что крупная про­мышленность, разрушая экономические основы старого семейного строя и соответствующего ему домашнего труда, разрушает также и сами старые семейные отношения. «Но как ни ужасно и ни отвратительно разложение старой семьи при капиталистической системе, тем не менее крупная промышленность, отводя решающую роль в общественно организованном процессе производства вне сферы домашнего очага женщинам, подросткам и детям обоего пола, создает экономическую основу для высшей формы семьи и отношения между полами. Разумеется, одинаково нелепо счи­тать абсолютной христианско-германскую форму семьи, как и форму древнеримскую, или древне­греческую, или восточную, которые, между прочим, в связи одна с другой образуют единый исто­рический ряд развития. Очевидно, что составление комбинированного рабочего персонала из лиц обоего пола и различного возраста, будучи в своей стихийной, грубой, капиталистической форме, когда рабочий существует для процесса производства, а не процесс производства для рабочего, зачумленным источником гибели и рабства, при соответствующих условиях должно превратиться, наоборот, в источник гуманного развития» 1 . Машина, низводя рабочего до своего простого придатка, вместе с тем создает возмож­ ность для поднятия производительных сил общества на более высокую ступень, которая откроет для всех членов общества равную возможность достойного человека развития, в то время как прежние общественные формы были слишком бедны для этого.

Выяснив производство абсолютной и относительной прибавочной стоимости, Маркс дает пер­вую в истории политической экономии рациональную теорию заработной платы. Цена товара есть выраженная в деньгах стоимость его, и заработная плата есть цена рабочей силы. Не труд появля­ется на товарном рынке, а рабочий, продающий свою рабочую силу; труд же возникает лишь по­средством потребления товара рабочая сила. Труд есть субстанция и неотъемлемая мера стоимо­стей, но сам он не имеет стоимости. Однако по видимости труд оплачивается заработной платой, потому что рабочий получает свою плату лишь после окончания работы. Форма заработной платы стирает всякие следы разделения рабочего дня на оплаченный и неоплаченный труд. Здесь проис­ходит обратное тому, что имеет место при рабстве. При рабском труде даже та часть рабочего дня, в течение которой раб возмещает лишь стоимость своих собственных жизненных средств, в тече­ ние которой он фактически работает лишь на самого себя, представляется трудом на хозяина. Весь его труд представляется неоплаченным трудом. Наоборот, при системе наемного труда даже при­бавочный, или неоплаченный, труд выступает как оплаченный. Там отношение собственности скрывает работу раба на себя самого, здесь денежное отношение скрывает даровую работу наем­ного рабочего. Понятно поэтому, говорит Маркс, какое решающее значение имеет превращение стоимости и цены рабочей силы в форму заработной платы, т. е. в форму стоимости и цены самого труда. На этой форме проявления, скрывающей истинное отношение и создающей видимость от­ношения прямо противоположного, покоятся все правовые представления как рабочего, так и ка­ питалиста, все мистификации капиталистического способа производства, все порождаемые им ил­ люзии свободы, все апологетические увертки вульгарной экономии.

Двумя основными формами заработной платы являются повременная плата и поштучная плата. На законах повременной платы Маркс доказывает корыстную пустоту фраз о том, что сокращение рабочего дня должно повлечь за собой понижение заработной платы. Правильно как раз противо­положное: временное сокращение рабочего дня понижает заработную плату, но длительное со­кращение повышает ее; чем продолжительнее рабочий день, тем ниже заработная плата.

  • С м. К. Маркс, Капитал, т. I , 1955, стр. 495. — Ред.

Поштучная плата есть не что иное, как превращенная форма повременной платы; это наиболее подходящая для капиталистического способа производства форма заработной платы. Она приоб­рела широкое применение в самый расцвет мануфактуры и в период «бури и натиска» английской крупной промышленности служила рычагом для удлинения рабочего времени и сокращения зара­ботной платы. Поштучная плата весьма выгодна для капиталиста, так как она делает в значитель­ной степени излишним надзор за работой и, сверх того, создает множество поводов к вычетам из заработной платы и всякого рода надувательствам. Рабочим же она приносит, напротив, большой вред: мучения вследствие чрезмерного труда, который якобы должен повысить их заработную плату, фактически же стремится понизить ее; усиление конкуренции между рабочими и ослабле­ние чувства солидарности между ними; вклинивание между капиталистами и рабочими особой категории паразитов — посредников, которые отщепляют себе от уплачиваемой заработной платы изрядный кусок, и т. д.

Отношение между прибавочной стоимостью и заработной платой таково, что капиталистиче­ский способ производства не только постоянно вновь воспроизводит капиталисту его капитал, но постоянно вновь производит нищету рабочих: на одной стороне — капиталисты, собственники всех жизненных средств, всего сырья и всех орудий труда, а на другой стороне — громадная масса рабочих, вынужденных продавать свою рабочую силу этим капиталистам за такое количество средств существования, которого в лучшем случае как раз хватает для того, чтобы сохранять их работоспособность и воспитать новое поколение работоспособных пролетариев. Но капитал не только просто воспроизводит себя — он постоянно увеличивается и умножается; этому «процессу накопления капитала» Маркс и посвящает последний отдел первого тома.

Не только прибавочная стоимость возникает из капитала, но и капитал возникает из прибавоч­ной стоимости. Часть ежегодно производимой прибавочной стоимости, которая распределяется между имущими классами, поглощается ими как доход, а другая часть накопляется как капитал. Неоплаченный труд, который был выжат из рабочего класса, служит теперь средством для даль­нейшего выкачивания из него все большей массы неоплаченного труда. В потоке производства всякий первоначально авансируемый капитал вообще является исчезающей величиной по сравне­нию с непосредственно накопляемым капиталом, т. е. с уже превращенной в капитал прибавочной стоимостью, или прибавочным продуктом, безразлично, находится ли он снова в тех же руках, на­копляющих капитал, или в чужих руках. Основанный на производстве и обращении товаров закон частной собственности превращается посредством своей внутренней, неизбежной диалектики в свою прямую противоположность. Казалось бы, законы товарного производства ос­новывают право собственности на собственном труде. Равноправные владельцы товаров противо­ стояли один другому, причем средством присвоения чужого товара могло быть только отчуждение собственного товара, а последний мог быть произведен только своим трудом. Теперь же собствен­ность выступает со стороны капиталиста как право присвоения чужого неоплаченного труда или его продукта, а со стороны рабочего — как невозможность присвоить свой собственный продукт.

Когда современный пролетариат начал постигать эту связь, когда городской пролетариат в Лионе стал бить в набат, а сельский пролетариат в Англии пускать красного петуха, то вульгарные политикоэкономы изобрели «теорию воздержания», согласно которой капитал будто бы возникает благодаря «добровольному воздержанию» капиталистов. Эту теорию Маркс заклеймил столь же резко, как до него Лассаль. В действительности же накоплению капитала содействует вынужден­ное «воздержание» рабочих, насильственное понижение заработной платы ниже стоимости рабо­чей силы с целью превратить часть необходимого потребительного фонда рабочих в фонд накоп­ления капитала. В этом кроется истинный источник жалобных воплей о «роскошной» жизни рабо­ чих, отсюда бесконечные причитания по поводу бутылки шампанского, которую будто бы выпили однажды за завтраком каменщики, дешевые кухонные рецепты христианских социал-реформаторов и тому подобные проявления капиталистического шантажа.

Всеобщий закон капиталистического накопления таков: рост капитала включает в себя и рост его переменной, или превращающейся в рабочую силу составной части. Если состав капитала ос­тается неизменным, если определенное количество средств производства будет постоянно требо­вать той же массы рабочей силы для того, чтобы придти в движение, то, очевидно, спрос на труд и фонд средств существования рабочих возрастут соответственно росту капитала и тем быстрее, чем быстрее растет капитал. Подобно тому как простое воспроизводство постоянно воспроизводит са­мо капиталистическое отношение, так и накопление капитала воспроизводит капиталистическое отношение в расширенном масштабе: чем больше капиталистов или чем крупнее капиталисты на одном полюсе, тем больше наемных рабочих на другом. Накопление капитала означает, таким об­разом, увеличение пролетариата, а в данном случае оно и происходит при наиболее благоприят­ных для рабочих условиях. Наибольшая часть их собственного прибавочного продукта, который все растет и в возрастающих размерах превращается в добавочный капитал, притекает к ним об­ратно в форме средств платежа, благодаря чему они могут расширять круг своих потребностей, лучше обставлять свой потребительный фонд одежды, мебели и т. д. Все это нисколько не меняет зависимого положения, в котором находятся рабочие, так же как хорошо одетый и хорошо питающийся раб не перестает быть рабом. При всех условиях рабочие должны доставить определенное количество неоплачен­ного труда; оно даже может сократиться, но никогда до той точки, когда капиталистический ха­рактер производственного процесса мог бы подвергаться серьезной опасности. Если заработная плата поднимается выше этой точки, то стимул получения прибыли притупляется, и накопление капитала ослабевает, пока заработная плата опять не упадет до уровня, соответствующего потреб­ностям возрастания капитала.

Однако только в том случае, если при накоплении капитала не изменится отношение между его постоянной и переменной составными частями, только тогда ослабевает и становится легче та зо­лотая цепь, которую наемные рабочие сами куют для себя. Фактически же одновременно с накоп­лением капитала происходит великая революция, как это называет Маркс, в органическом строе­нии капитала. Постоянный капитал растет за счет переменного капитала; растущая производи­тельность труда приводит к тому, что масса средств производства увеличивается быстрее, чем масса присоединенной к ним рабочей силы; спрос на труд не повышается равномерно с накопле­нием капитала, а относительно понижается. Такое же действие в другой форме производит кон­центрация капитала, которая независимо от накопления капитала происходит вследствие того, что законы капиталистической конкуренции приводят к поглощению малого капитала большим. С од­ной стороны, добавочный капитал, образующийся в ходе накопления, притягивает все меньше и меньше рабочих по сравнению со своей величиной. С другой стороны, старый капитал, периоди­чески воспроизводимый в новом строении, все больше и больше отталкивает рабочих, которые раньше были заняты им. Так образуется относительно излишнее рабочее население, т. е. рабочее население, излишнее для потребности в увеличении стоимости капитала, — промышленная ре­зервная армия. В периоды плохого или посредственного состояния деловой жизни она оплачива­ется ниже стоимости своей рабочей силы, не имеет постоянной работы или падает бременем на общественное призрение. Но при всех обстоятельствах она служит для того, чтобы ослабить силу сопротивления занятых рабочих и держать на низком уровне их заработную плату.

Если промышленная резервная армия есть необходимый продукт накопления, или развития бо­гатства на капиталистической основе, то эта армия в свою очередь становится рычагом капитали­стического способа производства. С накоплением и сопровождающим его развитием производи­тельной силы труда возрастает сила внезапного расширения капитала, которая нуждается в огромных массах людей, чтобы разом и без сокращения размеров производства в других сферах бросить их на другие рынки или в новые отрасли производства. Характерный жизненный путь со­ временной промышленности, форма прерываемого небольшими колебаниями десятилетнего цикла периодов среднего оживления, производства под высоким давлением, кризиса и застоя, покоится на постоянном образовании, большем или меньшем поглощении и образовании снова промыш­ленной резервной армии. Чем больше общественное богатство, функционирующий капитал, раз­меры и энергия его возрастания, а следовательно, чем больше абсолютная величина рабочего на­селения и производительная сила его труда, тем больше относительное перенаселение, или про­мышленная резервная армия. Относительная величина промышленной резервной армии возраста­ет параллельно возрастанию сил богатства. Но чем больше эта резервная армия по сравнению с активной рабочей армией, тем больше те слои рабочих, нищета которых обратно пропорциональна мукам их труда. Наконец, чем больше нищенские слои рабочего класса и промышленная резерв­ная армия, тем больше официальный пауперизм. Это — абсолютный, всеобщий закон капитали­стического накопления.

Отсюда вытекает также историческая тенденция капиталистического накопления. Рука об руку с накоплением и концентрацией капитала развивается кооперативная форма процесса труда, во все более и более широких, крупных размерах развивается сознательное технологическое применение науки, общая планомерная эксплуатация земли, превращение средств труда в такие средства тру­да, которые допускают лишь коллективное употребление, экономизирование всех средств произ­водства путем употребления их как общих средств производства комбинированного общественно­го труда. Вместе с постоянно уменьшающимся числом магнатов капитала, которые узурпируют и монополизируют все выгоды этого процесса превращения, возрастает масса нищеты, угнетения, рабства, вырождения, эксплуатации. Но вместе с тем возрастает и возмущение рабочего класса, который постоянно обучается, объединяется и организуется механизмом самого процесса капита­листического производства. Монополия капитала становится оковами того способа производства, который вырос при ней и под ней. Концентрация средств производства и обобществление труда достигают такого пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболоч­кой. Бьет час капиталистической частной собственности, экспроприаторов экспроприируют.

Тогда опять восстанавливается индивидуальная, основанная на личном труде собственность, но уже на базе достижений капиталистической эры: как кооперация свободных рабочих и как их об­щая собственность на землю и средства производства, созданные самим трудом. Конечно, превращение капиталистической собственности, фактически уже ос­нованной на общественном производстве, в общественную собственность есть далеко не столь длительный, тяжелый и мучительный процесс, как превращение раздробленной, покоившейся на собственном труде отдельных лиц частной собственности в капиталистическую собственность. В последнем случае дело шло об экспроприации массы народа немногими узурпаторами, здесь на­родной массе предстоит экспроприировать немногих узурпаторов.

3 Второй и третий тома 1

II и III тома «Капитала» постигла та же судьба, что и I том. Маркс надеялся, что сможет издать их вскоре после I тома, но протекли долгие годы, и ему уже не удалось закончить их для печати.

Дополнительные и все глубже проникающие исследования, затяжные болезни и, наконец, смерть помешали Марксу привести весь труд в окончательный вид, и уже Энгельс составил два последних тома из незаконченных рукописей, оставленных его другом. Эти рукописи представля­ли собой записи, наброски, заметки, то большие, связанные между собой отделы, то вкратце на­бросанные замечания в том виде, как это делают исследователи для собственного пользования, — в общем огромная умственная работа, которая с более или менее значительными перерывами про­должалась в течение большого периода — с 1861 до 1878 г.

Эти обстоятельства говорят о том, что в двух последних томах «Капитала» не следует искать законченного готового решения всех важнейших проблем политической экономии, а лишь поста­новку части этих проблем и указания на то, в каком направлении следует искать их разрешения 2 . Как и все мировоззрение Маркса, его основной труд не есть библия с готовыми, раз навсегда дан­ными истинами в последней инстанции; но он является неисчерпаемым источником побуждения к дальнейшей умственной работе, к дальнейшим исследованиям и борьбе за истину.

Эти же обстоятельства объясняют также то, что и внешне, по своей литературной форме, II и III тома не столь закончены, не так сверкают и искрятся умом, как первый том. Несмотря на это, по непосредственной работе мысли, чуждой всяких забот о форме изложения, они доставляют мно­гим читателям еще большее наслаждение, чем I том. По содержанию оба тома составляют существенное дополнение и дальнейшее развитие I тома и необходимы для понимания всей сис­темы. К сожалению, они до сих пор еще не переложены в популярной форме и потому остаются неизвестными широким массам образованных рабочих.

  • Э тот параграф написан Розой Люксембург. См. Предисловие автора. — Ред. См. вступительную статью к настоящему изданию, стр. 24. — Ред.

В I томе Маркс исследует основной вопрос политической экономии: откуда возникает богатст­во, где лежит источник прибыли? Ответ на этот вопрос до выступления Маркса давался в двух различных направлениях.

«Научные» защитники этого лучшего из миров, в котором мы живем, люди, частью пользовав­шиеся уважением и доверием и среди рабочих, как, например, Шульце-Делич, объясняли капита­листическое богатство целым рядом более или менее «правдоподобных» оправдательных сообра­жений и хитрых манипуляций: как плод систематического повышения цен на товары для «возна­граждения» предпринимателя за «благородно» предоставленный им свой капитал для производст­ва; как возмещение за «риск», которому подвергается каждый предприниматель; как плату за «ду­ховное руководство» предприятием и т. п. Эти объяснения сводились каждый раз лишь к тому, чтобы представить богатство одних и, следовательно, нищету других как нечто «справедливое», а потому и неотвратимое.

В противоположность этому критики буржуазного общества, в частности социалистические школы, предшествовавшие Марксу, объясняли обогащение капиталистов чаще всего как чистое надувательство, даже как кражу у рабочих, ставшую возможной при посредстве денег или из-за отсутствия организации производственного процесса. Отсюда эти социалисты переходили к раз­личным утопическим планам, каким образом возможно устранить эксплуатацию путем упраздне­ния денег, «организации труда» и т. п.

В I томе «Капитала» Маркс показал действительные корни капиталистического обогащения. Он не занимается ни попытками оправдания богатства капиталистов, ни обвинениями их в несправед­ливости: он впервые показывает, как возникает прибыль и как она направляется в карман капита­листов. Это он объясняет двумя решающими экономическими фактами: во-первых, тем, что масса рабочих состоит из пролетариев, которые вынуждены продавать свою рабочую силу как товар, и, во-вторых, тем, что этот товар, рабочая сила, обладает в настоящее время такой высокой степенью производительности, что может производить в определенное время гораздо большее количество продуктов, чем необходимо для поддержания ее собственного существования в это же время. Бла­годаря этим двум чисто экономическим фактам, вызванным объективным историческим развити­ ем, плоды, создаваемые трудом пролетариев, сами собой попадают в руки капиталистов и вместе с сохранением системы наемного труда механически накопляются в огромные, все более увеличи­вающиеся капиталы.

Итак, Маркс объясняет капиталистическое обогащение не как какое-то вознаграждение капита­листов за их воображаемые жертвы и благодеяния, а также не как надувательство и кражу в обыч­ном смысле этого слова, но как вполне правомерную с точки зрения уголовного права меновую сделку между капиталистом и рабочим, которая происходит точно по тем же законам, что и всякая другая купля или продажа товаров. Чтобы вполне осветить эту «безупречную» сделку, принося­щую золотые плоды капиталистам, Маркс развил до конца закон стоимости, установленный в конце XVIII и в начале XIX века великими английскими классиками Смитом и Рикардо, иными словами, объяснил внутренние законы товарообмена и применил их к тому товару, который назы­ вается рабочей силой. Закон стоимости и выведенные из него Марксом законы заработной платы и прибавочной стоимости, иными словами, объяснение того, как без всяких насилий и мошенни­ честв продукт наемного труда сам собой делится на скудную поддержку существования рабочих и на богатство капиталиста, не обусловленное трудом с его стороны, — вот что составляет главное содержание I тома «Капитала». И великое историческое значение этого тома заключается в изло­жении того, что эксплуатация может быть устранена только тогда, когда будет уничтожена про­дажа рабочей силы, т. е. система наемного труда.

В I томе «Капитала» мы все время находимся в рабочей мастерской: на отдельной фабрике, в руднике или в современном сельскохозяйственном предприятии. Те выводы, к которым приходит здесь Маркс, действительны для каждого капиталистического предприятия. Речь идет только об отдельном капитале, как о типе всего способа производства. По прочтении этого тома нам стано­вится ясным ежедневное происхождение прибыли, и весь механизм эксплуатации освещается до глубины. Перед нами лежат горы всевозможных товаров такими, какими они выходят из мастер­ских, еще пропитанных потом рабочих, и во всех них мы можем строго различить ту часть их стоимости, которая возникает из неоплаченного труда пролетария и которая столь же закономер­ но, как и весь товар, переходит в собственность капиталиста. Мы своими руками осязаем здесь ко­ рень эксплуатации.

Однако пока жатва капиталиста еще не свезена в амбары. Плод эксплуатации налицо, но еще в форме, непригодной для предпринимателя. Пока капиталист владеет им только в виде скопления товаров, он еще не может возрадоваться своей эксплуатации. Он не рабовладелец античного гре­ко-римского мира и не средневековый феодальный властитель, которые обирали трудящихся только для своей собственной роскоши и для поддержания своего двора. Капиталисту необходи­мо, чтобы его богатство заключалось в звонкой монете и чтобы он мог использовать его не только для поддержания «подобающего его положению образа жизни», но и для постоянного увеличения своего капитала. Для этого необходима продажа това­ров, созданных наемными рабочими, вместе с заключающейся в них прибавочной стоимостью. Товар из фабричных складов или сельскохозяйственных амбаров должен пойти на рынок; капита­лист следует за ним из конторы на биржу, в лавку, и мы следуем за ним туда же во II томе «Капи­тала».

В сфере товарообмена, где разыгрывается вторая глава жизни капиталиста, у него возникают некоторые затруднения. У себя на фабрике, в своей крепости, он был хозяином. Там царила стро­жайшая организация, дисциплина и планомерность. На товарном рынке, наоборот, царит полней­шая анархия, так называемая свободная конкуренция. Тут никому нет дела ни до кого другого, и никому нет дела до всего в целом. И все же как раз через посредство этой анархии капиталист чув­ ствует свою зависимость во всех отношениях от других, от общества.

Он должен идти в ногу со всеми своими конкурентами. Если он замедлит с окончательной про­дажей своих товаров дольше, чем это безусловно необходимо, если он не запасется достаточными деньгами и своевременно не закупит сырье и все необходимое, чтобы предприятие тем временем не пострадало от перерыва, если он не позаботится о том, чтобы его деньги, оказавшиеся у него снова на руках после продажи товаров, не остались без дела, а были бы выгодно помещены куда-нибудь, то он так или иначе останется в дураках. Кто много спит, тому денег не скопить: предпри­ниматель, который не позаботился о том, чтобы его дело шло так же гладко в беспрерывном дви­жении между мастерской и товарным рынком, как оно идет в самой мастерской, не получит обыч­ной прибыли, как бы «добросовестно» он ни эксплуатировал своих рабочих. Часть его «честно за­служенной» прибыли застрянет где-нибудь, но только не в его кармане.

Однако это еще не все. Для того чтобы капиталист скопил богатство, он должен производить товары, т. е. предметы потребления. Но он должен производить как раз те виды и сорта товаров, в которых нуждается общество, и только в таком количестве, в каком оно нуждается. Иначе товары останутся непроданными, а скрытая в них прибавочная стоимость вылетит в трубу. Но как все это знать отдельному капиталисту? Никто не скажет ему, сколько и какие именно товары нужны об­ществу в определенное время, не скажет потому, что никто этого не знает. Ведь мы живем в бес­плановом, анархическом обществе! Каждый отдельный предприниматель находится в таком же положении. И все же из этого хаоса, из этой путаницы должно образоваться нечто целое, обеспе­чивающее как отдельное дело капиталистов и их обогащение, так и удовлетворение потребностей и дальнейшее существование общества в целом.

Говоря точнее, из хаоса рынка, из стихии его бесплановости должен возникнуть, во-первых, по­стоянный кругооборот отдельного капитала — возможность производить, продавать, закупать и вновь производить, причем капитал постоянно сменяет свою личину, переходя из денежной фор­мы в товарную и обратно. Эти фазы должны согласовываться между собой, нужен запас денег, чтобы пользоваться всякой конъюнктурой на рынке для закупки и покрывать текущие расходы предприятия. С другой стороны, деньги, возвращающиеся постепенно по мере продажи товаров, должны быть немедленно снова пущены в дело. Отдельные капиталисты, с первого взгляда как будто совершенно независимые друг от друга, здесь уже фактически объединяются в великое братство, так как они постоянно дают взаймы друг другу необходимые деньги через систему кре­дита, банков и вместе с тем берут имеющиеся в запасе деньги и тем самым обеспечивают возмож­ность беспрерывного производства и продажи товаров как для отдельных лиц, так и для общества. Кредит, который буржуазная политическая экономия может объяснить лишь как хитрое учрежде­ние для «облегчения товарообмена», Маркс во II томе своего труда попутно объясняет как про­стую форму существования капитала, как связь между двумя фазами жизни капитала — в произ­водстве и на товарном рынке, а также как связь между по видимости самодовлеющими движения­ми отдельных капиталов.

Во-вторых, в хаосе отдельных капиталов нужно постоянно поддерживать кругооборот произ­водства и потребления общества в целом, и притом таким образом, чтобы остались обеспеченны­ми условия капиталистического производства: производство средств производства, средств суще­ствования рабочего класса, прогрессирующее обогащение класса капиталистов, т. е. постоянно растущее накопление и движение совокупного капитала общества. Во II томе своего сочинения Маркс впервые за сто лет, со времени Адама Смита, хотя и не вполне разрешил, но поставил на прочную основу закономерности целый ряд относящихся сюда проблем. Он показал, как из бес­ численных хаотических движений отдельных капиталов образуется нечто целое; как это движение целого осуществляется лишь через постоянные колебания то в сторону высокой конъюнктуры, то в сторону крушения при кризисах, и таким путем вновь восстанавливается правильное соотноше­ние, но только для того, чтобы в ближайший момент снова оказаться нарушенным. При всем этом собственное пропитание и экономический прогресс являются для современного общества лишь средством; подлинная же цель его есть прогрессирующее накопление капитала, происходящее во все более грандиозных размерах.

Но всем этим еще не исчерпывается «тернистый путь» капиталиста. Теперь, после того и по ме­ре того как прибыль в возрастающих размерах превращается в деньги, возникает великий вопрос — как поделить добы­чу. На нее заявляют притязания самые разнообразные группы: наряду с предпринимателем — ку­пец, банкир, землевладелец. Они все, каждый в своей области, способствовали эксплуатации на­емного рабочего или продаже изготовленных им товаров, и потому требуют своей доли прибыли. Это распределение представляет собой, однако, гораздо более щекотливую задачу, чем может по­казаться с первого взгляда. Действительно, среди предпринимателей, в зависимости от рода пред­приятия, есть значительные различия в получаемых прибылях, как только эта прибыль, так ска­зать, в свежем виде выходит из рабочей мастерской.

В одной отрасли производства производство товаров и продажа их происходят очень быстро, и потому капитал возвращается вместе с приростом в самое короткое время. Он быстро вновь начи­нает функционировать и дает новую прибыль. В другой отрасли капитал занят в производстве це­лые годы и лишь спустя долгое время приносит прибыль. В некоторых отраслях производства предприниматель вынужден вкладывать большую часть своего капитала в мертвые средства про­изводства — постройки, дорогие машины и т. д., которые сами по себе ведь не приносят ничего, не несут прибыли, как бы они ни были необходимы для выжимания ее. В других же отраслях предприниматель может при совершенно незначительных издержках применять свой капитал главным образом для найма рабочих, из которых каждый является старательной курицей, несущей для него золотые яйца.

Таким образом, в самом производстве прибыли возникают значительные различия между от­дельными капиталистами, и эти различия представляют собой в глазах буржуазного общества го­раздо более «вопиющую несправедливость», чем своеобразное «разделение» дохода между капи­ талистом и рабочим. Как же установить здесь известное уравнение, «справедливое» распределение добычи так, чтобы каждый капиталист получил «свое»? При этом все эти вопросы приходится решать без всякого сознательного и планомерного распределения. Распределение в современном обществе носит ведь такой же анархический характер, как и производство. Никакого действитель­ного «распределения» в смысле какого-либо общественного мероприятия здесь вообще нет; есть только обмен, только обращение товаров, только покупка и продажа. Но как же одним лишь путем слепого товарообмена каждой категории эксплуататоров и каждому отдельному эксплуататору среди них получить «справедливую» с точки зрения господства капитала часть богатства, создан­ного рабочей силой пролетариата?

На эти вопросы Маркс отвечает в III томе «Капитала». После того как Маркс в I томе разобрал производство капитала и тайну производства прибыли, а во II — изложил движение капитала между фабрикой и товарным рын­ком, между производством и потреблением общества, в III томе он исследует распределение при­были. И он делает это при соблюдении тех же трех основных условий: 1) все, что происходит в капиталистическом обществе, протекает не случайно, а по определенным, постоянно действую­щим, хотя и не осознанным участвующими лицами законам; далее, 2) хозяйственные отношения покоятся не на насильственных способах грабежа и кражи и, наконец, 3) нет планомерного воз­действия на целое со стороны некоего общественного разума. Все явления и отношения капитали­стического хозяйства Маркс с прозрачной последовательностью и ясностью выводит исключи­тельно из механизма обмена, иными словами, из закона стоимости и выведенного из него закона прибавочной стоимости.

Если бросить общий взгляд на весь труд Маркса в целом, то можно сказать, что I том с содер­жащимся в нем учением о законе стоимости, заработной плате и прибавочной стоимости вскрыва­ ет фундамент современного общества; II же и III тома показывают этажи здания, которое покоится на этом фундаменте. Или, пользуясь другого рода сравнением, можно сказать, что I том обнажает сердце общественного организма, где образуется животворящий сок, а II и III тома объясняют кровообращение и питание организма в целом до наружного покрова.

Соответственно содержанию мы обретаемся в двух последних томах на совершенно иной плос­кости, чем в первом. В I томе мы нащупывали источник капиталистического обогащения в мас­терской, в глубокой общественной шахте труда. Во II и III томах мы движемся на поверхности, на официальной сцене общества. На первом плане здесь — товарные склады, банки, биржа, денеж­ные дела, «нуждающиеся аграрии» и их заботы. Рабочий во всем этом не участвует. Ему действи­тельно мало дела до всего, что разыгрывается за его спиной, после того как с него уже содрали шкуру. И в жизни, в шумной суете деловой толпы, мы встречаем рабочих лишь при свете утрен­ней зари, когда они группами спешат в мастерские, и в сумерках наступающего вечера, когда мас­терские извергают их длинными вереницами из своих недр.

Может показаться непонятным, какой интерес имеют для рабочих различные частные заботы капиталистов при извлечении прибыли и их ссоры между собой из-за дележа добычи. Фактически, однако, II и III тома «Капитала» столь же нужны для исчерпывающего понимания современного хозяйственного механизма, как и I том. Конечно, они не имеют того решающего и основного ис­торического значения для современного рабочего движения, какое имеет I том. Но они заключают в себе богатство прозрений, которые неоценимы и для духовного вооружения пролетариата в его практической борьбе. Приведем только два примера.

Во II томе Маркс, рассматривая вопрос о том, как из хаотического движения отдельных капита­лов может получиться правильное питание общества, естественно, затрагивает вопрос о кризисах. Систематического и поучительного исследования о кризисах тут ожидать не приходится, а есть лишь несколько попутных замечаний. Но знакомство с этими замечаниями оказало бы большую пользу передовым и мыслящим рабочим. Так сказать, к железному фонду социал-демократической и в особенности профсоюзной агитации относится утверждение, что кризисы возникают прежде всего вследствие близорукости капиталистов: они никак не хотят понять, что массы их же рабочих являются их наилучшими потребителями и что достаточно поднять заработ­ную плату рабочих, чтобы приобрести платежеспособных потребителей и устранить опасность кризиса.

Как ни популярно это воззрение, оно все же совершенно неправильно, и Маркс опровергает его следующими словами: «Было бы простой тавтологией сказать, что кризисы вытекают из недостат­ка платежеспособного потребления или платежеспособных потребителей. Капиталистическая сис­тема не знает иных видов потребления, кроме потребления оплачиваемого, за исключением по­требления нищего или потребления «мошенника». То, что товары не могут быть проданы, не оз­начает ничего иного, кроме того, что на них не находится платежеспособных покупателей, т. е. потребителей... Когда же этой тавтологии пытаются придать вид более глубокого обоснования, утверждая, что рабочий класс получает слишком малую часть своего собственного продукта и что, следовательно, горю можно помочь, если он будет получать более крупную долю продукта, т. е. если его заработная плата возрастет, то в ответ достаточно только заметить, что кризисы каждый раз подготовляются как раз таким периодом, когда происходит общее повышение заработной пла­ ты и рабочий класс действительно получает более крупную долю той части годового продукта, которая предназначена для потребления. Такой период — с точки зрения этих рыцарей простого (!) и здравого человеческого смысла — должен бы, напротив, отдалить кризис. Итак, видно, что капиталистическое производство заключает в себе условия, которые не зависят от доброй или злой воли и которые допускают относительное благополучие рабочего класса только на время, да и то лишь в качестве буревестника по отношению к кризису» 1 .

И действительно, II и III тома дают нам возможность очень глубоко заглянуть в сущность кри­зисов; последние оказываются просто неизбежными последствиями движения капитала — движе­ния, которое в своем неистовом, ненасытном стремлении к накоплению, к росту, обычно вскоре выходит за все границы потребления, как бы сильно это потребление ни расширялось вследствие увеличения покупательной спо­собности определенного отдельного общественного слоя или вследствие завоевания совершенно новых рынков сбыта, Поэтому следует выбросить за борт ту скрывающуюся за популярной проф­союзной агитацией мысль, что между капиталом и трудом существует гармония интересов и что только близорукие предприниматели не видят ее. Вместе с тем нужно оставить и всякую надежду на лечение болезни капитализма — его хозяйственной анархии — с помощью пластыря. Борьба за материальный подъем наемных рабочих имеет тысячи настоящих и притом отличных орудий в своем духовном арсенале и не нуждается в теоретически несостоятельной и практически дву­смысленной аргументации.

  • С м. К. Маркс, Капитал, т. II, 1955, стр. 411. — Ред.

Другой пример. В III томе Маркс дает в первый раз научное объяснение тому явлению, перед которым с беспомощным изумлением останавливалась политическая экономия со времени своего возникновения. Явление это сводится к следующему: во всех отраслях производства, при каких бы самых различных условиях в них не был вложен капитал, он, как правило, приносит так называе­мую «обычную» прибыль. С первого взгляда это как будто противоречит тому объяснению, кото­рое дал сам Маркс, а именно возникновению капиталистического богатства из неоплаченного тру­да наемных рабочих. Действительно, каким образом капиталист, который вложил в мертвые сред­ства производства сравнительно большую часть своего капитала, будет получать такую же при­быль, как и его коллега, потративший на это лишь ничтожные средства, вследствие чего он может впрячь в работу большое количество живой силы?

И вот Маркс разрешает эту загадку поразительно просто, показывая, каким образом выравни­ваются различия в прибыли и образуется одинаковая для всех отраслей производства «средняя прибыль» посредством продажи одних сортов товаров по цене выше их стоимости, а других — ниже стоимости. Сами не имея об этом представления, без всякого сознательного соглашения ме­жду собой, капиталисты при обмене своих товаров как бы собирают в одну кучу всю отнятую у рабочих прибавочную стоимость и затем братски распределяют между собой общую жатву экс­плуатации, давая каждому часть, соответствующую величине его капитала. Отдельный капита­лист, таким образом, получает вовсе не лично им добытую прибыль, а лишь приходящуюся на его долю часть прибыли, добытой всеми его коллегами. «Поскольку дело касается прибыли, различ­ные капиталисты относятся здесь друг к другу, как простые акционеры одного акционерного об­ щества, в котором прибыль, приходящаяся на долю отдельных членов, распределяется равномерно на каждую сотню капитала; поэтому для различных капиталистов прибыли изменяются лишь в зависимости от величины капитала, вложенного каждым в общее предприятие, в зависимости от относительных размеров участия каждого в этом общем предприятии...» 1 .

Какое глубокое проникновение заключается в этом, казалось бы, совершенно сухом законе «средней нормы прибыли»! Как ярко он разъясняет твердую материальную основу классовой со­лидарности капиталистов: в повседневной борьбе они являются враждующими братьями, но по отношению к рабочему классу они образуют нечто вроде франкмасонского братства, самым близ­ким и самым эгоистическим образом заинтересованного в общей эксплуатации рабочих. Капита­листы, нисколько не сознавая, конечно, действия этих экономических законов, по безошибочному инстинкту господствующего класса проявляют понимание собственных классовых интересов и противоположности их интересам пролетариата. Это стихийное понимание остается, к сожалению, более твердым и надежным среди всех бурь истории, чем научно разъясненное и обоснованное в трудах Маркса и Энгельса классовое самосознание рабочих.

Эти два кратких и наудачу вырванных примера показывают, какие непочатые сокровища побу­ждения к мысли и углублению знаний для просвещенных рабочих содержатся в двух последних томах «Капитала», которые ждут еще своей популяризации. Несмотря на незаконченность, оба тома дают больше, чем всякая готовая истина: они вызывают работу мысли, побуждают к критике и самокритике, которая является самым основным элементом учения, оставленного после себя Марксом.

4 Прием, оказанный «Капиталу»

Надежда, выраженная Энгельсом после окончания I тома, что Маркс, «сбросив с себя этот кошмар», станет совершенно другим человеком, оправдалась лишь отчасти.

Здоровье Маркса улучшилось ненадолго, а его материальное положение осталось по-прежнему мучительно неопределенным. Он серьезно подумывал о переселении в Женеву, где жизнь была гораздо дешевле, но судьба все еще пока привязывала его к Лондону, к сокровищам Британского музея. Он надеялся найти издателя для английского перевода своего труда и вместе с тем не мот и не хотел выпустить из своих рук духовное руководство Интернационалом, прежде чем движение не станет на прочные рельсы.

Семейную радость доставил ему выход замуж его второй дочери, Лауры, за «медика-креола», Поля Лафарга. Они обручились уже в августе 1866 г., но решено было, что жених должен закончить сначала свое медицинское об­разование, а потом уже можно будет подумать о женитьбе. Лафарг был исключен на два года из Парижского университета за участие в студенческом конгрессе в Льеже; приехал он в Лондон по делам Интернационала. Как сторонник Прудона, он не имел более близких отношений с Марксом и только из вежливости явился к нему передать рекомендательную карточку Толена. Случилось, однако, то, что часто случается. «Первоначально этот юноша привязался ко мне, — писал Маркс после помолвки Энгельсу, — но скоро перенес свою привязанность со старика на дочь. Его мате­ риальное положение средней руки, так как он — единственный сын бывшего плантатора» 1 . Маркс изображал Лафарга своему другу красивым, интеллигентным, энергичным, физически сильным молодым человеком, славным малым и только находил, что он слишком избалован и слишком «дитя природы».

  • С м. К. Маркс, Капитал, т. III, 1955, стр. 165. — Ред.

Лафарг родился в Сант-Яго на острове Куба, но уже ребенком девяти лет прибыл во Францию. От матери своего отца, мулатки, он унаследовал негритянскую кровь, о чем сам охотно говорил и о чем свидетельствовали также матовый цвет его кожи и большие белки глаз, выделявшиеся на правильно очерченном лице. Это смешение крови и породило, пожалуй, некоторое упрямство Ла-фарга, вызывавшее порой досадливо-веселые насмешки Маркса над «негритянским черепом». Но тон добродушного поддразнивания в их обращении друг с другом показывал лишь, как велико­лепно они понимали друг друга. Маркс обрел в Лафарге не только зятя, создавшего жизненное счастье его дочери, но также способного и умелого помощника, верного хранителя его духовного наследия.

Главной заботой Маркса в то время был успех его книги. 2 ноября 1867 г. он писал Энгельсу: «Молчание о моей книге нервирует меня. Я не получаю никаких сведений. Немцы славные ребята. Их заслуги в этой области, в качестве прислужников англичан, французов и даже итальянцев, дей­ствительно, дали им право игнорировать мою книгу. Наши люди там не умеют агитировать. Одна­ко остается делать то, что делают русские — ждать. Терпение, это — основа русской дипломатии и успехов. Но наш брат, который живет лишь один раз, может околеть, не дождавшись» 2 .

Нетерпение, проглядывающее в этих строках, было очень понятно, но все же не вполне спра­ведливо.

Когда Маркс так писал Энгельсу, не прошло еще двух месяцев после того, как книга вышла в свет, а в такой краткий срок нельзя было написать серьезный критический разбор. Поскольку же дело шло не об основательности от­зыва, а лишь о том, чтобы «поднять шум», — Маркс считал это сначала самым нужным для воз­действия на Англию, — то Энгельс и Кугельман прилагали к этому все усилия, какие только были возможны. При этом их нельзя было упрекнуть в чересчур большой точности изложения. И они достигли значительных результатов. Им удалось поместить в целом ряде буржуазных газет пред­варительные заметки о выходе книги или перепечатки предисловия. Они изготовили даже сенса­ционную по представлениям тогдашнего времени рекламу: обеспечили помещение биографиче­ской статьи о Марксе вместе с его портретом в журнале «Gartenlaube». Но сам Маркс просил их воздержаться от такой «шутки». «Я считаю это скорее вредным, чем полезным, и не соответст­вующим достоинству человека науки. Редакция энциклопедического словаря Мейера уже давно письменно просила меня доставить ей мою биографию. Я не только не послал ее, но даже не отве­тил на письмо. Каждый опасается на свой манер». Изготовленная Энгельсом для «Gartenlaube» статья — «пустяковина, сфабрикованная с величайшей поспешностью и в самой неотесанной форме», как ее охарактеризовал сам автор, — позднее появилась в «Zukunft» («Будущем»), органе Иоганна Якоби, издаваемом с 1867 г. в Берлине Гвидо Вейсом. Любопытна ее дальнейшая судьба. Она была в сокращенном виде перепечатана Либкнехтом в «Demokratisches Wochenblatt» («Демо­кратическом еженедельнике»), что вызвало нелестное замечание Энгельса: «Вильгельмчик теперь так низко пал, что не смеет даже сказать, что Лассаль списывал у тебя, и притом неверно. Этим оскоплена вся биография. Зачем он ее еще печатает, — ведомо ему одному» 1 . Сам Либкнехт, как известно, вполне разделял сказанное в вычеркнутой части биографии, но он не хотел задевать группу лассальянцев, которые только недавно отпали от Швейцера и именно в то время помогали основать фракцию эйзенахцев. Итак, не только книги, но даже статьи имеют свою судьбу.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIII, стр. 373. — Ред. Там же, стр. 462—463. — Ред.

Но если и не в первые же месяцы, то все-таки в скором времени Маркс дождался нескольких хороших критических отзывов о своей книге. Таковы были отзывы Энгельса в «Demokratisches Wochenblatt», Швейцера — в «Social-Demokrat» и Иосифа Дицгена — также в «Demokratisches Wochenblatt». He говоря об Энгельсе, относительно которого это само собой разумелось, Маркс признал, что и Швейцер, несмотря на отдельные ошибки, сумел одолеть книгу и понять, в чем ее центр тяжести; в Дицгене же, о котором он в первый раз услышал только после появления своей книги, Маркс приветствовал философский склад ума, однако не переоценивая его.

  • С м . К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIV, стр. 235. — Ред.

В 1867 г. появился первый отзыв «специалиста». Таковым был Дюринг. Он написал рецензию на книгу Маркса в «Приложениях» к словарю Мейера, не уловив при этом, по мнению Маркса, новизны главных элементов содержания «Капитала». В общем, однако, Маркс не был недоволен этой критикой. Он даже назвал ее «очень приличной», хотя и догадывался, что Дюринг написал свою статью не столько из интереса и сочувствия к книге, сколько из злобы к Рошеру и прочим университетским авторитетам. Энгельс сразу отнесся к статье Дюринга менее благожелательно и проявил этим больше дальновидности, чем Маркс. Это очень быстро обнаружилось на деле, когда Дюринг переменил фронт и не находил достаточно сильных слов для осуждения книги Маркса.

Не менее печальным оказался опыт Маркса и с другими «специалистами». Еще восемь лет спустя один из этих господ, предусмотрительно скрыв свое имя, выпалил подобно оракулу, что Маркс как «самоучка» проспал целую эпоху в науке. После таких и подобных отзывов становится понятной та горечь, с которой Маркс обыкновенно отзывался о такого рода людях. Он только, быть может, относил слишком многое за счет их злого умысла и недостаточно — за счет их неве­жества. Его диалектический метод был им действительно непонятен. Это обнаруживалось, между прочим, в том, что даже люди, не лишенные лучших намерений, а также и экономических знаний, лишь с трудом разбирались в книге Маркса. И напротив, люди, весьма мало подкованные в эконо­мике и более или менее враждебные коммунизму, но некогда хорошо усвоившие диалектику Геге­ля, отзывались о книге Маркса с большим воодушевлением.

Так, Маркс с несправедливой суровостью говорил о книге Ф. А. Ланге по рабочему вопросу, во втором издании которой автор подробно останавливается на I томе «Капитала»: «Господин Ланге рассыпает мне большие похвалы, но только с целью придать важность самому себе». Цель Ланге безусловно была не в этом, и его искренний интерес к рабочему вопросу стоит выше всяких со­мнений. Но Маркс был безусловно прав, утверждая, что, во-первых, Ланге ничего не понимал в методе Гегеля, а, во-вторых, еще менее он понял критический способ применения его Марксом. Ланге действительно поставил вопрос наголову, утверждая, что Лассаль свободнее и независимее относится к спекулятивному методу Гегеля, чем Маркс, у которого спекулятивная форма тесно примыкает к манере его философского образца; он считал, что эта форма в некоторых частях кни­ги, например в теории стоимости, которой Ланге не придавал большого значения, с трудом прони­кает в излагаемый предмет.

Отзыв Фрейлиграта о I томе, который ему подарил Маркс, был еще более странным. Дружеские отношения между Марксом и Фрейлигратом продолжались с 1859 г., хотя иногда и омрачались по вине третьих лиц. Фрейлиграт собирался вернуться в Германию, где известный общест­венный сбор обеспечивал ему спокойный закат жизни, после того как он в возрасте уже почти шестидесяти лет вследствие закрытия управляемого им отделения банка остался без работы. По­следнее письмо, которое он написал своему старому другу, — после этого они больше не перепи­сывались — содержало сердечные поздравления к свадьбе молодой четы Лафарг и не менее сер­дечную благодарность за I том «Капитала». Фрейлиграт писал, что вынес много поучительного из чтения книги и испытал самое большое наслаждение. Он считал, что успех ее, вероятно, будет не очень быстрым и не чрезмерно громким, но тем более глубоким и прочным окажется ее действие. «Я знаю, что на Рейне многие купцы и фабриканты очень восхищаются «Капиталом», В этих кру­гах книга достигнет своей цели, а для ученых она кроме того будет необходимым научным источ­ ником». Правда, Фрейлиграт называл себя лишь «экономистом с душой», «гегельянство — разгла­ гольствование» оставалось ему противным в течение всей его жизни. Все же он прожил около двух десятилетий в Лондоне, в этом центре мировой торговли, и совершенно поразительно, что в I томе «Капитала» он ничего не увидел, кроме руководства для молодых коммерсантов и в лучшем случае наряду с этим — полезный источник знаний.

Совершенно иное гласил отзыв Руге, хотя он был непримиримым врагом коммунизма и не был обременен какими-либо экономическими познаниями. Но он когда-то был младогегельянцем. «Этот труд, — писал он, — составляет эпоху и бросает блестящий, порой ослепляющий свет на развитие и гибель, на родовые муки и страшные дни страданий различных исторических эпох. Ис­следования о прибавочной стоимости вследствие неоплаченного груда, об экспроприации рабо­чих, которые раньше работали на себя, и предстоящая экспроприация экспроприаторов — класси­ческие. Маркс обладает широкой ученостью и блестящим диалектическим талантом. Книга пре­вышает горизонт многих людей и газетных писак, но она совершенно несомненно проникнет в общее сознание и, несмотря на свои широкие задания или даже именно благодаря им, будет иметь могущественное влияние». Подобным же образом отозвался о книге и Людвиг Фейербах; но соот­ветственно его собственному развитию для него важна была не столько диалектика автора, сколь­ко то, что «книга изобилует интереснейшими, неоспоримыми, хотя и ужасными фактами». Они были для него подтверждением его моральной философии: где отсутствует самое необходимое для жизни, там отсутствует и нравственная необходимость.

Перевод I тома появился раньше всего в России. Уже 12 октября 1868 г. Маркс сообщал Ку-гельману 1 , что один петербургский книготорговец поразил его известием о том, что перевод его книги уже находится в печати, и просил его прислать свою фотограмму 1 в качестве виньетки для титульного листа. Маркс не хотел отказать своим «добрым друзьям», русским, в этой мелочи. Ему казалось иронией судьбы, что русские, против которых он неустанно и беспрерывно боролся в течение 25 лет на трех языках — немецком, французском и английском, оказывались всегда его «доброжелателями». Его труд про­тив Прудона, его книга «К критике политической экономии» также не получили, по словам Мар­кса, нигде большего сбыта, чем в России. Он, однако, не придавал этому большого значения, гово­ря, что это — чистейшее гурманство, которое стремится ухватиться за самое крайнее из того, что дает Запад.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 534. — Ред.

Но это было неверно. Хотя перевод появился только в 1872 г., но он был серьезной научной ра­ботой и «мастерски удался», как признал сам Маркс по его окончании. Переводчиком был Дани- ельсон, известный под своим псевдонимом «Николай — он»; некоторые важнейшие главы перевел Лопатин, молодой, смелый революционер, «у него очень живой критический ум, веселый харак­ тер, стоический, как у русского крестьянина, который довольствуется тем, что имеет» 2 , — так изо­ бражал Маркс Лопатина, после того как тот посетил его летом 1870 г. Русская цензура разрешила издание перевода с нижеследующей мотивировкой: «Хотя автор по своим убеждениям закончен­ный социалист и вся книга обнаруживает совершенно определенный социалистический характер, однако, принимая во внимание, что изложение ее не может быть названо доступным для всякого и что, с другой стороны, оно обладает формой научно-математической аргументации, комитет при­знает, что преследование этой книги в судебном порядке невозможно». Перевод вышел в свет 27 марта 1872 г., и уже к 25 мая была распродана тысяча экземпляров — одна треть всего издания.

В то же время начал появляться и французский перевод, и приблизительно тогда же — второе немецкое издание книги, оба выходившие выпусками. Французский перевод был сделан Ж. Руа при значительном содействии самого Маркса, причем на долю Маркса выпала «чертовская рабо­та», и он неоднократно жаловался, что легче было бы сделать перевод самому. Этому француз­скому переводу он зато имел право придавать особенную научную ценность, даже наряду с ори­гиналом.

Несколько меньший успех, чем в Германии, России и Франции, имел I том «Капитала» в Анг­ лии. О нем появился только краткий отзыв в журнале «Saturday Review» («Субботнее обозрение»), который с одобрением отозвался об изложении, говоря, что сухие политико-экономические вопро­ сы приобретают у Маркса своеобразную привлекательность. Более подробная статья, написанная Энгельсом для «Fortnightly Review» («Двухнедельного обозрения»), была отклонена редакцией, как «слишком сухая», хотя Бизли, имевший тесные связи с редакцией этого журнала, прилагал старания к тому, чтобы она была принята. Английского перевода, от которого Маркс ждал столь многого, он при жизни так и не дождался.

  • — снимок подписи. — Ред.
  • См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIV, стр. 347—348. — Ред.

Глава тринадцатая
Интернационал на высоте 

1 Англия, Франция, Бельгия

Незадолго до выхода в свет I тома «Капитала» — от 2 до 8 сентября 1867 г. в Лозанне заседал II конгресс Интернационала. Он, однако, не был на высоте Женевского конгресса.

Уже само воззвание, которое Генеральный Совет издал в июле с целью привлечения многочис­ ленных делегатов на конгресс, поражало сухостью помещенного в нем обзора деятельности Союза за третий год его существования. Только из Швейцарии сообщали о продолжающемся росте дви­жения, который, впрочем, наблюдался и в Бельгии, где кровавая расправа над бастовавшими рабо­чими в Маршьене вызвала гнев и возмущение пролетариата.

В остальном воззвание состояло из жалоб на разные обстоятельства, мешающие пропаганде в различных странах. В нем говорилось, что Германия, проявлявшая до 1848 г. столь глубокий ин­терес к изучению социального вопроса, теперь поглощена объединительным движением. Во Франции при ничтожной свободе, которой пользовался рабочий класс, Союз не получил такого широкого распространения, какого можно было ожидать после деятельной поддержки Интерна­ционалом происходивших там стачек. Этим воззвание намекало на большой локаут парижских бронзовщиков весной 1867 г., который вырос в принципиальную борьбу за свободу стачек и за­кончился победой рабочих.

Англии также был сделан легкий упрек в виде замечания, что, занятая избирательной рефор­мой, она на время упустила из виду экономическое движение. Но избирательная реформа уже за­вершилась. Дизраэли под давлением масс должен был согласиться на нее в еще несколько более широкой форме, чем первоначально намечал Гладстон, а именно: вынужден был предоставить из­бирательные права всем городским квартиронанимателям независимо от высоты уплачиваемой ими квартирной платы. Поэтому Генеральный Совет высказывал надежду, что уже наступил час, когда английским рабочим стало ясно полезное значение Интернационала.

Наконец, Генеральный Совет указывал на Североамериканский союз где рабочие в некоторых штатах завоевали себе восьмичасовой рабочий день. Далее в воззвании подчеркивалось, что каж­дая секция независимо от своей величины имеет право послать на конгресс одного делегата; сек­ции же, насчитывающие более 500 членов, могут посылать по одному делегату от каждых 500 членов. В программу конгресса были поставлены следующие вопросы: 1) какими практическими средствами Интернационал рабочего класса может создать общий центр для освободительной борьбы рабочих? и 2) каким способом рабочий класс может использовать для своего освобожде­ния кредит, который он оказывает буржуазии и правительству?

Программа, таким образом, до некоторой степени касалась общих вопросов, но не сопровожда­лась никакой обосновывающей ее в деталях запиской. Представителями Генерального Совета в Лозанне явились Эккариус и инструментальный мастер Дюпон, секретарь-корреспондент для Франции, очень способный рабочий, который в отсутствие Юнга председательствовал на заседа­ниях. Присутствовал 71 делегат. Среди них от немцев явились Кугельман, Ф. А. Ланге, Луи Бюх-нер, автор книги «Материя и сила», и Ладендорф, бравый буржуазный демократ, горячий против­ ник коммунизма. Значительно преобладал романский элемент; наряду с немногими бельгийцами и итальянцами присутствовали французы и французские швейцарцы.

Прудонисты оказались на этот раз во всеоружии значительно раньше, чем Генеральный Совет. Они за три месяца до того выработали программу конгресса: в нее входило обсуждение взаимопо­мощи как основы общественных взаимоотношений, равенство во взаимных услугах, кредит и на­родные банки, учреждения взаимного страхования, положение мужчины и женщины по отноше­нию к обществу, коллективные и индивидуальные интересы, государство как блюститель и за­щитник права, уголовное право и еще десяток других подобных же вопросов. Это повело к чрез­вычайной путанице; заниматься ею нам нет надобности, тем более что Маркс не имел со всем этим ничего общего и принятые, отчасти противоречивые постановления остались только на бу­маге.

Больший успех, чем в теоретических вопросах, конгресс имел в вопросах практического харак­тера. Он утвердил состав Генерального Совета и местопребывание его в Лондоне, установил годо­ вой взнос каждого члена в 10 сантимов, или в 1 грош, и обусловил аккуратной платой этого взноса право посылки делегатов на ежегодные конгрессы. Далее конгресс постановил, что борьба за со­циальное освобождение рабочего класса неразрывно связана с его политической активностью и что завоевание политической свободы является первой и абсолютной необходимостью. Этому по­становлению конгресс придавал настолько большое значение, что решил повторять его каждый год. Наконец, он занял правильную позицию и по отношению к буржуазной Лиге мира и свободы, которая возникла незадолго перед тем из лона радикальной буржуазии и со­бралась сейчас же после I конгресса Интернационала на свой первый конгресс в Женеве. Всем по­пыткам хитростью втереться в доверие конгресс Интернационала противопоставил простое про­граммное заявление: мы охотно будем вас поддерживать, поскольку это будет полезно для наших собственных целей.

Странным образом, а быть может и вполне естественно, этот менее удавшийся конгресс вызвал в буржуазном мире гораздо больше интереса, чем предшествующий, который заседал, правда, еще в атмосфере сильного резонанса немецкой войны. Так, английская пресса во главе с «Times», куда корреспондировал Эккариус, живо интересовалась Лозаннским конгрессом, в то время как на пер­вый конгресс она не обратила никакого внимания. Конечно, не было недостатка и в насмешках со стороны буржуазной печати, но в общем отношение к Интернационалу становилось все серьезнее. «Когда конгресс сравнивали, — писала г-жа Маркс в «Vorbote»,— с его сводным братом — кон­грессом мира, — сравнение всегда выходило в пользу старшего брата; в Интернационале видели угрожающую трагедию судьбы, в конгрессе мира — лишь фарс» 1 . Этим утешался и Маркс, кото­рого прения в Лозанне вряд ли могли удовлетворить. «События движутся... И притом без денеж­ных средств! С интригами прудонистов в Париже, Мадзини в Италии, с завистливыми Оджером, Кримером, Поттером в Лондоне, с Шульце-Деличем и лассальянцами в Германии! Мы можем быть очень довольны!» 2 Но Энгельс считал, что все решения, принятые в Лозанне, не стоят и вы­ еденного яйца, важно только, чтобы Генеральный Совет остался в Лондоне. И действительно, суть дела была в этом, ибо с третьим годом существования Интернационала закончился период его спокойного развития и наступило время горячей борьбы.

Уже через несколько дней после окончания Лозаннского конгресса возник конфликт, имевший весьма значительные последствия. 18 сентября 1867 г. в Манчестере среди белого дня произошло вооруженное нападение фениев 3 на полицейскую карету, перевозившую двух арестованных фени­ ев: карету силою открыли, оба арестованных были освобождены, а сопровождавший их полицей­ ский чиновник был расстрелян. Настоящих виновников не обнаружили, но из массы арестованных фениев выбрали нескольких человек, которым предъявили обвинение в убийстве, и троих из них повесили, хотя на судебном следствии, крайне пристрастном, не удалось собрать против обвиняемых каких-либо явных улик. Дело это произвело глубокое впе­чатление во всей Англии и разрослось до размеров «фенианской паники», когда в декабре фении устроили взрыв у стен тюрьмы в Клеркенуэле, одном из лондонских кварталов, населенном почти исключительно мелкой буржуазией и пролетариатом; взрывом было убито двенадцать человек и ранено более ста.

  • 1 См. «Vorbote», 1867, S . 155. — Ред.
  • 2 См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, 1953, стр. 193.— Ред.
  • 3 Фении — ирландские мелкобуржуазные революционеры 50—70-х годов XIX в., боровшиеся за национальную не­
    зависимость Ирландии. — Ред.

С фенианским заговором Интернационал сам по себе не имел ничего общего. Что касается взрыва в Клеркенуэле, то Маркс и Энгельс осуждали его как большую глупость, которая сильнее всего повредит самим фениям, охладив или даже уничтожив симпатии английских рабочих к ир­ландскому делу. Но самый способ расправы английского правительства с фениями, восставшими против подлого векового угнетения их ирландской родины, отношение к ним, как к уголовным преступникам, не могло не возмутить всякое революционное сознание. Уже в июне 1867 г. Маркс писал Энгельсу: «Эти подлецы прославляют, как английскую гуманность, то обстоятельство, что с политическими заключенными обращались не хуже, чем с убийцами, уличными грабителями, фальшивомонетчиками и педерастами!» 1 . Энгельс волновался еще и потому, что Лиззи Бёрнс, на которую он перенес свою любовь после смерти ее сестры Мери, была горячей ирландской патри­откой.

Однако живой интерес, проявляемый Марксом к ирландскому вопросу, имел еще более глубо­кие корни, чем сочувствие угнетаемому народу. Его исследования привели его к убеждению, что освобождение английского рабочего класса, от которого в свою очередь зависело и освобождение европейского пролетариата, имеет своей необходимой предпосылкой освобождение ирландцев. Свержение английской земельной олигархии невозможно до тех пор, пока она будет держать свои сильно укрепленные форпосты в Ирландии. Как только дело перейдет в руки ирландского народа, как только он станет своим собственным законодателем и правителем и получит автономию, уничтожить земельную аристократию, состоящую большей частью из английских лендлордов, бу­ дет гораздо легче, чем в Англии, так как в Ирландии это не только простой экономический вопрос, но и национальное дело: лендлорды в Ирландии не являются традиционными официальными представителями нации, как в Англии, — они там, напротив, смертельно ненавидимые угнетатели народа. Как только английская армия и английская полиция уйдут из Ирландии, там немедленно произойдет аграрная революция.

Что касается английской буржуазии, то она, по мнению Маркса, вместе с английской аристо­кратией заинтересована в превращении Ирландии исключительно в пастбище, которое бы снабжа­ло английский рынок мясом и шерстью по возможно более дешевым ценам. Но буржуазия еще и по другим, более важным причинам заинтересована в теперешнем хозяйственном строе Ирландии. Благодаря постоянно возрастающему укрупнению арендных владений Ирландия постоянно вы­брасывает на английский рабочий рынок свой избыток населения и тем самым способствует по­нижению заработной платы, а также ухудшению материального и морального положения англий­ского рабочего класса. Рабочие всех промышленных и торговых центров в Англии раскалываются на два враждебных лагеря — на английский пролетариат и ирландский пролетариат. Средний анг­ лийский рабочий ненавидит ирландского рабочего как своего конкурента и противопоставляет ему себя как члена господствующей нации.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIII, стр. 423. — Ред.

Тем самым он становится орудием аристократов и капита­листов против Ирландии и укрепляет их власть над самим собой. Английский пролетарий проник­нут по отношению к ирландскому рабочему религиозными, социальными и национальными пред­рассудками. Он относится к нему приблизительно так же, как в прежних рабовладельческих шта­тах Американского союза белые рабочие относились к неграм. Ирландцы расплачиваются той же монетой, и с процентами. Ирландец видит в английском рабочем одновременно и соучастника и тупое орудие английского господства над Ирландией. В этом антагонизме, искусственно поддер­живаемом прессой, духовенством, юмористическими журналами — словом, всеми средствами, имеющимися в распоряжении господствующих классов, коренится бессилие английского рабочего класса, несмотря на его организованность.

Это зло, по словам Маркса, перекинулось и через океан. Антагонизм между англичанами и ир­ ландцами мешает всякому искреннему и серьезному сотрудничеству английского и американского пролетариата. Если важнейшей задачей Интернационала является ускорение социальной револю­ции в Англии как мировой столице капитала, то единственное средство для такого ускорения — добиться независимости для Ирландии. Интернационал должен повсюду открыто становиться на сторону Ирландии, и обязанность Генерального Совета, в частности, — пробуждать в английском рабочем классе сознание, что национальное освобождение Ирландии является для него вовсе не вопросом отвлеченной справедливости и гуманности, а первым условием его собственной соци­альной эмансипации.

Над этой задачей Маркс работал и в последующие годы с исключительной энергией. Как в раз­решении польского вопроса, который со времени Женевского конгресса исчез с порядка дня Ин­тернационала, он видел рычаг для ниспровержения русского господства, так ирландский вопрос был для него рычагом для ниспровержения английского мирового господства. Он не поколебался в своей позиции и тогда, когда «интриганы» среди рабочих, которые на очередных выборах хотели пройти в парламент, — он причислял к ним даже Оджера, прежнего председателя Генерального Совета, — нашли в этом предлог для того, чтобы примкнуть к буржуазным либера­лам. Гладстон использовал ирландский вопрос, в то время животрепещущий, в качестве избира­тельного лозунга, чтобы снова стать у кормила власти. Генеральный Совет отправил петицию к английскому правительству — конечно, совершенно безрезультатную — с протестом против каз­ни троих осужденных в Манчестере фениев, как против судебного убийства, и организовал в Лон­доне ряд публичных митингов для защиты прав Ирландии.

Вызвав этим неудовольствие английского правительства, Генеральный Совет вместе с тем на­ влек на Интернационал удар со стороны французского правительства. Бонапарт в течение трех лет спокойно следил за развитием Союза, чтобы пугать им строптивую буржуазию. Когда француз­ ские члены Интернационала организовали бюро в Париже, они послали об этом извещение париж­скому префекту полиции и министру внутренних дел, но не получили ответа ни от того, ни от дру­ гого. При этом Бонапарт не гнушался и мелких препирательств и мошенничества. Когда, напри­мер, акты Женевского конгресса были посланы Генеральному Совету через одного натурализо­ванного в Англии швейцарского уроженца — из боязни черного кабинета бонапартовской почты, — то полиция на французской границе выкрала их у посланного, и французское правительство ос­ талось глухо к жалобам на это Генерального Совета. Но министерство иностранных дел в Лондоне заставило французское правительство услышать, и французской полиции пришлось вернуть по­хищенное. В другом случае потерпел неудачу вице-император Руэр, соглашавшийся разрешить к печати манифест, прочитанный французскими членами на Женевском конгрессе, только при том условии, что «в него будет внесено несколько слов благодарности императору, так много сделав­шему для рабочих». Это было отклонено, хотя французские члены конгресса крайне остерегались раздражать насторожившееся чудовище и поэтому были даже в подозрении у буржуазных радика­лов, видевших в них скрытых бонапартистов.

Не установлено, действительно ли они вследствие этого дали себя настолько сбить с толку, что приняли участие в нескольких безобидных манифестациях буржуазных радикалов против импе­рии, как утверждают некоторые французские писатели. Причины, которые привели Бонапарта к открытому разрыву с рабочим классом, были во всяком случае более глубокими. Стачечное дви­жение, вызванное опустошительным кризисом 1866 г., приняло беспокоившие его размеры. Затем парижские рабочие под влиянием Интернационала обменялись мирными декларациями с берлин­скими рабочими, когда весною 1867 г. угрожала разразиться война Франции с Северогерманским союзом из-за люксембургского торга. Наконец, французская буржуазия подняла столь оглушающий вой, требуя «мести за Садову», что в тюильрийском дворце возникла хитроумная мысль заткнуть ей рот «либеральными» уступками.

При таких обстоятельствах Бонапарт считал, что убьет нескольких мух одним взмахом, нанеся решительный удар парижскому бюро Интернационала под предлогом, будто там обнаружен центр фенианского заговора. У членов бюро произвели внезапные ночные обыски, но не нашли ни ма­лейших следов какого-либо тайного заговора. Чтобы удар впустую не вызвал слишком большого скандала, оставалось только привлечь парижское бюро к судебной ответственности за то, что оно функционирует, не имея разрешения, необходимого для общества, в котором насчитывается более двадцати членов. Обвинение было предъявлено 6 и 20 марта против пятнадцати членов Интерна­ционала; суд приговорил каждого из них к уплате 100 франков и вынес постановление о закрытии парижского бюро. Высшие инстанции утвердили этот приговор.

Но еще до того началось новое дело. Обвинители и суд отнеслись к обвиняемым крайне мягко, и от имени всех Толен защищал себя и других в очень умеренном тоне. Но спустя два дня после первого разбирательства, 8 марта, образовалось новое бюро, и эта явная насмешка похоронила по­следние иллюзии Бонапарта. Девять членов нового бюро предстали перед судом 22 мая; они были приговорены к трем месяцам тюрьмы каждый после блестящей и резкой речи их лидера Варлена. Таким образом империя вступила в открытую вражду с Интернационалом, и французская его сек­ция почерпнула новую силу из этого окончательного и явного разрыва с декабрьским палачом.

С бельгийским правительством Интернационал также вступил в резкое столкновение. Владель­цы угольных шахт в бассейне Шарлеруа довели своих нищенски оплачиваемых рабочих постоян­ными притеснениями до мятежа, а потом выпустили вооруженную силу против невооруженной толпы. Среди общего панического ужаса бельгийская секция Интернационала взяла жестоко пре­следуемых рабочих под свою защиту, стала разоблачать в печати и на публичных собраниях ужа­сающую эксплуатацию их, оказывала поддержку семьям павших и раненых, а также обеспечила заключенным судебную защиту, благодаря которой они были оправданы присяжными.

Министр юстиции де Бара отомстил за это тем, что на заседании бельгийской палаты разразил­ ся дикой руганью по адресу Интернационала и угрожал ему насильственными мерами, в частности запрещением его ближайшего конгресса, который должен был состояться в Брюсселе. Но члены Интернационала не растерялись и ответили письмом, в котором заявили, что они не подчиняются приказам одного человека и что ближайший конгресс состоится в Брюсселе, как бы к этому ни относился министр юстиции.

2 Швейцария и Германия

Самым действенным рычагом великого подъема Интернационала за эти годы было общее ста­чечное движение, вызванное во всех более или менее развитых капиталистических странах кризи­сом 1866 г.

Генеральный Совет нигде и никогда не вызывал стачечного движения; но если оно где-нибудь возникало, то он советом и делом содействовал победе рабочих, мобилизуя интернациональную солидарность пролетариата. Он выбивал из рук капиталистов удобное оружие, состоявшее в обес­силивании бастующих рабочих ввозом иностранной рабочей силы. Более того. Из несознательных вспомогательных войск врага он вербовал себе самоотверженных союзников; он умел разъяснять рабочим каждой страны, куда только проникало его влияние, что в их собственных интересах ока­зывать поддержку своим заграничным товарищам по классу, ведущим борьбу за повышение зара­ботной платы.

Эта деятельность Интернационала оказалась чрезвычайно полезной и создала ему общеевро­пейскую репутацию, которая даже превышала действительно приобретенную им мощь. Так как буржуазный мир не желал понимать или даже действительно не понимал, что причина распро­странения стачек коренится в бедственном положении рабочего класса, то он искал эту причину в тайных происках Интернационала. Последний представлялся буржуазии исчадием ада, и при каж­дой стачке она пыталась одолеть его. Каждая большая стачка превращалась в борьбу за существо­вание Интернационала, и из каждой такой борьбы Интернационал выходил с вновь закаленными силами.

Типичными явлениями этого рода была стачка строительных рабочих, разразившаяся весной 1868 г. в Женеве, и стачка рабочих шелковых и ленточных изделий, начавшаяся осенью того же года в Базеле и тянувшаяся до следующей весны. В Женеве строительные рабочие начали борьбу, требуя повышения заработной платы и сокращения рабочего дня; хозяева поставили условием со­глашения выход рабочих из Интернационала. Бастующие рабочие сразу отвергли это наглое пред­ложение и благодаря помощи, оказанной им Генеральным Советом из Англии, Франции и других стран, смогли отстоять свои первоначальные требования. Еще нахальнее поступили самонадеян­ные капиталисты в Базеле, где рабочим одной ленточной фабрики без всякого повода отказали в нескольких праздничных часах, на которые они по старинному обы-

чаю имели право в последний день осенней ярмарки: «Кто не подчинится, — грозили им, — тот вылетит вон». Часть рабочих не повиновалась, и на следующий день, нарушая правило предупре­ждения о расчете за две недели, их при помощи полиции прогнали с порога фабрики. Этот грубый вызов подхлестнул рабочих Базеля, и завязалась многомесячная борьба, которая дошла, наконец, до того, что швейцарский Большой совет 1 пытался запугать рабочих военными мерами и чем-то вроде осадного положения.

Как вскоре оказалось, целью этой глупой травли рабочих в Базеле также было уничтожение Интернационала. Для достижения этой цели капиталисты не остановились ни перед жестокими средствами, отказывая рабочим, потерявшим работу, в квартирах, закрывая им кредит у булочни­ков, мясников и мелочных торговцев, ни перед такими комическими выходками, как посылка эмиссара в Лондон для расследования, каковы денежные средства Генерального Совета. «Если бы эти правоверные христиане жили в первые века христианства, они бы прежде всего стали наво­дить справки о банковых кредитах апостола Павла в Риме». Так шутил Маркс по поводу того, что «Times» сравнил секции Интернационала с первыми христианскими общинами. Но базельские ра­бочие твердо держались за Интернационал и отпраздновали свою победу большим шествием по рыночной площади, когда капиталисты, наконец, сдались. Базельские рабочие также получили щедрую поддержку от рабочих организаций других стран. Волны, поднятые этой стачкой, докати­лись до Соединенных Штатов, где Интернационал тоже начал чувствовать под собой твердую почву: Ф. А. Зорге, эмигрант 1848 г., сделавшийся учителем музыки, занял в Нью-Йорке такое же положение, какое Беккер занимал в Женеве.

Прежде всего стачечное движение, руководимое Интернационалом, проложило себе путь в Германию, где до того существовали лишь разрозненные секции. Общегерманский рабочий союз после долгой борьбы и хаоса вырос в превосходную организацию и продолжал успешно разви­ваться, в особенности после того, как его члены избрали Швейцера своим вождем. Швейцер был также депутатом от Эльберфельд-Бармена в Северогерманском рейхстаге, где его старый против­ник Либкнехт был представителем саксонского избирательного округа Штольберг-Шнееберг. Вскоре они резко столкнулись из-за их противоположных позиций по национальному вопросу. Швейцер вслед за Марксом и Энгельсом становился на почву, созданную битвой при Кёниггреце; Либкнехт же боролся с Северогерманским союзом, считая его порождением беззакония и злодей­ства, которое необходимо разрушить прежде всего, даже временно отодвинув на второй план со­циальные задачи.

  • О рган государственной власти в Швейцарии. — Ред.

Осенью 1866 г. Либкнехт содействовал созданию Саксонской народной партии с радикально-демократической, но еще не социалистической программой и с начала 1868 г. начал издавать в Лейпциге в качестве ее органа «Demokratisches Wochenblatt». Саксонская народная партия состоя­ла преимущественно из представителей рабочего класса Саксонии. Этим она выгодно отличалась от Немецкой народной партии, в которой наряду с горсточкой честных идеологов типа Иоганна Якоби находились франкфуртские демократы-биржевики, швабские республиканцы-партикуляристы и нравственно возмущенные борцы против того преступного нарушения права, которое учинил Бисмарк изгнанием некоторых средних и малых владетельных государей. В гораз­до более добрососедских отношениях Саксонская народная партия состояла с Объединением не­мецких рабочих союзов, основанным прогрессивной буржуазией при первом выступлении Ласса-ля для противодействия его агитации. Но именно в борьбе с лассальянцами этот союз повернул влево, в особенности после того как Август Бебель, в лице которого Либкнехт нашел верного бое­вого товарища, был избран председателем этого объединения.

В первом же номере «Demokratisches Wochenblatt» указывал на Швейцера, как на человека, к которому-де повернулись спиной все передовые борцы за социал-демократическое дело. Это стало тем временем устарелой басней: когда за три года до того Маркс и Энгельс отказались сотрудни­чать у Швейцера, это ни на минуту не сбило его с толку в его намерении руководить немецким ра­бочим движением хотя и в духе Лассаля, но именно поэтому без сектантства, рабски цепляющего­ся за каждое слово Лассаля. Так, он раньше Либкнехта и основательнее его старался разъяснять немецким рабочим I том «Капитала», и в апреле 1868 г. он лично обратился к Марксу, чтобы спросить у него совета по поводу предполагавшегося в Пруссии понижения пошлин на железо.

Уже как секретарь-корреспондент Генерального Совета для Германии Маркс не мог уклониться от ответа на вопрос, который ставил ему представитель рабочих в парламенте, избранный круп­ным промышленным округом. Но Маркс вообще существенно изменил свой взгляд на деятель­ность Швейцера. Хотя он следил за нею лишь издали, но видел, с каким «безусловным понимани­ем и энергией» Швейцер выступает в рабочем движении; на заседаниях Генерального Совета Маркс говорил о нем, как о человеке своей партии, ни словом не упоминая о пунктах разногласия.

Такие пункты разногласия продолжали существовать по-прежнему. Маркс и Энгельс не пре­одолели даже личного недоверия к Швейцеру. Хотя они уже не подозревали его в кумовстве с Бисмарком, но полагали, что его сближение с Марксом имеет целью выбить Либкнехта из седла. Они не могли отделаться от мысли, что Общегерманский рабочий союз есть «секта» и что Швей­цер прежде всего желает иметь «свое собственное рабочее движение». Но они всегда признавали, что политика Швейцера гораздо дальновиднее, чем политика Либкнехта.

Маркс считал Швейцера безусловно самым интеллигентным и самым энергичным из всех то­гдашних вождей рабочего класса в Германии и полагал, что только благодаря ему Либкнехт вы­нужден был вспомнить, что существует рабочее движение, независимое от мелкобуржуазно-демократического движения. Таково же было и мнение Энгельса. Он говорил, что «этот малый» гораздо яснее, чем все другие, представляет себе общее политическое положение и отношение к другим партиям и лучше излагает свои мысли. «Он называет «все старые партии по отношению к нам единой реакционной массой, различия которой не имеют для нас почти никакого значения». Хотя он и признает, что 1866 год и его последствия разрушают карликовые королевства, подры­вают принцип легитимности, колеблют реакцию и привели народ в движение, он все же — теперь — обрушивается и на другие последствия, гнет налогов и т. д., и держится по отношению к Бис­марку гораздо «корректнее», как говорят берлинцы, чем, например, Либкнехт по отношению к экс-государям» 1 . В другом случае Энгельс сказал об этой тактике Либкнехта, что ему до смерти надоели еженедельные наставления о том, что «мы не должны делать революцию до тех пор, пока Союзный сейм, слепой Вельф и добродушный гессенский курфюрст не будут восстановлены и по­ка безбожный Бисмарк не понесет жестокое, удовлетворяющее принципу легитимности наказа­ние». Энгельс, конечно, в своем раздражении преувеличивал, но высказал этой фразой и много правды.

Позднее Маркс говорил, что до сих пор верили, будто христианское мифотворчество в эпоху Римской империи было возможно только потому, что не существовало книгопечатания. На самом деле происходит как раз обратное. Пресса и телеграф, в одно мгновение распространяющие по всему свету свои выдумки, фабрикуют гораздо больше мифов (а буржуазное быдло верит им и распространяет их) в один день, чем прежде могли состряпать в течение целого столетия. Особен­но убедительным примером справедливости этих слов является сказка, в которую в течение деся­тилетий верили — и притом не только «буржуазное быдло», — будто Швейцер хотел предать ра­ бочее движение Бисмарку 2 и уже только потом Либкнехт и Бебель вновь дали рабочему движению приличное направление.

Дело обстояло как раз наоборот. Швейцер занимал принципиальную социалистическую пози­цию, в то время как

  • С м. К. Маркс и Ф . Энгельс, Соч., т. XXIV, стр. 120. — Ред.
  • О связях Швейцера с Бисмарком см. вступительную статью к настоящему изданию, стр. 20. — Ред

«Demokratisches Wochenblatt» заигрывал с сепаратистами, сторонниками «владетельных экс-князей», и с либеральными взяточниками в Вене. Эта тактика никак не может быть оправдана с социалистической точки зрения. Бебель задним числом доказывает в своих воспоминаниях 1 , что победа Австрии над Пруссией была тогда желательной, так как революция могла легче удаться в таком внутренне более слабом государстве, как Австрия, чем во внутренне более сильной Прус­сии. Но это объяснение придумано задним числом и, как бы его ни расценивать, в тогдашней ли­тературе нет никаких следов его.

Несмотря на свою личную дружбу с Либкнехтом и на свое личное недоверие к Швейцеру, Маркс вовсе не упускал из виду истинного положения вещей. Он ответил на запрос Швейцера о понижении пошлин на железо в очень сдержанной внешне форме, но по существу исчерпываю­щим образом. Тогда Швейцер осуществил намерение, созревшее у него еще за три года до этого, и предложил общему собранию Общегерманского рабочего союза, которое заседало в Гамбурге в конце августа 1868 г., присоединиться к Интернационалу. В силу существовавших тогда союзных законов об обществах это присоединение не могло быть официальным, а заключалось лишь в за­явлении о солидарности и симпатии. Маркс был приглашен на общее собрание в качестве почет­ного гостя, которому хотели принести благодарность от лица немецких рабочих за его научный труд. На предварительный запрос Швейцера Маркс ответил согласием, но все же не приехал в Гамбург, как настоятельно ни просил его об этом Швейцер.

В своем благодарственном письме за «почетное предложение» Маркс ссылался, как на препят­ствие, к его приезду на подготовительные работы Генерального Совета к Брюссельскому конгрес­су, но «с радостью» отметил, что программа общего собрания содержит вопросы, составляющие действительно исходные пункты всякого серьезного рабочего движения: агитацию за полную по­литическую свободу, за установленную законом продолжительность рабочего дня и планомерную интернациональную кооперацию рабочего класса. Но если Маркс писал Энгельсу, что в этом письме он поздравлял лассальянцев с тем, что они отказались от программы Лассаля, то в сущно­сти трудно сказать, что мог бы возразить Лассаль против этих трех пунктов программы.

Действительный же разрыв с традициями Лассаля заключался в поведении самого Швейцера на гамбургском общем собрании: несмотря на сильное сопротивление, и в конце концов только бла­годаря тому, что он поставил вопрос о доверии, он заставил разрешить ему и его товарищу по рейхстагу Фриче созвать в конце сентября общегерманский рабочий конгресс в Берлине, чтобы создать широкую организацию рабочего класса с целью забастовок. Швейцер вынес хороший урок из европейского стачечного движения. Он не переоценивал его, но прекрасно понимал, что рабо­чая партия, которая желает остаться на высоте своих задач, не должна допускать, чтобы стачки, возникающие со стихийной силой, протекали беспорядочным образом. Он стоял поэтому за орга­низацию профессиональных союзов, но ошибался относительно их жизненных условий: он хотел ввести в них такую же строгую дисциплину, какая существовала в Общегерманском рабочем сою­зе, с тем, чтобы профессиональные союзы стали, в известной мере, подчиненным ему вспомога­тельным войском.

  • А . Бебель, Из моей жизни, Госиздат, 1925. — Ред.

Маркс тщетно предостерегал его от этой тяжкой ошибки. Из переписки между ними до нас дошли все письма Швейцера; из писем же Маркса сохранилось только одно — от 13 октября 1868 г., по-видимому важнейшее из всех 1 . Безукоризненное по форме, по искренней любезности к Швейцеру, письмо Маркса содержит весьма существенные возражения против проектируемой Швейцером организации профессиональных союзов; но впечатление от его критики ослабляется тем, что Маркс называет основанный Лассалем союз «сектою», которая должна решиться на то, чтобы влиться в классовое движение. В своем ответном письме, последнем написанном им Мар­ ксу, Швейцер справедливо указывает, что он всегда стремился идти в ногу с европейским рабочим движением.

Через несколько дней после гамбургского общего собрания состоялось собрание Объединения немецких рабочих союзов в Нюрнберге. И это собрание тоже поняло знамение времени. Большин­ством голосов оно приняло основные положения из устава Интернационала в качестве своей по­литической программы и избрало «Demokratisches Wochenblatt» органом объединения. После это­го меньшинство исчезло навсегда. Затем большинство отклонило предложение основать рабочие кассы страхования по старости под надзором государства; оно высказалось в пользу организации профессиональных товариществ, которые, как это доказал опыт, лучше всего умеют с помощью своих касс оказывать поддержку престарелым, больным и странствующим рабочим. Этот довод был слабее указания на борьбу между капиталом и трудом, которая вспыхивает в стачках. При­соединение к Интернационалу мотивировалось в Гамбурге общностью интересов всех рабочих партий, в Нюрнберге же этот вопрос не был поставлен так резко. Уже несколько недель спустя «Demokratisches Wochenblatt» сообщил жирным шрифтом о том, что Немецкая народная партия на конференции в Штутгарте постановила примкнуть к нюрнбергской программе.

  • С м К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, 1953, стр. 212 — 215. — Ред.

Между Общегерманским рабочим союзом и Объединением немецких рабочих союзов также произошло сближение, и Маркс сделал все для того, чтобы объединить немецкое рабочее движе­ние, выступив беспристрастным посредником между Либкнехтом и Швейцером. Однако это ему не удалось. Нюрнбергские союзы под разными несостоятельными предлогами отказывались по­слать своих делегатов на профессиональный конгресс, созванный Швейцером и Фриче в Берлине. Несмотря на это, конгресс оказался довольно многолюдным и привел к учреждению ряда «рабо­чих организаций»; они объединялись «Союзом рабочих организаций», во главе которого фактиче­ски стал Швейцер.

Нюрнбергские союзы со своей стороны на основании устава, составленного Бебелем и гораздо лучше отвечавшего жизненным условиям профессионального движения, чем устав Швейцера, ос­новали — названные слишком торжественным именем — «Интернациональные профессиональ­ные союзы». После этого они неоднократно делали предложение об объединении и даже слиянии с союзом Швейцера, но всякий раз получали резкий отказ. Им возражали, что они первые наруши­ли единство и потому могут избавить себя от попытки восстановить это, ими же нарушенное единство предложением о соглашении; если они действительно стремятся к единению, пусть вхо­дят в существующий уже «Союз рабочих организаций» и выступают внутри его за те изменения, которые считают желательными.

Не имея возможности помешать расколу внутри немецкого рабочего движения, Маркс все же мог констатировать присоединение обоих его течений к Интернационалу. Ему пришла в голову мысль перенести при настоящих условиях местопребывание Генерального Совета на следующий год в Женеву, поскольку организации рабочих, хотя немногочисленной, удалось уже везде очер­тить главное поле своего действия. Этому намерению Маркса содействовало также раздражение против французской секции в Лондоне; последняя, несмотря на свою немногочисленность, под­нимала сильный шум и причинила Интернационалу ряд неприятностей, выражая одобрение коме­дианту Пиа за проповедь убийства Бонапарта. Она также немало шумела, возмущаясь «диктату­ рой» Генерального Совета, так как он по мере сил противодействовал ее бесчинству, и готовила на него жалобу к Брюссельскому конгрессу.

К счастью, Энгельс решительно отсоветовал Марксу предпринять этот рискованный шаг. Из-за нескольких ослов не следует, доказывал он, передавать дело людям, у которых хотя и есть добрые намерения и верное чутье, но нет умения руководить движением. Чем внушительнее становится это движение, захватывая и Германию, тем более Маркс должен держать его в своих руках. И дей­ствительно, именно в Женеве вскоре обнаружилось, что добрые намерения и одно только чутье сами по себе недостаточны

3 Агитация Бакунина 1

III конгресс Интернационала заседал с 6 по 13 сентября 1868 г. в Брюсселе.

Он был многолюднее, чем какой-либо из прежних или позднейших конгрессов, и все же носил ярко выраженный местный характер. Более половины его членов составляли бельгийцы, около од­ной пятой — французы. Среди одиннадцати английских делегатов было шесть представителей Ге­нерального Совета; наряду с Эккариусом, Юнгом, Лесснером здесь находился также и тред-юнионист Лекрафт. Швейцарцев было только восемь, немцев всего-навсего три, и среди них Мо­зес Гесс от кёльнской секции. Швейцер, получивший официальное приглашение на конгресс, не мог приехать вследствие совпадения конгресса с несколькими судебными делами, но письменно известил о солидарности Общегерманского рабочего союза с целями Интернационала. Формаль­ному присоединению Союза к Интернационалу препятствовали, по его словам, лишь немецкие за­коны о союзах и обществах. Италия и Испания прислали по одному представителю.

В заседаниях конгресса ясно ощущалось более быстрое биение пульса Интернационала в этот четвертый год его существования. Противодействие, которое оказывали прудонисты в Женеве и Лозанне профессиональным союзам и стачкам, сменилось почти противоположным отношением. Но они провели еще одну чисто академическую резолюцию о «меновых банках» и о «бесплатном кредите», хотя Эккариус, ссылаясь на опыт Англии, указывал на практическую неосуществимость этих прудонистских целебных средств, а Гесс доказывал теоретическую несостоятельность их ссылкой на книгу, написанную Марксом против Прудона за двадцать лет до того.

Зато прудонисты потерпели полное поражение по «вопросу о собственности». По предложению Де Папа была принята большая резолюция с подробной мотивировкой, которая указывала, что в правильно организованном обществе каменоломни, угольные копи и другие рудники, а также же­лезные дороги должны принадлежать всему обществу, т. е. построенному на началах справедли­вости государству будущего, и что до наступления этого эксплуатацию их следует передать рабо­чим товариществам с необходимыми гарантиями соблюдения общих интересов. Точно так же зем­ли и леса должны быть с соблюдением тех же гарантий переданы в общегосударственную собст­венность и предоставлены для эксплуатации обществам земледельцев. Наконец, каналы, проезжие дороги, телеграфы — словом, все средства сообщения должны остаться общим достоянием общества. Своим горячим протестом против этого «грубого коммунизма» французы достигли только того, что решено было еще раз обсудить этот вопрос на ближайшем конгрессе; местом для него был из­бран Базель.

  • 1 Об ошибочной оценке Мерингом взглядов Бакунина см. вступительную статью к настоящему изданию, стр. 19— 23. — Ред.

Маркс, по его собственному заявлению, не принимал никакого участия в составлении резолю­ ций, принятых в Брюсселе. Однако он не был недоволен ходом конгресса — не только потому, что там, как в Гамбурге и Нюрнберге, ему была выражена благодарность рабочего класса за его науч­ный труд, что, конечно, доставило ему большое удовлетворение и в личном смысле и в интересах дела, но и потому, что все обвинения со стороны французской секции в Лондоне против Генераль­ного Совета были конгрессом отвергнуты. Но он назвал «ерундой» одно постановление конгресса по вопросу, поднятому еще в Женеве, о том, что угрозу войн должно предотвратить посредством общего прекращения работы, стачки народов. Менее всего он мог возражать против постановле­ния конгресса об окончательном разрыве с Лигой мира и свободы, которая вскоре после этого со­звала свой II конгресс в Берне. Она предложила Интернационалу вступить с нею в союз, но полу­чила в Брюсселе сухой ответ, что у нее нет разумных оснований для существования и что ей сле­дует просто советовать своим членам вступать в секции Интернационала.

За это слияние особенно решительно выступал Михаил Бакунин, который присутствовал уже на первом конгрессе Лиги мира и свободы в Женеве и вступил в Интернационал за несколько меся­цев до Брюссельского конгресса. После отклонения предложения о заключении союза Бакунин пытался склонить Лигу мира и свободы к принятию программы, которая имела бы целью разру­шить все государства и создать на их обломках федерацию свободных производственных ассоциа­ций всех стран. Он, однако, остался в меньшинстве, среди которого оказался также Иоганн Фи­липп Беккер. Опираясь на меньшинство, Бакунин учредил Международный альянс социалистиче­ской демократии; этот Альянс хотя и ставил себе задачей вступление в Интернационал в полном составе, однако в качестве особой цели намечал для себя изучение политических и философских вопросов на основе великого принципа всеобщего равенства и нравственной общности всех лю­дей.

Уже в сентябрьской книжке «Vorbote» Беккер оповещал об этом Альянсе, целью которого явля­ется создание секций Интернационала в Италии, Франции, Испании и вообще повсюду, куда толь­ко проникает его влияние. Но лишь четверть года спустя, 15 декабря 1868 г., Беккер обратился к Генеральному Совету с просьбой о принятии Альянса в Интернационал, после того как такая же его просьба была отклонена бельгийским и французским федеральными советами. Неделю спустя, 22 декабря, Бакунин писал из Женевы Марксу: «Мой старый друг!.. Лучше чем когда-либо... я понимаю теперь, как был ты прав, выбрав, — и нас при­глашая за тобой следовать, — большую дорогу, осмеивая тех из нас, которые блуждали по тро­пинкам национальных или чисто политических предприятий. Я делаю теперь то дело, которое ты начал уже более двадцати лет назад. Со времени торжественного и публичного прости, которое я сказал буржуа на Бернском конгрессе, я не знаю теперь другого общества, другой среды, кроме мира рабочих. Моим отечеством будет теперь Интернационал, одним из главных основателей ко­торого ты являешься. Ты видишь, следовательно, дорогой друг, что я — твой ученик, и я горжусь этим. Вот все, что я считаю необходимым сказать...» 1 . Нет никаких оснований сомневаться в ис­кренности этих уверений.

Скорее и глубже всего характеризуются их отношения тем сравнением между Марксом и Пру-доном, которое сделал Бакунин несколько лет спустя, уже во время ожесточенной борьбы с Мар­ксом. Он говорил: «Маркс очень серьезный, очень глубокий мыслитель-экономист. Он имеет то огромное преимущество перед Прудоном, что он реалист, материалист. Несмотря на все усилия стряхнуть с себя традиции классического индивидуализма, Прудон оставался всю свою жизнь не­ исправимым идеалистом, который, как я говорил ему за два месяца до его смерти, вдохновлялся то библией, то римским правом и всегда оставался метафизиком до кончиков ногтей. Его величай­шим несчастьем было, что он никогда не занимался естественными науками и не усвоил себе их методов. У него был гениальный инстинкт, часто предсказывавший ему правильный путь, но, ув­лекаемый дурными или идеалистическими привычками своего ума, он постоянно впадал в старое заблуждение, вследствие чего превратился в ходячее противоречие — мощный гений, революци­ онный мыслитель, вечно возившийся с призраками идеализма и никогда не имевший сил победить их» 2 . Так Бакунин говорил о Прудоне.

В непосредственной связи с этим Бакунин следующим образом изображал характер Маркса, ка­ ким он ему представлялся. «Маркс как мыслитель стоит на правильном пути. Он выставил основ­ное положение, что все религиозные, политические и юридические процессы в истории являются не причинами, а следствиями экономических процессов. Это — великая и плодотворная мысль, честь изобретения которой принадлежит не исключительно ему; многие другие издали видели ее и даже отчасти выразили, но на долю Маркса выпала честь дать ей прочное обоснование и положить ее в основу всей своей экономической системы. С другой стороны, Прудон гораздо лучше понимал и чувствовал свободу. Когда Прудон не предавался доктринерству и метафизике, он обладал истин­ным чутьем революционера, он поклонялся сатане и провозглашал анархию. Очень возможно, что теоретически Маркс может дойти до более рациональной системы свободы, но ему недостает чу­тья Прудона. Как немец и еврей, он с ног до головы властен (Autoritar)» 1 . Такова бакунинская ха­рактеристика Маркса.

  • С м. «Материалы для биографии М. Бакунина» под ред. Полонского, Госиздат, 1928, т. 3 , стр. 137—138. — Ред. Там же, стр. 366. — Ред.

По отношению к себе самому Бакунин делал из этого сравнения тот вывод, что именно он осу­ществил высшее единство этих двух систем, развив анархическую систему Прудона, освободив ее от всех доктринерских, идеалистических и метафизических придатков и положив в основу ее ма­териализм в науке и политическую экономию в истории. Но это был огромный самообман Баку­нина. Он пошел далеко вперед по сравнению с Прудоном, перед которым имел то преимущество, что лучше овладел европейской культурой и гораздо лучше понял Маркса, чем понимал его Пру- дон. Но он не прошел так основательно школу немецкой философии и не изучил так подробно, как Маркс, классовую борьбу западноевропейских народов. И прежде всего для него оказалось еще более роковым незнание политической экономии, чем для Прудона незнакомство с естественными науками. Этот пробел в образовании Бакунина не уменьшался оттого, что — весьма почетным для него образом — объяснялся пребыванием в течение долгого ряда лучших его лет в саксонских, австрийских и русских тюрьмах и в снегах Сибири.

«Воплощенный сатана» — в этом состояла и его сила и его слабость. То, что он понимал под этим своим любимым выражением, раскрыл нам знаменитый русский критик Белинский в пре­красных и метких словах: «Михаил во многом виновен и грешен, но в нем есть нечто такое, что перевешивает все его недостатки, — это вечно действенное начало, которое живет в глубине его духа». Бакунин был насквозь революционной натурой и обладал, подобно Марксу и Лассалю, та­лантом заставлять людей прислушиваться к своему голосу. Дли бедного эмигранта, не имевшего ничего, кроме своего ума и воли, было поистине настоящим подвигом завязать первые нити ин­тернационального рабочего движения в целом ряде европейских стран — в Испании, Италии и России. Однако стоит только назвать эти страны, чтобы сразу натолкнуться на глубокое различие между Бакуниным и Марксом. Оба они видели быстрое приближение революции, но Маркс, изу­чавший рабочее движение в Англии, Франции и Германии, видел именно в крупнопромышленном пролетариате ядро революционной армии. Бакунин же рассчитывал на воинствующую толпу деклассированной молодежи, на крестьянские массы и даже на люмпен-пролетариат. Хотя он всегда ясно сознавал, что Маркс стоит выше его как научный мыслитель, но в своей деятельности постоянно впадал в ошибку, свойственную «революционерам прежнего поколения». Он, однако, мирился со своей судьбой, считая, что хотя наука и является компасом жизни, но все же она еще не есть сама жизнь, а творить по-настоящему может только жизнь.

  • С м. «Материалы для биографии М. Бакунина» под ред. Полонского, Госиздат, 1928, т. 3, стр. 366—367. — Ред.

Было бы нелепо и к тому же несправедливо — в равной мере как в отношении Бакунина, так и Маркса — судить об их взаимных отношениях только по тому непоправимому разладу, которым они закончились. Политически и особенно психологически гораздо увлекательнее проследить, как в течение тридцати лет они постоянно то тяготели друг к другу, то отталкивали друг друга. Оба начали с младогегельянства: Бакунин принадлежал к крестным отцам «Deutsch-Franzosische Jahr - bucher ». При разрыве между его старым покровителем Руге и Марксом он примкнул к последнему. Но когда он затем в Брюсселе увидел, что именно Маркс понимает под коммунистической пропа­гандой, он пришел в ужас и несколько месяцев спустя стал увлекаться авантюристским походом добровольческих отрядов Гервега в Германию, а потом понял глупость своего увлечения и откры­то в ней признался.

Сейчас же после этого, летом 1848 г., «Neue Rheinische Zeitung » обвинила Бакунина в том, что он агент русского правительства; но свою ошибку, в которую она была введена двумя полученны­ми из различных источников известиями, «Neue Rheinische Zeitung » признала с откровенностью, вполне удовлетворившей Бакунина. При встрече в Берлине Маркс и Бакунин возобновили свою старую дружбу, и «Neue Rheinische Zeitung » энергично выступила за Бакунина, когда его высыла­ли из Пруссии. Вслед за тем газета подвергла строгой критике его панславистскую агитацию, но предпослала этому замечание, в котором говорилось, что «Бакунин наш друг», и определенно при­ знавалось, что он действует из демократических соображений и его заблуждения в славянском во­просе вполне простительны. К тому же Энгельс, который был автором этой статьи 1 , ошибался и в своем главном возражении Бакунину, ибо все же славянские народности Австрии имели историче­ скую будущность, в которой им отказывал Энгельс. Революционное участие Бакунина в дрезден­ском майском восстании Маркс и Энгельс признали раньше и горячее, чем кто-либо.

Во время отступления из Дрездена Бакунин был арестован и приговорен к смертной казни сна­чала саксонским, а потом австрийским военным судом; затем «в виде милости» казнь в обоих слу­чаях была заменена пожизненной каторгой; наконец, он был выдан России, где провел целый ряд лет в ужасающих страданиях в Петропавловской крепости. В это время один сумасшедший уркартист опять выдвинул против Бакунина в газете «Morning Ad - vertiser » («Утренний вестник») обвинение, что он — агент русского правительства, и утверждал, будто он вовсе не содержится в тюрьме. Против этого в той же газете наряду с Герценом, Мадзини и Руге протестовал и Маркс. По несчастной случайности клеветник Бакунина также носил фами­лию Маркс, что было известно в тесном кругу, хотя этот джентльмен упорно уклонялся, когда ему предлагали назвать себя в печати. Этим совпадением имен и воспользовался впоследствии мни­ мый революционер Герцен 1 для недостойной интриги. Когда Бакунин, высланный в 1857 г. из Пе­тропавловской крепости в Сибирь, бежал оттуда в 1861 г., затем через Японию и Америку прибыл в Лондон, то Герцен обманул его, сказав, будто Маркс обличал Бакунина в английской печати как русского шпиона. Это было первое из тех нашептываний, которые создали впоследствии много неладов между Бакуниным и Марксом.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 6, стр. 289—306. — Ред.

Бакунин более десяти лет был оторван от европейской жизни и потому понятно, что в Лондоне он прежде всего примкнул к русским эмигрантам типа Герцена, с которыми в сущности имел мало общего. Даже в своем панславизме, поскольку о нем вообще могла идти речь, Бакунин оставался всегда революционером, в то время как Герцен своей руганью «гнилого Запада» и своим мистиче­ским культом русской крестьянской общины на самом деле под маскою мягкосердечного либера­лизма играл на руку царизму. Все же Бакунин — и это не говорит против него — поддерживал лично дружественные отношения с Герценом до самой его смерти, помня, как тот помогал ему в тяжелых испытаниях молодости. Политическое же прощальное письмо Бакунин написал Герцену уже в 1866 г. Бакунин упрекал Герцена в том, что он желает достичь социального переворота без переворота политического и готов все простить государству, лишь бы оно оставило нетронутой великорусскую сельскую общину, от которой Герцен ожидал спасения не только для России и всех славянских народов, но также для Европы и всего мира. Бакунин подверг этот фантом унич­тожающей критике.

Но после своего бегства из Сибири Бакунин вначале жил в доме Герцена и вследствие этого держался в стороне от Маркса. Тем более характерно для него, что он перевел на русский язык «Коммунистический манифест» и напечатал его в «Колоколе» Герцена.

Во время второго пребывания Бакунина в Лондоне, в ту пору, когда учреждался Интернацио­нал, Маркс первый сломал лед и пришел к Бакунину. Он имел полное основание заверить его, что не только не возводил на него клеветы, но, наоборот, упорно боролся против таковой. Они расстались друзьями. Бакунин вос­торгался планом Интернационала, а Маркс писал Энгельсу 4 ноября: «Бакунин просит тебе кла­няться. Он сегодня уехал в Италию, где он и живет (Флоренция)... Должен сказать, что он мне очень понравился, больше, чем прежде...

  • 1 Оценку революционной общественно-политической деятельности Герцена см. в статье В. И. Ленина «Памяти Герцена» (Соч., 4 изд., т. 18, стр. 9—15). — Ред.

В общем это один из тех немногих людей, которые, по-моему, за эти шестнадцать лет не пошли назад, а, наоборот, еще развились» 1 .

Радость, с которой Бакунин приветствовал Интернационал, продолжалась, однако, недолго. Пребывание в Италии пробудило в нем «революционера старого поколения». Он избрал эту стра­ну не только из-за мягкого климата и потому, что там можно было дешево жить, — тем более что Германия и Франция тогда были для него закрыты, — но также и по политическим соображениям. Он считал итальянцев естественными союзниками славян против австрийского полицейского го­сударства, а геройские подвиги Гарибальди воспламеняли его фантазию уже в Сибири. Они были для него первым доказательством подъема революционной волны. В Италии, когда он туда прие­хал, оказалась масса тайных политических обществ. Он нашел там также деклассированную ин­теллигенцию, которая всегда была готова броситься во всякий заговор, крестьянскую массу, по­стоянно находившуюся на краю голодной смерти, и, наконец, вечно подвижной люмпен-пролетариат — в частности, лаццарони Неаполя, куда он вскоре переселился из Флоренции и где прожил несколько лет. Эти классы были в его глазах действительно самыми подлинными движу­щими силами революции. Но если в Италии он видел страну, в которой социальная революция, быть может, произойдет скорее, чем где-либо, то ему пришлось скоро убедиться, что это ошибка. В Италии преобладала еще пропаганда Мадзини, а Мадзини был противником социализма. В сво­их туманных религиозных кличах и при своих строго централизаторских тенденциях он боролся только за объединенную буржуазную республику.

В эти годы жизни в Италии революционная агитация Бакунина приняла более определенные формы. При недостаточности теоретического образования наряду с излишком умственной живо­сти и бурной активностью Бакунин всегда действовал под влиянием окружающей среды. Религи­озно-политический догматизм Мадзини еще больше обострил в нем атеизм и анархизм и вызвал отрицательное отношение ко всякой государственной власти. В то же время революционные тра­диции тех классов, которые с его точки зрения являлись передовыми борцами за всеобщий переворот, очень сильно повлияли на его склонность к тайным заговорам и к местным восстаниям. Бакунин основал тайный революционно-социалистический союз, сначала только из итальянцев, главным образом для борьбы против «отвратительной буржуазной риторики Мадзини и Гарибаль­ди». Вскоре, однако, союз расширился и сделался международным.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIII, стр. 210, 211. — Ред.

В интересах этого тайного общества Бакунин осенью 1867 г., переселившись в Женеву, пытался сначала повлиять на Лигу мира и свободы. Когда это ему не удалось, он начал искать путь к Ин­тернационалу, которым совершенно не интересовался около четырех лет.

4 Альянс социалистической демократии

Маркс все же сохранял дружеские чувства к старому революционеру и противился нападкам, которые направлялись или подготовлялись против Бакунина из непосредственного окружения Маркса.

Эти нападки исходили от Сигизмунда Боркгейма, честного демократа, который оказывал много услуг Марксу в связи с его борьбой с Фогтом и в нескольких других случаях. Боркгейм имел, од­ нако, две слабости: он считал себя остроумным писателем, не будучи таковым, и страдал странной ненавистью к русским, нисколько не уступавшей столь же странной ненависти Герцена к немцам.

В первую очередь Боркгейм обрушился на Герцена и основательно разнес его в ряде статей в первых номерах «Demokratisches Wochenblatt» в начале 1868 г. Бакунин к тому времени уже давно порвал с Герценом, но Боркгейм напал и на него, как на «казака» Герцена, и распинал его наряду с Герценом, называя его «воплощением отрицания». Дело сводилось к следующему: Боркгейм про­чел у Герцена, что Бакунин за много лет перед тем высказал «замечательное положение»: «Актив­ное отрицание является творческой силой»; и вот Боркгейм спрашивал с нравственным возмуще­нием, есть ли кто-либо придерживающийся этого лозунга по эту сторону русской границы и не вызывает ли это смех у тысячи немецких школьников. В своей наивности добрый Боркгейм не по­дозревал, что крылатое в свое время выражение Бакунина — «радость разрушения — творческая радость» — впервые появилось в одной из статей «Deutsche Jahrbucher» в то время, когда Бакунин жил в кругу немецких младогегельянцев и вместе с Марксом и Руге был восприемником от купели «Deutsch-Franzosische Jahrbucher».

Понятно, что Маркс с тайным ужасом смотрел на подобные стилистические упражнения и упи­рался руками и ногами, когда Боркгейм пытался использовать для своей тарабарщины статьи, которые Энгельс напечатал про­тив Бакунина в «Neue Rheinische Zeitung », так как эти статьи «удивительно подходили к намере­ниям Боркгейма». Маркс требовал, чтобы Боркгейм не использовал эти статьи с оскорбительной целью, ибо Энгельс — давнишний личный друг Бакунина. Энгельс тоже запротестовал, и таким образом затея Боркгейма не удалась. С своей стороны и Иоганн Филипп Беккер просил Боркгейма не нападать на Бакунина, но получил в ответ «грозное письмо»: Боркгейм, как о том писал Маркс Энгельсу, заявлял «со свойственной ему деликатностью», что по-прежнему остается его другом и будет продолжать оказывать ему денежную поддержку (впрочем, весьма незначительную), но что отныне политика должна быть исключена из их переписки. При всей своей дружбе к Боркгейму Маркс находил, что его «русофобия» приняла опасные размеры 1 .

Сам он сохранил дружеское отношение к Бакунину и тогда, когда последний принял участие в конгрессах Лиги мира и свободы. Уже после того как первый из этих конгрессов состоялся в Же­ неве, Маркс послал Бакунину экземпляр «Капитала» с надписью; не получив ни слова благодарно­сти в ответ, он осведомился у одного русского эмигрант а 2 в Женеве, которому он писал по друго­му поводу, о «своем старом друге Бакунине», выражая, впрочем, некоторое сомнение, остается ли еще Бакунин его другом. Ответом на этот косвенный запрос было письмо Бакунина от 22 декабря; в этом письме Бакунин обещал вступить на тот же боевой путь, по которому Маркс следовал уже в течение двадцати лет.

Но в тот день, когда Бакунин писал письмо Марксу, Генеральный Совет уже постановил откло­нить переданное Беккером предложение принять в Интернационал Альянс социалистической де­мократии. Марксу принадлежала инициатива этого решения. Он знал о существовании Альянса, возвещенного в «Vorbote», но считал его до того момента лишь местным женевским растением, мертворожденным и в общем безобидным. Он знал старого Беккера, который любил кружковщи­ну, но был вполне надежным человеком. Теперь же Беккер прислал программу и устав Альянса и писал при этом, что цель Альянса — восполнить собою недостаток «идеализма» в Интернациона­ле. Эта претензия вызвала в Генеральном Совете «большую ярость, — как писал Маркс Энгельсу, — в особенности среди французов», и Генеральный Совет тотчас же постановил отклонить пред­ложение. Марксу было поручено отредактировать это постановление. Что он сам был до некото­рой степени взволнован, показывает письмо, которое он написал 18 декабря «после полуночи» Энгельсу, обращаясь к нему за советом. «На этот раз Боркгейм ока­зался прав», — прибавил он. Его возмутила не столько программа, сколько устав Альянса. Про­грамма объявляла Альянс прежде всего атеистическим; она требовала уничтожения всякого рели­гиозного культа, замены веры научным знанием, божественной справедливости — человеческой. Затем она требовала политического, экономического и социального уравнения классов и полов, причем предлагалось начать с отмены права наследования. Далее, для всех детей обоего пола, на­чиная с рождения, ока требовала одинаковых средств развития, т. е. содержания, воспитания и обучения на всех ступенях науки, промышленности и искусства. Наконец, программа отвергала всякую политическую деятельность, которая не ставила своей прямой и непосредственной задачей победу рабочего дела над капиталом.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIV, стр. 122. — Ред. А. А. Серно-Соловьевича. — Ред.

Маркс отозвался об этой программе весьма нелестно. Несколько позднее он назвал ее «винегре­ том отшлифованных общих мест», «бессмысленной болтовней, четками вздорных вымыслов, пре­тендующих на то, чтобы внушать страх, и рассчитанных лишь на минутный успех». Но в теорети­ческих вопросах Интернационал по необходимости проявлял сначала большую терпимость. Ведь его историческая задача состояла именно в том, чтобы выработать из своей практической деятель­ности общую программу международного пролетариата.

Тем важнее была для Интернационала его организация как предпосылка всякой успешной практической деятельности. Устав же бакунинского Альянса пытался роковым образом вторг­нуться в эту организацию: хотя Альянс и объявил себя ветвью Интернационала, устав которого он целиком принимал, но он желал создать свою особую организацию. Учредители его собрались в Женеве в качестве временного центрального комитета. По проекту Альянса в каждой стране должны были быть учреждены национальные бюро, имевшие целью создание местных групп и способствование их приему в Интернационал. На ежегодных конгрессах Интернационала предста­ вители Альянса как ветви Интернационала желали устраивать свои публичные заседания в от­дельном помещении.

Энгельс сразу и решительно выступил против такого предложения: создалось бы два Генераль­ных Совета и два конгресса. При первом же случае у практического Генерального Совета в Лон­доне вышло бы столкновение с «идеалистическим» Генеральным Советом в Женеве. В остальном Энгельс советовал действовать хладнокровно: резкое выступление раздражило бы ненужным об­разом весьма многочисленных среди рабочих (в особенности в Швейцарии) филистеров и повре­дило бы Интернационалу. Нужно ответить этим людям спокойным, но решительным отказом, ска­зав им, что они избрали специальную область, поэтому следует подождать, пока не выяснится, чего они в ней достигнут. Пока же ничто не препят­ствует тому, чтобы члены одной ассоциации были также и членами другой. Относительно теоре­тической программы Альянса Энгельс также нашел, что никогда не читал ничего более жалкого. Бакунин, по-видимому, стал «совершенным ослом». Это выражение не означало, впрочем, особой враждебности к Бакунину: Маркс, например, ругал в письмах своего преданного друга Беккера «старым путаником». Маркс и Энгельс вообще очень щедро употребляли такие почетные титулы в своих интимных письмах.

Между тем Маркс успокоился и предложил проект постановления Генерального Совета, откло­нявшего принятие Альянса в состав Интернационала, так что ничего нельзя было возразить ни против формы, ни против содержания ответа. Небольшой выпад против Беккера содержался лишь в указании на то, что вопрос этот был уже предрешен некоторыми из учредителей Альянса, когда они в качестве членов Интернационала соучаствовали в решении Брюссельского конгресса откло­нить слияние Интернационала с Лигой мира и свободы. По существу мотивировка отказа своди­лась к тому, что существование второй международной корпорации, действующей как внутри Ин­тернационала, так и вне его, было бы самым верным средством разрушения организации самого Интернационала.

Весьма неправдоподобно утверждение, что Беккера это постановление привело в ярость. Более похоже на истину указание Бакунина, что Беккер был с самого начала против учреждения Альян­са, но его предложение было отвергнуто большинством голосов его тайного союза; он хотя и же­лал сохранить этот тайный союз, члены которого должны были действовать внутри Интернацио­ нала и в духе его, но требовал безусловного вступления их в Интернационал во избежание всякого соперничества. Во всяком случае женевский Центральный комитет Альянса ответил на отрица­тельное постановление Генерального Совета новым предложением — включить секции Альянса в секции Интернационала, если Генеральный Совет признает теоретическую программу Альянса.

Между тем Маркс получил встречное письмо Бакунина от 22 декабря; но его подозрительность была уже настолько возбуждена, что он не обратил внимания на этот «сентиментальный подход». Точно так же и новое предложение Альянса вызвало у него недоверие, но он не поддался ему и ответил исключительно по существу. По предложению Маркса Генеральный Совет 9 марта 1869 г. постановил, что в его задачи не входит обсуждение теоретических программ отдельных рабочих партий. Рабочий класс находится на столь различных ступенях развития в разных странах, что его реальное движение выражается в весьма разнообразных теоретических формах. Общность действия, вызываемого к жизни Интернациона­лом, обмен идеями через посредство разных органов его секций во всех странах и, наконец, пре­ния на общих конгрессах приведут постепенно к выработке и общетеоретической программы для всего рабочего движения, А пока Генеральному Совету приходится лишь следить за тем, соответ­ствует ли общее направление отдельных рабочих программ общему направлению Интернациона­ла, т. е. задаче полного освобождения рабочего класса.

В этом отношении программа Альянса содержит фразу, допускающую опасные недоразумения. Политическое, экономическое и социальное уравнение классов ведет, если его понимать букваль­но, к гармонии между капиталом и трудом, которую проповедуют буржуазные социалисты. Под­линной же тайной пролетарского движения и великой целью Интернационала является уничтоже­ ние классов. Но так как «уравнение классов» попало в программу Альянса, как явствует из общего смысла, только вследствие описки, то Генеральный Совет уверен, что Альянс откажется от этой сомнительной фразы; тогда не представится никаких затруднений к превращению секций Альянса в секции Интернационала. Если такое превращение последует, то согласно уставу Интернационала Генеральный Совет должен быть поставлен в известность относительно местонахождения и числа членов каждой новой секции.

На этом основании Альянс исправил вызвавшую возражения фразу в желательном для Гене­рального Совета смысле; 22 июня он известил Совет, что прекращает свое существование, и пред­ложил своим секциям превратиться в секции Интернационала. Женевская секция, во главе кото­рой стоял Бакунин, была принята единогласным постановлением Генерального Совета в состав Интернационала. И тайный союз Бакунина был якобы распущен, но фактически он продолжал существовать, хотя и в менее строгой организационной форме, а сам Бакунин действовал и далее в духе программы, которую составил для себя Альянс. С осени 1867 г. до осени 1869 г. Бакунин жил на берегу Женевского озера, частью в самой Женеве, частью в Вевэ и Кларансе, и приобрел боль­шое влияние среди романских рабочих Швейцарии.

Бакунину в этом помогали своеобразные условия, в которых жили эти рабочие. Для правильно­сти суждения о тогдашнем положении вещей не следует забывать, что Интернационал не был пар­тией с определенной теоретической программой; он допускал в своей среде самые разнообразные направления, как это признал сам Генеральный Совет в обращении к Альянсу. Еще и теперь мож­но проследить по «Vorbote», что даже столь ревностный и заслуженный борец этого великого Союза, как Беккер, никогда не принимал близко к сердцу теоретических вопросов. Так и в женевской секции Интернационала представлены были два очень различных течения. На одной сто­роне была «fabrique» 1 , под которой женевский диалект разумел квалифицированных и хорошо оп­лачиваемых рабочих ювелирной и часовой промышленности, почти исключительно местных уро­женцев, а на другой — «gros m e tiers» 2 , представленные по преимуществу строительными рабочи­ми, почти исключительно иностранцами, в частности немцами, которые добивались для себя ма­ло-мальски сносных условий труда только при помощи постоянных стачек. Первые обладали из­бирательным правом, вторые же не обладали им. Но вследствие своей немногочисленности «фаб­рика» не могла рассчитывать на самостоятельный успех при выборах и поэтому была очень склонна к избирательным компромиссам с буржуазными радикалами; между тем «грубые ремес­ла», для которых не существовало такого рода соблазна, скорее увлекались прямым революцион­ным действием в той форме, которую проповедовал Бакунин.

Еще более широкое поле для пропаганды Бакунин нашел среди рабочих-часовщиков в Юре. Это не были квалифицированные рабочие по изготовлению предметов роскоши, они большею ча­стью работали на дому, и их жалкому существованию постоянно угрожала конкуренция амери­канских машин. Рассеянные небольшими гнездами в горах, они были мало подготовлены к массо­вым политическим движениям, а если и годились для этого, то печальный опыт в прошлом отпу­гивал их от политики. Агитацию в пользу Интернационала начал среди них врач Кулери; он был гуманный человек, но плохо разбирался в политических вопросах. Он склонял рабочих к избира­ тельным соглашениям не только с радикалами, но даже с монархически настроенными невшатель- скими либералами, причем рабочие постоянно попадали из-за него впросак. После полного прова­ла политики Кулери юрские рабочие нашли нового руководителя в лице молодого учителя про­мышленной школы в Локле Джемса Гильома; он вполне слился с их образом мыслей и стал изда­вать местную газетку «Progr e s» («Прогресс»), защищая в ней идеалы анархического общества, в котором все люди свободны и равны. Когда Бакунин в первый раз приехал в Юру, он нашел впол­не подготовленную почву для своего посева, и тамошние бедняки скорее повлияли на него, чем он на них, ибо осуждение всякой политической деятельности стало с тех пор значительно резче про­являться у Бакунина, чем до того.

Но пока еще среди секций романской Швейцарии царил мир. В январе 1869 г. они объедини­лись в Федеральный совет, главным образом по настоянию Бакунина, и стали издавать большой еженедельник под заглавием « E galit e » («Равенство»). В нем участвовали Бакунин, Беккер, Эккариус, Варлен и другие извест­ные члены Интернационала. Бакунину принадлежала также инициатива выступления романского Федерального совета перед лондонским Генеральным Советом с предложением внести в програм­му Базельского конгресса вопрос о наследовании. На это Бакунин имел полное право, так как об­суждение подобных вопросов составляло одну из главных задач конгрессов Интернационала, и Генеральный Совет принял его предложение.

  • •  «фабрика». — Ред.
  • •  «грубые ремесла». — Ред.

Маркс, конечно, усмотрел и в этом как бы вызов на борьбу со стороны Бакунина, но был дово­лен таким вызовом.

5 Базельский конгресс

На ежегодном конгрессе, заседавшем 5 и 6 сентября 1869 г. в Базеле, Интернационал сделал во­енный смотр своей деятельности за пятый год своего существования.

Это был самый оживленный из всех пережитых годов. Он ознаменовался многочисленными «партизанскими стычками между капиталом и трудом», стачками, о которых все больше и больше говорили среди имущих классов Европы, считая, что они вызваны не бедственным положением пролетариата и не деспотизмом капитала, а тайными происками Интернационала.

И вследствие этого еще больше возрастало грубое желание сразить движение силой оружия. Даже в Англии дело дошло до кровавых столкновений между бастующими углекопами и войска­ми. В угольных округах Луары пьяная солдатня устроила кровавую расправу при Рикамари, во время которой двадцать рабочих — среди них две женщины и ребенок — были расстреляны и значительное число рабочих ранено. Но отвратительнее всего было то, что происходило в Бельгии, этом «образцовом государстве континентального конституционализма, уютном, хорошо отгоро­женном маленьком раю помещиков, капиталистов и попов» 1 , — как сказано было в воззвании Ге­нерального Совета, написанном Марксом с громадным размахом; оно призывало всех рабочих Ев­ропы и Соединенных Штатов оказать помощь жертвам безудержной жадности к прибыли, павшим в бойне, учиненной в Серене и Боринаже. «Бельгийское правительство устраивает свое ежегодное избиение рабочих с точностью, не уступающей ежегодному обращению земли вокруг солнца» 2 , — говорилось в воззвании.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XIII, ч. I , стр. 304. — Ред. Там же. — Ред.

Кровавые посевы приготовили жатву для Интернационала. В Англии осенью 1868 г. произошли первые выборы на основании нового избирательного закона, и они вполне подтвердили основа­тельность предостережений Маркса против односторонней политики Лиги реформы. Ни один представитель от рабочих не был избран. Победили «золотые мешки», и Гладстон снова очутился у кормила правления. Но он и не думал серьезно изменить курс в ирландском вопросе или идти навстречу тред-юнионам в их справедливых требованиях. Это влило свежие силы в Новый юнио­низм. На годовом конгрессе тред-юнионов в Бирмингаме в 1869 г. представители тред-юнионов самым настойчивым образом приглашали организованных рабочих королевства примкнуть к Ин­тернационалу. И не только потому, что интересы рабочего класса повсюду одинаковы, но также и потому, что принципы Интернационала способны обеспечить мир между всеми народами земного шара. Летом 1869 г. возникла угроза войны между Англией и Североамериканским союзом, и от имени Генерального Совета было послано составленное Марксом обращение к Национальному союзу рабочих Соединенных Штатов, в котором говорилось: «Теперь наступила ваша очередь воспрепятствовать войне, которая, несомненно, отбросила бы назад на неопределенное время рас­тущее движение рабочего класса по обе стороны океана» 1 . Обращение это вызвало живой отклик по ту сторону океана.

Во Франции рабочее движение тоже успешно продвигалось вперед. Полицейские преследова­ния Интернационала по обыкновению лишь содействовали возрастанию числа его сторонников. Вмешательство и помощь, оказанные Генеральным Советом при многочисленных стачках, приве­ли к учреждению профессиональных союзов; запретить их было невозможно, как ни силен в них был дух Интернационала. На выборах 1869 г. рабочие еще не выставили собственных кандидатов, но поддерживали кандидатов крайней левой буржуазной партии, которая провозгласила очень ра­дикальную избирательную программу. Этим они по крайней мере косвенно содействовали тяжко­му поражению Бонапарта в больших городах, хотя плоды их усилий в данный момент еще раз достались буржуазной демократии. Но и помимо этого Вторая империя уже начинала тогда тре­щать по всем швам: извне она получила тяжелый удар от испанской революции, которая осенью 1868 г. изгнала из страны королеву Изабеллу.

Несколько другое направление приняли события в Германии, где бонапартизм еще не приходил в упадок, а, наоборот, пока усиливался. Национальный вопрос вызвал раскол в германском рабочем классе, и этот раскол был серьезной помехой для профессионального движения, которое начало было там развиваться. Швейцер попал в затруднительное положение вследствие неверного пути, выбранного им для сво­ей агитации в профессиональных союзах, и не был в состоянии восстановить свой прежний авто­ритет. Необоснованные и частые доносы, направленные против его честности, все же внушили не­доверие некоторым из его сторонников, а он сам имел неосторожность небольшим государствен­ным переворотом подвергнуть серьезной опасности свою пока еще незначительно поколебленную репутацию.

  • С м. К . Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XIII, ч. I , стр. 309. — Ред.

Вследствие этого меньшинство Общегерманского рабочего союза отпало и объединилось с нюрнбергскими союзами в новую Социал-демократическую партию, члены которой называли себя по месту возникновения партии «эйзенахцами». Обе фракции сначала упорно боролись между со­бой, но по отношению к Интернационалу заняли приблизительно одинаковую позицию. Их пози­ ция, будучи по существу одинакова, разнилась по форме, так как они были вынуждены считаться с германским законом о союзах. Маркс и Энгельс были в высшей степени недовольны, когда Либк- нехт козырял Генеральным Советом Интернационала против Швейцера, на что он не имел никако­ го права. Хотя они и приветствовали «процесс распада лассалевской церкви», но и с другим на­правлением не знали что делать, до тех пор пока организация его совершенно не отделится от Не­мецкой народной партии, сохраняя с нею в крайнем случае лишь некоторый сговор по отдельным вопросам ( loses Kartellverhaltnis ). Они по-прежнему считали, что Швейцер как полемист превосхо­дит всех своих противников.

Более единодушно развивалось австро-венгерское рабочее движение, которое возникло только после поражений Австрии в 1866 г. Лассальянство там совершенно не привилось, но тем большие массы сплотились вокруг знамени Интернационала, как докладывал Генеральный Совет в годовом отчете Базельскому конгрессу.

Конгресс собрался, таким образом, при весьма благоприятных перспективах. Хотя он насчиты­вал всего 78 членов, но имел гораздо более «интернациональный» вид, чём прежние конгрессы. В общем на нем были представлены девять стран. От Генерального Совета присутствовали, как все­гда, Эккариус и Юнг и, кроме того, двое из наиболее выдающихся тред-юнионистов — Аппльгарт и Лекрафт. Франция послала 26 делегатов, Бельгия — 5, Германия — 12, Австрия — 2, Швейцария — 23, Италия — 3, Испания — 4 и Северная Америка — 1. Либкнехт был представителем новой фракции эйзенахцев, а Мозес Гесс — берлинской секции. Бакунин имел кроме французского еще и итальянский мандат, Гильом был по­слан от Локля. Председательствовал на конгрессе опять Юнг.

Заседания конгресса были посвящены сначала организационным вопросам. По предложению Генерального Совета конгресс единогласно постановил посоветовать всем секциям и присоеди­нившимся к Интернационалу обществам, чтобы они упразднили у себя должность президента, как это сделал Генеральный Совет уже за несколько лет до того: рабочей ассоциации не подобает со­хранять монархический и авторитарный принцип; даже там, где должность президента является лишь чисто почетной, она все же заключает в себе нарушение демократического принципа. В про­тивовес этому Генеральный Совет предложил расширить его полномочия; он желал быть право­мочным исключать до решения ближайшего конгресса каждую секцию, действующую в противо­ речии с духом Интернационала. Предложение было принято с тем ограничением, что федеральные советы — там, где только они существуют, — должны быть до исключения секций запрошены по этому поводу. Бакунин и Либкнехт живо поддерживали это предложение, что было вполне понят­но со стороны Либкнехта, но не со стороны Бакунина: этим он шел против своего анархического принципа, каковы бы ни были его оппортунистические соображения. Вероятнее всего, он хотел победить черта с помощью Вельзевула и рассчитывал на поддержку Генерального Совета в борьбе против всякой парламентско-политической деятельности, которая была в его глазах чистейшим оппортунизмом. В этом взгляде Бакунина могла лишь укрепить известная речь Либкнехта, резко выступившего против участия Швейцера, а также Бебеля в работе Северогерманского рейхстага. Но Маркс не одобрял речи Либкнехта, и таким образом Бакунин произвел расчет без хозяина; ему пришлось вскоре убедиться, что нарушение принципов всегда мстит за себя.

Из теоретических вопросов, которыми должен был заняться конгресс, первое место занимали вопросы об общественной собственности на землю и о наследственном праве. Первый из них фак­тически был уже разрешен в Брюсселе. Быстрее, чем в предшествующем году, большинством 54 голосов, было решено, что общество имеет право превращать землю в общественную собствен­ность, и затем большинством 53 голосов было признано, что такое превращение необходимо в ин­тересах общества. Меньшинство преимущественно воздержалось от голосования: против второго постановления голосовало всего 8 делегатов, а против первого — лишь 4. Относительно практиче­ ского осуществления этого постановления были высказаны весьма разнообразные мнения. Окон­чательное их обсуждение было отложено до следующего конгресса в Париже

По вопросу о праве наследования Генеральный Совет выработал доклад, который с присущим Марксу мастерством сводил к немногим положениям основные взгляды Интернационала. Как и все остальные буржуазные законы, законы о наследовании являются не причиной, а выражением, юридическим следствием экономической организации общества, основанного на частной собст­венности на средства производства. Не право получать по наследству рабов было причиной рабст­ва, а наоборот — рабство было причиной наследования рабов. Когда средства производства сде­лаются общественной собственностью, право наследования, поскольку оно имеет социальное зна­чение, само собой исчезнет, так как человек может оставлять после себя только то, чем владел при жизни. Поэтому великой целью остается упразднение тех учреждений, которые предоставляют отдельным лицам на всю их жизнь преимущество присваивать себе плоды труда многих других людей. Провозглашать уничтожение права наследования как исходный пункт социальной револю­ции так же нелепо, как желать отменить законодательство о договорах между покупателями и продавцами при сохранении теперешнего состояния товарообмена. Такая отмена была бы непра­ вильной в теории и реакционной на практике. Изменения в наследственном праве могут наступить лишь в переходную эпоху, когда, с одной стороны, современные экономические основы общества еще не преобразованы, но, с другой стороны, рабочий класс обладает уже достаточной силой, что­бы провести подготовительные меры для радикального преобразования общества. В качестве та­ких переходных мер Генеральный Совет рекомендовал расширение налогов на наследство и огра­ничение права наследования по завещанию. Это право еще более суеверно, чем право семейного наследования, ибо еще более усиливает основы частной собственности.

В противоположность такой точке зрения комиссия, которой была поручена разработка этого вопроса, предлагала выставить отмену права наследования как основное требование рабочего класса. Но она обосновывала свое предложение только несколькими идеологическими общими местами, вроде таких, как: «преимущественные права», «политическая и экономическая справед­ливость», «социальный порядок». Во время довольно кратких прений за доклад Генерального Со­ вета высказались наряду с Эккариусом бельгиец Де Пап и француз Варлен, в то время как Бакунин защищал доклад комиссии, духовным отцом которого он и являлся. Он отстаивал его в силу якобы практических, но тем не менее призрачных соображений, утверждая, что без упразднения наслед­ственного права нельзя добиться общественной собственности. Если захотят отнять у рабочих их землю, то они воспротивятся этому, но при отмене наследственного права они не почувствуют се­бя непосредственно задетыми в своих интересах, и частнал собственность на землю будет таким образом постепенно вымирать. При поименном голосо­вании проекта комиссии получилось следующее соотношение числа голосов: за доклад — 32 го­лоса, против — 23, 13 воздержалось и 7 отсутствовало, в то время как при голосовании проекта Генерального Совета получилось 19 голосов — за, 37 — против, 6 — воздержавшихся и 13 — от­сутствовавших. Таким образом, абсолютного большинства не собрал ни один из проектов, и обсу­ждение вопроса не дало осязательных результатов.

Базельский конгресс вызвал как в буржуазном, так и в пролетарском мире еще более живой от­клик, чем предшествовавшие ему. Буржуазные ученые наполовину с ужасом, наполовину со зло­радством установили выявившийся, наконец, коммунистический характер Интернационала; в про­летарской же среде решения конгресса об общественной собственности на землю вызвали радост­ный отклик. В Женеве немецкая секция обратилась с манифестом к сельскохозяйственному насе­лению. Манифест этот сейчас же перевели на французский, итальянский, испанский, польский и русский языки, и он получил быстрое и широкое распространение. В Барселоне и Неаполе возник­ли первые секции сельских рабочих. В Лондоне на большом митинге была учреждена Лига земли и труда; в ее комитете заседали десять членов Генерального Совета, и ее лозунгом было: «Земля — народу!».

В Германии против решений Базельского конгресса неистовствовали «благородные рыцари» из Немецкой народной партии. Это сначала испугало Либкнехта и побудило его сделать заявление, что эйзенахская фракция не считает себя связанной решениями конгресса. К счастью, сильно воз­ мущенные рыцари Народной партии не удовольствовались этим и потребовали прямого отречения эйзенахцев от решений конгресса. Тогда Либкнехт развязался, наконец, с этой братией, как того давно желали Маркс и Энгельс. Но его первоначальное колебание было на руку Швейцеру. Он уже много лет «проповедовал» в Общегерманском рабочем союзе общественную собственность на землю. Маркс же, называя его поведение «наглостью», думал, что он лишь сейчас принялся за эту проповедь, и то только для издевательства над своими противниками. Энгельс сдержал свой гнев против «негодяя», по крайней мере настолько, что признал «очень ловким» то, что Швейцер дер­жит себя теоретически всегда совершенно корректно, прекрасно зная, что его противники будут разбиты в пух и прах, как только дело дойдет до теоретической точки зрения.

Между тем лассальянцы оставались не только самой замкнутой в своей организации немецкой рабочей партией, но и самой передовой в принципиальном отношении.

6 Женевские смуты

Поскольку базельские прения о наследственном праве были в некотором роде духовным по­единком между Бакуниным и Марксом, они, не закончившись, правда, определенным решением, все же приняли скорее неблагоприятное, чем благоприятное для Маркса направление. Из этого сделали вывод, что Маркс был больно задет и готовился сразить Бакунина сильным ударом; одна­ко такое утверждение не подтверждается фактами.

Маркс остался вполне доволен ходом Базельского конгресса. Он отдыхал тогда вместе с доче­рью Женни в Германии и 25 сентября писал из Ганновера дочери Лауре: «Я рад, что Базельский конгресс закончился и что он прошел сравнительно хорошо. Я всегда испытываю беспокойство в случаях, когда партию публично выставляют напоказ «со всеми ее язвами». Ни один из актеров не был на высоте принципов, но идиотизм высших классов исправляет ошибки рабочего класса. Че­рез какой бы крошечный германский город мы ни проезжали, всюду захолустные газетки были полны деяний этого «ужасного конгресса»» 1 .

Как и Маркс, Бакунин был в общем доволен ходом Базельского конгресса. Говорили, что своим предложением по вопросу о наследовании он хотел сразить Маркса и добиться посредством этой теоретической победы перенесения местопребывания Генерального Совета из Лондона в Женеву. Когда это ему не удалось, он якобы с тем большей горячностью обрушился в газете « E galit e » на Генеральный Совет. Эти утверждения повторялись столь часто, что превратились в настоящую легенду. Между тем все это выдумка от начала до конца: после Базельского конгресса Бакунин во­обще не написал ни одной строчки в «Egalite»; до Базельского конгресса, в июле и августе 1869 г., он был, правда, главным редактором этой газеты, но в длинном ряде его статей тщетно было бы искать каких-либо следов враждебности к Генеральному Совету или к Марксу. В частности, четы­ре статьи о «Принципах Интернационала» написаны вполне в духе тех начал, на которых был ос­нован этот великий Союз. Если Бакунин и высказывал в них некоторые опасения относительно рокового влияния на пролетарских депутатов того, что Маркс называл «парламентским кретиниз­мом», то, во-первых, эти опасения с того времени в достаточной мере подтвердились, а во-вторых, они были весьма невинны по сравнению с одновременными горячими выпадами Либкнехта про­тив соучастия рабочего класса в буржуазном парламентаризме.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXVI, стр. 31. — Ред.

Затем, если даже воззрения Бакунина на право наследования и были лишь причудой, то он все же был вправе требовать обсуждения их; ведь на конгрессах Интернационала дискутировались и более странные причуды, однако никто не приписывал их авторам какого-либо коварства. Предъ­явленное же ему обвинение в желании добиться переселения Генерального Совета из Лондона в Женеву он разбил следующими краткими и меткими словами: «Никто ему этого не говорил, никто не мог сказать ему этого, потому что я первый со всей возможной энергией выступил бы против такой меры, если бы она была предложена, настолько она показалась бы мне роковой для будуще­го Интернационала. Правда, женевские секции сделали за очень короткое время огромные успехи. Но в Женеве царит еще слишком узкий, слишком специально женевский дух, чтобы туда можно было перенести Генеральный Совет Международного Товарищества Рабочих. К тому же ясно, что пока будет существовать современное политическое устройство Европы, Лондон останется един­ственным подходящим для него местопребыванием, и нужно быть сумасшедшим или подлинным врагом Интернационала, чтобы пытаться перенести Совет в другой город» 1 .

Но есть люди, которые считают Бакунина профессиональным лжецом; они скажут, что его за­явление есть не что иное, как придуманная задним числом отговорка. Однако и это возможное возражение отпадает ввиду того, что Бакунин еще до Базельского конгресса решил переселиться после конгресса из Женевы в Локарно. Решил он это ввиду обстоятельств, изменить которые было не в его власти. Он находился в крайне тяжелом материальном положении; предстояли роды у его жены, и он решил ожидать их в Локарно. Сам он намеревался заняться там переводом на русский язык I тома «Капитала». Один его молодой почитатель, некий Любавин, подыскал для него рус­ского издателя 2 , который согласился заплатить за перевод 1200 рублей, и Бакунин получил 300 рублей в виде аванса.

Таким образом, все мнимые интриги, которыми Бакунин будто бы занимался до или после Ба-зельского конгресса, обращаются в ничто; но все же у него остался горький привкус от этого кон­гресса. Под влиянием натравливания со стороны Боркгейма Либкнехт заявил в присутствии треть­их лиц, будто у него имеются доказательства, что Бакунин — агент русского правительства. Баку­нин созвал в Базеле суд чести, и Либкнехту было предложено обосновать на суде свое обвинение. Никаких оснований для этих обвинений у него не оказалось, и суд чести выразил ему резкое порицание. Это не помешало Либкнехту, который после кёльнского процесса коммунистов и со времени эмигрантства был слишком склонен видеть повсюду шпионов, честно протянуть противнику руку примирения, которую Бакунин так же честно пожал.

  • С м. «Материалы для биографии М. Бакунина» под ред. Полонского, Госиздат, 1928, т. 3, стр. 184. — Ред. Полякова Н. П. — Ред.

Тем обиднее было для Бакунина, что несколько недель спустя, 2 октября, Мозес Гесс выступил в парижской газете «Reveil» («Пробуждение») со старой сплетней. Гесс, бывший немецким деле­гатом в Базеле, обещал изложить тайную историю конгресса и в связи с этим рассказывал об «ин­тригах» Бакунина, будто бы имевших целью опрокинуть принципиальные основы Интернациона­ ла и перетянуть Генеральный Совет из Лондона в Женеву. Интриги эти, по его словам, разбились в Базеле. В заключение Гесс высказывал гнусное подозрение, что хотя он не сомневается в револю­ционных воззрениях Бакунина, но этот русский является близким идейным родственником Швей­цера, а именно в Базеле немецкие делегаты обвиняли Швейцера в том, что он — уличенный агент немецкого правительства. Злостное намерение этого доноса бросалось в глаза тем яснее, что не­возможно было усмотреть никакого «близкого родства» между агитацией Бакунина и агитацией Швейцера. И лично эти два человека не имели ни малейших точек соприкосновения друг с дру­гом.

Конечно, Бакунин поступил бы умнее всего, не обратив никакого внимания на эту совершенно нелепую статью. Но нетрудно понять, что он был взбешен постоянными сомнениями в его поли­тической честности и тем больше выходил из себя, чем коварнее на него нападали из-за угла. По­этому он написал опровержение, но сгоряча написал его слишком длинно и сам понимал, что «Reveil» не сможет принять его статью. Он очень резко нападал на «немецких евреев», причем, однако, говоря о пигмеях вроде Боркгейма и Гесса, он делал исключение для таких «великанов», как Лассаль и Маркс. Бакунин решил использовать свою длинную полемическую статью в качест­ве предисловия к обширной книге о своем революционном кредо и послал ее в Париж Герцену с просьбой найти для нее издателя. К этой статье он присоединил более краткое объяснение для га­зеты «Reveil». Но Герцен опасался, что и оно не будет принято газетой; поэтому он сам написал статью в защиту Бакунина, против Гесса, и «Reveil» не только напечатала ее, но и снабдила при­мечанием от редакции, которое вполне удовлетворило Бакунина.

Однако большая статья Бакунина очень не понравилась Герцену. Он осуждал выпады против «немецких евреев» и был особенно удивлен тем, что Бакунин ополчается на столь мало известных людей, как Боркгейм и Гесс, вместо того чтобы направить свой клинок против Маркса. На это Ба­кунин ответил 28 октября, что хотя он и считает Маркса зачинщиком всей полемики, но по двум причинам пощадил его и даже назвал «великаном». Первая из этих причин — справедливость. «Оставив в стороне все его гадости против нас, нельзя не признать, я по крайней мере не могу не признать за ним огромных заслуг по делу социализма, которому он служит умно, энергически и верно, вот уж скоро 25 лет и в котором он несомненно опередил нас всех. Он был одним из первых, чуть ли не главным основателем Интернационала. А это в моих глазах заслуга огромная, которую я всегда признавать буду, что бы он против нас ни делал» 1 .

Далее Бакунин говорил, что он руководствуется также политическими и тактическими сообра­жениями по отношению к Марксу, «который меня терпеть не может, да я думаю, и никого, кроме себя и разве близких своих, не любит... Маркс несомненно полезный человек в Интернационале. Он в нем еще до сих пор один из самых твердых, умных и влиятельных опор социализма, — одна из самых сильных преград против вторжения в него каких бы то ни было буржуазных направле­ний и помыслов, И я никогда не простил бы себе, если бы для удовлетворения личной мести я уничтожил или даже уменьшил его несомненно благодетельное влияние. А может случиться и ве­роятно случится, что мне скоро придется вступить с ним в борьбу, не за личную обиду, а по во­просу о принципе, по поводу государственного коммунизма, которого он и предводительствуемая им партия, английская и немецкая, горячие поборники. Ну, тогда будем драться не на живот, а на смерть. Но все в свое время, теперь же время еще не пришло» 2 .

В последнюю очередь Бакунин приводит одно тактическое соображение, которое, по его сло­вам, мешает ему напасть на Маркса. Если бы он открыто выступил против него, то три четверти членов Интернационала оказались бы его противниками. И наоборот — большинство будет на его стороне, если он выступит против той нищей братии, которая окружает Маркса; и сам Маркс по­чувствует радость или, вернее, «злорадство», как выразился по-немецки Бакунин в своем письме, написанном на французском языке.

Вскоре после этого письма Бакунин переселился в Локарно. Занятый своими личными делами, он в течение нескольких недель, которые прожил еще в Женеве после Базельского конгресса, поч­ти не принимал участия в местном рабочем движении, даже не написал ни одной строчки для « E galit e ». Его преемником в редакции был Робен, один бельгийский учитель, за год до того пере­селившийся в Женеву, а также Перрон, тот самый живописец по эмали, который редактировал газету еще до Бакунина. Оба они были единомыш­ленниками Бакунина, но писали и действовали вовсе не в его духе. Бакунин стремился просвещать и побуждать к самостоятельному действию рабочих «gros m e tiers», в которых пролетарско-революционный дух гораздо живее, чем в рабочих «fabrique». Он действовал по отношению к ним даже вразрез с их собственными комитетами, не говоря уже о противоречии с «fabrique», которая хотя и поддерживала «gros metiers» во время стачек, но делала из этой своей неоспоримой заслуги неправильный вывод, будто «gros metiers» должны во всех случаях идти по ее стопам. То, что Ба­кунин говорил против объективной опасности такой «политики инстанций», как мы назвали бы ее в настоящее время, представляет большой интерес даже теперь. Бакунин боролся с этим, имея в особенности в виду неискоренимую склонность «fabrique» к соглашению с буржуазным радика­лизмом. Робен же и Перрон, напротив, считали возможным склеить и замазать то противоречие между «fabrique» и «gros metiers», которое не было создано Бакуниным, а коренилось в социаль­ных противоположностях. Это приводило их к постоянному шатанию, не удовлетворявшему ни «fabrique» ни «gros metiers», а лишь широко раскрывавшему двери всевозможным интригам.

  • С м. «Письма М. А. Бакунина к А. И. Герцену и Н. П. Огареву», С.-Петербург 1906, стр. 338. — Ред. Там же, стр. 339. — Ред.

Мастером таких интриг был один русский эмигрант, проживавший тогда в Женеве, — Николай Утин. Он участвовал в русских студенческих волнениях в начале 60-х годов И, когда дело приняло опасный оборот, бежал за границу, где жил хорошо, получая изрядную годовую ренту — как го­ворили, от двенадцати до пятнадцати тысяч франков — от своего отца, откупщика водочной мо­нополии. Благодаря своим деньгам этот пустой болтун занял положение, которого никогда не до­бился бы своими умственными способностями. Успехи ему давались, однако, в области сплетен, где, как выразился однажды Энгельс, «люди занятые никогда не угонятся за теми, у кого есть вре­мя болтать целый день». Утин сунулся сначала к Бакунину, но встретил решительный отпор, и отъезд Бакунина из Женевы дал ему удобный случай преследовать путем сплетен этого ненавист­ного ему человека. Для этой благородной цели он потрудился не без успеха и вслед за тем бросил­ ся к ногам царя, смиренно прося о помиловании. Царь с своей стороны не оказался неумолимым, и во время русско-турецкой войны 1877 г. Утин сделался царским военным поставщиком, благодаря чему скопил еще большее, хотя наверное не более чистое богатство, чем то, которое ему дала тор­говля его отца водкой.

С такими людьми, как Робен и Перрон, Утину было тем легче достигать своих целей, что они при всей своей честности были невероятно беспомощны. В довершение всего они затеяли ссору с Генеральным Советом Интернационала, и как раз по таким вопросам, которые менее всего могли интересовать рабочих французской Швейцарии. « E galit e » жаловалась на то, что Генераль­ный Совет уделяет слишком много внимания ирландскому вопросу, что он не учреждает Феде­рального совета для Англии, что он не решает спора между Либкнехтом и Швейцером и т. п. Ба­кунин был здесь ни при чем, и если казалось, что он одобряет эти нападки или даже подстрекает к ним, то лишь потому, что Робен и Перрон принадлежали к числу его приверженцев, а газетка Джемса Гильома целила в ту же точку.

В частном циркуляре, помеченном 1 января 1870 г. и посланном кроме Женевы еще только Фе­деральным советам французского языка, Генеральный Совет дал отпор всем нападкам Робена. Очень резкий по форме, циркуляр этот держался строго в пределах существа дела. Любопытны и по настоящее время те основания, по которым Генеральный Совет отказывался учредить отдель­ный английский Федеральный совет. Он указывал на то, что, хотя инициатива революционного движения будет исходить, вероятно, от Франции, одна только Англия сможет послужить рычагом для серьезной экономической революции. Это единственная страна, где уже нет крестьян и где все землевладение сосредоточено в немногих руках. Это единственная страна, где капиталистическая форма производства овладела почти всем производством в стране, где широкие массы населения состоят из наемных рабочих. Это единственная страна, где классовая борьба и организация рабо­чего класса через тред-юнионы достигли известной степени всеобщности и зрелости. Наконец, благодаря господству Англии на мировом рынке всякая революция ее экономических отношений должна непосредственно отразиться на всем мире.

Но если, таким образом, у англичан имеются все необходимые материальные предпосылки для социальной революции, то, с другой стороны, им недостает духа обобщения и революционной страсти. Задача Генерального Совета заключается в том, чтобы влить в них этот дух и эту страсть, что ему и удается, как видно по жалобам влиятельнейших лондонских буржуазных газет на то, что Генеральный Совет отравляет национальный дух рабочего класса Англии и толкает его к револю­ционному социализму. Английский Федеральный совет, занимая среднее положение между Гене­ральным Советом Интернационала и Генеральным Советом тред-юнионов, не пользовался бы ни­каким авторитетом. С другой стороны, Генеральный Совет лишился бы своего влияния на этот ве­ликий рычаг пролетарской революции. Было бы глупо передать этот рычаг исключительно в анг­лийские руки и заменить серьезную и незаметную работу рыночной шумихой.

Но раньше чем этот циркуляр дошел по назначению, разразилась катастрофа в самой Женеве. В редакционном комитете «Egalite» семь членов были сторонниками Бакунина и только два — его противниками. Из-за одного совершенно незначительного, политически безразличного инцидента большинство поставило вопрос о доверии, и тогда обнаружилось, что Робен и Перрон со своей не­устойчивой политикой сидят между двух стульев. Меньшинство нашло поддержку в Федеральном совете, и семь членов большинства вышли из редакции; среди них оказался старый Беккер, кото­рый, пока Бакунин жил в Женеве, поддерживал с ним дружеские отношения, но вовсе не одобрял поведение Робена и Перрона. Заведование газетой « E galit e » перешло после этого в руки Утина.

7 «Конфиденциальное сообщение»

Тем временем Боркгейм продолжал свою кампанию против Бакунина.

18 февраля он жаловался Марксу, что «Zukunft» — газета, издаваемая Иоганном Якоби, отказа­лась поместить его «чудовищное письмо о русских делах, невероятную мешанину из всякой вся­чины» 1 , как писал Маркс Энгельсу. Вместе с тем Боркгейм, ссылаясь на Каткова, который в моло­дости был единомышленником Бакунина, но затем перешел в реакционный лагерь, высказывал подозрения насчет «некоторых не совсем чистых денежных историй Бакунина». Этому, однако, не придавали значения ни Маркс, ни Энгельс; последний с философским равнодушием заметил: «За­ем денег — слишком обычный у русских способ добывать средства к жизни, чтобы один русский мог по этому поводу упрекать другого» 2 . В непосредственной связи со своими сообщениями о происках Боркгейма Маркс писал, что Генеральный Совет должен решить, следовало ли исклю­чать в Лионе из Интернационала некоего Ришара, который позднее действительно оказался преда­телем. Он прибавил, что не может поставить в упрек Ришару ничего, кроме его рабской привязан­ности к Бакунину и связанных с ней чрезмерных мудрствований. «Похоже, что наш„ последний циркуляр произвел большую сенсацию, и в Швейцарии, равно как и во Франции, началась травля бакунистов. Однако всему есть мера, и я позабочусь о том, чтобы не было несправедливостей» 3 .

В резком противоречии с этими добрыми намерениями стояло то «Конфиденциальное сообщение» 1 , которое Маркс несколько недель спустя, 28 марта, направил через посредство Кугельмана брауншвейгскому комитету эйзенахцев. Сообщение это содержало в себе главным образом циркуляр Генерального Совета от 1 января, предназначенный только для Женевы и для Федеральных советов французского языка в Швейцарии, уже достигший своей практической цели и вызвавший даже «травлю» бакунинцев, которую осуждал Маркс. Нель­зя понять, для чего Марксу понадобилось отправить в Германию этот циркуляр, несмотря на такое нежелательное последствие, тем более что в Германии вообще не было никаких последователей Бакунина.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIV, стр. 295. — Ред. Там же, стр. 298. — Ред. Там же, стр. 296. — Ред.

И еще менее понятно то, что Маркс в своем «Конфиденциальном сообщении» снабдил цирку­ляр предисловием и заключением, которые могли гораздо больше, чем сам циркуляр, вызвать «травлю» Бакунина. Предисловие начиналось с горьких упреков по адресу Бакунина в том, что он сначала пытался пробраться в Лигу мира и свободы, в исполнительном комитете которой за ним, однако, постоянно зорко следили, как за «подозрительным русским». После того как он провалил­ся в этой Лиге со своими программными нелепостями, он примкнул к Интернационалу, чтобы превратить его в орудие своих личных целей. Для этого он основал Альянс социалистической де­мократии, а затем, когда Генеральный Совет отказался признать его, он объявил его распущен­ным; однако фактически Альянс продолжал существовать под руководством Бакунина, который старался достигнуть своей цели другим путем: он добился включения в программу Базельского конгресса вопроса о наследовании, чтобы одержать теоретическую победу над Генеральным Сове­ том и тем самым подготовить почву для перевода Генерального Совета в Женеву. Бакунин, по словам Маркса, организовал «форменную конспирацию», чтобы обеспечить себе большинство на Базельском конгрессе, но ему не удалось провести свои предложения, и Генеральный Совет остал­ ся в Лондоне. «Досада на эту неудачу, — а с успехом этого дела Бакунин, может быть, связывал всякие личные спекуляции», — проявилась в выпадах «Egalite» против Генерального Совета, на которые Генеральный Совет и ответил в своем циркуляре от 1 января.

Затем Маркс дословно воспроизводил циркуляр в своем «Конфиденциальном сообщении» и указывал, что еще до получения его в Женеве там наступил кризис, что романский Федеральный совет отнесся неодобрительно к выпадам « E galit e » против Генерального Совета и намерен подчи­нить газету строгому надзору и что после этого Бакунин отступил из Женевы в Тессин. «Вскоре умер Герцен. Бакунин, который с тех пор как задумал пролезть в руководители европейского рабочего движения, отрекся от Герцена, своего старого друга и учителя, — тотчас же после его смерти принялся расхваливать его. Почему? Гер­ цен, хотя был и сам богатым человеком, получал ежегодно на пропаганду 25000 франков от сочув­ ствующей ему псевдосоциалистической панславистской партии в России. Благодаря своим хва­лебным гимнам Бакунин получил в свое распоряжение эти деньги, а следовательно и «наследство Герцена», — несмотря на всю ненависть к институту наследования...» 1 . В то время в Женеве обра­ зовалась колония молодых русских эмигрантов, состоявшая из честно относящихся к своим убеж­дениям студентов. Борьба с панславизмом была главным пунктом их программы. Они, по словам Маркса, хотели войти в Интернационал как его ветвь и выставили пока своим представителем в Генеральном Совете Маркса; оба эти предложения были приняты. Вместе с тем они заявили, что в ближайшем будущем сорвут маску с Бакунина, так что скоро игра этого в высшей степени опасно­ го интригана будет раскрыта — по крайней мере в рамках Интернационала. Этим заканчивалось «Конфиденциальное сообщение».

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XIII, ч. I , стр. 355—367. — Ред.

Излишне перечислять многочисленные неверные данные, которые оно содержало относительно Бакунина. Обвинения, выставленные Марксом против Бакунина, тем более неосновательны, чем более тяжелыми они представляются. Это прежде всего относится к подозрениям, что Бакунин охотился за наследством Герцена. В России никогда не существовало псевдосоциалистической панславистской партии, которая давала Герцену 25 тысяч франков в год на пропаганду. Крошеч­ное зерно истины в этих россказнях сводилось к тому, что один молодой социалист, Бахметьев, основал в 50-х годах революционный фонд 2 в 20 тысяч франков, которым заведовал Герцен. Ни­чем не доказано, однако, что Бакунин проявлял какие-либо стремления положить этот фонд себе в карман. Менее всего об этом можно говорить на основании сердечной статьи Бакунина в «Mar-seillaise» («Марсельезе») Рошфора, посвященной памяти политического противника, бывшего его другом молодости. В крайнем случае его можно за эту статью упрекнуть в сентиментальности, но она-то, как и все вообще недостатки и слабости Бакунина, была прямой противоположностью тех свойств, которые вообще присущи «в высшей степени опасному интригану».

Уже из заключительных фраз «Конфиденциального сообщения» видно, что именно ввело в за­блуждение Маркса. Все ложные сведения были сообщены ему комитетом русских эмигрантов в Женеве, иначе говоря, Утиным или через его посредство Беккером. По крайней мере из од­ного письма Маркса к Энгельсу можно предположить, что самое худшее подозрение против Баку­нина — обвинение его в вымогательстве наследства Герцена — было порождено сведениями, дос­тавленными Марксу Беккером. С этим, однако, никак не согласуется то, что Беккер в сохранив­ шемся его письме от того времени к Юнгу хотя и жаловался на запутанность положения в Женеве, на ссоры между «fabrique» и «gros m e tiers», на «слабонервные обманчивые огоньки, как Робен, и на упрямые головы, как Бакунин», но в заключение хвалил последнего и говорил, что он «изме­нился к лучшему». Письма Беккера и русской эмигрантской колонии к Марксу не сохранились. В своем ответе, как официальном, так и частном, адресованном новой ветви Интернационала, Маркс счел более разумным не упомянуть ни словом о Бакунине. Как на главную задачу русской секции он указывал на содействие полякам, иначе говоря, советовал русским помочь освободить Европу от их собственного соседства. Он не без юмора принял предложение быть представителем моло­дой России и говорил, что человек никогда не знает, в какой странной компании он может ока­заться 1 .

  • 1 См . К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XIII , ч. I , стр. 366. — Ред.
  • 2 О бахметьевском фонде см. А. И. Герцен, Полное собрание сочинений и писем, 1920, т. XIV, стр. 414—419. —
    Ред.

Несмотря на эту шутливую форму речи, для Маркса было, видимо, большим удовлетворением, что Интернационал начал привлекать русских революционеров. Иначе непонятно, как он мог по­верить подобным подозрениям против Бакунина, получив их от совершенно неизвестного ему Утина; ведь раньше, когда сведения шли от его старого друга Боркгейма, он отвергал их. По странной случайности в то же самое время Бакунин был введен в обман одним русским эмигран­том, в котором он увидел первую ласточку грядущей русской революции и даже впутался в аван­тюру, которая сделалась опаснее для его репутации, чем все другие приключения его бурной жиз­ни.

Спустя несколько дней после того, как было написано «Конфиденциальное сообщение», 4 ап­реля, в Ла-шо-де-фон собрался второй ежегодный конгресс Романской федерации. Там дело дош­ло до открытого разрыва. Женевская секция Альянса, уже принятая Генеральным Советом в со­став Интернационала, просила об ее принятии в Романскую федерацию и о разрешении обоим ее делегатам участвовать в работах конгресса. Этому воспротивился Утин, ожесточенно нападая на Бакунина. Он называл женевскую секцию Альянса орудием интриг Бакунина; но у него оказался очень решительный противник в лице Гильома. Последний был ограниченным фанатиком и впо­следствии не меньше согрешил по отношению к Марксу, чем Утин по отношению к Бакунину; но все же он был по своему образованию и способностям иным человеком, нежели его жалкий противник. Он остался победителем с боль­шинством в 21 голос против 18. Меньшинство, однако, отказалось подчиниться воле большинства, и конгресс раскололся на две части. Таким образом вместо одного образовалось два конгресса; конгресс большинства постановил перенести место заседаний Федерального совета из Женевы в Ла-шо-де-фон и сделать органом федерации газету «Solidarit e » («Солидарность»). Предполагалось, что ее будет издавать Гильом в Нойенбурге.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIV, стр. 310. — Ред.

Меньшинство основывало свою обструкцию на том, что большинство-де на самом деле лишь случайное, так как в Ла-шо-де-фон представлены только пятнадцать секций, тогда как одна Жене­ва насчитывает тридцать секций, и все или почти все не желают, чтобы секция Альянса входила в состав Романской федерации. Большинство, напротив, настаивало на том, что секция, принятая Генеральным Советом, не может быть отвергнута Федеральным советом. Старый Беккер доказы­вал в своем «Vorbote», что все эти распри совершенно вздорны по существу и вызваны отсутстви­ем братских чувств с обеих сторон. Секция Альянса, которая в сущности рассчитана на теоретиче­скую пропаганду, совершенно не нуждается в том, чтобы ее приняли в национальный союз, тем более что ее считают орудием интриг Бакунина, которого в Женеве давно уже недолюбливают. Но если все-таки она желает быть принятой в федерацию, то отказывать ей в этом или превращать вопрос об ее принятии в повод для раскола было бы мелочностью и ребячеством.

Однако дело обстояло не так просто, как думал Беккер. Решения, принятые двумя конгрессами, после раскола хотя и имели между собою много точек соприкосновения, но расходились в том ос­новном вопросе, из-за которого, собственно, и возникли женевские осложнения. Конгресс боль­ шинства защищал точку зрения «gros m e tiers». Он отказывался от всякой политики, которая ставит себе целью социальное преобразование только путем национальных реформ, так как каждое поли­тически организованное государство есть не что иное, как средство капиталистической эксплуата­ции на почве буржуазного права. Поэтому всякое участие пролетариата в буржуазной политике служит лишь к укреплению теперешней системы и парализует революционное действие пролета­риата. В противовес этому конгресс меньшинства защищал точку зрения «fabrique»; он боролся против воздержания от политики, считая, что оно вредит рабочему движению, и рекомендовал участие в выборах не потому, что это приведет к освобождению рабочего класса, а потому, что парламентское представительство рабочих является хорошим средством для пропаганды и из так­тических соображений не следует им пренебрегать.

Новый Федеральный совет в Ла-шо-де-фон требовал, чтобы Генеральный Совет признал его руководителем Романской федерации. Генеральный Совет, однако, не удовлетворил этого требо­вания и 28 июня постановил, чтобы женевский Федеральный совет, за который стояло большинст­во женевских секций, сохранил свои прежние функции; новому же Федеральному совету предло­жено было принять какое-нибудь местное наименование. Этому решению, довольно справедливо­му и притом вызванному самим новым Федеральным советом, он не подчинился, а разразился жа­лобами на властолюбие и «авторитаризм» Генерального Совета, и вследствие этого к лозунгу о воздержании от политики присоединился второй лозунг — об оппозиции внутри Интернационала.

Генеральный Совет со своей стороны порвал всякую связь с Федеральным советом в Ла-шо-де-фон.

8
Ирландская амнистия и французский плебисцит

Зима 1869/1870 г. была для Маркса снова периодом разных физических недомоганий, но с него по крайней мере сняты были вечные денежные заботы. 30 июня 1869 г. Энгельс освободился от своей «милой коммерции» 1 и еще за полгода до того запросил Маркса, достаточно ли ему будет 350 фунтов стерлингов в год для жизни. Энгельс хотел заключить соглашение со своим компаньо­ном о том, чтобы тот в течение пяти или шести лет выплачивал эту сумму Марксу. К какому они пришли в конце концов соглашению, из переписки двух друзей не Выясняется. Во всяком случае Энгельс вполне обеспечил экономическое положение Маркса не только на пять-шесть лет, но и до самой его смерти.

В политической области оба друга в то время много занимались ирландским вопросом. Энгельс подробно изучал историю этого вопроса, но, к сожалению, результаты его работ остались неиз­данными 2 , а Маркс энергично настраивал Генеральный Совет в пользу ирландского движения, требовавшего амнистии фениев, осужденных без соблюдения законных форм и подвергавшихся позорному обращению в каторжной тюрьме. Генеральный Совет выразил свое преклонение перед твердостью и отвагой ирландского народа в этом движении и заклеймил политику Гладстона, ко­торый, несмотря на данное при выборах обещание амнистии, отказывался от нее или ставил усло­вия, оскорбительные для жертв гнилого правительства и для ирландского народа. Генеральный Совет резко обрушился на премьер-министра, разоблачая его в том, что, несмотря на свой ответственный пост, он выра­ жал восторженное одобрение мятежу американских рабовладельцев, а теперь проповедует англий­ скому народу необходимость подчинения, и далее, что все его поведение в вопросе об ирландской амнистии есть подлинный плод той «завоевательной политики», которую он пламенно клеймил у своих противников — консерваторов, отстранив их этим от власти. Генеральный Совет, по словам Маркса в письме к Кугельману, столь же решительно напал на Гладстона, как прежде на Пальмер-стона. «Здешние эмигранты-демагоги,— писал Маркс, — любят нападать на континентальных деспотов из безопасного далека. Для меня же это имеет лишь тогда свою прелесть, когда соверша­ется перед лицом самого тирана» 1 .

  • 1 См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIV, стр. 206. — Ред.
  • 2 Незаконченная рукопись Энгельса «История Ирландии» и часть подготовительных работ к ней опубликованы в «Архиве Маркса и Энгельса», т. X, стр. 59—263. — Ред.

Особенную радость доставил Марксу большой успех его старшей дочери в этой ирландской кампании. Так как английская печать упорно замалчивала все гнусности обращения с заключен­ ными в тюрьму фениями, то Женни Маркс под псевдонимом Уильямс, которым пользовался в 50-е годы ее отец, послала несколько статей в «Marseillaise» Рошфора 2 ; в них она изображала яркими красками, как обращаются с политическими преступниками в свободной Англии. Этих разоблаче­ний, появившихся в то время в самой, быть может, распространенной на континенте газете, Глад- стон не выдержал: через несколько недель большинство заключенных фениев было освобождено и выехало в Америку.

«Marseillaise» завоевала себе европейскую славу тем, что направила самые смелые удары на трещавшую по всем швам империю. В самом начале 1870 г. Бонапарт сделал последнюю отчаян­ную попытку спасти свой покрытый кровью и грязью режим ценою уступок буржуазии, произведя в премьер-министры либерального болтуна Оливье. Последний выступил с так называемыми «ре­формами»; но кошка не может не ловить мышей даже будучи при смерти, и Бонапарт потребовал для этих «реформ» подлинно бонапартистского освящения плебисцитом. Оливье имел слабость подчиниться и даже рекомендовал префектам развить «бешеную» деятельность для успеха пле­бисцита. Но бонапартовская полиция понимала лучше, чем этот пустой болтун, как устраивать удачный плебисцит. Накануне подачи голосов она раскрыла мнимый заговор бомбистов, будто бы задуманный членами Интернационала против жизни Бонапарта. Оливье из трусости спрятался за спину поли­ции, в особенности поскольку дело касалось рабочих. По всей Франции были произведены обыски и аресты среди тех «руководителей» Интернационала, которые были известны.

  • 1 См . К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, 1953, стр. 227 — 228. — Ред.
  • 2 Упоминаемые Мерингом статьи Женни Маркс по ирландскому вопросу опубликованы на русском языке; см. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т, XIII, ч. I , стр. 412—429. — Ред.

3 мая Генеральный Совет поспешил выступить с протестом против этого шулерства и заявил следующее: «Но в то же время этот устав обязывает все секции нашего Товарищества действовать открыто. Если бы даже в уставе не было об этом ясного указания, то, во всяком случае, самая сущность пролетарского Товарищества несовместима с какими-либо формами тайного общества. Если конспирирует рабочий класс, составляющий огромное большинство каждой нации и соз­дающий все богатства, — класс, представителем которого называет себя всякое, даже узурпатор­ское правительство, — то он конспирирует открыто, как солнце против мрака, — в полном созна­нии, что помимо него не может существовать никакой законной власти...

Преследования, которым подвергаются наши французские секции, очевидно, представляют со­бой не что иное как маневры, связанные с политикой плебисцита» 1 . Так на самом деле и было, но это низкое средство еще раз достигло своей низкой цели: «либеральная империя» была санкцио­нирована большинством семи миллионов голосов против полутора миллионов.

Однако после этого выдумка с заговором бомбистов окончилась ничем. Когда полиция растру­била, будто бы она нашла у членов Интернационала шифрованный словарь, в котором не могла разобрать ничего, кроме отдельных имен, как Наполеон, и отдельных химических выражений, как нитроглицерин, то это было слишком очевидным вздором, чтобы выступить с ним даже перед бо-напартовскими судьями. Обвинение поэтому свелось к тому же, в чем французские члены Интер­национала уже дважды обвинялись и привлекались к ответственности: участие в тайных или не­разрешенных обществах.

  • С м . К. Маркс и Ф. Энгельс, Со ч., т. XIII, ч. I , стр. 378—379. — Ред.
  • В немецком издании вместо Шален ( Chalain ) ошибочно напечатано Шатен ( Chatain ). — Ред.

После блестящей зашиты, которую на этот раз вел медник Шален 2 , впоследствии член Париж­ской Коммуны, 9 июля последовал ряд осуждений, причем наивысшими наказаниями были за­ключение на год в тюрьму и лишение на тот же срок прав чести. Но одновременно с этим во Франции разразилась буря, которая смела Вторую империю с лица земли.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования