В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Дешан Л.М.Истина, или Истинная система
Настоящее издание произведений малоизвестного французского философа Леже - Мари Дешана является наиболее полным. Оно включает произведения, характеризующие философские и социально - политические взгляды мыслителя, воссоздающие его концепцию утопического коммунизма.

Полезный совет

Если Вы заметили ошибку в тексте книги или статьи, пожалуйста, сообщите нам: [email protected].

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторМеринг Ф.
НазваниеКарл Маркс.История его жизни
Год издания1957
РазделКниги
Рейтинг0.30 из 10.00
Zip архивскачать (1 612 Кб)
  Поиск по произведению

Глава десятая
Династические перевороты

1 Итальянская война

Кризис 1857 г. не вылился в пролетарскую революцию, как надеялись Маркс и Энгельс. Но он все же имел революционные последствия, вылившиеся, однако, лишь в форму династических пе­реворотов. Образовалось королевство Италия и затем германская империя; французская же импе­рия бесследно сошла со сцены.

Эти перемены объясняются двояко: тем, что буржуазия никогда не сражается сама в своих ре­волюционных битвах, и тем, что со времени революции 1848 г. она потеряла вкус к проведению борьбы также и при помощи пролетариата. В этой революции, а именно в парижских июньских боях, рабочие отказались от своей стародавней роли пушечного мяса в интересах буржуазии и по­требовали по крайней мере некоторой доли от плодов победы, которую они одержали своей кро­вью и своими костями.

Поэтому буржуазия уже в революционные годы напала на хитрую мысль таскать для себя каш­таны из огня не при помощи пролетариата, который сделался недоверчив и ненадежен, а посред­ством другой силы. Так было в Германии и Италии, т. е. в тех странах, где предстояло еще создать сначала национальное государство, в котором, капиталистические производительные силы нужда­лись для своего беспрепятственного развития. Самым подходящим было вручить какому-нибудь областному государю власть над всей страной, если он за это обеспечит буржуазии свободное по­ле деятельности для ее эксплуататорских и захватнических стремлений. Правда, буржуазии при­шлось при этом пустить в трубу свои политические идеалы и примириться с удовлетворением своих интересов одной лишь голой наживой, ибо, призывая на помощь правителей, она подчиняла себя их власти.

И буржуазия уже в революционные годы пыталась заигрывать с самыми реакционными из мел­ких государств. В Италии таким было королевство Сардиния, то «военно-иезуитское» областное государство, где — так гла­сило проклятие немецкого поэта — «солдаты и попы высасывали мозг из костей народа». В Гер­мании буржуазия заигрывала с королевством Пруссией, находившимся под тупым гнетом восточ-ноэльбского юнкерства. Вначале эти происки не достигали цели ни в Италии, ни в Германии. Ко­роль Сардинии Карл Альберт хотя и провозгласил себя «мечом Италии», но был разбит в бою ав­стрийской армией и умер изгнанником на чужбине, В Пруссии же Фридрих Вильгельм IV отверг германскую императорскую корону, преподнесенную ему немецкой буржуазией, как призрачный обруч из грязи и глины, и предпочел сделать гнусную попытку ограбления революции. Но и ему сильно досталось в Ольмюце, причем не столько от австрийского меча, сколько от австрийской плети 1 .

Тот самый расцвет промышленности, вследствие которого революция 1848 г. исчерпала себя, теперь стал мощным средством укрепления буржуазии в Германии и Италии, и в связи с этим на­циональное единство становилось для нее все более настоятельной необходимостью. Когда затем кризис 1857 г. напомнил о неустойчивости всякого капиталистического благополучия, все пришло в движение. Началось с Италии, но это объясняется не тем, что капитализм был там более развит, чем в Германии. Наоборот, в Италии еще совершенно не существовало крупной промышленности, и потому противоположность интересов буржуазии и пролетариата еще не выразилась настолько резко, чтобы породить взаимное недоверие. Не менее веское значение имело и то, что раздроблен­ность Италии основывалась на власти чужеземцев и свержение этой чужеземной власти являлось общей целью всех классов. Австрия господствовала непосредственно над Ломбардией и Венеци­анской областью, а косвенным образом и над Средней Италией, мелкие государи которой повино­вались приказам венского двора. Борьба против этого чужеземного владычества длилась непре­рывно уже с 20-х годов и приводила к жесточайшим репрессиям, что в свою очередь вызывало ожесточенную месть со стороны угнетаемых; итальянский кинжал выступал неизбежно ответом на австрийскую палку.

Но все эти покушения, мятежи и заговоры не могли преодолеть габсбургское могущество, об него же разбились и в революционные годы все итальянские восстания. Обет Италии, что она добьется самостоятельности собственными силами ( Italia fara da se ), оказался иллюзией. Италия нуждалась в иностранной помощи для того, чтобы освободиться от австрийского гнета, и она обратила свои взоры на родственную ей французскую нацию. Правда, расчленение Италии, как и Германии, составляло старый принцип французской политики; но авантюрист, занимавший в то время французский пре­ стол 1 , был человеком, с которым можно было столковаться. Вторая империя превращалась в фарс, поскольку она оставалась в границах, определенных другими странами для французских владений после падения Первой империи. Франция нуждалась в завоеваниях, которые лже-Бонапарт не мог совершать методами подлинного Бонапарта. Ему пришлось поэтому довольствоваться тем, что он стянул у своего мнимого дядюшки так называемый «национальный принцип» и разыгрывал роль спасителя угнетенных народов, при условии оплаты его добрых услуг щедрой подачкой землей и людьми.

  • 1 Имеется в виду соглашение между Пруссией и Австрией, подписанное 29 ноября 1850 г. в г. Ольмюце. По этому соглашению Пруссия была вынуждена отказаться от одностороннего пересмотра порядков в Германии, установлен­ных решениями Венского конгресса 1814/15 г., и тем самым признавала первенство Австрии в Германском союзе. — Ред.

Но общее положение Бонапарта лишало его возможности предпринять что-либо крупное. Он не мог нести никакой европейской (не говоря уже о революционной) войны; в лучшем случае, с на­чальственного согласия Европы, он мог обрушиться на общего козла отпущения, каковым в нача­ле 50-х годов была Россия, а в конце их — Австрия. Постыдное хозяйничанье Австрии в Италии выродилось в европейский скандал. Дом Габсбургов смертельно перессорился со старыми това­рищами по Священному союзу — с Пруссией из-за Ольмюца, а с Россией из-за Крымской войны, — и Бонапарт твердо рассчитывал именно на русскую помощь при нападении на Австрию.

Кроме того, и внутреннее положение Франции толкало Бонапарта к тому, чтобы освежить свой престиж внешнеполитическим выступлением. Торговый кризис 1857 г. парализовал французскую промышленность, а вследствие мер, принятых правительством с целью не допустить острого раз­вития кризиса, бедствие приняло затяжной характер, и застой французской торговли длился года­ми. Это вызывало мятежное настроение как у буржуазии, так и в пролетариате. Да и крестьянство, истинная опора государственного переворота, начало роптать. Сильное падение цен на зерно в 1857—1859 гг. вызвало жалобы крестьянства на то, что при столь низких ценах и при высоком об­ложении земледелие во Франции становится невозможным.

Пользуясь таким положением Бонапарта, за ним усердно ухаживал фактический руководитель Сардинии министр Кавур, который воспринял традиции Карла Альберта, но проявлял гораздо больше ловкости в осуществлении их. Однако стесненный беспомощностью дипломатических средств, он очень медленно двигался вперед, тем более что всякое быстрое решение тормозилось медлительно-нерешительным характером Бонапарта. В противоположность Кавуру итальянская партия действия 1 сумела весьма быстро растормошить этого «освободителя народов». 14 января 1858 г. Орсини и его сообщники по заговору бросили в Париже ручные гранаты в карету императора, и 76 осколков гранат изрешетили карету. Сидевшие в карете остались невредимыми, но, как свойственно таким людям, герой декабрьского путча за свой смертельный испуг отомстил установлением режима террора. Этим, однако, он только обнаружил, что власть его после семи лет господства все еще стоит на глиняных ногах, и письмо, которое Орсини прислал ему из тюрьмы, снова нагнало на него страх. Орсини писал ему: «Не забывайте, что спокойствие Европы и ваше собственное призрачны до тех пор, пока Италия не станет независимой» 2 . Второе письмо Орсини было, по-видимому, еще более вразумительным. В похождениях своей жизни авантюриста Бона­парт оказался однажды и среди итальянских заговорщиков и знал, что их месть не шутка.

  • И меется в виду Наполеон III (Луи Бонапарт). — Ред.

Он пригласил поэтому Кавура летом 1858 г. в курорт Пломбьер и договорился с ним о войне против Австрии. Было условлено, что Сардиния получит Ломбардию и Венецианскую область и превратится, округлив свои владения, в королевство Верхней Италии, а за это уступит Франции Савойю и Ниццу. Это была дипломатическая сделка, в сущности имевшая мало общего с незави­симостью и свободой Италии. Относительно Средней и Южной Италии ничего не было решено, хотя как Наполеон, так и Кавур имели свои задние мысли. Бонапарт не мог изменить традициям французской политики в такой степени, чтобы содействовать созданию единой Италии. Он желал — уже ради сохранения папской власти — союза итальянских династий, которые обессиливали бы одна другую и тем самым обеспечили бы преобладание французского влияния. При этом он но­сился также с мыслью создать для своего кузена Жерома среднеитальянское королевство. Кавур же рассчитывал на национальное движение: с его помощью он надеялся подавить все династиче­ски-сепаратистские стремления, как только Верхняя Италия превратится в более сильную держа­ву.

В день нового, 1859 г. Бонапарт раскрыл свои планы в обращении к австрийскому послу в Па­риже, а несколько дней спустя сардинский король заявил, что не может оставаться глухим к стра­дальческому крику Италии. Эта угроза была понята в Вене, и война быстро надвигалась, причем австрийское правительство по своей глупости оказалось в положении нападающей стороны. Наполовину обанкротившаяся, подвергаясь нападению со стороны Франции и угрозе со стороны России, Австрия очутилась в очень затруднительном положении, из которого ее не могло выручить довольно равнодушное поведение ее «друзей» — английских ториев. Австрийское пра­вительство пыталось поэтому привлечь на свою сторону Германский союз. Последний по догово­ру не был обязан выступать в защиту внегерманских владений союзного государства, но его на­деялись приманить фразой о военно-политическом значении защиты Рейна на берегах По, т. е. о необходимости сохранения австрийского господства в Италии в целях национальных жизненных интересов Германии.

  • 1 «Партия действия», основанная Мадзини в 1855 г., объединяла революционные буржуазно-демократические элементы в период борьбы за воссоединение Италии. Партия распалась в 70-е годы XIX в. — Ред.
  • 2 См. «Le Moniteur Universel » № 58, 27 fevrier 1858, p . 255. — Ред.

В Германии после кризиса 1857 г. и его последствий тоже началось национальное движение. Но это движение отличалось от итальянского не в свою пользу. Ему недоставало стимула борьбы против чужеземного господства, и, кроме того, с 1848 г. немецкую буржуазию одолевал бесконеч­ный страх перед пролетариатом, который в то время, однако, еще не стал для нее очень опасным. Лишь июньские бои в Париже послужили ей хорошим уроком. Если до 1848 г. идеалом немецкой буржуазии был путь развития французской буржуазии, то после 1848 г. в качестве образца она из­брала Англию, где буржуазия и пролетариат, казалось, жили в столь трогательном единении. Уже женитьба прусского наследника престола на английской принцессе вызвала у немецкой буржуазии припадок восхищения, а когда осенью 1858 г. заболевший душевным расстройством король вы­нужден был передать правление своему брату и тот составил весьма умеренное либеральное ми­нистерство, — сделав это отнюдь не из либеральных побуждений, — то буржуазия пришла в тот «бычачий коронационный восторг», который столь горько, и все же мало, высмеивал Лассаль. Этот почтенный класс отрекался от своих собственных героев 1848 г., чтобы не раздражать прин­ца-регента 1 . Он не только не пытался идти вперед, когда министерство оставило в сущности все по-старому, но даже провозгласил пресловутый лозунг «только не торопиться» из страха, как бы гнев нового господина, не согнал, как тень со стены, «новую эру», существующую только по его милости.

С наступлением же военной непогоды волны в Германии стали вздыматься выше. Германскую буржуазию очень прельщала проводимая Кавуром тактика объединения Италии, так как буржуа­зия уже давно предназначала для Пруссии ту роль, которую взяла на себя Сардиния. Однако напа­дение наследственного врага, Франции, на первенствующую державу Германского союза пробу­дило опасения и воспоминания, заставлявшие германскую буржуазию трусить. Уж не пойдет ли этот лже-Бонапарт по следам настоящего? Не вернутся ли дни Аустерлица и Иены, не загремят ли снова в Германии цепи чужеземного господ­ства? Австрийские наемные перья неустанно рисовали воображению этот кошмар и набрасывали райскую картину некоей будущей «среднеевропейской великой державы», которая, при преиму­щественном влиянии Австрии, включит в себя Германский союз, Венгрию, славянско-румынские придунайские земли, Эльзас-Лотарингию, Голландию и еще невесть что. В противовес этой про­паганде и Бонапарт, конечно, выпустил своих чернильных поденщиков. Они клятвенно заверяли, что ничто так не чуждо незлобивой душе их содержателя, как притязания на берега Рейна, и что в своей войне с Австрией он преследует только самые возвышенные цели цивилизации.

  • В последствии король Пруссии и император Германии Вильгельм I . — Ред.

Обыватель весьма смутно разбирался в этом хаосе мнений, но все же его постепенно стали больше прельщать габсбургские, нежели бонапартовские приманки. Они соответствовали запро­сам его квасного патриотизма, в то время как надо было быть слишком доверчивым, чтобы верить в цивилизаторское призвание героя декабрьского путча. Положение дел было, однако, настолько запутано, что настоящие и к тому же революционные политики, вполне сходившиеся между собой во всех принципиальных вопросах, не смогли прийти к единству относительно практической по­литики, которой Германии следовало держаться по отношению к итальянской войне.

2 Спор с Лассалем

По уговору с Марксом Энгельс выступил по этому вопросу сначала в своей брошюре «По и Рейн» 1 , для которой Лассаль нашел ему издателя в лице Франца Дункера. Целью этого сочинения было полное опровержение габсбургского лозунга, гласившего, что Рейн нужно оборонять на бе­регах По. Энгельс доказывал, что Германия не нуждается ни в какой части Италии для своей за­щиты и что Франция — если считаться с чисто военными соображениями — имеет еще гораздо более сильные притязания на Рейн, чем Германия на По. Далее Энгельс указывает на то, что в во­енном отношении австрийское господство в Верхней Италии не принесет Германии никакой поль­зы, а политически оно для нее в высшей степени вредно, ибо неслыханные жестокости австрий­цев, применение палки против итальянских патриотов навлекает на Германию ненависть и фана­тическую вражду всей Италии.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XI, ч. II, стр. 1—50. — Ред.

Однако, утверждал Энгельс, вопрос о владении Ломбардией является вопросом взаимоотноше­ний Италии с Германией, а не Луи Наполеона с Австрией. По отношению же ко всякому третьему лицу, каким является Бонапарт, который желает вмешаться лишь во имя своих, заведомо антигер­манских, интересов, дело сводится лишь к простому удержанию провинции, от которой отказыва­ются только по принуждению, дело сводится к удержанию военной позиции, которую оставляют лишь тогда, когда нет больше возможности удержать ее. Поэтому по отношению к бонапартов-ским угрозам габсбургский лозунг вполне обоснован. Если По — лишь предлог для Луи Наполео­на, то его конечной целью со всяком случае является Рейн. Только завоевание рейнской границы может на длительное время упрочить во Франции господство автора декабрьского путча. Словом, как гласит пословица, — бьют по мешку, но имеют в виду осла. Если Италии приходится изобра­жать мешок, то Германия на этот раз не имеет никакой охоты играть роль осла. Если в конечном итоге речь идет о владении левым берегом Рейна, то Германия ни в коем случае не может и думать о том, чтобы сдать По, т. е. одну из своих наиболее сильных, даже самую сильную позицию, не обнажив меча. Накануне войны, как и во время самой войны, овладевают каждой пригодной пози­цией, с которой можно угрожать и вредить врагу, — без всяких моральных рассуждений о том, совместимо ли это с вечной справедливостью и национальным принципом. Дело идет только о защите своей шкуры.

Маркс был вполне согласен с этими положениями Энгельса. Прочтя рукопись брошюры, он на­писал автору: «Удивительно умно; прекрасно обработана и политическая сторона вопроса, что было чертовски трудно. Брошюра будет иметь большой успех» 1 . Лассаль же, наоборот, заявил, что совершенно не понимает такого взгляда. Вскоре после того он напечатал, тоже в издательстве Франца Дункера, памфлет под заглавием «Итальянская война и задача Пруссии». Лассаль исходил из совершенно иных предпосылок и пришел поэтому к совершенно иным выводам. Маркс считал брошюру Лассаля «громадной ошибкой» 2 .

Лассаль видел в германском национальном движении, возникшем под знаком угрожающей войны, только «абсолютное французоедство и французофобство (Наполеон — только предлог; действительная же скрытая причина это — революционное развитие Франции)» 3 . Немецко-французская народная война, в которой два великих культурных народа европейского материка будут раздирать друг друга ради национальных миражей, народная война против Франции, не вызванная никакими жизненными национальными интересами, а питающаяся болезненно раздраженным на­циональным чувством, навязчивым патриотизмом и ребяческим французоедством, — такая война была в глазах Лассаля величайшей опасностью для европейской культуры, для всех как нацио­нальных, так и революционных интересов. Она явилась бы, по его убеждению, величайшей после марта 1848 г., необозримой по своим последствиям победой реакционного принципа. Противодей­ствие всеми силами такой войне Лассаль считал жизненной задачей демократии.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXII, стр. 391. — Ред.
  • Т ам же, стр. 406. — Ред.
  • См. Письма Ф. Лассаля к К. Марксу и Ф. Энгельсу, С.-Петербург 1903, стр. 182. — Ред.

Он подробно останавливался на том, что итальянская война не представляет серьезной угрозы для Германии, и доказывал, что немецкая нация чрезвычайно заинтересована в успехе итальянско­ го объединительного движения. Хорошее дело не становится плохим оттого, что за него берется дурной человек. Если Бонапарт итальянской войной хочет добиться на несколько грошей попу­лярности, то нужно отказать ему в этих грошах и таким образом действия, на которые он решился ради личных целей, превратить в бесполезные для этих целей. Но нельзя бороться против того, что до сих пор представлялось желательным. На одной стороне — и плохой человек, и хорошее дело. На другой — плохое дело и... «ну да, а человек?». Лассаль напомнил об убийстве Блюма, об Оль-мюце, Гольштейне, Бронцелле, обо всех тех преступлениях, в которых повинен был не бонапар-товский, а габсбургский деспотизм по отношению к Германии. Немецкий народ нисколько не за­интересован в том, чтобы не допустить ослабления Австрии. Наоборот, полное поражение Авст­рии является первым условием для германского единства. В тот день, когда Италия и Венгрия сделаются самостоятельными, двенадцать миллионов австрийских немцев снова вернутся к не­мецкому народу; только тогда они почувствуют себя немцами, только тогда будет возможна еди­ная Германия.

Из общего исторического положения Бонапарта Лассаль выводил заключение; что этому огра­ниченному, столь переоцененному во всей Европе человеку нечего и думать о завоеваниях даже в Италии, не говоря уже о Германии. Но если бы даже он и действительно тешился фантастически­ми завоевательными планами, есть ли у немцев причина столь непристойно предаваться страху? Лассаль высмеивал отважных патриотов, которые измеряют национальные силы масштабом Иены и лишь со страха становятся отчаянно смелыми; пугаясь в высшей степени невероятного нападе­ния Франции, они толкают Германию к нападению на Францию. Совершенно очевидно, что Гер­мания, если ей придется обороняться от нападения Франции, сможет развернуть и развернет со­всем иные силы, чем в наступательной войне, которая к тому же объединила бы французский народ вокруг Бонапарта и лишь укрепила бы его трон.

Войны против Франции Лассаль требовал лишь в том случае, если бы Бонапарт захотел удер­жать для себя захваченную у австрийцев добычу или воздвигнуть для своего кузена трон в Сред­ней Италии. Если ни того, ни другого не случится, а прусское правительство будет все же втрав­ливать немецкий народ в войну с Францией, то демократия должна этому воспротивиться. Но и одного нейтралитета недостаточно. Историческая задача Пруссии, которую она должна выполнить в интересах немецкой нации, заключается скорее в том, чтобы послать свои войска против Дании, заявив следующее: «Наполеон ревизует европейскую карту по принципу национальностей на юге. Прекрасно. Мы сделаем то же на севере. Освободит Наполеон Италию — прекрасно; мы возьмем Шлезвиг-Гольштейн» 1 . Если Пруссия будет по-прежнему медлить и ничего не делать, то это вновь и вновь докажет, что монархия в Германии не способна более ни на какое национальное дело.

За эту программу Лассаля прославляли чуть ли не как национального пророка, предсказавшего позднейшую политику Бисмарка. Но та династическая завоевательная война, которую Бисмарк вел в 1864 г. из-за Шлезвиг-Гольштейна, ничего общего не имела с революционной народной войной за Шлезвиг-Гольштейн, проповедовавшейся Лассалем в 1859 г. Она походила на нее не более, чем верблюд на лошадь. Лассаль прекрасно знал, что принц-регент не выполнит задачи, которую он ему ставил; уже поэтому он имел полное основание сделать предложение, соответствовавшее на­циональным интересам, даже если это предложение немедленно превратилось в упрек, направлен­ный против правительства. Он имел полное право отвлечь возбужденные массы от ложного пути, указав им правильный путь.

Но кроме соображений, которые он изложил в своей брошюре, у Лассаля были еще «подполь­ные доводы», высказанные им в его письмах к Марксу и Энгельсу. Он знал, что принц-регент был готов выступить за Австрию в итальянской войне, и Лассаль даже ничего не имел против этого. Он надеялся, что война будет вестись плохо и на неизбежных перипетиях ее можно будет создать капитал для революции. Но возможность этого появится лишь в том случае, если национальное движение с самого начала воспримет эту войну принца-регента как войну династически-кабинетную, ни в каком отношении не диктуемую национальными интересами. Непопулярная война с Францией, по мнению Лассаля, была бы «огромным счастьем» для революции. Популярная же война под династическим руководством повлекла бы за собой всевозможные контрреволюционные последствия, которые он предвидел и так красноречиво изложил в своей брошюре.

  • 1 См. Ф. Лассаль, Итальянская война и задача Пруссии в книге: Лассаль. Под ред. В. В. Чуйко, 2-е дополненное изд., С.-Петербург 1889, стр. 248. — Ред.

Лассалю поэтому была в большей или меньшей степени непонятна тактика, которую рекомен­довал Энгельс в своем сочинении. Насколько блестяще Энгельс доказывал, что Германия не нуж­дается в По для утверждения своей военной позиции, настолько спорным представлялся его вы­вод, что в случае войны следует прежде всего удержать По и что поэтому германский народ обя­зан сказать поддержку Австрии против французского нападения. Ведь было совершенно ясно, что победоносное отражение Австрией бонапартовского нападения повлечет за собой только контрре­волюционные последствия. Если Австрия победит, опираясь на свои верхне-итальянские владения и при поддержке Германского союза, то никто ей не помешает сохранить свое господство в Верх­ней Италии, столь резко осуждаемое самим же Энгельсом. Это укрепило бы гегемонию Габсбур­гов в Германии и гальванизировало бы жалкое хозяйничанье Союзного сейма. Даже в том случае, если бы Австрия низвергла французского узурпатора, она восстановила бы старый бурбонский режим, а от этого не оказались бы в выигрыше ни германские, ни французские, ни тем более рево­люционные интересы.

Чтобы правильно понять взгляды Маркса и Энгельса, следует учитывать, что и у них, как у Лассаля, имелись свои «подпольные доводы» и у обоих по одной и той же причине, указанной Эн­гельсом в письме к Марксу. «Выступать политически и полемически в духе нашей партии непо­средственно в самой Германии — совершенно невозможно» 1 . Однако «подпольные доводы» дру­зей в Лондоне не столь ясны для нас, как лассалевские, так как сохранились только письма Ласса-ля к ним, но не их письма к Лассалю 2 . Но основные их взгляды все же раскрываются при общем обозрении их тогдашней публицистической деятельности. Во второй брошюре, под заглавием «Савойя, Ницца и Рейн» 3 , которую Энгельс издал год спустя, ополчившись против аннексии Са­войи и Ниццы Бонапартом, он ясно изложил те предпосылки, из которых исходил в своей первой брошюре. Таких предпосылок было в основном две или в сущности три.

Прежде всего Маркс и Энгельс верили в подлинность национального движения в Германии. По их мнению, оно возникло «естественно, инстинктивно, непосредственно» 1 и могло увлечь за собой сопротивлявшиеся пра­вительства. Это немецкое национальное движение, как они думали, сначала относилось равно­душно к австрийскому чужеземному господству в Италии и итальянскому движению за независи­мость; народный инстинкт требовал борьбы против Луи Бонапарта, против традиций Первой французской империи, и был прав в своих требованиях.

  • 1 См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXII, стр. 480. — Ред.
  • 2 В первом издании Собрания сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса опубликованы письма Маркса Лассалю по этому
    вопросу. См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 240—242, 243—244, 246—247, 262— 265, 274—276. — Ред.
  • 3 См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XII, ч. I , стр. 209—246. — Ред.

Затем Маркс и Энгельс полагали, что франко-русский союз представляет серьезную угрозу для Германии. Маркс писал в «New-York Daily Tribune », что финансовое и внутреннее политическое положение Второй империи достигло критического пункта и только внешняя война может про­длить господство бонапартовского путча во Франции, а вместе с ним и господство контрреволю­ции в Европе. Он опасался, что освобождение Италии является для Бонапарта только предлогом для того, чтобы держать Францию под своим ярмом, подчинить своему господству Италию, ото­двинуть «естественные границы» Франции в сторону Германии, превратить Австрию в русское орудие и навязать народам войну за легитимную или нелегитимную контрреволюцию. Энгельс же, как он указывал на это во второй своей брошюре, в выступлении Германского союза на помощь Австрии усматривал решающий момент, когда на поле битвы выступит и Россия, чтобы завоевать для Франции левый берег Рейна и развязать себе руки в Турции.

Наконец, Маркс и Энгельс предполагали, что германские правительства и в особенности бер­линские «сверхумники» оставят Австрию на произвол судьбы. Ведь они ликовали по поводу Ба-зельского мира 2 , который передавал левый берег Рейна Франции, и тайно потирали руки, когда австрийцы были разбиты при Ульме и Аустерлице. По мнению Маркса и Энгельса, национальное движение должно было толкнуть вперед германские правительства. Свои чаяния в связи с этим Энгельс высказал 3 в одной фразе, которую Лассаль дословно повторил в своем ответном письме: «Да здравствует война, если французы и русские одновременно нападут на нас, если мы окажемся перед лицом гибели, так как в таком отчаянном положении выдохнутся все партии, начиная от ныне господствующей и до Цица и Блюма, и народ в целях своего собственного спасения должен будет обратиться к самой энергичной партии». На это Лас-саль заметил, что такое рассуждение вполне правильно и что он выбивается из сил в Берлине, ста­раясь доказать, что прусское правительство, вступив в войну, будет работать на руку революции — конечно, лишь при том условии, если народу будет ненавистна эта война правительства как контрреволюционная война Священного союза. Во всяком случае, если все произойдет так, как полагал Энгельс, то это в равной мере обречет на гибель и Германский союз и австрийское гос­подство в Верхней Италии, и французскую империю, и только в этом смысле предложенная им тактика становится вполне понятной.

  • 1 См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XII, ч. I , стр. 210. — Ред.
  • 2 Имеется в виду сепаратный мирный договор между Францией и Пруссией, заключенный 5 апреля 1795 г. в Базеле; подписание этого договора Пруссией было продиктовано, в частности, ее стремлением обеспечить себе свободу рук для участия в третьем разделе Польши и для создания новой конфедерации германских княжеств в противовес Австрийской империи. — Ред.
  • 3 Меринг по-видимому имеет в виду письмо Энгельса Лассалю от 18 мая 1859 г. См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 262. — Ред.

В результате всего этого получается, что между спорящими сторонами не было принципиаль­ного разногласия в мнениях, а имелись лишь «противоположные суждения о фактических предпо­сылках», как год спустя говорил Маркс. Они ни в чем не расходились между собой, ни по нацио­нальному вопросу, ни по вопросу о революции. Для всех них высшей целью являлось освобожде­ние пролетариата, а неизбежной предпосылкой для достижения этой цели было образование больших национальных государств. Как немцы, они принимали ближе всего к сердцу объединение Германии, а необходимым условием этого считали устранение династического многодержавия. Поэтому, именно из-за их национального сознания, у них и не было никакого другого чувства к германским правительствам, кроме ненависти, и они желали их поражения. Им никогда даже и в голову не приходила такая пресловутая идея, что, в случае если между правительствами разгорит­ ся война, рабочий класс должен отказаться от всякой собственной политики и безотчетно передать свою судьбу в руки господствующих классов. Национальное сознание Маркса и Энгельса было слишком глубоким и подлинным, чтобы их могли обмануть династические лозунги.

Положение затруднялось лишь тем, что наследие революционных лет начало ликвидироваться в династических переворотах. Найти верное разграничение революционных и реакционных целей в этой смеси — было вопросом не принципов, а фактов. Практической проверки не было сделано ни в ту, ни в другую сторону, но именно то развитие событий, которое помешало ей, с достаточ­ной ясностью показало, что Лассаль по существу правильнее оценил «фактические предпосылки», чем Энгельс и Маркс 1 . Последние в данном случае поплатились за то, что до известной степени потеряли из виду положение дел в Германии и в некоторой мере переоценивали, если не завоева­тельные поползновения, то во всяком случае завоевательные возможности царизма. Лассаль, быть может, впадал в преувеличение, сводя все национальное движение к старой песне о ненавис­ти к французам, но то, что это движение было менее всего революционным, показал младенец, ко­торым оно, наконец, разрешилось: выродок Германского национального союза.

  • С м. вступительную статью к настоящему изданию, стр. 11—14. — Ред.

Возможно, что Лассаль недооценивал также русскую опасность; в своей брошюре он лишь по­ путно затронул этот вопрос. Но что эта опасность была еще в далекой перспективе, обнаружилось, когда принц-регент Пруссии совершенно так, как предполагал Лассаль, мобилизовал прусскую армию и внес в Германский союз предложение о проведении мобилизации армии в средних и в малых государствах Германии. Достаточно было этой военной демонстрации, чтобы сразу настро­ить в пользу мира как героя декабря, так и царя. Под резким давлением одного русского генерал-адъютанта, который немедленно приехал во французскую главную квартиру, Бонапарт предложил мир побежденному австрийскому императору, наполовину отказавшись даже от своей официаль­ной программы. Он удовольствовался Ломбардией, а Венеция осталась под габсбургским скипет­ром 1 . Бонапарт не мог вести европейской войны за собственный страх и риск, а Россия была пара­лизована брожением в Польше, затруднениями в связи с раскрепощением крестьян и далеко еще не пришла в себя от подзатыльников Крымской войны.

С подписанием мира в Виллафранке закончился спор о революционной тактике по отношению к итальянской войне, но Лассаль еще не раз возвращался к этому вопросу в своих письмах к Мар­ксу и Энгельсу. Он продолжал утверждать, что его взгляды были правильны и оправдались ходом последующих событий. Однако имея в виду отсутствие ответов от Маркса и Энгельса 2 , а также то, что они не изложили своих взглядов, как предполагали это сделать в официальном манифесте по этому вопросу, мы лишены возможности взвесить доводы той и другой стороны. Лассаль имел право ссылаться на фактический ход итальянского объединительного движения, на низвержение среднеитальянских династий путем восстания их угнетенных «подданных», на завоевание Сици­лии и Неаполя добровольческими отрядами Гарибальди и на то, что все это разбивало расчеты Бо­напарта, хотя дело и кончилось тем, что савойская династия в конце концов сняла сливки с моло­ка.

К сожалению, спор с Лассалем обострялся до некоторой степени тем непреодолимым недове­рием, которое питал к нему Маркс. Нельзя сказать, что Маркс не желал заполучить его всего целиком. Он называл Лассаля «энергичным парнем», неспособным вступить в сделку с буржуазной партией. Он даже считал, что «Гераклит» Лассаля, хотя и неуклюже написанный, все же лучше всего того, чем могли бы по­хвастать демократы 1 . Но, несмотря на то, что Лассаль шел ему навстречу с открытой душой, Маркс все же всегда считал необходимым применять по отношению к Лассалю дипломатическое поведение и меры «мудрого руководства», чтобы держать Лассаля в строгости; и недоверие к нему вновь и вновь возникало у Маркса по всякому случайному поводу. Когда Фридлендер повторил Марксу через Лассаля свое предложение писать для «Presse», не поставив ему на этот раз никаких условий, а затем оставил этот вопрос без всякого движения, то Маркс стал подозревать, что дело расстроил Лассаль. Когда печатание политической экономии Маркса 2 затянулось с начала февраля до конца мая, то он видел в этом «происки» Лассаля и говорил, что никогда не простит их ему. Фактически проволочка была вызвана медлительностью самого издателя, который все же мог оп­равдаться тем, что ему нужно было в первую очередь напечатать брошюры Энгельса и Лассаля, написанные на злободневные темы.

  • 1 Меринг имеет в виду условия сепаратного прелиминарного мира между Францией и Австрией, подписанного 11
    июля 1859 г. в Виллафранке (Италия). В этом же году условия Виллафранкского мира были подтверждены мирным
    договором сторон в Цюрихе. — Ред.
  • 2 См. примечание на стр. 298 настоящего издания. — Ред.

3 Новая борьба с эмигрантами

Двойственный характер итальянской войны вызвал среди эмигрантов старые противоречия и новое смятение.

В то время как итальянские и французские эмигранты боролись против слияния итальянского освободительного движения с французским переворотом Бонапарта, значительная часть немецких эмигрантов была склонна повторять глупости, первое издание которых стоило им уже один раз десятилетнего изгнания. Они были при этом очень далеки от взглядов Лассаля; они бредили, на­оборот, новой эрой милостью принца-регента и надеялись, что их тоже коснется хоть один луч ее; они лопались от «амнистийного бешенства», как острил Фрейлиграт, и готовы были на любое пат­риотическое действие, если бы «его королевское высочество» пожелало сковать Германию воеди­но мечом, как возвестил уже Кинкель перед военным судом в Раштатте.

Кинкель и на сей раз снова сделался глашатаем этого направления и стал издавать с 1 января 1859 г. еженедельник под заглавием «Hermann» («Герман»). Уже это допотопное заглавие показывало, кто был его духовным отцом. В журнале, опять-таки по выражению Фрейлиграта, «стали трубить о тоске по родине», которая спешила окунуться в «либеральный унтер-офицерский обман». Но тем быстрее начал процветать еженедельник Кинкеля. Он сразу убил маленькую рабо­чую газету «Neue Zeit» («Новое время»), издававшуюся Эдгаром Бауэром по поручению Просве­тительного общества немецких рабочих. «Neue Zeit» существовала благодаря тому, что типогра­фия оказывала ей кредит; газета поэтому была обречена на гибель, когда Кинкель предложил ти­пографии более прибыльный и солидный заказ на печатание «Hermann». Эта проделка, однако, не встретила единодушного сочувствия и среди буржуазных эмигрантов. Фритредер Фаухер образо­вал даже финансовый комитет, чтобы продолжать издание «Neue Zeit», что и было выполнено, причем газета только переменила свое название на «Volk» («Народ»). Редактирование принял на себя Элард Бискамп, кургессенский эмигрант. Он и раньше сотрудничал в «Neue Zeit» из провин­ции, а теперь отказался от места учителя, чтобы посвятить все свои силы возрожденной газете.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXII, стр. 388, 385. — Ред.
  • Имеется в виду работа К. Маркса «К критике политической экономии». — Ред.

Вместе с Либхнехтом Бискамп обратился вскоре к Марксу с предложением сотрудничества. Маркс никаких связей с рабочим Просветительным обществом после разрыва в 1850 г. не поддер­живал. Он был даже недоволен, когда Либкнехт лично для себя возобновил эту связь, хотя взгляд Либкнехта, что рабочая партия без рабочих представляет собой противоречие, по существу заклю­чал в себе много верного. Однако вполне понятно, что Маркс не мог так скоро отделаться от всех дурных воспоминаний и «озадачил» делегацию, посланную к нему от общества, заявлением, что он и Энгельс сами себя назначили представителями пролетарской партии и это их положение скреплено той всеобщей и исключительной ненавистью, какую питают к ним все партии старого мира.

Сначала Маркс отнесся очень сдержанно и к предложению сотрудничать в «Volk». Хотя он также считал, что не следует предоставлять Кинкелю свободу действий, и выразил свое согласие на то, чтобы Либкнехт участвовал в редактировании газеты вместе с Бискампом, но сам он не же­лал сотрудничать ни в маленькой газетке, ни вообще в каком-либо партийном органе, не редакти­руемом им самим и Энгельсом. Он обещал, впрочем, оказать содействие распространению газеты, предоставлять ей для использования свои напечатанные в «Tribune» 1 статьи и давать устные све­дения и указания по разным вопросам. Энгельсу же он написал, что считает «Volk» эмигрантским листком («Bummelblatchen»), какими в свое время были парижская газета «Vorwarts!» и

  • И меется в виду «New-York Daily Tribune». — Ред .

«Deutsche-Brusseler-Zeitung». Однако может наступить момент, когда для них будет весьма важно иметь в своем распоряжении лондонскую газету. Бискамп тем более заслуживает поддержки, пи­сал он дальше, что работает в газете безвозмездно.

Но Маркс был слишком неукротимо боевой натурой, чтобы не выступить за «Bummelblatchen», когда он стал мешать проискам Кинкеля. Он затратил много сил и времени на спасение газеты — не столько сотрудничеством в ней, которое, по словам Маркса, свелось к ряду небольших заметок, сколько борьбой за обеспечение таких материальных условий, при которых этот орган, выходив­ший на четырех страницах большого формата, мог бы по крайней мере перебиваться изо дня в день. Все, кто только мог внести свою лепту из числа немногих партийных друзей, и в первую очередь Энгельс, были привлечены к делу. Энгельс усердно помогал и своим пером; он написал в «Volk» военные статьи об итальянской войне и, в частности, поместил там ценную статью о толь­ко что вышедшем научном труде своего друга 1 ; однако третья и последняя часть статьи не была там опубликована. В конце августа газета прекратила свое существование, и практическим резуль­ татом усилий Маркса было то, что владелец типографии, где она печаталась, некий Фиделио Хол-лингер, потребовал от Маркса оплаты непокрытых расходов по печатанию. Это требование было, конечно, совершенно необоснованно, но «так как кинкелевская шайка только и ждала истории, чтобы произвести публичный скандал, и к тому же весь персонал, вертевшийся вокруг газеты, был таков, что неудобно было выставлять его напоказ на суде » 2 , то Марксу пришлось откупиться при­близительно пятью фунтами стерлингов.

Несравненно больших жертв и забот стоило Марксу другое наследство, также оставленное ему газетой «Volk». 1 апреля 1859 г. Карл Фогт разослал из Женевы лондонским эмигрантам, и в том числе Фрейлиграту, программу поведения германской демократии в итальянской войне. Он при­глашал их сотрудничать в духе этой программы в новом швейцарском еженедельнике. Фогт был племянником братьев Фоллен, которые играли заметную роль в студенческом движении. Во Франкфуртском национальном собрании он вместе с Робертом Блюмом являлся лидером левых и в последние минуты умирающего парламента был даже назначен одним из пяти имперских реген­тов. Теперь он проживал в Женеве в качестве профессора теологии и вместе с Фази, лидером же­невских радикалов, был депутатом от Женевы в швейцарском сословном совете. В Германии он поддерживал память о себе усердной агитацией в пользу ограниченного естественнонаучного материализма, который немедленно впадал в заблуждения, как только переходил в область истории. К тому же Фогт представлял этот материал «с мальчишеской шаловливостью», как метко выразился Руге, и любил дразнить филистеров циничными словечками. Но когда он дошел до фраз вроде следую­щей: «Мысли находятся в таком же отношении к мозгу, как желчь к печени или моча к почкам», то даже его ближайший единомышленник, Людвиг Бюхнер, восстал против подобных примеров просвещения народа.

  • 1 В газете «Volk» от 6 и 20 августа 1859 г. была напечатана рецензия Энгельса «Карл Маркс. «К критике политической экономии»». См. К. Маркс, К критике политической экономии, 1953, стр. 227—238. — Ред.
  • 2 См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXII, стр. 447. — Ред.

Фрейлиграт просил Маркса высказать свое суждение о политической программе Фогта и полу­чил лаконичный ответ: «Словоизвержение». Несколько подробнее Маркс писал о программе Фог­та Энгельсу: «Германия отказывается от своих не-немецких владений. Не поддерживает Австрию. Французский деспотизм преходящ, австрийский — неизменен. Обоим деспотам предоставляется истекать кровью. (Заметно даже некоторое предпочтение Бонапарту.) Германия — вооруженный нейтралитет. О революционном движении в Германии, как Фогт «знает из самого лучшего источ­ника», при нашей жизни нечего и думать. Следовательно, лишь только Австрия будет уничтожена Бонапартом, в отечестве само собою начнется имперско-регентское умеренное либерально-национальное развитие, и Фогт, пожалуй, будет еще прусским придворным шутом» 1 . Подозрение, которое чувствуется уже в этих строках Маркса, превратилось у него в уверенность, когда Фогт издал — правда, не задуманный им еженедельник, а лишь «Очерки современного положения Ев­ропы». Духовная связь этой книги с бонапартовскими лозунгами была уже несомненна.

Кроме Фрейлиграта Фогт обратился также к Карлу Блинду, баденскому эмигранту, который был в дружбе с Марксом с революционных лет и напечатал статью в «Neue Rheinische Zeitung . Politisch - Okonomische Revue », но не принадлежал к ближайшим единомышленникам Маркса. Блинд был скорее одним из тех «серьезных» республиканцев, для которых «баденский кантон» все еще являлся пупом земли. Особенно Энгельс любил подшучивать над этими «государственными мужами», убеждения которых при всей их мрачной возвышенности сводились обыкновенно к не­измеримому преклонению перед собственным «я». Тогда Блинд обратился к Марксу с разоблаче­ ниями изменнических происков Фогта и утверждал, что у него имеются доказательства. По словам Блинда, Фогт получил от Бонапарта субсидию на агитационные цели; он хотел подкупить одного южнонемецкого писателя за 30 тысяч гульденов, и в Лондоне тоже сделал попытки подкупа; уже летом 1858 г. в Женеве при встрече принца Жерома Бонапарта с Фази и К° обсуж­ дался вопрос об итальянской войне и русский великий князь Константин намечался даже будущим королем Венгрии.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXII, стр. 401—402. — Ред.

Маркс вскользь упомянул об этих сведениях, когда его посетил Бискамп, чтобы просить его о сотрудничестве в «Volk»; при этом он прибавил, что южногерманцам свойственна манера сгущать краски. Не спросясь Маркса, Бискамп использовал кое-что из сообщенного Блиндом и написал статью в «Volk» с остротами об имперском регенте — имперском изменнике; один экземпляр это­го номера он послал Фогту. Фогт ответил в «Bieler Handelscourier» («Бильском торговом курье­ре»), напечатав там «Предостережение» рабочим с изобличением «клики эмигрантов», которые были известны прежде среди швейцарских эмигрантов под кличкой «бюрстенгеймеров» или «сер­ ной банды» 1 , а теперь собрались в Лондоне под руководством своего предводителя Маркса, чтобы плести заговоры среди немецких рабочих. Эти заговоры-де уже с самого начала известны конти­нентальной тайной полиции и вовлекают рабочих в беду. Маркс не стал волноваться из-за этой «свинской статейки» и предоставил «Volk» разделываться с нею.

Но потом, когда в начале июня Маркс поехал в Манчестер, чтобы собрать там среди партийных друзей деньги для «Volk», Либкнехт нашел в типографии газеты корректурный лист направленной против Фогта анонимной статьи, которая содержала в себе разоблачения Блинда; как утверждал наборщик Фёгеле, статья была передана для печатания Блиндом в его собственноручной рукопи­си; на корректурном листе, кроме того, имелись поправки, сделанные также рукою Блинда. Не­сколько дней спустя Либкнехт получил от Холлингера оттиск статьи и послал его в аугсбургскую «Allgemeine Zeitung», в которой корреспондировал в течение нескольких лет. Он добавил, что ста­тья написана одним из самых уважаемых немецких эмигрантов и что имеются доказательства, подтверждающие все сообщенные в статье факты.

Когда статья эта появилась в «Allgemeine Zeitung», Фогт предъявил обвинение в клевете. Ре­дакция для своей защиты потребовала от Либкнехта обещанных доказательств, а тот в свою оче­редь обратился к Блинду. Но Блинд отказался вмешиваться в дела чуждой ему газеты и стал вооб­ще оспаривать свое авторство, хотя и должен был признать, что сообщил Марксу фактическое со­держание статьи и частью даже опубликовал его в «Free Press» — органе Уркарта. Маркс сначала не имел никакого касательства ко всему этому, и Либкнехт заранее примирился с мыслью, что Маркс отмежуется от него в этом вопросе. Однако Маркс приложил все старания, чтобы сорвать маску с Фогта, который притянул его за волосы к этому делу. Но и его попытки добиться сознания у Блинда разбились об упорство последнего, и Марксу пришлось удовольствоваться письменным заявлением наборщика Фёгеле о том, что руко­пись статьи была написана известным ему почерком Блинда и что статья была набрана и напеча­тана в типографии Холлингера. Это, конечно, ни в какой мере не доказывало еще виновность Фог­та.

  • 1 О происхождении названий «бюрстенгеймеры» или «серная банда», оскорбительно употребляемых Фогтом в от­ношении Маркса и его сторонников, см. К. Маркс, Господин Фогт, 1938, стр. 18—43. — Ред.

Но еще раньше, чем дело дошло до судебного разбирательства в Аугсбурге, среди лондонских эмигрантов возник новый спор, вызванный празднованием столетия со дня рождения Шиллера, 10 ноября 1859" г. Известно, как отпраздновали этот день немцы у себя на родине и на чужбине — как свидетельство «духовного единства» всего немецкого народа, говоря словами Лассаля, и как «радостный залог его национального пробуждения». В Лондоне также собирались устроить тор­жество в Хрустальном дворце и на выручку предполагали основать институт имени Шиллера с библиотекой и ежегодными докладами, которые должны были всегда начинаться в годовщину дня рождения Шиллера. К сожалению, фракции Кинкеля удалось захватить в свои руки всю подготов­ ку к устройству торжества, и она начала использовать ее злобно-мелочным образом в свою пользу. Пригласив к участию в торжестве одного из чиновников прусского посольства, приобревшего себе в дни процесса кёльнских коммунистов весьма дурную репутацию, фракция Кинкеля старалась отпугнуть пролетарские элементы эмиграции. Некий Беттцих, который писал под именем Бета и был как бы литературным подручным Кинкеля, напечатал статью в журнале «Gartenlaube» («Бе­седка») с безвкуснейшей рекламой своему хозяину и господину. Столь же безвкусно он высмеял в этой статье членов рабочего Просветительного общества, которые также собирались принять уча­стие в шиллеровском празднике.

Маркс и Энгельс были ввиду этого весьма неприятно поражены тем, что Фрейлиграт согласил­ся выступить в Хрустальном дворце в качестве юбилейного поэта наряду с Кинкелем, выступав­шим юбилейным оратором. Маркс предостерегал своего старого друга от всякого участия в «де­ монстрации Кинкеля». Фрейлиграт также признавал, что дело подозрительно и, быть может, имеет целью лишь удовлетворить чье-либо тщеславие; но он считал, что ему, как немецкому поэту, не­удобно держаться совершенно в стороне. Ему казалось, что это даже не требует доказательств и что при шиллеровских торжествах дело в конце концов не в побочных целях какой-либо фракции, если бы таковые у ней вообще имелись. Во время подготовки празднества Фрейлиграт сделал, од­ нако, «странные наблюдения» и признал, несмотря на присущую ему душевную простоту в оценке людей и вещей только с их лучшей стороны, что Маркс был прав в своем предостережении. Но Фрейлиграт все же утверждал, что своим присутствием и одним фактом своего участия он больше поможет расстроить некоторые планы, чем если бы он держался в стороне.

Однако Маркс с этим не согласился и еще в большей степени — Энгельс, который бросил в ад­рес Фрейлиграта гневный упрек в «поэтическом тщеславии и литературной навязчивости в соеди­нении с угодливостью» 1 . Это уже было преувеличением. Тогдашнее шиллеровское торжество не было обычной праздничной шумихой немецких буржуа в честь своих мыслителей и ученых, про­летающих, подобно журавлям, над их ночными колпаками, — оно нашло отклик и среди крайних левых.

Когда Маркс стал жаловаться на Фрейлиграта Лассалю, Лассаль ответил: «Возможно, что Фрейлиграту лучше бы не присутствовать на празднике. Но во всяком случае хорошо, что он со­ чинил кантату. Она — наилучшее из всего, что было написано для юбилея» 2 . В Цюрихе Гервег со­ чинил праздничную песню, а в Париже Шили произнес торжественную речь. В Лондоне рабочее Просветительное общество тоже приняло участие в празднествах в Хрустальном дворце, а чтобы успокоить свою политическую совесть, оно устроило накануне торжество в честь Роберта Блюма, на котором выступил с речью Либкнехт. В Манчестере устроителем торжества был один юный поэт из Вупперталя, Зибель, причем Энгельс, которому он приходился дальним родственником, нисколько не сердился на него за это. Правда, он написал Марксу, что сам он тут ни при чем, но что Зибель составил эпилог. «Разумеется, банальная декламация, но в приличной форме. Кроме того, этот бездельник ставит «Лагерь Валленштейна»; я был два раза на репетиции; если ребята эти наберутся дерзости, то сойдет недурно» 3 . Позднее сам Энгельс стал председателем Шиллеров- ского института, учрежденного в Манчестере по случаю юбилея, а Вильгельм Вольф в своем за­вещании оставил значительную сумму в пользу этого учреждения.

В те же самые дни, когда создались натянутые отношения между Фрейлигратом и Марксом, ок­ружной суд в Аугсбурге рассмотрел жалобу Фогта против «Allgemeine Zeitung». Жалоба эта была оставлена без последствий с возложением на Фогта судебных издержек, но это юридическое по­ражение превратилось для него в нравственное торжество. Обвиняемые редакторы не смогли представить решительно никаких доказательств подкупа Фогта и занялись «политически безвкус­ной тарабарщиной», по слишком мягкому выражению Маркса; поведение их заслуживало самого резкого осуждения не только с политической, но и с нравственной точки зрения. Им уда­лось выиграть дело благодаря тому, что они отстаивали положение, будто честь политического противника не находится под защитой закона. Неужели, спрашивали они, баварские суды станут на защиту прав того человека, который ожесточенно нападал на баварское правительство и дол­жен жить за границей из-за своих революционных происков? Вся социал-демократическая партия Германии, которая одиннадцатью годами ранее освятила свои первые мечты о свободе убийством генералов Латура, Гагерна и Ауэрсвальда и князя Лихновского, разразилась бы настоящим лико­ ванием, если бы обвиняемые редакторы были осуждены. Если попытка Фогта увенчается успехом, продолжали редакторы, то открывается утешительная перспектива, что в скором времени перед аугсбургским окружным судом выступят в качестве жалобщиков также Клапка, Кошут, Пульски, Телеки, Мадзини.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXII, стр. 451. — Ред.
  • С м. «Письма Ф. Лассаля К. Марксу и Ф. Энгельсу», С.-Петербург 1905, стр. 198. — Ред.
  • См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXII, стр. 453. — Ред.

Несмотря на эту обычную хитрость, или скорее именно благодаря ей, такая защита подейство­вала на судей. Их юридическая совесть не настолько заглохла, чтобы оправдать обвиняемых, ко­торые не представили с своей стороны никаких доказательств; но все же ее не хватило на то, что­бы признать правым человека, крайне ненавистного как баварскому правительству, так и бавар­скому населению. Они поэтому ухватились за спасительную мысль, подсказанную им прокуро­ром, и передали дело по формальным основаниям в суд присяжных, где Фогт тем вернее мог рас­считывать на осуждение, что в этом суде не допускается никакое доказывание истины и присяж­ные не обязаны приводить обоснования своего приговора.

Если Фогт не пустился в эту неравную игру, то его не следует за это винить. Наоборот, он имел основание возликовать в блеске двойного мученичества: его не только заподозрили без всякого основания, но и отказали ему в признании его права. Некоторые побочные обстоятельства еще бо­лее способствовали его торжеству. Получилось весьма тягостное впечатление, когда его против­ники по суду представили письмо Бискампа, в котором этот первый публичный обвинитель Фогта сам сознавался, что у него нет действительных доказательств, высказывал лишь неопределенные догадки и венчал дело вопросом, не назначит ли его «Allgemeine Zeitung» после прекращения им издания «Volk» своим вторым лондонским корреспондентом наряду с Либкнехтом. Но редакция «Allgemeine Zeitung» продолжала еще и после окончания процесса молоть прежний вздор, говоря, что Фогт-де осужден своими людьми, Марксом и Фрейлигратом, а давно известно, что Маркс бо­лее проницательный и последовательный мыслитель, чем Фогт, и что Фрейлиграт стоит выше Фогта в нравственно-политическом отношении.

Уже в письменных объяснениях, представленных суду редактором Кольбом, Фрейлиграт на­зван был сотрудником «Volk» и одним из обвинителей Фогта. Кольба ввело в заблуждение пись­менное, не вполне ясное заявление Либкнехта по этому поводу. Но когда в Лондоне получили но­ мер «Allgemeine Zeitung» с отчетом о процессе, Фрейлиграт послал в газету краткое заявление, что он никогда не состоял сотрудником «Volk» и что его имя было названо в числе обвинителей Фогта без его ведома и согласия. Из этого заявления были сделаны неприятные выводы ввиду того, что Фогт принадлежал к интимным друзьям Фази, от которого зависело положение Фрейлиграта в Швейцарском банке. Эти выводы были бы, однако, справедливы лишь в том случае, если бы Фрейлиграт был почему-либо обязан выступить против Фогта. Но об этом не могло быть и речи. Фрейлиграт до этого момента вообще не интересовался делом Фогта и имел полное право не же­лать, чтобы Кольб прикрывался его именем, когда Кольбу стало трудно вывернуться из создавше­гося положения. Конечно, из лаконически сухого заявления Фрейлиграта можно было косвенно вычитать отказ от Маркса; сам Маркс чувствовал, что заявление Фрейлиграта совсем не было спо­собно предотвратить видимость личного разрыва с ним и публичного отречения от партии. Этот недостаток заявления можно было объяснить некоторым недовольством Фрейлиграта: Маркс из партийных соображений хотел — так полагал Фрейлиграт — запретить ему опубликование без­обидной поэмы, написанной им в честь Шиллера, но, с другой стороны, требовал от него немед­ленно вступить в затеянный Марксом опор, к которому Маркса никто не принуждал.

Злонамеренная видимость подчеркивалась еще тем, что одновременно и Блинд напечатал в «Allgemeine Zeitung» заявление, в котором он хотя и «безусловно осуждал» политику Фогта, но категорически отрицал свое авторство статьи против Фогта. Он приложил к письму два свидетель­ ских показания: в одном Фиделио Холлингер называл «злостной выдумкой» утверждение Фёгеле, будто статья о Фогте была напечатана в его типографии и составлена Блиндом; во втором набор­щик Вне подтверждал правильность заявления Холлингера.

Помимо всего этого одно злополучное дело подлило масла в огонь и еще более углубило разлад между Фрейлигратом и Марксом. Как раз в это время в «Gartenlaube» появилась статья Беты, в ко­ торой этот литературный поденщик Кинкеля превозносил напыщенным стилем поэтическое даро­вание Фрейлиграта и закончил статью низкой бранью по адресу Маркса. Этот злополучный вирту­ оз ядовитой злобы, писал Бета, отнял у Фрейлиграта голос, свободу и характер; поэт перестал тво­рить, с тех пор как его коснулось дыхание Маркса.

Однако все это после некоторого препирательства в переписке между Фрейлигратом и Мар­ксом, как казалось, погрузилось в море забвения вместе с тревожным 1859 г. Но с наступлением нового года старые распри снова выплыли наружу, так как бравый Фогт хотел подтвердить старую поговорку: «Повадился кувшин по воду ходить, тут ему и голову сломить».

4 Интермедия

К новому году Фогт напечатал книгу под заглавием «Мой процесс против «Allgemeine Zei - tung »». В ней помещен был стенографический отчет о разбирательстве дела в аугсбургском ок­ружном суде и ряд заявлений вместе с прочими документами, появившимися в свет при споре. Весь материал был приведен в книге полностью и в дословной передаче.

Но среди прочего была напечатана в более подробном изложении старая болтовня Фогта о «серной банде», впервые появившаяся в «Bieler Handelscourier». Маркс изображался в ней особо, как глава шайки вымогателей, которая существовала тем, что компрометировала «людей, живших на родине», чтобы они платили ей за молчание. «Не одно, сотни писем, — буквально писал Фогт, — посылались в Германию этими людьми... с открытой угрозой разоблачить причастность к тому или иному акту революции, если к известному сроку по указанному адресу не будет доставлена определенная сумма денег» 1 . Это была наихудшая, но далеко не единственная клевета, выдвину­тая Фогтом против Маркса. Несмотря на всю свою очевидную лживость, изложение было на­столько переплетено с полуправдой из истории эмиграции, что требовалось точное знакомство со всеми подробностями, чтобы в первый момент не быть ошеломленным этой басней. А между тем менее всего можно было предположить такое знакомство с фактами из жизни эмиграции у немец­ких филистеров.

Книга Фогта обратила на себя действительно большое внимание, и особенно германская либе­ральная пресса восторженно приветствовала ее. «National-Zeitung» («Национальная газета») по­святила ей две большие передовые статьи, которые сильно взволновали семью Маркса, когда газе­та получена была в Лондоне; особенно тяжело была потрясена жена Маркса. Так как самой книги Фогта нельзя было достать в Лондоне, то Маркс обратился к Фрейлиграту с запросом, не получил ли он экземпляр от своего «друга» Фогта. Фрейлиграт обиженно ответил, что Фогт не является его «другом» и экземпляра книги он не имеет.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XII, ч. I , стр. 272. — Ред.

Марксу с самого начала стало ясно, что необходимо ответить Фогту, хотя вообще он был мало склонен отвечать даже на самую отборную брань, Он считал, что печать имеет право оскорблять писателей, политиков, актеров и других общественных деятелей. Еще раньше чем книга Фогта была получена в Лондоне, Маркс решил начать судебное преследование против «National-Zeitung». Она обвиняла его в ряде преступных и позорящих его деяний, и вдобавок перед такой публикой, которая из партийных предубеждений была вообще склонна верить отъявленному вздо­ру, а кроме того, не имела никакого материала для правильного суждения лично о нем ввиду его одиннадцатилетнего отсутствия в Германии. Маркс руководствовался при этом не только полити­ческими соображениями: он считал своим долгом перед женой и детьми возбудить судебное пре­следование против «National-Zeitung» за ее оскорбительные для его чести обвинения. Кроме того, он собирался дать и литературную отповедь Фогту.

Прежде всего Маркс рассчитался с Блиндом. Он все еще предполагал, что у Блинда есть улики против Фогта, но он их прячет из кумовства: один вульгарный демократ считает себя обязанным перед другим вульгарным демократом. Однако Маркс, по-видимому, заблуждался в этом отноше­нии, а Энгельс был на более правильном пути, предполагая, что Блинд из ребячески глупого важ­ничанья высосал из пальца подробности о попытках подкупа со стороны Фогта; когда же дело приняло скверный оборот, он забил отбой, но при этом все глубже увязал в болоте. 4 февраля Маркс отправил написанное по-английски открытое письмо 1 редактору «Free Press». В этом пись­ме он назвал заявления Блинда, Вие и Холлингера о том, что анонимная статья не была напечатана в типографии Холлингера, гнусной ложью, а Карла Блинда соответственно тому — гнусным лже­цом. А если Блинд оскорблен этим обвинением, заявлял Маркс, то он может привлечь его, Маркса, к английскому суду. Но Блинд благоразумно воздержался от обращения к суду и попытался выпу­таться из всей этой истории тем, что поместил в «Allgemeine Zeitung» длинное объяснение, в кото­ром резко высказывался против Фогта и намеками говорил об его подкупности, но все же по-прежнему отрицал, что он — автор статьи.

Однако Маркс этим совершенно не удовлетворился. Ему удалось возбудить в мировом суде де­ло против наборщика Вие и получить от него показание под присягой: Вие на этот раз подтвер­ждал, что он сам проводил в типографии Холлингера верстку статьи для перепечатки в «Volk», а также видел ряд опечаток, исправленных рукой Блинда на корректурных листах; затем он заявлял, что его прежнее, противоположное показание у него вынудили Холлингер и Блинд: Холлингер обещал ему денежную награду, а Блинд уверил его в своей благодарности в будущем. По английским законам это показание устанавливало подсудность Блинда, а Эрнест Джойс брался на основании показания Вие получить приказ об аресте Блинда. Но он добавил, что если дело будет возбуждено, то обвинение уже нельзя будет взять обратно, так как речь идет об уголовном преступлении и он сам как адвокат подвергся бы уголовной ответст­венности, если бы стал после этого пытаться окончить дело мирным путем.

  • С м . К. Маркс , Господин Фогт, 1938, стр. 392—3 9 3. — Ред.

Но Маркс не пожелал зайти так далеко из-за семьи Блинда. Он послал письменное показание Вие Луи Блану, который был дружен с Блиндом, и написал ему, что очень бы сожалел — не ради самого Блинда, вполне это заслужившего, а ради его семьи, — если бы был вынужден начать уго­ловное преследование против Блинда 1 . Это произвело должное действие: 15 февраля 1860 г. в «Daily Telegraph» («Ежедневный телеграф»), также перепечатавшем ругань «National-Zeitung», появилась заметка, в которой некий Шайбле, домашний друг Блинда, называл себя автором статьи против Фогта. Несмотря на всю прозрачность этого маневра, Маркс удовлетворился им, так как тем самым с него снималась всякая ответственность за содержание статьи.

Прежде чем выступить против самого Фогта, Маркс пытался примириться с Фрейлигратом. Он послал ему свое заявление против Блинда в «Free Press» и письменные показания Вие, но не полу­чил от него ответа. Тогда он обратился к нему в последний раз, чтобы указать, какое важное зна­чение приобрело дело Фогта для исторического оправдания партии и для ее будущего положения в Германии. Он старался опровергнуть те упреки, которые мог бы ему сделать Фрейлиграт: «Если я чем-либо перед тобой виноват, то я в любое время готов признаться в своей ошибке. Ничто че­ловеческое мне не чуждо» 2 . Он хорошо понимает, писал Маркс, что Фрейлиграту в его тепереш­нем положении дело это только противно, но Фрейлиграт должен понять, что ему невозможно ос­таваться совершенно в стороне. «Если мы оба сознаем, что мы, каждый по-своему, отбрасывая всякого рода личные интересы и исходя из самых чистых побуждений, в течение долгих лет несли знамя «класса, наиболее обремененного трудом и нуждой», подняв его на недосягаемую для фи­ листеров высоту, то я счел бы за недостойное прегрешение против истории, если бы мы разошлись из-за пустяков, которые все в конце концов сводятся к недоразумениям» 3 . Письмо заканчивалось уверениями в искренней дружбе.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 325. — Ред. Там же, стр. 297. — Ред. Там же, стр. 298. — Ред.

Фрейлиграт пожал протянутую ему руку, но не с такой сердечностью, с какой протянул ему ее «бессердечный» Маркс. Он ответил, что вовсе не собирается изменять «классу, наиболее обреме­ненному трудом и нуждой» ( classe la plus laborieuse et la plus mis e rable ), которому всегда был ве­рен, и вместе с тем желает сохранить личные связи с Марксом, как с другом и единомышленни­ком. Но он прибавил к этому: «Все эти семь лет (с того времени, как прекратил свое существова­ние Союз коммунистов) я далеко стоял от партии. Я не посещал ее собраний, ее постановления и действия оставались для меня чуждыми. Фактически, следовательно, мои отношения к партии давно были нарушены. Мы никогда в этом отношении не обманывали друг друга. Это было своего рода молчаливое соглашение между нами. Я могу только сказать, что я себя при этом хорошо чув­ствовал. Моей природе и природе всякого поэта необходима свобода! Партия тоже клетка, и даже самой партии лучше честь, если петь на воле, чем в ней. Я был поэтом пролетариата и революции задолго до того, как сделался членом Союза и членом редакции «Новой рейнской газеты». И в бу­дущем я хочу только стоять на своих собственных ногах, принадлежать только самому себе и рас­поряжаться сам собою» 1 . В этом объяснении Фрейлиграта ярко сказалась его старая антипатия к

мелочам политической агитации. Поэтому ему мерещилось даже то, что не существовало: собра­ний, которых он не посещал, постановлений и речей, о которых он ничего не знал, на самом деле никогда и не было.

Маркс указал на это в своем ответе. Выяснив еще раз все другие недоразумения, которые могли возникнуть, он писал, пользуясь любимым словечком Фрейлиграта: ««Наперекор всему» мы все­гда предпочитаем лозунг «Смерть филистерам!» лозунгу «Подчиняйся филистерам!».

Я открыто высказал тебе свой взгляд и надеюсь, что в основном ты его разделяешь. Кроме того, я постарался рассеять недоразумение, будто под «партией» я разумею «Союз», переставший суще­ ствовать восемь лет тому назад, или редакцию газеты, прекратившую свое существование двена­дцать лет тому назад. Под партией я понимал партию в великом историческом смысле» 2 . Эти вер­ные слова подействовали примиряющим образом, так как в широком историческом смысле Маркс и Фрейлиграт были действительно единомышленниками, «наперекор всему». И слова эти делают Марксу тем больше чести, что после гнусных нападок Фогта он был вправе ожидать, что Фрейли- грат публично устранит всякую видимость своей общности с Фогтом. Но Фрейлиграт ограничился тем, что возобновил дружеские отношения с Марксом. В остальном он упорно держался в стороне, и Маркс облегчал ему это тем, что с тех пор по возможности избегал вмешивать в дела имя Фрейлиграта.

  • С м. Ф. Фрейлиграт, Избранные стихотворения и переписка с Марксом, «Пролетарий», 1924, стр. 46. — Ред. См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 325—326. — Ред.

Совершенно по-иному разыгралось столкновение, происшедшее из-за дела Фогта, между Мар­ксом и Лассалем. Маркс писал Лассалю в последний раз в ноябре предшествующего года по пово­ду их полемики в связи с итальянской войной, и писал, по его словам, «с грубостью мастерового». Вот почему молчание, которым Лассаль ответил на это письмо, Маркс объяснял его задетой чув­ствительностью. После нападок «National-Zeitung» Маркс, естественно, желал иметь в Берлине своего человека и просил Энгельса уладить дело с Лассалем, который по сравнению с другими все-таки является «лошадиной силой». Это было связано с тем, что некий прусский асессор Фи-шель отрекомендовался Марксу как последователь Уркарта и предложил свои услуги для всякого рода поручений в немецкой прессе. Лассаль, которому Фишель передал поклон от Маркса, не по­желал и знать этого «неспособного и невежественного субъекта». И как бы ни вел себя в Лондоне этот человек, вскоре после того погибший от несчастного случая, в Германии он во всяком случае принадлежал к литературной лейб-гвардии герцога фон Кобурга, которая справедливо пользова­лась самой плохой репутацией.

Но прежде чем Энгельс взялся за исполнение данного ему поручения, Лассаль сам написал Марксу. Он объяснял свое продолжительное молчание недостатком времени и энергично требовал какого-нибудь вмешательства в «высшей степени фатальную историю» с Фогтом, так как она про­ изводит сильное впечатление на общество. Конечно, россказни Фогта не повредят Марксу в глазах тех, которые его знают; но им могут поверить все не знающие его, так как вся история довольно искусно пересыпана полуправдивыми сведениями и неизощренный глаз может принять их за пол­ную правду. Лассаль особенно выдвигал два пункта. Во-первых, сам Маркс тоже отчасти виноват: он принял всерьез такого жалкого враля, каким оказался, по крайней мере впоследствии, Блинд, и поверил на слово его тягчайшим обвинениям против Фогта. Если у Маркса нет других доказа­тельств, то он должен начать свою защиту с того, чтобы взять обратно свои обвинения Фогта в подкупности. Лассаль признавал, что нужно иметь громадное самообладание, чтобы отнестись с полной справедливостью к человеку, который так безудержно и несправедливо нападает на тебя; но Маркс должен дать это доказательство своей добросовестности, если не желает с самого начала сделать недействительной свою защиту. Затем Лассаль назвал предосудительным сотрудничество Либкнехта в столь реакционном органе, как «Allgemeine Zeitung», и предсказал, что это вызовет в публике бурю удивления и недовольства партией.

Когда Маркс получил письмо Лассаля, у него еще не было книги Фогта, и поэтому он еще не мог составить себе правильного взгляда на положение дел. Но ему, конечно, мало пришлось по вкусу предложение начать с признания честности Фогта, относительно бонапартистских происков которого у него были другие свидетельства, кроме россказней Блинда. Маркс не мог согласиться также и с резким осуждением деятельности Либкнехта в «Allgemeine Zeitung». Он, конечно, менее всего был другом этой газеты, с которой он вел страстную борьбу во времена обеих «Рейнских га­зет», но при всей своей контрреволюционности аугсбургская газета давала место на своих столб­цах представителям самых различных направлений в области внешней политики. В этом отноше­нии «Allgemeine Zeitung» издавна представляла собой исключение в германской печати.

Маркс ответил в очень недовольном тоне, что для него «Allgemeine Zeitung» почти то же самое, что и «Volks-Zeitung» («Народная газета»), что он собирается возбудить судебное преследование против «National-Zeitung», а также что он выступит против Фогта и в предисловии заявит о том, что мнение немецкой публики ему совершенно безразлично. Этим вырвавшимся в минуту досады словам Лассаль опять придал слишком большое значение; он протестовал против того, что Маркс поставил на одну доску вульгарно-демократическую «Volks-Zeitung» с «самой позорной, поль­зующейся дурной славой» газетой в Германии. Но главным образом он предостерегал Маркса от возбуждения судебного преследования против «National-Zeitung» — по крайней мере до тех пор, пока не появится его литературное опровержение Фогта, — и в заключение выражал надежду, что Маркс не обидится на его письмо, а поймет, что оно вызвано «честной и сердечной дружбой».

Но Лассаль ошибся в своих ожиданиях. Маркс написал об этом письме Энгельсу в самых рез­ких выражениях и выдвинул против Лассаля даже те «официальные обвинения», которые в свое время привез в Лондон Леви. Правда, Маркс старался избежать видимости необоснованного недо­ верия и доказывал, что эти «официальные обвинения» и другие сплетни о Лассале не могли ввести его в заблуждение. Характер сплетен был, однако, таков, что Лассаль не мог признать оговорку Маркса его особой заслугой и отомстил достойным образом, прекрасно и убедительно изобразив самоотверженность и верность, которые он проявил в дни самой свирепой реакции по отношению к рейнским рабочим.

Итак, Маркс отнесся к Лассалю иначе, чем к Фрейлиграту, но и Лассаль поступил иначе, чем Фрейлиграт. Он дал совет Марксу по своему разумению и совести, а когда его совет был отверг­нут, он все-таки продолжал оказывать свою помощь на деле.

5 «Господин фогт»

Предостережение Лассаля, советовавшего не обращаться к прусским судам, вскоре оправда­лось. При посредстве Фишеля Маркс поручил советнику юстиции Веберу представить его жалобу против «National-Zeitung» в местный городской суд, но не достиг даже того, чего удалось добиться Фогту в аугсбургском окружном суде, т. е. рассмотрения своей жалобы.

Городской суд постановил отклонить жалобу за «отсутствием состава преступления», так как оскорбительные выражения были допущены не самой «National-Zeitung», а являлись «только ци­татами из сказанного третьими лицами». Следующая инстанция, правда, отвергла эту плоскую глупость, но лишь для того, чтобы отличиться еще большим тупоумием: она высказалась в том смысле, что Маркса не оскорбили, изобразив его «обуздывающим и рассудительным» главой шай­ ки вымогателей и фальшивомонетчиков. Высший суд не нашел в этой пресловутой мотивировке «судебной ошибки», и таким образом жалоба Маркса была отвергнута во всех инстанциях.

Ему оставалось заняться литературным опровержением Фогта, и на это ушел почти весь год. Для опровержения всех наветов и мелочных сплетен, выдвинутых против него Фогтом, понадоби­ лась обширная переписка с тремя странами света. Только 17 ноября 1860 г. Маркс закончил книгу, которую озаглавил просто «Господин Фогт». Это — единственное из его произведений, которое до сих пор еще не появилось в новом издании и сохранилось лишь в немногих экземплярах. Объ­ясняется это тем, что при своем значительном объеме, в двенадцать листов убористой печати, — при обычном наборе, по словам самого Маркса, она заняла бы вдвое больше места — книга эта нуждается теперь еще и в обширном комментарии для понимания всех заключающихся в ней на­меков и всех отношений, которых она касается.

Но подобный труд и не оправдал бы себя. Многие из эмигрантских историй, в которых Марксу приходилось разбираться, так как его вынуждала к этому нападающая сторона, ныне справедливо забыты. Трудно также отделаться от чувства неловкости, читая, как Маркс защищается против клеветнических нападок, которые не могут запятнать даже края его подошв. Но зато книга может доставить исключительное наслаждение литературным знатокам. На первой же странице Маркс выдвигает тему, которую он в деталях развивает с остроумием Шекспира, — тему о прототипе Карла Фогта, бессмертном сэре Джоне Фальстафе 1 , «который нисколько не убавился в веществе в своем новом зоологическом перевоплощении» 1 . Но в разви­тии этой темы Маркс сумел уберечься от всякого однообразия; его огромная начитанность в ста­рой и новой литературе доставляла ему стрелу за стрелою, и он со смертоносной меткостью попа­дал ими в нахального клеветника.

  • 1 Фальстаф — один из наиболее известных персонажей в произведениях Шекспира, тип лживого, хвастливого и трусливого наемного солдата-разбойника. — Ред.

«Серная банда» оказалась просто-напросто небольшим товариществом веселых студентов, ко­ торые после неудачи баденско-пфальцского восстания зимою 1849/1850 г. очаровывали женевских красавиц своим бесшабашным весельем и пугали швейцарских обывателей своими выходками; общество это, однако, исчезло со сцены лет за десять до того. Безобидную жизнь студентов весело изобразил один из участников компании, Сигизмунд Боркгейм, сделавшийся с тех пор зажиточ­ным купцом лондонского Сити; живые описания Боркгейма Маркс изложил в первой же главе своего сочинения. Между прочим, в лице Боркгейма он обрел верного друга. Вообще Маркс полу­чил удовлетворение в том, что ему оказывали помощь многие эмигранты не только в Англии, но также во Франции и в Швейцарии, даже такие, которые были ему далеки или которых он и не знал, как, например, Иоганн Филипп Беккер, испытанный в борьбе ветеран швейцарского рабоче­го движения.

Невозможно, однако, перечислить здесь в подробностях, как Маркс разоблачал все козни и сплетни Фогта, так что от них не осталось и жалкого следа. Более важным был тот уничтожающий контрудар, который нанес Маркс, доказав, что пропаганда Фогта как по своему вероломству, так и по своему невежеству есть точный отголосок лозунгов, данных лже-Бонапартом. И действительно, в бумагах Тюильри, опубликованных правительством национальной обороны после падения Вто­рой империи, найдена была расписка на 40 тыс. франков — мзда, полученная Фогтом в августе 1859 г. из секретного фонда декабрьского разбойника: вероятно, деньги были переданы через по­средство венгерских революционеров, если даже принять самое мягкое для Фогта толкование. Фогт особенно дружил с Клапкой и не понял того, что отношение германской демократии к Бона­парту было иным, чем отношение к нему венгерской демократии. Последней могло быть дозволе­но то, что для первой являлось постыдной изменой.

Но как бы ни обстояло дело с происками Фогта и если бы он даже не получил наличными день­ги из Тюильри, все же Маркс привел самые убедительные и неопровержимые доказательства того, что пропаганда Фогта целиком проводилась в духе лозунгов Бонапарта. Эти главы бросают осле­пительный свет на тогдашнее европейское положение и являются самыми ценными в книге; они представляют много поучительного и для нашего времени. Лотар Бухер, относившийся тогда скорее враждебно, чем дружественно к Марксу, при появлении книги назвал эти главы сжатым курсом современной истории. А Лассаль со свойственной ему честно­ стью и искренностью признал, что считает теперь вполне оправданным и естественным убеждение Маркса в подкупности Фогта. Самую книгу Лассаль приветствовал как «мастерское во всех отно­шениях произведение». Маркс, признал Лассаль, развивал «внутреннее доказательство с колос­ сальной убедительностью». Энгельс ставил книгу о Фогте даже выше «Восемнадцатого брюмера», говоря, что она гораздо проще по стилю и столь же блестяща и что это вообще лучшая из всех по­лемических работ Маркса. Тем не менее исторически самой значительной из его полемик книга о Фогте не сделалась; она все более исчезала в тени, тогда как «Восемнадцатое брюмера» и его по­лемический труд против Прудона все более выдвигались на свет. Это объясняется отчасти ее со­держанием, ибо все дело Фогта — сравнительно ничтожный эпизод; но отчасти причина заключа­ется в великом искусстве Маркса и в его маленьких слабостях. Бухер, относившийся тогда скорее враждебно, чем дружественно к Марксу, при появлении книги назвал эти главы сжатым курсом современной истории. А Лассаль со свойственной ему честно­ стью и искренностью признал, что считает теперь вполне оправданным и естественным убеждение Маркса в подкупности Фогта. Самую книгу Лассаль приветствовал как «мастерское во всех отно­шениях произведение». Маркс, признал Лассаль, развивал «внутреннее доказательство с колос­ сальной убедительностью». Энгельс ставил книгу о Фогте даже выше «Восемнадцатого брюмера», говоря, что она гораздо проще по стилю и столь же блестяща и что это вообще лучшая из всех по­лемических работ Маркса. Тем не менее исторически самой значительной из его полемик книга о Фогте не сделалась; она все более исчезала в тени, тогда как «Восемнадцатое брюмера» и его по­лемический труд против Прудона все более выдвигались на свет. Это объясняется отчасти ее со­держанием, ибо все дело Фогта — сравнительно ничтожный эпизод; но отчасти причина заключа­ется в великом искусстве Маркса и в его маленьких слабостях.

  • С м. К. Маркс и Ф . Энгельс, Соч., т. XII, ч. I , стр. 255. — Ред.

Ему не дано было спуститься до той низкой ступени полемики, на которой можно убедить фи­листеров, хотя основная задача его заключалась именно в том, чтобы разбить наголову обыватель­ ские предрассудки. Книга его, однако, убедила только «всех значительных людей» 1 , как несколько наивно, но удачно выразилась в своем письме жена Маркса; другими словами, книга убедила тех, которым вообще не приходилось доказывать, что Маркс — не разбойник, каким его хотел изобра­зить Фогт, и которые обладали достаточным вкусом и умом, чтобы оценить литературные досто­инства книги. «Даже старинный враг Руге назвал ее «забавной штукой»» 2 , — писала г-жа Маркс. Но для отечественных пошляков книга Маркса была малодоступна и едва ли проникла в их круги; еще во времена закона о социалистах такие претенциозные писатели, как Бамбергер и Трейчке, вытаскивали на свет «серную банду» Фогта как свидетельство против немецкой социал-демократии.

К этому присоединилась обычная неудача, преследовавшая Маркса во всех практических лич­ных делах, и, по крайней мере на этот раз, не без его собственной вины. Энгельс настаивал на том, чтобы книга о Фогте была напечатана и издана в Германии, что при тогдашнем положении печати было уже возможно. Лассаль также это советовал. Он, впрочем, имел в виду только то, что это обойдется дешевле, между тем как Энгельс выдвигал более веские соображения: «Мы уже сто раз проделали опыт с эмигрантской литературой, и всегда получалась та же безрезультатность: всегда деньги и труд выбрасывались в помойную яму, и получались только огорчения... Что поможет нам ответ Фогту, если никто его не увидит?» 1 Но Маркс настоял на том, чтобы печатание работы было передано одному молодому немецкому издателю в Лондоне на условии одинакового участия в прибылях и убытках, причем издателю уплатили 25 фунтов стерлингов в виде задатка на расходы по печатанию. В деле участвовали Боркгейм и Лассаль, первый взносом в двенадцать фунтов, второй — в восемь. Новая фирма оказалась, однако, весьма шаткой: она не только не ор­ганизовала доставку книги в Германию, но скоро и вовсе прекратила свое существование. Маркс не получил ни гроша назад из своего задатка, и ему пришлось еще почти столько же, сколько он вложил, приплатить по иску одного из компаньонов издателя. Он не позаботился о том, чтобы об­лечь свой договор с издателем в письменную форму, и потому сделался ответственным за все из­держки по предприятию.

  • С м. «Воспоминания о Марксе и Энгельсе», 1956, стр. 251. — Ред. Там же, стр. 252. — Ред.

Когда начался спор с Фогтом, один из друзей Маркса, Имандт, писал ему: «Не хотел бы я быть осужденным писать об этом и буду в высшей степени удивлен, если ты сочтешь возможным впу­таться в эту кашу». Точно так же отговаривали Маркса русские и венгерские эмигранты. Теперь, пожалуй, можно пожалеть, что Маркс не послушался их советов. Дьявольская распря доставила ему несколько новых друзей и, главное, снова укрепила его дружественные связи с лондонским рабочим Просветительным обществом, которое немедленно со всей энергией стало на его сторону. Но вся эта история скорее послужила помехой, чем помощью, для великого труда его жизни: она потребовала драгоценных жертв временем и силами, которые Маркс затратил без действительной пользы, и повлекла за собой тяжкие семейные заботы.

6 Семейные и личные дела

Еще больше, чем сам Маркс, от «ужасной досады из-за гнусных нападок» Фогта страдала жена Маркса, преданная мужу всей душой. Они стоили ей многих бессонных ночей. Она долгое время мужественно все переносила и тщательно переписывала объемистую рукопись для печати, но, ед­ ва закончив работу, слегла. Приглашенный врач заявил, что она заболела оспой и что дети должны немедленно покинуть дом.

Наступили ужасные дни. Детей взяли к себе Либкнехты, а Маркс вместе с Ленхен Демут при­няли на себя уход за больной. Она невыразимо страдала от жгучей боли, от бессонницы, от смертельного страха за мужа, который не отходил от ее кровати, от потери всех внешних чувств, причем сознание все время не оставляло ее. Только через неделю наступил спасительный кризис благодаря тому обстоятельству, что ей дважды была сделана противооспенная прививка. И когда больная выздоровела, врач сказал, что эта ужасная болезнь имела и свои счастливые стороны: нервное возбуждение, в котором жила г-жа Маркс в течение многих месяцев, способствовало то­му, что она восприняла заразу где-нибудь в лавке, в омнибусе или в другом месте; но не случись этой болезни, ее душевное состояние привело бы к опасной нервной горячке или к чему-либо по­добному.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXII, стр. 527. — Ред.

Едва только она стала выздоравливать, как сам Маркс свалился с ног: он заболел от тревоги за жену, от забот и всякого рода терзаний. В первый раз проявилась в острой форме его хроническая болезнь печени. Его заболевание врач тоже приписывал постоянным волнениям. За книгу о Фогте, стоившую ему столько труда, Маркс не получил ни гроша; в это же время «New-York Daily Trib - une » опять перевела его на половинный гонорар, и кредиторы снова стали осаждать дом Маркса. После своего выздоровления Маркс решился, как писала об этом его жена г-же Вейдемейер, «сде­лать налет на Голландию, страну предков, табака и сыра» 1 ; он надеялся раздобыть у своего дяди хоть сколько-нибудь презренного металла.

Это письмо, помеченное 11 марта 1861 г., озарено солнечным юмором и красноречиво свиде­тельствует о духовной силе, которой у Женни Маркс было не меньше, чем у ее мужа. Вейдемейе-ры, которым в американском изгнании суждено было перенести также немало нужды, прислали о себе вести после долголетнего молчания, и г-жа Маркс сразу излила все свое сердце «мужествен­ному, верному товарищу по борьбе, страданиям и испытаниям» 2 . Она писала ей, что во всех горе­стях и бедах «светлая сторона нашей жизни» 3 — радость в детях. Семнадцатилетняя Женни боль­ше похожа на отца, «со своими темными, блестящими, густыми волосами и такими же темными, блестящими и ласковыми глазами, со своим смуглым лицом креолки, которое приобрело, однако, свойственную англичанкам свежесть...» 4 . Пятнадцатилетняя Лаура больше похожа на мать: «Так хороши волнистые, пышные каштановые волосы, так очаровательны милые зеленоватые глаза, в которых всегда как бы светится радостный огонек...» 5 . «Обе сестры отличаются поистине цвету­щим видом и обе так мало кокетливы, что я часто про себя дивлюсь этому, тем более, что не могу сказать того же об их матери во времена ее молодости, когда она еще носила легкие, воздушные платья» 1 .

  • С м. «Воспоминания о Марксе и Энгельсе», 1956, стр. 253. — Ред. Там же, стр. 248. — Ред. Там же, стр. 249. — Ред. Там же, стр. 250. — Ред. Там же. — Ред.

Но хотя обе старшие дочери доставляли родителям много радости, все же «кумиром и баловнем всего дома» была младшая дочь Элеонора, или Тусси, как ее звали дома. «Ребенок родился как раз тогда, когда умер наш бедный, милый Эдгар. Вся любовь к брату, вся нежность к нему была те­ перь перенесена на маленькую сестренку, которую старшие девочки нянчили с почти материнской заботливостью. Да и трудно себе представить более очаровательного, красивого, как картинка, на­ивного, забавного ребенка. Девочка особенно отличается сшей удивительно милой болтовней и своими рассказами. Этому она научилась у братьев Гримм, ставших ее неизменными спутниками. Мы все до одурения читаем сказки и горе нам, если мы пропускаем хоть один слог в «Белоснеж­ке», у «Румпельштильцхена» или у «Короля-Дроздовика». Благодаря этим сказкам девочка наряду с английским, который она все время слышит, научилась немецкому и говорит по-немецки необы­чайно правильно и точно. Девочка — поистине любимица Карла и своим смехом и щебетанием отвлекает его от множества забот» 2 . Затем г-жа Маркс пишет и о добром духе дома, Ленхен Де-мут: «Спросите о ней Вашего мужа, он Вам скажет, какое это для меня сокровище. В течение ше­стнадцати лет она делила с нами и радость и горе» 3 . Это прелестное письмо заканчивается сооб­щением о некоторых друзьях, которых она как настоящая женщина осуждала строже, чем сам Маркс, если они оказывались недостаточно преданными ее Карлу. «Я не люблю полумер», — пи­сала она; и, руководясь этим, жена Маркса порвала все отношения с женской частью семьи Фрей-лиграта.

«Разбойничий налет» на Голландию, к дяде Филипсу, был довольно удачен. Из Голландии Маркс направился в Берлин, чтобы привести в исполнение план, о котором много раз заговаривал Лассаль, — основать собственный партийный орган. Необходимость в таковом особенно сильно чувствовалась во время кризиса 1859 г., а возможность издания появилась благодаря амнистии, дарованной королем Вильгельмом в январе 1861 г. при его вступлении на престол. Амнистия была весьма куцая; в ней оказалось немало ловушек и лазеек, но все же она давала возможность быв­шим редакторам «Neue Rheinische Zeitung » вернуться в Германию.

В Берлине Лассаль встретил Маркса «очень дружественно», но «город» был ему «лично проти­вен». Никакой высокой политики, одни дрязги с полицией и вражда между военными и штатскими. «Тон, царящий в Берлине, дерзкий и фривольный. Палаты презираются» 1 . Даже по сравнению с соглашателями 1848 г., ко­торые тоже уж, конечно, не были титанами, прусская палата депутатов с ее Симеонами и Финке казалась Марксу «странной смесью канцелярии со школой» 2 . Единственными сколько-нибудь приличными фигурами в этой конюшне пигмеев были на одной стороне Вальдек, а на другой — Вагенер и донкихотствующий фон Бланкенбург. Все же Марксу казалось, что он почувствовал общий дух свободомыслия и среди большинства публики — сильное недовольство буржуазной прессой; люди всех слоев считали катастрофу неизбежной. Маркс полагал, что на предстоявших осенью выборах безусловно будут избраны прежние соглашатели, которых король боялся как красных республиканцев, и что борьба загорится при обсуждении новых военных кредитов. Ввиду всего этого Маркс считал, что мысль Лассаля об издании газеты заслуживает обсуждения.

  • С м. «Воспоминания о Марксе и Энгельсе», 1956, стр. 250. — Ред. Там же, стр. 251. — Ред. Там же. — Ред.

Маркс представлял себе осуществление этого плана не так, как предполагал Лассаль. Лассаль хотел быть редактором вместе с Марксом и допускал участие Энгельса в качестве третьего редак­ тора при условии, однако, что Маркс и Энгельс будут иметь не больше голосов, чем он; иначе он в каждом случае окажется в меньшинстве. Такой фантастический план, превращавший газету с са­мого начала в мертворожденного младенца, был, вероятно, набросан Лассалем лишь в ходе бегло­го разговора. Но это не имело значения, так как Маркс вообще не был склонен предоставить Лас-салю какое-либо руководящее влияние. Ослепленный уважением, которое он снискал себе в кру­гах некоторых ученых благодаря своему «Гераклиту», а в кругах паразитов — благодаря своему хорошему вину и хорошей кухне, Лассаль не подозревал — таково было мнение Маркса, — что у него дурная слава среди большой публики. «Кроме того, его мания считать себя всегда правым; его пребывание в мире «спекулятивных понятий» (парень мечтает даже о новой гегелевской фило­ софии в квадрате, которую он собирается написать); его зараженность старым французским либе­рализмом; его фанфаронский стиль, навязчивость, отсутствие такта и т. д.

Лассаль мог бы быть полезен, как один из редакторов, при условии строгой дисциплины. А иначе он бы нас только осрамил» 3 . Так писал Маркс Энгельсу о своих переговорах с Лассалем, прибавив, что, не желая обидеть Лассаля, у которого он жил гостем, он отсрочил свой окончатель­ный ответ до тех пор, пока не посоветуется с Энгельсом и Вильгельмом Вольфом. Энгельс разделял колебания Маркса и от­клонил предложение Лассаля.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIII, стр. 17. — Ред. Там же, стр. 22. — Ред. Там же, стр. 18. — Ред.

Впрочем, весь план был воздушным замком, как его, словно предчувствуя, однажды назвал Лассаль. Одной из ловушек прусской амнистии было то, что, разрешив эмигрантам революцион­ных лет безнаказанно возвращаться на родину в более или менее приемлемых условиях, им при этом вовсе не возвращали права отечественного гражданства, которые они согласно прусским за­конам утрачивали, пробыв более десяти лет за границей. Поэтому эмигранта, вернувшегося сего­дня на родину, могли завтра же снова выслать за границу по злой прихоти какого-нибудь поли­ цейского паши. Для Маркса дело осложнялось еще тем, что он уже за несколько лет до революции — правда, под давлением прусских полицейских, но все же на основании его собственного опре­деленного заявления — вышел из прусского подданства. В качестве уполномоченного им предста­вителя Лассаль привел в движение все для того, чтобы добиться для него прав прусского граждан­ства. Он обхаживал с этой целью президента берлинской полиции фон Цедлица и министра внут­ренних дел графа Шверина, одного из столпов «новой эры»; но все его усилия были тщетны. Цед-лиц заявил, что единственное препятствие к натурализации Маркса — это его «республиканские или по крайней мере нероялистические убеждения», а Шверин был еще менее податлив. Когда Лассаль убеждал его не продолжать «инквизиции преследований за политические убеждения», ко­торые он так резко порицал в своих предшественниках, Мантёйфеле и Вестфалене, Шверин сухо заявил, «что в настоящее время по крайней мере нет никаких особых оснований для того, чтобы разрешить Марксу натурализацию». Совершенно очевидно, что Маркс не мог быть терпим в таком государстве, как Пруссия; в этом отношении министры-обскуранты были правы, граф Шверин — так же как его предшественники, Кюльветтер и Мантёйфель.

Уехав из Берлина, Маркс побывал в Рейнской провинции, посетил старых друзей в Кёльне и свою престарелую мать в Трире, доживавшую там свои последние дни, а в первых числах мая вер­нулся в Лондон. Он надеялся, что семья его перестанет, наконец, бедствовать и что ему удастся закончить свою книгу. В Берлине он после неоднократных неудач завязал сношения с редакцией газеты «Presse». Редакция обещала ему платить по одному фунту стерлингов за передовые статьи и по полуфунту — за корреспонденции. По-видимому, и связь с «New-York Daily Tribune » вновь оживилась. Печатая его статьи, газета часто сопровождала их указаниями на их достоинства. «Странная манера у этих янки, — говорил Маркс, — давать аттестации своим собственным со­трудникам» 1 .

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIII, стр. 46. — Ред.

И «Presse» «тоже очень носилась с его статьями». Но старые долги никогда полностью не погаша­лись, и так как во время болезни и поездки в Германию не было никаких поступлений, то «снова всплыла старая дрянь». Свое новогоднее приветствие Энгельсу Маркс сопровождал проклятиями по адресу нового года, признаваясь, что посылает новый год ко всем чертям, если он будет для не­го похож на старый.

Но 1862 год не только уподобился своему предшественнику — он даже превзошел его своими ужасами. «Presse», хотя и устраивала себе рекламу статьями Маркса, но была при этом еще более скупа, чем американская газета. Уже в марте Маркс писал Энгельсу: «Меня не трогает, что они не печатают как раз самых лучших статей (хотя я все время пишу так, что они могли бы напечатать). Но с финансовой точки зрения невозможно, что они печатают только одну статью из четырех-пяти и только за одну платят. Это ставит меня ниже даже пишущих построчно» 1 . С «New-York Daily Tribune » в течение этого года у Маркса прекратились вообще всякие сношения. Теперь уже нельзя установить все частные причины этого разрыва, но общая причина, несомненно, заключалась в американской гражданской войне.

Хотя эта война принесла таким образом Марксу величайшие невзгоды, все же он приветствовал ее с живейшим сочувствием. «Нечего предаваться иллюзиям, — писал он несколько лет спустя в предисловии к своему главному научному труду. — Подобно тому как американская война XVIII столетия за независимость прозвучала набатным колоколом для европейской буржуазии, так по отношению к рабочему классу Европы ту же роль сыграла американская гражданская война XIX столетия» 2 . Из переписки Маркса с Энгельсом видно, что он с глубоким интересом следил за хо­дом войны. По чисто военным частностям он охотно учился у Энгельса, так как считал себя диле­тантом в военных науках: все, что было сказано по этому предмету Энгельсом, до сих пор полно не только исторического, но и политического интереса. Так, Энгельс осветил до глубины вопрос об армии и о милиции в следующем замечании: «Только коммунистически устроенное и воспи­танное общество может достаточно приблизиться к милиционной системе, да и то лишь прибли­зительно» 3 . Тут оправдались — но в другом смысле, чем это сказал поэт, — слова, что мастер по­знается лишь в умении ограничивать себя.

Мастерство, которое Энгельс проявлял в обсуждении военных вопросов, ограничивало его об­щий горизонт. Наблюдая, как жалко вели войну Северные штаты, он временами думал, что они потерпят поражение. «Что меня смущает у янки, — писал он в мае 1862 г., — при всех их успехах, так это не военное положение само по себе. Последнее важно лишь постольку, поскольку оно яв­ляется результатом вялости и тупости, обнаруживающейся на всем Севере. Где в народе револю­ционная энергия? Они позволяют себя колотить и затем гордятся полученными колотушками. Укажи мне на всем Севере хотя бы один единственный признак, свидетельствующий, что они бе­рут все это всерьез? Ничего подобного я не видел в Германии даже в самое худшее время. Янки, напротив, больше всего, кажется, рады тому, как они потом объегорят своих государственных кредиторов» 1 . Таким же образом в июле Энгельс полагал, что дело Севера проиграно, а в сентябре «южные молодцы, которые, по крайней мере, знают, чего они хотят...» 2 , казались ему героями по сравнению с дряблыми северянами.

  • С м . К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIII , стр. 63. — Ред.
  • С м. К. Маркс, Капитал, т. I , 1955, стр. 7 . — Ред.
  • См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIV, стр. 14. — Ред.

Маркс, напротив, непоколебимо верил в победу Севера. Он отвечал в сентябре: «Что касается янки, то я по-прежнему убежден, что, в конце концов, победит Север...

Способ, которым Север ведет войну, таков именно, какого и следовало ожидать от буржуазной республики, в которой так долго и суверенно царил обман. Юг, олигархия, гораздо больше подхо­дит для таких вещей, и именно такая олигархия, в которой весь производительный труд лежит на неграх, а 4 млн. белой сволочи являются профессиональными флибустьерами. Несмотря на все это, я готов поручиться головой, что они будут разбиты, несмотря ни «а каких Джексонов-«каменные стены»» 3 . Маркс оказался прав, предсказывая, что и война в конечном итоге определя­ется экономическими условиями, в которых живут воюющие стороны.

Эта удивительная ясность понимания тем более поражает, что из того же письма видно, в какой гнетущей нужде жил в то время Маркс. Как выясняется из его письма к Энгельсу, он сделал шаг, на который не мог решиться ни до, ни после этого: пытался найти гражданскую службу и имел кое-какие виды на место в одном английском железнодорожном бюро. Дело, однако, не состоя­лось — он сам не знал, радоваться этому или печалиться, — из-за неразборчивости его почерка. Но нужда все возрастала. Маркс все время прихварывал; кроме приступов его старой болезни пе­чени начались мучившие его многие годы карбункулы и фурункулы; при полной безвыходности положения была опасность, что жена Маркса снова не выдержит и заболеет. У дочерей не было обуви и одежды, чтобы ходить в школу, и, в то время как их подруги веселились в этот год на все­мирной выставке, они из-за своей бедности избегали, чтобы к ним кто-нибудь приходил в гости. Старшая дочь, уже взрослая, понимала положение родителей и очень страдала; она даже без их ведома сде­лала попытку подготовиться к игре на театральной сцене.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIII, стр. 72. — Ред. Там же, стр. 107. — Ред. Там же, стр. 107, 108. — Ред.

Ввиду этих обстоятельств Маркс все более примирялся с мыслью, которую он уже давно взве­шивал, но постоянно откладывал из-за воспитания дочерей: он хотел оставить свою обстановку в уплату домохозяину, который уже направил к нему судебного пристава, объявить себя несостоя­тельным должником по отношению ко всем остальным кредиторам, найти обеим старшим доче­рям при содействии знакомой английской семьи места гувернанток, пристроить Ленхен Демут на другое место, а самому с женой и с младшей дочерью поселиться в одном из казарменных домов, построенных для беднейшего населения.

Энгельс спас его от этого крайнего шага. Весною 1860 г. он потерял отца и занял более высокое положение в фирме «Эрмен и Энгельс», правда, с большими репрезентативными обязательствами, причем за ним осталось право сделаться впоследствии компаньоном фирмы. Но американский кризис тяжело отзывался на делах и значительно ограничивал его доходы. В начале января 1863 г. его постигло несчастье: умерла Мери Бёрнс, та крестьянская девушка ирландка, с которой он в те­чение десяти лет был связан свободной любовью. Глубоко потрясенный ее смертью, он писал Марксу: «Не могу тебе описать, что у меня на душе делается. Бедная девочка любила меня от всей души» 1 . Но Маркс ответил ему — и это всего яснее показывает, как жестоко жизнь схватила его за горло, — не с тем участием, какого мог ожидать Энгельс. Он коснулся в нескольких внутренне холодных словах смерти подруги Энгельса и затем перешел к подробному описанию своего отча­янного положения: если ему не удастся получить довольно значительной суммы, то его хозяйство не продержится и двух недель. Правда, он сам признавал, что «чудовищно эгоистично» говорить обо всем этом другу в такую минуту. «И в конце концов, что мне делать? Во всем Лондоне нет ни одного человека, с которым я мог бы хоть поговорить по душе, а у себя дома я играю роль молча­ливого стоика, чтобы уравновесить бурные взрывы с другой стороны» 2 . Энгельс был задет «хо­лодным отношением» к его несчастью со стороны Маркса и не скрыл этого в своем ответе, напи­санном с опозданием на несколько дней. Не располагая сколько-нибудь крупной суммой денег, он все же сделал несколько предложений, как выручить Маркса из нужды.

Маркс также ответил не сразу, но только с целью дать успокоиться взволнованным чувствам, а не потому, что он упорствовал в своей неправоте.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIII, стр. 123. — Ред. Там же, стр. 124. — Ред.

Напротив, он честно признал ее и отклонил лишь обвинение «в бессердечно­сти»: в этом и в одном из последующих писем он откровенно и вместе с тем в тактичной прими­ ряющей форме рассказал, почему у него голова пошла кругом. Жена Маркса ни звуком не отклик­ нулась на смерть подруги Энгельса, и Маркс понимал, как глубоко это должно было огорчить Эн­гельса. «Женщины — курьезные создания, — писал он, — даже те из них, которые одарены боль­шим умом. Утром моя жена так плакала над Мери и над твоей потерей, что совершенно забыла свои собственные горести, которые как раз в этот день дошли до своего апогея, а вечером она бы­ ла уверена, что кроме нас нет ни одного человека, который мог бы страдать, если у него в доме нет судебного пристава и детей» 1 . Но Энгельса успокоило уже одно слово раскаяния: «Если так долго прожил с женщиной, то смерть ее не может не произвести потрясающего впечатления. Я чувство­вал, что с ней вместе я похоронил последнюю частицу своей молодости. Когда получилось твое письмо, она еще не была похоронена. Должен сказать тебе, что это письмо целую неделю не вы­ходило у меня из головы... Но все равно, твое последнее письмо искупает его, и я рад, что одно­временно с Мери я не потерял и своего самого старого и лучшего друга» 2 . Это был первый и по­следний случай размолвки в отношениях между Марксом и Энгельсом.

Энгельс «необычайно смелой комбинацией» собрал 100 фунтов стерлингов, с помощью кото­рых Маркс оправился по крайней мере настолько, что мог отказаться от переселения в казармен­ный дом. Так ему удалось с трудом продержаться в течение 1863 г., к концу которого умерла его мать. Наследство, полученное Марксом, вероятно, было невелико. Некоторое облегчение ему при­несли только 800 или 900 фунтов, завещанные ему Вильгельмом Вольфом как главному наследни­ку.

Вольф умер в мае 1864 г., глубоко оплакиваемый Марксом и Энгельсом. Ему еще не было 55 лет; он никогда не берег себя среди бурь и непогод тяжелой жизни, а, как заметил Энгельс, упор­ная преданность своему призванию педагога ускорила его смерть. Благодаря популярности, кото­рой он пользовался среди немцев в Манчестере, Вольф устроился там довольно хорошо после тя­желых испытаний первых лет изгнания; к тому же, по-видимому, незадолго до смерти он получил наследство от отца. Позднее Маркс посвятил первый том своего бессмертного гениального произ­ ведения «Моему незабвенному другу, смелому, верному, благородному, передовому бойцу проле­ тариата...» 3 ; последняя дружеская забота о нем Вольфа значительно облегчила Марксу беспрепятственную рабо­ту над главным его трудом.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIII, стр. 129—130. — Ред.
  • Т ам же, стр. 127. — Ред.
  • См. К. Маркс, Капитал, т. I , 1955, стр. 1. — Ред.

Конечно, заботы не окончательно покинули Маркса, но уже никогда нужда не подступала к не­му в такой раздирающей сердце форме, как в эти последние годы. Так как в сентябре 1864 г. Эн­гельс заключил с Эрменом контракт на пять лет, в силу которого он сделался участником фирмы, то у него с этого времени появилась возможность с прежней неустанностью, но более щедрой ру­кой помогать Марксу, когда последний нуждался в его помощи.

7 Агитация Лассаля

В дни самых тяжелых забот, в июле 1862 г. Лассаль приехал к Марксу с ответным визитом в Лондон.

«... Чтобы соблюсти некоторый декорум по отношению к этому парню, моей жене пришлось снести в ломбард все до последней нитки » 1 , — писал Маркс Энгельсу. Лассаль совсем не имел представления о стесненном положении Маркса; он принял видимость, созданную для него Мар­ксом и его женой, за действительность; преданная управительница дома, Елена Демут, не могла забыть благословенный аппетит этого гостя. Так создалось «прескверное положение», и нельзя винить Маркса, если с появлением Лассаля, никогда не страдавшего чрезмерной скромностью, он поддался тому настроению, в котором Шиллер однажды сказал о Гёте: Как легко все досталось этому человеку, и как тяжело мне приходится бороться за все!

Только при прощании, прожив у Маркса несколько недель, Лассаль, по-видимому, уяснил себе положение вещей. Он предложил свою помощь и хотел выслать к новому году 15 фунтов стерлин­гов; кроме того, он разрешил Марксу взять любую сумму под его вексель, если Энгельс или кто-либо другой поручится за уплату. С помощью Боркгейма Маркс пытался получить таким путем 400 талеров, но Лассаль письменно поставил свое согласие выдать вексель в зависимость от того, что для «предотвращения всех непредвиденных обстоятельств как для жизни, так и на случай смерти» Энгельс выдаст письменное обязательство, что за восемь дней до наступления срока век­селя он передаст ему, Лассалю, следуемую для погашения векселя сумму. Маркс был, конечно, неприятно поражен недоверием к его личному обещанию, но Энгельс просил его Не волноваться из-за «такой ерунды» и тотчас же дал требуемое поручительство.

Дальнейшее течение этих денежных дел не вполне ясно.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIII, стр. 86. — Ред.

29 октября Маркс писал Энгельсу, что Лассаль «очень зол» на него и требует, чтобы деньги для погашения векселя были присланы по его личному адресу, так как у него нет банкира; а 4 ноября он пишет, что Фрейлиграт выразил готовность передать 400 талеров Лассалю. На следующий день Энгельс ответил, что «завтра» он пошлет 60 фунтов стерлингов Фрейлиграту. Но вместе с тем оба говорили о «возобновлении» векселя, и, по-видимому, из-за этого вышли какие-то неприятности. По крайней мере 24 апреля 1864 г. Лассаль говорил третьему лицу, что он уже около двух лет не переписывается с Марксом, так как между ними создались натянутые отношения из-за «денежных дел». Лассаль действительно писал Марксу в последний раз в конце 1862 г., посылая ему свою брошюру под заглавием «Что же теперь?». Письмо это не сохранилось, но Маркс упоминает о нем в письме к Энгельсу от 2 января 1863 г., говоря, что оно содержало просьбу прислать обратно од­ну книгу. Но 12 июня Маркс писал Энгельсу, резко критикуя агитацию Лассаля: «С самого начала этого года никак не могу решиться написать этому человеку» 1 . Таким образом, Маркс прервал пе­реписку с Лассалем из-за политических разногласий.

Все же возможно, что по существу между утверждениями Лассаля и Маркса нет никакого про­тиворечия. Одно могло усугублять другое. В высшей степени неприятные обстоятельства, при ко­торых они в последний раз встретились, по-видимому, во многом способствовали обострению их политических разногласий. И эти разногласия во всяком случае не уменьшились после посещения Марксом Берлина.

Осенью 1861 г. Лассаль совершил путешествие в Швейцарию и Италию и познакомился в Цю­рихе с Рюстовым, а на острове Капри — с Гарибальди; в Лондоне он посетил Мадзини. Он, по-видимому, интересовался несколько фантастическим и никогда не осуществившимся планом итальянской партии действия. Согласно этому плану Гарибальди должен был высадиться со своей добровольческой армией в Далмации и оттуда поднять восстание в Венгрии. Сам Лассаль не оста­вил об этом никаких письменных материалов; быть может, все это было мимолетной затеей. Во всяком случае у Лассаля голова была в это время занята иными планами, и он начал проводить их еще до своего прибытия в Лондон, прочитав с этой целью два доклада.

Гораздо важнее всех итальянских затей было для него склонить Маркса к содействию этим планам. Но Маркс оказался еще более недоступным, чем в предыдущем году. Он готов был согла­ситься — при условии приличной оплаты — стать английским корреспондентом газеты, которую все еще затевал Лассаль, но не желал брать на себя никакой ответственности или принимать политическое участие в предприятии Лассаля, так как ни в чем не был согласен с ним, кроме некоторых отдаленных конечных целей. Столь же отрицательно Маркс отнесся к плану агитации среди рабочих, который развивал ему Лассаль. Он находил, что Лассаль слишком поддается влиянию условий непосредственного мо­мента и хочет сделать центром своей агитации борьбу против такого карлика, как Шульце-Делич, т. е. выдвигает «государственную помощь» против «самопомощи». Этим Лассаль возобновил, по мнению Маркса, лозунг, с которым в 40-е годы католический социалист Бюше боролся против подлинного рабочего движения во Франции. Снова выдвигая чартистский лозунг всеобщего изби­рательного права, Лассаль упускает из виду различие между германскими и английскими усло­виями, а также уроки Второй империи относительно этого избирательного права. Отрицая всякую естественную связь с прежним движением в Германии, Лассаль впадает в ошибку сектантства — в ошибку Прудона: он ищет реальную основу не в действительных элементах классового движения, а навязывает этому движению известный ход действий согласно определенному доктринерскому рецепту.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIII, стр. 154. — Ред.

Все это, однако, не запугало Лассаля, и он продолжал свою агитацию с весны 1863 г. именно как решительно рабочую агитацию. Он даже не отказался от надежды все же убедить Маркса в правоте своего дела, ибо и после прекращения переписки с Марксом он регулярно посылал ему свои агитационные сочинения. Отношение Маркса к этим сочинениям было, однако, таким, какого Лассаль не мог ожидать. В письмах к Энгельсу Маркс критиковал их с резкостью, иногда дохо­дившей до самой горькой несправедливости. Мы не станем входить здесь в неприятные подробно­сти, с которыми можно ознакомиться по переписке между Марксом и Энгельсом. Достаточно ска­зать, что Маркс клеймил эти произведения Лассаля, указавшие путь к новой жизни сотням тысяч немецких рабочих, как плагиаты ученика приготовительного класса. Так он говорил о тех вещах Лассаля, которые читал, а те, что не читал, он характеризовал как ученические упражнения, на. чтение которых не стоит убивать свое время.

Только тупые фарисеи могут отделаться по этому поводу той глупой отговоркой, что Маркс как учитель Лассаля якобы имел право так говорить о нем. Маркс не был сверхчеловеком и сам считал себя только человеком, которому ничто человеческое не чуждо. Бессмысленное попугайничанье — это было как раз то, чего он больше всего не выносил! В его собственном духе ему воздается не меньше уважения исправлением допущенной им несправедливости, чем возмездием за несправед­ливость, совершенную по отношению к нему. Маркс больше выигрывает от обоснованной и бес­пристрастной критики его отношений к Лассалю, чем от подражания тем людям, которые молятся на каждую его букву и которые, пользуясь сравнением Лессинга, с его ночными туфлями в руках плетутся по проложенному им пути.

Маркс и был и не был учителем Лассаля. С известной точки зрения он мог бы сказать о Лассале то же, что, по преданию, сказал перед смертью Гегель о своих учениках: «Только один из моих учеников меня понял, да и тот, к сожалению, понял меня неверно». Лассаль, несомненно, был са­мым гениальным приверженцем из всех приобретенных Марксом и Энгельсом, но альфу и омегу их нового мировоззрения — исторического материализма — он никогда не усвоил себе с полной ясностью. В действительности он никогда не освободился от «спекулятивного понятия» гегелев­ской философии и при всем своем понимании всемирно-исторического значения пролетарской классовой борьбы всегда представлял себе ее в идеалистической форме мышления, свойственного буржуазной эпохе, — в форме ее философии и юриспруденции.

Следствием этого было то, что Лассаль как экономист не шел ни в какое сравнение с Марксом, и экономические взгляды Маркса он недостаточно усвоил или даже совершенно неверно понимал. Маркс сам — иногда слишком мягко, но чаще слишком резко — упрекал его в этом. В изложении Лассалем своей теории стоимости он находил лишь «значительные недоразумения», а между тем вернее было бы сказать, что Лассаль совершенно не понял этой теории. Он воспринял из нее толь­ко то, что подходило к его философски-правовому мировоззрению: доказательство, что общест­венно необходимое рабочее время, которое образует стоимость, приводит к необходимости обще­ственного производства, чтобы обеспечить рабочему полный доход от его труда. Но для Маркса развитая им теория стоимости была разгадкой всех загадок, заключающихся в капиталистическом способе производства. Она была нитью, по которой можно проследить образование стоимости и прибавочной стоимости как всемирно-исторический процесс, который должен превратить капита­листическое общество в общество социалистическое. Лассаль проглядел различие между трудом, поскольку он производит потребительные стоимости, и трудом, поскольку он создает меновые стоимости; он проглядел ту двоякую природу заключенного в товарах труда, которая была для Маркса краеугольным камнем понимания всей политической экономии. В этом решающем пункте и вскрывается глубочайшее различие, существовавшее между Лассалем и Марксом, — различие между философски-правовым и экономически-материалистическим пониманием общественных явлений.

В других экономических вопросах Маркс слишком резко судил о слабостях Лассаля. Так, он особенно резко критиковал основные экономические положения лассалевской агитации — названный им «железным» закон заработной платы и производительные товарищества с государствен­ным кредитом. Маркс считал, что свой «железный» закон заработной платы Лассаль заимствовал у английских экономистов Мальтуса и Рикардо, а производительные товарищества взял у фран­цузского католического социалиста Бюше. На самом деле, однако, Лассаль взял и то и другое из «Коммунистического манифеста».

Из теории народонаселения Мальтуса, утверждавшего, что люди размножаются всегда быстрее, чем увеличиваются средства пропитания, Рикардо вывел закон, согласно которому средняя зара­ботная плата ограничивается минимумом средств, необходимых для удовлетворения жизненных потребностей по привычному уровню, установившемуся для поддержания существования и для размножения населения. Этого обоснования закона заработной платы посредством якобы естест­венного закона Лассаль никогда не принимал. Он так же резко боролся против теории народонасе­ления Мальтуса, как Маркс и Энгельс. «Железный» характер закона заработной платы он подчер­кивал только для капиталистического общества, «при существующих обстоятельствах, при гос­подстве спроса на труд и предложения труда » 1 . В этом он шел по следам «Коммунистического манифеста».

Только спустя три года после смерти Лассаля Маркс указал на растяжимый характер закона за­работной платы в том виде, как он формируется при высшем развитии капиталистического обще­ства. Он указал, что высшим пределом его действия является потребность капитала в увеличении стоимости, а низшим — та степень нищеты, которую может вынести рабочий, не умирая немед­ленно голодной смертью. В этих пределах высота заработной платы определяется не естествен­ным движением населения, а тем сопротивлением, которое оказывают рабочие постоянной тен­денции капитала выжать из их рабочей силы возможно большее количество неоплачиваемого тру­да. Вследствие этого профессиональная организация рабочего класса приобретает для пролетар­ской освободительной борьбы совсем другое значение, чем то, которое приписывал ей Лассаль.

Если в этом пункте Лассаль по своему пониманию экономической теории отстал лишь от Мар­кса, то со своими производительными товариществами он впал в сплошное непонимание. Он не перенял их от Бюше и не считал их панацеей, а видел в них начало обобществления производства. С такой точки зрения «Коммунистический манифест» рассматривал централизацию кредита в ру­ках государства и учреждение национальных фабрик. Но эти мероприятия перечислялись в «Ком­мунистическом манифесте» лишь среди ряда других. Все они признавались «экономически... недостаточными и несостоятель­ными, но которые в ходе движения перерастают самих себя и неизбежны как средство для перево­рота во всем способе производства» 1 . Лассаль же видел в своих производительных товариществах «органическое горчичное зерно, неудержимо стремящееся к дальнейшему развитию и разверты­вающееся из самого себя». Этим Лассаль безусловно обнаруживает «заражение французским со­циализмом», допуская возможность устранить законы товарного производства на почве товарного же производства.

  • С м. «Новая история в документах и материалах», Соцэкгиз, 1934, 2 изд., вып. II, стр. 92. — Ред.

Слабые стороны экономических воззрений Лассаля — мы указали лишь на несколько основных пунктов, — конечно, могли вызвать чувство досады у Маркса. То, что он давно уже выяснил, сно­ва подвергалось сомнению. Вот почему некоторые его резкости по этому поводу вполне понятны. Но, поддаваясь этому понятному чувству досады, Маркс упускал из виду, что Лассаль при всех своих теоретических промахах проводил по существу его политику. Маркс всегда сам советовал примыкать к крайне левому крылу уже существующего движения для того, чтобы толкать его вперед, и в 1848 г. он сам следовал этой практике. Лассаль поддавался влиянию «условий непо­средственного момента» не в большей мере, чем сам Маркс в революционные годы. А когда Маркс утверждал, что Лассаль как основатель секты отрицал всякую естественную связь с преж­ ним движением, то это верно в том отношении, что в своей агитации Лассаль никогда не упоминал о Союзе коммунистов и о «Коммунистическом манифесте». Но также тщетно искать упоминания о Союзе и Манифесте и в нескольких сотнях номеров «Neue Rheinische Zeitung ».

После смерти Маркса и Лассаля Энгельс, правда, лишь косвенно, но тем решительнее оправды­вал тактику Лассаля. Когда в 1886 и 1887 гг. в Соединенных Штатах стало развиваться массовое пролетарское движение с очень путаной программой, Энгельс написал своему старому другу Зор­ ге: «Первым серьезным шагом, — что важно для каждой вновь вступающей в движение страны, — всегда является конституирование рабочих в виде самостоятельной политической партии, — все равно как, лишь бы она была особой рабочей партией» 2 . Если первая программа этой партии будет вначале путаная и страдающая многими недостатками, то это — неизбежное, но скоропреходящее зло. В таком же смысле он писал и другим партийным товарищам в Америке. Марксистская тео­рия есть не единственно спасительная догма, говорил он им, а изложение процесса исторически неизбежного развития; не следует усиливать хаотичность первого выступления, насильственно навязывая людям такие вещи, которых они теперь еще не в состоянии понять, но которым они скоро научатся.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 4, стр. 446. — Ред. См. К. Маркс и Ф . Энгельс, Соч., т. XXVII, стр. 606. — Ред.

Энгельс ссылался при этом на пример, данный им и Марксом в революционные годы. «Когда мы вернулись в Германию весной 1848 г., мы примкнули к демократической партии, потому что это было единственным возможным средством быть услышанным рабочим классом; мы были са­мым передовым крылом этой партии, но все же ее крылом» 1 . И как «Neue Rheinische Zeitung » молчала о «Коммунистическом манифесте», так и Энгельс предостерегал от того, чтобы выдви­ гать его в американском движении. Этот «Манифест», как и все почти мелкие работы, написанные Марксом и им, говорил Энгельс, еще слишком мало понятны для Америки. Американские рабочие только вступают в движение; они еще очень неразвиты и особенно отсталы в теоретическом от­ношении: «Тут приходится опираться непосредственно на практику, а для этого нужна совершен­но новая литература... Как только люди там более или менее встанут на правильный путь, «Мани­фест» не замедлит оказать свое действие. Сейчас же он может оказать влияние лишь на немно­гих» 2 . А когда Зорге, возражая ему, указывал, как глубоко «Манифест» подействовал при своем появлении на него, когда он был еще мальчиком, Энгельс написал: «Вы ведь и сорок лет тому на­зад были немцами, с немецким теоретическим умом, и потому в то время «Манифест» оказал свое действие, тогда как на другие народы он не произвел никакого впечатления, хотя и был переведен на французский, английский, фламандский, датский и другие языки» 3 . В 1863 г. в германском ра­бочем классе, после долгих лет тяжкого гнета, осталось лишь немного из этого теоретического смысла, и он также нуждался в продолжительном воспитании, чтобы снова понять «Манифест».

Агитация Лассаля была безукоризненна именно в том, что Энгельс, постоянно и вполне пра­вильно ссылаясь на Маркса, определял как «главное» в начинающемся рабочем движении. Если Лассаль как экономист стоял далеко позади Маркса, то как революционер он с ним одного ранга, если только мы не хотим порицать Лассаля за то, что бурный порыв революционной энергии пе­ревешивал в нем неустанное терпение научного исследователя. Все его писания, за одним исклю­чением — «Гераклита», были рассчитаны на непосредственное практическое действие.

Таким образом, Лассаль строил свою агитацию на широком и прочном фундаменте классовой борьбы и ставил своей неизменной целью завоевание политической власти рабочим классом. Он отнюдь не прописывал этому движению доктринерских рецептов, в чем его упрекал Маркс, а свя­зал его с теми «элементами действительности», которые уже сами по себе вызвали известное дви­жение среди германских рабочих, а именно: всеобщее избирательное право и вопрос о товарище­ствах. Лассаль гораздо правильнее оценил всеобщее избирательное право в качестве рычага про­летарской классовой борьбы, чем это сделали — по крайней мере в свое время — Маркс и Эн­гельс. А что касается его производительных товариществ с государственным кредитом, то каких бы нареканий они ни вызывали, в основе их лежит верная мысль о том, что — цитируем подлин­ные слова Маркса, сказанные им несколько лет спустя, — «чтобы освободить трудящиеся массы, кооперативный труд должен развиваться в общенациональном масштабе и, следовательно, на средства всей нации» 1 . «Основателем секты» Лассаля делало — и то лишь по видимости — чрез­мерное преклонение его приверженцев, и в этом нельзя винить во всяком случае непосредственно и в первую голову его самого. Лассаль достаточно старался, чтобы «бараньи головы не принимали все движение за дело одного человека»; он пытался привлечь к своей агитации не только Маркса и Энгельса, но Бухера, Родбертуса и некоторых других. А так как ему не удалось привлечь к работе духовно равного ему товарища, то вполне естественно, что признательность рабочих принимала иногда безвкусную форму личного культа. Но Лассаль не был, конечно, человеком, оставляющим свой светильник под спудом. Самоотверженностью Маркса, для которого все личное отступало на задний план перед делом, Лассаль не обладал.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, 1953, стр. 402. — Ред. См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXVII, стр. 626. — Ред. Там же, стр. 637. — Ред.

Следует обратить внимание еще на одно решающее обстоятельство — на резкую по видимости борьбу либеральной буржуазии с прусским правительством, из которой исторически исходила агитация Лассаля. С 1859 г. Маркс и Энгельс стали уделять повышенное внимание немецким де­лам, но, как это видно из их переписки, до 1866 г. действительного контакта с этими делами они не установили. Несмотря на опыт, вынесенный ими из революционных лет, они все еще рассчиты­вали на возможность буржуазной и даже милитаристской революции. Переоценивая германскую буржуазию, они в той же мере недооценивали великопрусскую политику. Они не могли отрешить­ ся от впечатлений своей молодости, когда их рейнская родина в гордом сознании своей передовой культуры свысока смотрела на старопрусские вотчинные области. Потом, чем более их главное внимание обращалось на царские планы установления мирового господства, тем более они усмат­ривали в Пруссии в лучшем случае только русскую сатрапию. В Бисмарке они склонны были видеть лишь «орудие одного русского орудия» — того «таинственного человека в Тюильри», о котором они говорили уже в 1859 г., что он пляшет только под дудку русской дипломатии. Им была совершенна чужда та мысль, что великопрусская поли­тика при всех своих прочих недостатках может привести к результатам, которые будут в одинако­вой мере неприятным сюрпризом как для Парижа, так и для Петербурга. Но так как они считали, что в Германии еще возможна буржуазная революция, то тактика Лассаля казалась им совершенно несвоевременной. И если бы они рассуждали правильно, то никто не согласился бы с ними более охотно, чем Лассаль.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. I , 1955, стр. 342. — Ред.

Лассаль стоял ближе к немецкой действительности и вернее судил о ней. Он исходил как раз из того — и под этим знаком победил, — что филистерское движение прогрессивной буржуазии ни­когда не приведет ни к чему, «хотя бы прождать столетия и даже целые геологические периоды». Но если отпадает возможность буржуазной революции, то национальное объединение Германии, по предвидению Лассаля, поскольку оно в этом случае вообще будет еще возможно, явится делом династического переворота, и в нем, по его мнению, новая рабочая партия должна стать тараном. Конечно, когда он уже в своих переговорах с Бисмарком хотел заманить великопрусскую полити­ку на скользкий путь, то этим он нарушил требования, правда, еще не принципа, но уже политиче­ского такта. В этом Маркс и Энгельс справедливо могли обвинять и обвиняли его.

То, что в 1863 и 1864 гг. разъединяло их с Лассалем, было по существу, как и в 1859 г., «проти­воположные суждения относительно фактических предпосылок». Этим устраняется видимость личной вражды, созданная резкими суждениями Маркса о Лассале именно в эти годы. Маркс все же никогда не мог полностью преодолеть свое предубеждение против Лассаля, имя которого ис­тория германской социал-демократии всегда будет упоминать рядом с именами Маркса и Энгель­са. Даже примиряющая сила смерти не надолго смягчила отношения Маркса к Лассалю.

Известие о смерти Лассаля Маркс получил от Фрейлиграта и 3 сентября телеграфировал об этом Энгельсу. Энгельс на следующий день ответил: «Ты можешь себе представить, как это извес­ тие меня поразило. Каков бы Лассаль ни был как личность, как литератор, как ученый, но как по­литик это был несомненно один из самых значительных людей в Германии. Он был для нас в на­стоящем очень ненадежным другом, в будущем — довольно несомненным врагом, но все же ста­новится очень больно, когда видишь, как Германия губит всех сколько-нибудь дельных людей крайней партии. Какое ликование будет теперь в лагере фабрикантов и прогрессистских собак, ведь в самой Германии Лассаль был единственным челове­ком, которого они боялись» 1 .

Маркс ответил не сразу, а 7 сентября написал: «Несчастье с Лассалем мучило меня все эти дни. Он ведь все же принадлежал еще к старой гвардии и был врагом наших врагов... Несмотря на все это, мне больно, что в последние годы наши отношения были омрачены, — правда, по его вине. С другой стороны, мне очень приятно, что я не поддался подстрекательствам с различных сторон и ни разу не выступил против него во время его «года торжества».

Черт возьми, кучка становится все меньше, новые не прибывают» 2 . Графине Гацфельдт Маркс написал сочувственное письмо: «Он умер молодым, в триумфе, как Ахилл» 3 . Когда вскоре после этого болтун Блинд хотел придать себе важность за счет Лассаля, Маркс очень резко отчитал его: «Я далек от намерения разъяснять значение такой личности, как Лассаль, и подлинную тенденцию его агитации этому нелепому шуту, за которым не стоит ничего, кроме его собственной тени. На­оборот, я убежден, что, лягая мертвого льва, г. Карл Блинд выполняет лишь то призвание, кото­ рым наделили его природа и Эзоп» 4 . И еще несколько лет спустя Маркс в письме к Швейцеру под­ тверждал «бессмертную заслугу Лассаля», который, несмотря на совершенные им при агитации «крупные ошибки», вновь вызвал к жизни после пятнадцатилетней спячки германское рабочее движение.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIII, стр. 199.— Ред. Там же, стр. 201.— Ред.
  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 419. — Ред . См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XIII, ч. I , стр. 20.— Ред .

Наступило, однако, опять время, когда Маркс судил о мертвом Лассале с еще большей горечью и несправедливостью, чем когда-либо о живом. От этого остается тяжелый осадок, и он исчезает лишь при возвышенной мысли, что современное рабочее движение слишком огромно для того, чтобы его мог исчерпать даже самый огромный ум.


СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования