В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Дешан Л.М.Истина, или Истинная система
Настоящее издание произведений малоизвестного французского философа Леже - Мари Дешана является наиболее полным. Оно включает произведения, характеризующие философские и социально - политические взгляды мыслителя, воссоздающие его концепцию утопического коммунизма.

Полезный совет

Если Вы заметили ошибку в тексте книги или статьи, пожалуйста, сообщите нам: [email protected].

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторМеринг Ф.
НазваниеКарл Маркс.История его жизни
Год издания1957
РазделКниги
Рейтинг0.30 из 10.00
Zip архивскачать (1 612 Кб)
  Поиск по произведению

Глава седьмая
Лондонское изгнание

1 Новое рейнское обозрение

О последнем письме, которое Маркс отправил из Парижа Энгельсу, он сообщал, что ему пред­ставляется возможность основать в Лондоне немецкий журнал и что часть денег уже обеспечена. Он приглашал Энгельса, жившего после краха баденско-пфальцского восстания эмигрантом в Швейцарии, немедленно же приехать в Лондон. Энгельс откликнулся на призыв, совершив путе­шествие из Генуи на парусном судне.

Откуда притекали средства для задуманного предприятия, теперь уже невозможно установить. Их во всяком случае было не очень много, и, по-видимому, они не были рассчитаны на долгое су­ществование журнала. Маркс надеялся, что через три-четыре месяца разгорится мировой пожар. «Приглашение к подписке на акции «Neue Rheinische Zeitung . Politisch - Okonomische Revue » («Но­вой рейнской газеты. Политико-экономического обозрения»), редактируемого Карлом Марксом», помечено 1 января 1850 г. в Лондоне и подписано Конрадом Шраммом как заведующим делами предприятия. В приглашении указывалось, что сотрудники «Neue Rheinische Zeitung » принимали участие в революционных движениях минувшего лета в южной Германии и Париже, а потом сно­ва собрались в Лондоне и решили продолжать издание газеты. Она будет пока выходить в свет лишь в виде журнала, ежемесячными выпусками, приблизительно в пять листов каждый. Но когда позволят средства, газета сделается двухнедельной и даже по возможности большой еженедель­ной, типа американских и английских еженедельников, а затем снова превратится в ежедневную газету, как только обстоятельства позволят возвратиться в Германию. За этим следовало пригла­шение подписываться на акции, по 50 франков каждая.

Однако вряд ли удалось разместить большое количество акций. Газета печаталась в Гамбурге, где одна книготорговая фирма взяла на себя ее комиссионное издательство. Она потребовала за это 50% из 25 зильбергрошей, составлявших подписную плату за четверть года. Особенных трудов фирма не затратила на это дело, тем более что ей мешала прусская оккупация в Гамбурге. Впрочем, дело едва ли пошло бы лучше, если бы она прилагала и большее усердие. Лассаль не набрал в Дюссельдорфе и 50 подписчиков, а Вейдемейер, который выписал 100 экзем­ пляров для распространения во Франкфурте, получил за полгода лишь 51 гульден: «хотя я в доста­ точной степени надоедаю людям, однако, несмотря на все напоминания, никто не торопится пла­тить». Со справедливым огорчением писала ему жена Маркса, что издание загублено небрежным и беспорядочным ведением дела, и неизвестно, что более всего повредило — неаккуратность ли книгоиздательской фирмы, знакомых и управляющих делами в Кёльне или же поведение демокра­тии.

Часть вины заключалась также в недостаточной редакционной подготовке издания, которая в сущности лежала только на Марксе и Энгельсе. Рукопись для январского выпуска получена была в Гамбурге лишь 6 февраля. Однако потомки должны быть благодарны и за то, что этот план был вообще приведен в исполнение: еще несколько месяцев, и быстрый упадок революционного на­строения сделал бы выполнение его вообще невозможным. В шести выпусках «Revue» сохрани­лись драгоценные свидетельства того, как Маркс «благодаря своей энергии, благодаря спокойно­му, ясному и невозмутимому самосознанию своего существа» — слова его жены — умел возвы­шаться над всеми мелочными заботами жизни. А эти мелочи жизни ежедневно и ежечасно вторга­лись к нему «самым возмутительным образом».

Маркс и Энгельс — последний еще более, чем первый — видели, особенно в молодости, насту­ пление грядущего в слишком близком времени. Они нередко надеялись, что скоро сорвут плоды, в то время когда едва лишь начинали распускаться цветы. Как часто бранили их за это лжепророка­ми! А слыть лжепророком не особенно лестно для политика. Однако следует различать, вытекают ли ложные пророчества из смелой уверенности ясного и острого мышления или же из тщеславно­го самообольщения собственными благими пожеланиями. Во втором случае разочарование дейст­вует подавляющим образом, и мечта рассеивается бесследно, тогда как в первом — уверенность усиливается, ибо мыслящий дух исследует причины своей ошибки и тем самым приобретает новое понимание.

Никогда, быть может, не было столь беспощадно искренних в самокритике политиков, как Маркс и Энгельс. Они были вполне свободны от того беспочвенного упорства, которое вопреки самому горькому разочарованию все же старается продолжить самообман, воображая, что оказа­лось бы правым, если бы то или иное случилось иначе, чем оно фактически произошло. Они были свободны также и от всякого дешевого мудрого отрицания, от всякого бесплодного пессимизма; они извлекали уроки из поражений, чтобы с усиленной энергией вновь приняться за подготовку побе­ды.

Парижской неудачей 13 июня, крахом кампании за имперскую конституцию в Германии и по­давлением венгерской революции царем закончился целый этап революции. Новое пробуждение ее было возможно только во Франции, где решающий жребий революции все еще не был брошен. В это пробуждение Маркс верил очень твердо. Однако это не только не мешало ему, но скорее за­ставляло подвергнуть истекший период французской революции беспощадной критике, высмеи­вающей всяческие иллюзии. Исходя из внутренних источников, из экономических противоречий, Маркс освещал тот запутанный ход борьбы, о котором политики-идеологи обычно думали, что распутать его невозможно.

Благодаря этому ему удалось в статьях, напечатанных в трех первых выпусках «Revue», разре­ шить самые запутанные вопросы текущего времени при помощи двух-трех метких и кратких фраз. Как много наговорили просвещенные умы буржуазии и даже социалисты-доктринеры в Париж­ском национальном собрании о праве на труд и как исчерпывающе охарактеризовал Маркс исто­рический смысл и историческую бессмысленность этого лозунга в нескольких фразах: «В первом проекте конституции, составленном до июньских дней, еще упоминалось «droit au travail », право на труд, эта первая неуклюжая формула, в которой резюмируются революционные требования пролетариата. Теперь она превратилась в droit a l ' assistance , в право на общественную благотвори­тельность, — а какое же современное государство не кормит так или иначе своих нищих? Право на труд в буржуазном смысле есть бессмыслица, жалкое благочестивое пожелание, но за правом на труд кроется власть над капиталом, а за властью над капиталом — присвоение средств произ­водства, подчинение их ассоциированному рабочему классу, следовательно, уничтожение наемно­го труда, капитала и их взаимоотношения» 1 . Маркс уяснил себе впервые на примере французской истории, что классовая борьба есть маховое колесо исторического, развития. И действительно, она особенно наглядно и в классических формах выступает во французской истории, начиная со сред­них веков, и этим легко объясняется особая любовь Маркса к истории Франции. Этот очерк в «Re-vue», как и другие — о бонапартовском перевороте и еще позднее — о Парижской Коммуне, явля­ется самым блестящим камнем в сокровищнице его небольших исторических работ.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 7, стр. 40. — Ред.

В качестве забавной противоположности, однако не без трагического исхода, изображалась в трех первых выпусках «Revue» картина мелкобуржуазной революции, в которой Энгельс предста­вил немецкую кампанию за имперскую конституцию. Совместной работой Маркса и Энгельса бы­ли ежемесячные обзоры, в которых они следили по преимуществу за развитием экономической жизни. Уже в февральском выпуске они указывали на открытие калифорнийских золотых приис­ков, говоря, что этот факт «еще более важен, чем февральская революция» и даст миру еще гораз­до более значительные результаты, чем открытие Америки: «Побережье, простирающееся на 30 градусов широты, одно из прекраснейших и плодороднейших мест в мире, до сих пор почти не­обитаемое, превращается у нас на глазах в богатую, цивилизованную страну, густо населенную представителями всех племен и народов, от янки до китайцев, от негров до индейцев и малайцев, от креолов и метисов до европейцев. Калифорнийское золото потоками разливается по Америке и азиатскому берегу Тихого океана и втягивает даже самые непокорные варварские народы в миро­вую торговлю, в цивилизацию. Во второй раз мировая торговля получает новое направление... Благодаря калифорнийскому золоту и неутомимой энергии янки оба побережья Тихого океана скоро будут так же густо населены, так же открыты для торговли, так же развиты в промышлен­ном отношении, как теперь побережье от Бостона до Нового Орлеана. И тогда Тихий океан будет играть такую же роль, какую теперь играет Атлантический океан, а в древности и в средние века Средиземное море, — роль великого водного пути для мировых сношений; а Атлантический океан будет низведен до роли внутреннего моря, какую теперь играет Средиземное море. Единственным условием, при котором европейские цивилизованные страны смогут не впасть в такую же про­мышленную, торговую и политическую зависимость, в какой в настоящее время находятся Ита­лия, Испания и Португалия, является социальная революция; эта революция, пока еще не поздно, преобразует способ производства и обмена в соответствии с порождаемыми современными произ­водительными силами потребностями самого производства, и сделает, таким образом, возможным создание новых производительных сил, которые обеспечат превосходство европейской промыш­ленности и тем самым уравновесят невыгоды географического положения» 1 . Но беда была лишь в том, как вскоре вынуждены были признать сами авторы этих грандиозных предсказаний, что со­временную революцию «занесло песком» из-за открытия калифорнийских золотых приисков.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 7, стр. 232, 233. — Ред.

Совместной работой Маркса и Энгельса были также критические отзывы о некоторых произве­ дениях, в которых пытались свести счеты с революцией домартовские светила: немецкий философ Даумер, французский историк Гизо и английский чародей-гений Карлейль. Даумер вышел из шко­лы Гегеля, Гизо оказал значительное влияние на Маркса, а Карлейль — на Энгельса. Но теперь на весах революции все трое оказались слишком легковесными. Невероятные общие места, в кото­рых Даумер проповедовал «религию нового века», сведены были воедино Марксом и Энгельсом в следующей «трогательной картине»: немецкая философия ломает руки и рыдает у смертного одра своего приемного отца — немецкого обывателя. На примере Гизо критики доказывали, что даже самые дельные люди старого режима, люди, которым никак нельзя отказать в известном истори­ческом таланте, растерялись от роковых февральских событий и утратили всякое историческое понимание, даже понимание своей собственной прежней деятельности. И если книга Гизо свиде­тельствовала, что способности буржуазии пришли в упадок, то несколько брошюр Карлейля обна­руживали гибель его литературного гения в обострившейся исторической борьбе, против которой он пытался выставить свое непризнанное созерцательное и пророческое вдохновение.

Доказывая в своих блестящих критических статьях, что революция оказала опустошительное действие на литературных корифеев домартовской эпохи, Маркс и Энгельс были, однако, далеки от того, чтобы верить, как им подчас приписывали, в какую-то мистическую силу революции. Ре­волюция не создала той картины, которая до смерти испугала Даумера, Гизо и Карлейля; она только сорвала покрывало с этой картины. Историческое развитие не меняет в революциях свое направление, а лишь приобретает более ускоренный ход; в этом смысле Маркс назвал революции «локомотивами истории» 1 . Глупая филистерская вера в «мирные и законные реформы», которые-де стоят выше всех революционных взрывов, была, конечно, всегда чужда Марксу и Энгельсу; на­силие для них являлось также экономической потенцией, повивальной бабкой каждого нового об­щества.

2 Дело Кинкеля

После выхода четвертого выпуска в апреле 1850 г. «Neue Rheinische Zeitung . Politisch - Okonomische Revue » перестало уже появляться регулярно, и одной из причин этого, несомненно, была небольшая статья в апрельском выпуске; авторы ее заранее говорили, что она вызовет «всеобщее негодование сентиментальных лжецов и демократических фразеров...» 1 . Статья эта заключала в себе краткую, но уничтожающую критику защитительной речи, которую Готфрид Кинкель произ­нес 7 августа 1849 г. на военном суде в Раштатте, где он судился за участие в вольных революци­онных отрядах. Эта речь была опубликована им в начале апреля 1850 г. в одной из берлинских га­зет.

  • 1 См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. I , 1955, стр. 185 или Соч., 2 изд., т. 7, стр. 86. — Ред.

Сама по себе критика была вполне заслуженная. Кинкель отрекся на военном суде от револю­ции и от своих товарищей по оружию. Он восхвалял «картечного принца» и провозглашал много­летие «Гогенцоллернской императорской фамилии» на том же военном суде, который послал 26 его товарищей на казнь, которую они все мужественно приняли. Но Кинкель сидел в каторжной тюрьме в то время, когда Маркс и Энгельс нападали на него. По общему мнению, он был обречен­ной жертвой королевской мести: заключение его в крепость по приговору военного суда было за­менено, по королевскому распоряжению, бесчестием каторжной тюрьмы. Пригвождение его при таких обстоятельствах к политическому позорному столбу могло вызвать сильные протесты не только «сентиментальных обманщиков и демократических болтунов».

Впоследствии открыты были архивные материалы по делу Кинкеля, и в свете их дело это рису­ется как целая сеть трагикомических недоразумений. Кинкель был вначале теолог, и даже орто­доксальный. Он отпал от «истинной» веры и, женившись на разведенной католичке, вызвал не­примиримую ненависть к себе со стороны правоверных, что создало ему славу «героя свободы», далеко превосходившую его действительные заслуги и достоинства. Кинкель только «по недора­зумению» попал в одну партию с Марксом и Энгельсом и политически не пошел дальше лозунгов ходячей демократии. При этом его, по выражению Фрейлиграта, «проклятое красноречие», кото­рое он унаследовал еще от своей богословской деятельности, порою увлекало его так далеко вле­во, как в раштаттской речи оно увлекло его далеко вправо. Скромное поэтическое дарование спо­собствовало тому, что он приобрел большую известность, чем другие демократы его склада.

Во время кампании за имперскую конституцию Кинкель вступил в добровольческий отряд Виллиха, в рядах которого боролись также Энгельс и Молль. Он проявлял храбрость в сражениях, а в последней битве у Мурга, в которой пал Молль, был легко ранен в голову и попал в плен. Во­енный суд присудил его к пожизненному заключению в крепости, но этим не удовольствовался «картечный принц», или, как более почтительно выразился Кинкель в своей защитительной речи, «его королевское высочество, наш наследник». Гене­рал-аудитор в Берлине сделал представление королю об отмене вынесенного военным судом при­говора, он доказывал, что Кинкель заслужил смертную казнь, и ходатайствовал о новом рассмот­рении дела в военном суде.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Co ч., 2 изд., т. 7, стр. 315. — Ред.

Против этого восстало все министерство. Оно хотя и признавало, что назначенное наказание слишком мягко для государственной измены, но советовало все же утвердить приговор «из мило­сти», считаясь с общественным мнением. Вместе с тем правительство находило «целесообраз­ным», чтобы Кинкель отбывал наказание «в гражданском месте заключения», так как обращение с ним, как с крепостным арестантом, могло вызвать «большую сенсацию». Король принял предло­жение министерства, но именно это и вызвало ту «большую сенсацию», которой хотели избежать. «Общественное мнение» сочло жестокой насмешкой то, что король «из милости» послал в ка­торжную тюрьму государственного изменника, которого даже военный суд решил лишь посадить в крепость.

Общественное мнение, однако, ошибалось, так как оно не было знакомо с тонкостями прусской карательной системы. Кинкель был присужден не к аресту в крепости, а к военному заключению в ней, т. е. к еще более суровому и отвратительному наказанию, чем каторжная тюрьма. Отбывав­шие это наказание были скучены по десяти или двадцати человек в Тесных камерах, спали на же­стких нарах, получали скудную и плохую пищу; их посылали на самые унизительные работы, та­кие, как чистка выгребных ям, подметание улиц и т. п., а за малейшие провинности они подверга­лись наказанию плетью. Министерство боялось «общественного мнения» и хотело поэтому огра­дить заключенного Кинкеля от такой собачьей жизни. Но когда «общественное мнение» предста­вило дело в обратном смысле, то министерство не осмелилось из страха перед «картечным прин­цем» и его мстительной партией открыто признаться в своих «гуманных» намерениях. Оно пред­почло оставить короля под подозрением, которое должно было сильно повредить ему и действи­тельно повредило даже в глазах его благонамеренных подданных.

Под тяжелым впечатлением этого неудавшегося заступничества министерство не хотело вызы­вать новой «сенсации» вестями о переживаниях Кинкеля в каторжной тюрьме и отважилось толь­ко на приказ, чтобы заключенного ни в коем случае не подвергали телесным наказаниям. Оно хо­тело также освободить Кинкеля от принудительного физического труда и предложило директору каторжной тюрьмы в Наугарде, где сначала сидел Кинкель, взять ответственность за это на самого себя. Но упрямый бюрократ держался имеющихся у него инструкций и посадил Кинкеля за мо­тальное колесо. Это вызвало сильное возбуждение.

Создалась «песенка о катушке», которую повсюду распевали; картинки, изображавшие «поэта за мотальным колесом», наводнили Германию, а сам Кинкель писал своей жене: «Игра судьбы и пар­ тийная ярость доходит до безумия, до того, что рука, которая написала для немецкого народа «От-то-стрелок», теперь вертит мотальницу». Но и в этом случае оправдалась старая истина, что «нравственное возмущение» филистера тонет в комизме.

Штеттинское окружное управление испугалось скандала; проявляя большую смелость, чем ми­нистерство, — за что, впрочем, его сейчас же обвинили в «демократических воззрениях», — оно предписало перевести Кинкеля на занятия по письменной части. Но сам Кинкель заявил, что пред­ почитает оставаться при своем мотальном колесе, так как легкое физическое напряжение не меша­ ло ему предаваться сколько он хочет своим мыслям, тогда как переписка бумаг в течение целого дня вредно действует ему на грудь и расшатывает его здоровье.

Широко распространенное мнение, будто с Кинкелем по приказу короля обращались в тюрьме исключительно сурово, ничем не подтверждается, хотя, конечно, ему пришлось многое претер­ петь. Директор Наугарда Шнухель был непреклонный бюрократ, но не зверь. Он говорил Кинкелю «ты», но разрешал ему много бывать на воздухе. Он также проявлял сочувствие к жене Кинкеля и к ее неустанным стараниям добиться освобождения мужа. Напротив, в Шпандау, куда Кинкель был переведен в мае 1850 г., с ним обращались на «вы», но заставили сбрить бороду и волосы; ди­ректор тюрьмы, благочестивый реакционер Иезерих, мучил его попытками обращения на путь ис­тины и тотчас же завел отвратительную грызню с «супругой Кинкель». Впрочем, и этот душепро-давец не очень сопротивлялся, когда министерство запросило его относительно предложения же­ны Кинкеля: она ходатайствовала, чтобы мужа ее отпустили в Америку с тем, что он обязуется че­стным словом отказаться от всякой политической деятельности и никогда не возвращаться в Ев­ропу. Иезерих высказался даже в том смысле, что, поскольку он знает Кинкеля, пребывание в Америке содействовало бы его скорейшему исправлению. Но он все же полагал, что Кинкель должен отбыть по крайней мере год заключения для того, чтобы меч власти не показался тупым и зазубренным. Потом, через год, можно разрешить ему эмигрировать из Германии. Другое дело, конечно, если бы здоровье Кинкеля пострадало от долгого заключения; но никаких признаков это­го пока налицо нет. Доклад Иезериха направлен был королю, который, однако, проявил большую мстительность, чем министр и директор каторжной тюрьмы. Согласно «высочайшему постановле­нию» решено было не отпускать Кинкеля в Америку по истечении года заключения, а, напротив, подвергнуть его еще гораздо большему унижению, чем он претерпел до того.

Шумиха, поднятая вокруг Кинкеля, не могла не возмущать таких людей, как Маркс и Энгельс. Им всегда были ненавистны подобного рода мещанские сенсации. Уже в своем изложении борьбы за имперскую конституцию Энгельс с горечью указывал на то, что столько чрезмерного внимания уделялось исключительно «образованным жертвам» майских восстаний и никто словом не упоми­нал о сотнях и тысячах рабочих, которые гибли в боях, гнили в раштаттских казематах или бедст­вовали в изгнании больше, чем все другие эмигранты. Но и помимо этого даже среди «образован­ных жертв» было много испытавших несравненно больше, чем Кинкель, и несравненно более му­жественно переносивших свою участь. О них, однако, никто и словом не заикался. Достаточно вспомнить об Августе Рёкеле, художнике, по меньшей мере столь же талантливом, как и Кинкель. Его подвергали в вальдгеймской каторжной тюрьме самому жестокому обращению вплоть до те­лесных наказаний; но и после двенадцати лет невыносимых пыток он не соглашался бровью по­вести, чтобы добиться помилования. Отчаявшись сломить его гордость, реакция в конце концов, так сказать, силой выгнала его из тюрьмы. И Рёкель не был единственным в своем роде. Единст­венным исключением являлся скорее Кинкель, который уже после нескольких месяцев сравни­тельно сносного заключения поведал миру о своем раскаянии, напечатав свою раштаттскую речь, чем и вызвал сострадание филистеров. Суровая критика этой речи Марксом и Энгельсом была вполне уместна, и они с полным правом могли сказать, что не ухудшили, а улучшили положение Кинкеля.

Дальнейшее течение дела показало, что они были правы и в другом отношении. Общее увлече­ние Кинкелем так широко раскрыло кошельки буржуазии, что удалось подкупить одного из слу­жащих при тюрьме в Шпандау, и в ноябре 1850 г. Карл Шурц устроил Кинкелю побег. Вот все, чего добился король своей мстительностью. Если бы он разрешил Кинкелю уехать в Америку под честное слово, что тот никогда больше не будет заниматься политикой, то Кинкеля бы скоро за­были; это понимал даже тюремный директор Иезерих. А после своего удачного побега Кинкель сделался трижды прославленным агитатором, королю же еще пришлось терпеть и насмешки.

Но король стерпел это по-королевски. Донесение о побеге Кинкеля навело его на мысль, кото­рую он сам имел честность назвать нечистой. Он приказал своему Мантёйфелю раскрыть при со­действии «драгоценного» Штибера заговор и наказать виновных. Штибера уже тогда все презира­ли. Даже берлинский начальник полиции Гинкельдей, человек весьма покладистой совести, когда дело шло о преследовании политических противников, резко протестовал против восстановления Штибера на полицейской службе. Никакие протесты, однако, не помогли, и в качестве пробной работы Шти-бер инсценировал, прибегая к кражам и лжесвидетельствам, кёльнский процесс коммунистов.

По многим низостям кёльнский процесс в десять раз превосходил дело Кинкеля. Однако не слышно было, чтобы хоть один добродетельный представитель буржуазии возмутился этим. Быть может, этот почтенный класс хотел доказать, что Маркс и Энгельс с самого начала верно поняли его.

3 Раскол в союзе коммунистов

В общем дело Кинкеля имело скорее симптоматическое, нежели фактическое значение. На этом деле легче всего понять сущность спора, в который Маркс и Энгельс вступили с лондонскими эмигрантами. Но само по себе оно вовсе не являлось каким-то событием в этом споре, а тем более его непосредственной причиной.

В чем заключалась связь Маркса и Энгельса с остальными эмигрантами и что их отделяло от них, яснее всего видно на двух начинаниях, которым они отдавали свои силы наряду с изданием «Neue Rheinische Zeitung . Politisch - Okonomische Revue » в 1850 г. Одно из этих начинаний — эмиг­рантский комитет. Маркс и Энгельс основали его вместе с Бауэром, Пфендером и Виллихом для помощи эмигрантам, которые большими массами притекали в Лондон, после того как Швейцария стала все враждебнее относиться к беженцам. Другим начинанием Маркса и Энгельса было воз­рождение Союза коммунистов. Возобновление его деятельности становилось настоятельной необ­ходимостью, по мере того как победоносная реакция стала бесцеремонно отнимать у рабочего класса свободу печати и собраний и вообще все средства публичной пропаганды. Солидарность Маркса и Энгельса с эмиграцией в целом была, можно сказать, житейской, но не политической. Они разделяли лишения эмигрантов, но не их измышления, они готовы были жертвовать для них последней копейкой, но ни малейшей частицей своих убеждений.

Немецкая и в особенности международная эмигрантская среда представляла собой хаотическую смесь самых разнородных элементов. Все эти люди надеялись на возрождение революции, которая даст им возможность вернуться на родину. Все они работали в этом направлении, что, казалось бы, должно было объединить их в общем деле. В действительности же всякая попытка единения неизбежно заканчивалась неудачей. В лучшем случае дело доходило до бумажных манифестов, пустозвонство которых стояло в прямой пропорции к их торжественности. Стоило только приступить к какому-нибудь делу, как возникали несноснейшие ссоры. Их причина заключалась вовсе не в характере людей, бедственное же положение эмигрантов в худшем случае только обо­стряло столкновения. Истинная причина заключалась в классовой борьбе. Она определяла ход ре­волюции и продолжалась в эмиграции, несмотря на всяческие попытки вообразить, что ее не су­ществует. Маркс и Энгельс видели с самого начала бесплодность таких попыток и не принимали в них участия. Но это объединило все эмигрантские группы и группки по крайней мере в том общем мнении, что Маркс и Энгельс — действительные и неисправимые виновники всех разногласий.

Маркс и Энгельс продолжали пролетарскую классовую борьбу, которую начали еще до рево­люции. Прежние члены Союза коммунистов собрались с осени 1849 г. в Лондоне почти в полном составе, за исключением Молля, который пал в битве при Мурге. Шаппер приехал летом 1850 г., а Вильгельм Вольф переселился из Швейцарии еще на год позже. Кроме того, удалось привлечь к делу некоторые новые силы, например Августа Виллиха, бывшего прусского офицера. Во время баденско-пфальцского похода Виллих проявил себя очень умелым руководителем отрядов добро­вольцев. Теперь бывший адъютант Виллиха, Энгельс, завербовал его для революции. Виллих был весьма дельный человек, но в теоретическом отношении довольно путаная голова. Затем шла мо­лодежь: купец Конрад Шрамм, учитель Вильгельм Пипер и, наконец, Вильгельм Либкнехт, кото­ рый учился в германских университетах, но сдавал экзамены в баденских восстаниях и в швейцар­ ском изгнании. Все они окружали в эти годы Маркса, причем из них наиболее преданным и вер­ным его другом был Либкнехт. О двух других Маркс отзывался иногда неодобрительно, так как они причиняли ему порой немало хлопот. Но не следует понимать буквально все, что он говорил о них по тому или иному случаю. Когда Конрад Шрамм умер совсем молодым от чахотки, Маркс прославил его, назвав «неистовым Перси партии»; и про Пипера Маркс тоже говорил, что он «в сущности добрый малый». Через посредство Пипера переписку с Марксом завязал геттингенский адвокат Иоганн Микель, который затем вступил в члены Союза коммунистов. Маркс, видимо, це­нил его как умного человека, и Микель в течение целого ряда лет был верен коммунистическому знамени. Однако впоследствии он, как и его друг Пипер, повернул назад в либеральный лагерь.

Для того чтобы возродить Союз коммунистов, Центральный комитет издал Обращение, поме­ченное мартом 1850 г. и составленное Марксом и Энгельсом. Это Обращение привез в Германию Генрих Бауэр, командированный в качестве эмиссара. Авторы исходили из того, что предстоит новая революция, которая «будет... вызвана самостоятельным восстанием французского пролетариата или вторжением Священного союза в революционный Вавилон» 1 . Подобно тому как мартовская революция доставила победу буржуазии, новая революция принесет победу мелкой буржуазии; она же снова предаст рабочий класс. Отношение революционной рабочей партии к мелкобуржуазным демократам формулировалось следующим образом: «она идет вместе с ней против той фракции, к низвержению которой рабочая партия стремится; она выступает против нее во всех случаях, когда мелкобуржуазная демократия хочет упрочить свое положение в своих соб­ственных интересах» 2 . Мелкая буржуазия использовала бы победоносную для нее революцию с целью реформировать капиталистическое общество настолько, чтобы сделать его более удобным и терпимым для нее самой, а до известной степени и для рабочего класса. Но пролетариат ни в коем случае не может этим удовлетвориться. Мелкобуржуазные демократы, естественно, будут ста­раться возможно скорее закончить революцию, — как только будут осуществлены их умеренные требования; задача же рабочих, напротив, заключается в том, чтобы сделать революцию перма­нентной, «пока все более или менее имущие классы не будут устранены от господства, пока про­летариат не завоюет государственной власти, пока ассоциация пролетариев не только в одной стране, но и во всех господствующих странах мира не разовьется настолько, что конкуренция ме­жду пролетариями в этих странах прекратится, и что, по крайней мере, решающие производитель­ные силы будут сконцентрированы в руках пролетариев» 3 . Соответственно этому Обращение пре­достерегало рабочих, чтобы они не дали себя обмануть проповедью мелкобуржуазных демократов об единстве и примирении и не дали низвести себя до роли придатка буржуазной демократии. Им необходимо, напротив, образовать по возможности прочную и сильную организацию. Тогда после победы революции, которой они, как и всегда до сих пор, добьются лишь собственной силой, соб­ственным мужеством, они продиктуют мелкой буржуазии такие условия, при которых господство буржуазных демократов будет носить в самом себе зародыши своего разрушения. И тем легче бу­дет вытеснить потом это господство буржуазной демократии господством пролетариата. «Рабочие прежде всего должны, насколько это возможно, противодействовать попыткам буржуазии внести успокоение и вынуждать демократов привести в исполнение их теперешние террористические фразы... Они не только не должны выступать против так называемых эксцессов, против случаев народной мести по отношению к ненавистным лицам или официальным зданиям, с которыми связаны толь­ко ненавистные воспоминания, они должны не только терпеть эти выступления, но и взять на себя руководство ими» 1 . При выборах национального представительства рабочие должны всюду вы­ставлять своих собственных кандидатов, даже там, где нет видов на победу, и не поддаваться ни­каким уговорам демократов. Конечно, в начале движения рабочие не должны предлагать непо­средственно коммунистические меры; но они могут оказывать достаточное давление на демокра­тов, чтобы последние вынуждены были по возможности во многих направлениях врываться в те­перешний общественный порядок, препятствовать его нормальному течению и тем самым ком­прометировать себя, а также сосредоточивать в руках государства как можно больше производи­тельных сил, транспортных средств, фабрик, железных дорог и т. д. Прежде всего рабочие не должны допустить, чтобы при уничтожении феодализма поместья, как это было в эпоху великой французской революции, перешли в свободную собственность крестьян. Этим сохранилось бы существование сельскохозяйственного пролетариата, и наряду с таковым возник бы мелкобуржу­азный крестьянский класс, который проделал бы тот же круговорот обеднения и задолженности, что и французский крестьянин. Рабочие должны, напротив, требовать, чтобы конфискованные феодальные поместья оставались государственным достоянием и чтобы их превращали в рабочие колонии. Возделывание земель должно стать делом ассоциированного сельского пролетариата, располагающего всеми средствами крупного земледелия. Таким путем принцип общественной собственности станет на твердую почву в обстановке расшатывающихся буржуазных отношений собственности.

  • 1 См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. I . 1955, стр. 82 или Соч., 2 изд., т. 7, стр.
    259. — Ред.
  • 2 Там же, стр. 83 или Соч., 2 изд., т. 7, стр. 260. — Ред.
  • 3 См . К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 7, стр. 261. — Ред.

Вооруженный этим Обращением, Бауэр с большим успехом выполнил свою миссию в Герма­нии. Ему удалось вновь связать порванные нити, а также создать новые связи благодаря тому, что он приобрел большое влияние на остатки союзов рабочих, крестьян, поденщиков и гимнастиче­ских союзов, которые еще уцелели в разгуле контрреволюции. Наиболее влиятельные члены Ра­бочего братства, основанного Стефаном Борном, тоже примкнули к Союзу, который, таким обра­зом, «привлек к себе все пригодные силы»: так доложил в Цюрих Карл Шурц, который в это же время объезжал Германию по поручению одной швейцарской организации эмигрантов. Во втором Обращении, помеченном июнем 1850 г., Центральный комитет уже извещал, что Союз утвердился в целом ряде германских городов и образовал руководящие центры: в Гамбурге для Шлезвиг-Гольштейна, в Шверине для Мекленбурга, в Бреславле для Силезии, в Лейпциге для Саксонии и Берлина, в Нюрнберге для Баварии, в Кёльне для Рейн­ской провинции и Вестфалии.

  • 1 См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. I , 1955, стр. 86 или Соч., 2 изд., т. 7, стр. 263. — Ред.

То же Обращение называло лондонский округ самым сильным оплотом Союза, ибо он нес поч­ти исключительно на себе все расходы, руководил Лондонским просветительным обществом не­мецких рабочих, а также большей частью тамошних эмигрантов. Кроме того, лондонский Цен­тральный комитет стоял в тесной связи с революционной партией англичан, французов и венгров. В другом отношении, однако, лондонский округ был самым слабым местом Союза, ибо он запу­ тывал Союз во все сильнее разгоравшуюся и все более безысходную борьбу в эмигрантской среде.

Летом 1850 г. стало очевидно, что надеяться на скорое возрождение революции уже нельзя. Во Франции было уничтожено всеобщее избирательное право, что, однако, не вызвало восстания ра­бочего класса. Борьба шла уже только между претендентом на престол Луи Бонапартом и монар­хистским реакционным Национальным собранием. В Германии мелкобуржуазная демократия со­шла с политической сцены, а либеральная буржуазия приняла участие в ограблении трупа рево­люции, учиненном Пруссией. При этом Пруссию надули германские средние и мелкие государст­ва, которые все плясали под австрийскую дудку, в то время как царь грозно пощелкивал кнутом над всей этой немецкой компанией. Но по мере того как шел отлив истинной революции, все бо­лее усиливались лихорадочные стремления эмигрантов сфабриковать искусственную революцию. Эмиграция обманывалась относительно всех отрицательных признаков и возлагала надежды на чудеса, которые она готовила совершить упорством своей воли. С тем большим недоверием эмиг­ ранты относились ко всякой самокритике, исходившей из их собственных рядов. Маркс и Энгельс, ясным и спокойным взором оценившие истинное положение вещей, чувствовали все большую рознь между собой и эмигрантами. Как мог голос логики и разума сдержать бурю страстей в этой все более отчаивавшейся массе! Голос этот оказался настолько бессильным, что всеобщее опьяне­ние проникло также в лондонское отделение Союза коммунистов и потрясло изнутри его Цен­тральный комитет.

На заседании Центрального комитета 15 сентября 1850 г. дело дошло до открытого раскола. Шесть членов Союза стояли против четырех: Маркс и Энгельс, затем Бауэр, Эккариус, Пфендер — из старой гвардии, а из молодого поколения — Конрад Шрамм — против Виллиха, Шаппера, Френкеля и Лемана. Среди последних был только один старый член — Шаппер, «первобытный революционер», как его удачно прозвал Энгельс. Его увлекла революционная стихия, так как ему в течение целого года пришлось наблюдать в непо­средственной близости ужасы контрреволюции, и он только что перед этим приехал в Англию.

На этом решающем заседании Маркс в следующих словах определил сущность возникшего разногласия: «На место критических воззрений меньшинство ставит догматические, на место ма­териалистических — идеалистические. Движущей силой революции для него становится просто воля вместо действительных отношений. Между тем как мы говорим рабочим: «Вы должны пере­ жить 15, 20, 50 лет гражданской войны и международных битв, не только для того чтобы изменить существующие отношения, но чтобы и самим измениться и стать способными к политическому господству». Вы говорите наоборот: «Мы должны сейчас же достигнуть господства, или нам не остается ничего делать». В то время как мы специально указываем германским рабочим на нераз­ витое состояние германского пролетариата, вы самым грубым образом льстите его национальному чувству и сословным предрассудкам германских ремесленников, что, разумеется, популярнее. По­ добно тому как демократы превращают слово народ в что-то святое, так вы проделываете это со словом пролетариат » 1 . Дело дошло до крупных споров, даже — вопреки решительному осужде­нию Маркса — до того, что Шрамм вызвал на дуэль Виллиха, и дуэль состоялась близ Антверпе­на: Шрамм был легко ранен. Но достичь какого-либо единения оказалось невозможным.

Большинство пыталось спасти Союз тем, что перевело руководство им в Кёльн. Кёльнскому округу предложено было избрать новый Центральный комитет, а прежний лондонский округ предполагалось заменить двумя другими, независимыми друг от друга и состоящими в общении лишь с Центральным комитетом. Кёльнский округ на это согласился и выбрал новый Централь­ный комитет, но меньшинство отказалось его признать. Оно имело больше сторонников в лондон­ском округе и главным образом в Просветительном обществе немецких рабочих, из которого Маркс и его ближайшие друзья вышли. Виллих и Шаппер основали особый союз, но он вскоре за­путался в авантюристской игре в революцию.

Более обстоятельно, чем на заседании 15 сентября, Маркс и Энгельс обосновали свои взгляды в пятом-шестом выпуске «Revue». Он вышел двойным номером, и этим номером закончилось в но­ябре 1850 г. существование журнала. Кроме большой статьи, в которой Энгельс дал изображение крестьянской войны 1525 г. с точки зрения исторического материализма, в последнем номере «Revue» напечатана была статья Эккариуса о положении портняжного дела в Лондоне, которую Маркс радостно приветствовал: «Прежде чем пролетариат победит на баррикадах и на боевых ли­ниях, — писал Маркс, — он возвещает о своем грядущем господстве рядом интеллектуальных по­бед». Эккариус, работавший сам в одной из лондонских портняжных мастерских, воспринимал упадок мелких ремесленных предприятий и их вытеснение крупной промышленностью как исто­рический прогресс. Но в то же время он понимал, что в результатах и достижениях крупной про­ мышленности историей заложены и с каждым днем наново создаются реальные условия пролетар­ ской революции. В таком чисто материалистическом, чуждом всякой сентиментальности воззре­нии Эккариуса на буржуазное общество и его развитие Маркс усматривал огромный шаг вперед по сравнению с сердобольной, проповеднической, психологической критикой Вейтлинга и других писателей из рабочих, нападавших на существующий порядок вещей. Материалистическое пони­мание общественных явлений Эккариусом было плодом неустанной работы Маркса, и самым же­ланным ее плодом.

  • С м. К. Маркс и Ф . Энгельс, Соч., т. VIII, стр. 506—507. — Ред.

Центр тяжести последнего выпуска журнала составляло, однако, экономически-политическое обозрение за период с мая до октября. Маркс и Энгельс в обстоятельном исследовании выясняли экономические причины политической революции и контрреволюции и доказывали, что первая возникла из тяжелого хозяйственного кризиса, а вторая коренилась в новом подъеме производст­ва. Они приходили к следующему выводу: «При таком всеобщем процветании, когда производи­тельные силы буржуазного общества развиваются настолько пышно, насколько это вообще воз­можно в рамках буржуазных отношений, о действительной революции не может быть и речи. По­добная революция возможна только в те периоды, когда оба эти фактора, современные произво­дительные силы и буржуазные формы производства, вступают между собой в противоречие. Бес­конечные распри, которыми занимаются сейчас представители отдельных фракций континенталь­ной партии порядка, взаимно компрометируя друг друга, отнюдь не ведут к новым революциям; наоборот, эти распри только потому и возможны, что основа общественных отношений в данный момент так прочна и — чего реакция не знает — так буржуазна. Все реакционные попытки затор­ мозить буржуазное развитие столь же несомненно разобьются об эту основу, как и все нравствен­ное негодование и все пламенные прокламации демократов. Новая революция возможна только вслед за новым кризисом. Но наступление ее так же неизбежно, как и наступление этого послед­него » 1 .

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 7, стр. 467. — Ред.

Этому ясному и убедительному изложению обстоятельств противопоставлялось в конце воз­ звание европейского Центрального комитета, подписанное Мадзини, Ледрю-Ролленом, Дарашем и Руге. Все иллюзии эмигрантов были сжато изложены в этом воззвании. Оно приписывало круше­ние революции честолюбивой ревности отдельных вождей и враждебному столкновению взглядов различных учителей народа. Свое собственное исповедание воззвание определяло как веру в сво­боду, равенство, братство, в семью, общину, государство, отечество — словом, в общественный строй, имеющий на своей вершине бога и его законы, а в основе — народ.

Обозрение помечено было 1 ноября 1850 г. На этом прервалась на целых два десятилетия со­вместная, в одном городе, деятельность двух авторов: Энгельс уехал в Манчестер и там снова по­ступил приказчиком в бумагопрядильню фирмы «Эрмен и Энгельс», а Маркс остался в Лондоне и посвятил все свои силы научной работе.

4 Эмигрантская жизнь

Эти ноябрьские дни почти точно совпали с завершением первой половины жизни Маркса и. яв­ляются не только внешне значительным поворотным пунктом на жизненном пути, проделанном Марксом. Он сам живо это ощущал, и, пожалуй, еще в большей степени это чувствовал Энгельс.

«Все более и более убеждаешься в том, — писал он Марксу в феврале 1851 г., — что эмиграция — это такой институт, благодаря которому каждый человек неизбежно должен превратиться в ду­рака, осла или просто мошенника, если он совершенно не устранится от эмиграции и не удовле­творится положением независимого литератора, которому нет решительно никакого дела до так называемой «революционной партии»» 1 . На это Маркс ему ответил: «Мне очень нравится та на­стоящая общественная изоляция, в которой находимся теперь мы оба, ты и я. Она вполне соответ­ствует нашей позиции и нашим принципам. Система взаимных уступок, половинчатости из при­личия и обязанность брать на себя долю ответственности перед публикой за смехотворные деяния этой партии вместе со всеми этими ослами, — со всем этим теперь покончено» 2 . Затем Энгельс снова писал ему в том же духе: «Мы имеем теперь, наконец, опять, в первый раз за долгое время, возможность показать, что мы не нуждаемся ни в какой популярности, ни в какой поддержке со стороны какой- либо партии какой бы то ни было страны и что наша позиция совершенно независима от подобных пустяков. С настоящего момента мы ответственны только лишь за самих себя... По существу мы не можем даже слишком жаловаться, что и эти petits grands hommes (маленькие великие люди) нас избегают; разве мы в продолжение стольких лет не притворялись, будто у нас бог весть какая пар­тия, между тем как у нас не было никакой партии, и люди, которых мы, по крайней мере офици­ально, считали принадлежащими к нашей партии... не понимали даже элементарных начал наших теорий» 1 . Не следует, конечно, понимать буквально такие слова, как «дураки» и «мошенники», и кое-что другое из этих страстных суждений тоже не нужно толковать дословно. Одно несомненно: Маркс и Энгельс были совершенно правы, когда видели спасительное решение в том, чтобы резко отмежеваться от бесплодных споров эмиграции и, как выражался Энгельс, заняться научными изысканиями «в некотором одиночестве» — до тех пор пока наступит другое время и придут лю­ди, которые поймут их дело.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXI, стр. 148. — Ред. Там же. — Ред.

Впрочем, пропасть была не столь глубока и не так быстро образовалась, как может показаться оглядывающемуся назад наблюдателю. В письмах, которыми обменивались Энгельс и Маркс в ближайшие после того годы, еще часто звучали отголоски борьбы с эмиграцией. Это проистекало уже из непрекращавшихся трений между двумя фракциями, на которые раскололся Союз комму­нистов. К тому же оба друга, решив не вмешиваться в эмигрантские дрязги, никак не предполага­ли отказаться от всякого участия в политической борьбе. Если они не прекратили сотрудничества в чартистских органах, то еще меньше они были склонны примириться с гибелью «Neue Rheinis - che Zeitung . Politisch - Okonomische Revue ».

Базельский издатель Шабелиц хотел взять на себя дальнейшее издание «Обозрения», но из это­го ничего не вышло. С Германом Беккером, который жил в Кёльне и стоял сначала во главе «Westdeutsche Zeitung» («Западной немецкой газеты»), а потом, когда ее закрыли, вел небольшое издательское дело, Маркс начал переговоры об издании собрания своих сочинений, а также об из­дании трехмесячника, причем предполагалось, что он будет выходить в Льеже. Эти планы рухну­ ли с арестом Беккера в мае 1851 г., но из «Собрания трудов, издаваемого Германом Беккером», все же вышел в свет один выпуск. По плану «Собрание трудов» должно было появиться в свет в двух томах, примерно по 25 печатных листов каждый. Подписавшиеся на эти тома до 15 мая должны были получить их в виде десяти выпусков по восьми зильбергрошей за каждый; после этого срока цена должна была повыситься до одного талера и пятнадцати зильбергрошей за том. Первый выпуск был очень быстро распродан, но утверждение Вейдемейера, будто он разошелся в 15000 экземпляров, веро­ятно, ошибочно: даже десятая часть такой цифры знаменовала бы в тогдашних условиях весьма значительный успех.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXI, стр. 151. — Ред.

Во всех этих планах большую роль играла для Маркса также «настоятельная необходимость в заработке». Он жил в крайне тяжелых материальных условиях. В ноябре 1849 г. у него родился четвертый ребенок, сынок Гвидо. Мать сама кормила грудью ребенка и так писала о нем: «Мой бедный малютка высасывал у меня с молоком столько забот и скрытого горя, что сам постоянно хворал, днем и ночью страдал от острых болей. С тех пор как он родился, он еще ни одну ночь не спал больше двух-трех часов» 1 . Несчастный ребенок умер через год после рождения.

Из первой их квартиры в Челси Маркса с семьей выселили самым грубым образом, так как хотя они и платили квартирной хозяйке, но она не уплатила домовладельцу. Тогда они с большим тру­дом и хлопотами нашли себе пристанище в одном немецком отеле на Лейстер-стрит, близ Лей-стер-сквера, а оттуда вскоре переселились на Дин-стрит, 28, в районе Сохо-сквера. Там они обос­новались в двух маленьких комнатках и прожили в них около шести лет.

Но это не избавило их от нужды. Напротив, нужда все более и более одолевала их. В конце ок­тября 1850 г. Маркс написал Вейдемейеру во Франкфурт, прося его выкупить и продать заложен­ные в тамошнем ломбарде серебряные вещи; только детский столовый прибор, принадлежащий маленькой Женни, непременно должен быть спасен. «Мое положение сейчас таково, — писал Маркс, — что я должен во что бы то ни стало достать денег, чтобы вообще быть в состоянии про­должать работу» 2 . Как раз в эти дни Энгельс переселился в Манчестер, чтобы заняться «собачьей коммерцией», решившись на это, по-видимому, с целью прежде всего помочь своему другу.

Других друзей у Маркса становилось все меньше в это тяжелое время. «Что меня действитель­но мучает до глубины души, из-за чего мое сердце обливается кровью, — писала жена Маркса в 1850 г. Вейдемейеру, — так это то, что мой муж должен претерпевать столько мелких невзгод, в то время как ему можно было бы помочь столь малым, и что он, с такой охотой и радостью помо­гавший многим людям, оказался здесь без всякой помощи. Но не подумайте, дорогой Вейдемейер, что мы к кому-нибудь предъявляем претензии. Единственное, чего мой муж вполне мог требовать от тех, с кем он делился своими мыслями, кому он оказывал поддержку, служил опорой, так это проявления большей деловой энергии, большего участия к его журналу. Я могу с гордостью и смелостью это утверждать. Это немногое они долж­ны были сделать для него, от этого никто бы не пострадал. Вот это-то и огорчает меня. Но мой муж думает иначе. Никогда, даже в самые ужасные минуты, он не терял веры в будущее, всегда сохранял самый живой юмор и был вполне доволен, когда видел веселой меня и наших милых де­тей, с нежностью ласкающихся к своей мамочке» 1 . И так же, как она тревожилась о муже, когда молчали друзья, он заботился о ней, когда слишком громко бряцали оружием враги.

  • С м. «Воспоминания о Марксе и Энгельсе», 1956, стр. 242. — Ред. См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 86. — Ред.

Тому же Вейдемейеру Маркс писал в августе 1851 г.: «Ты, конечно, понимаешь, что я нахожусь в очень печальном положении. Моя жена погибнет, если так будет долго продолжаться. Постоян­ные заботы, самая мелочная житейская борьба подтачивают ее силы. К этому еще присоединяется подлость наших врагов; они ни разу даже не пытались напасть на меня по существу и, мстя за свое собственное бессилие, распространяют обо мне невыразимые гадости и набрасывают тень на мою репутацию...

Я, конечно, смеюсь над всей этой мерзостью, и она ни на минуту не отвлекает меня от моей ра­боты, но ты понимаешь, что на мою жену, которая хворает и с утра до вечера занята самыми без­радостными житейскими заботами и нервная система которой издергана, не очень-то благотворно действует, когда изо дня в день через глупых сплетников до нее доходят зловонные испарения чумной демократической клоаки. Бестактность, проявляемая в этом отношении некоторыми людьми, бывает прямо невероятна» 2 . За несколько месяцев до того (в марте) у Маркса родилась дочь Франциска. Жена Маркса, хотя самые роды были легкие, лежала долго тяжело больная, «ско­рее по причинам свойства материального, чем физического». В доме не было ни гроша, «и вдоба­вок я еще эксплуатировал рабочих! И стремлюсь к диктатуре!» 3 , — писал Маркс с большой горе­чью Энгельсу.

Лично для себя Маркс находил неисчерпаемое утешение в научной работе. Он сидел с девяти часов утра до семи вечера в Британском музее. По поводу пустых шатаний Кинкеля и Виллиха он писал: «Демократическим «простакам», которым приходит наитие «свыше», таких усилий, конеч­но, не нужно. Зачем этим счастливчикам мучить себя изучением экономического и исторического материала? Ведь все это гак просто, как говорил бывало достойный Виллих. Все так просто! Да, — в этих пустых башках! Вот уж действительно простаки!» 4 . Маркс надеялся в то время, что в течение нескольких недель закончит свою критику политической экономии, и начал уже искать издателя, что тоже приносило ему одно разочарование за другим.

  • С м. «Воспоминания о Марксе и Энгельсе», 1956, стр. 243. — Ред. См. К. Маркс и Ф . Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 107. — Ред. См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXI, стр. 181—182. — Ред. См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 102. — Ред.

В мае 1851 г. в Лондон приехал верный друг, на которого Маркс мог вполне положиться. С ним он был связан тесной дружбой и в последующие годы. Это был Фердинанд Фрейлиграт. Но вслед за его приездом пришла печальная весть: 10 мая в Лейпциге арестовали портного Нотъюнга, эмис­сара Союза коммунистов. Он приехал в Лейпциг с агитационными целями, и по забранным у него бумагам полиция узнала о существовании Союза. Вслед за тем были арестованы члены Централь­ного комитета в Кёльне, и Фрейлиграт едва успел избежать такой же участи благодаря тому, что уехал в Лондон, не подозревая о грозившей ему опасности. При его появлении в Лондоне все мел­кие фракции немецкой эмиграции стали тянуть к себе знаменитого поэта, но Фрейлиграт заявил, что будет держаться только Маркса и его тесного круга. Он отклонил поэтому предложение при­нять участие в собрании, назначенном на 14 июля 1851 г. На этом собрании предполагалось сде­лать еще одну попытку объединения немецких эмигрантов в одно целое. Попытка не удалась, как и все прежние, и повела только к новой розни. 20 июля основан был «агитационный союз» под ру­ководством Руге, а 27 июля — «эмигрантский клуб», во главе которого стоял Кинкель. Эти два союза вскоре начали ожесточенную борьбу между собой как в Лондоне, так и в немецкой прессе в Америке.

Маркс отнесся, конечно, с едкой насмешкой к этой «войне мышей и лягушек», главари которой были ему оба одинаково противны по всему своему образу мыслей. Попытки Руге «редактировать смысл событий» в 1848 г. «Neue Rheinische Zeitung » трактовала с особым искусством и увлечени­ем, выступая при этом иногда и с тяжелой артиллерией против «Арнольда Винкельрида Руге», «мыслителя из Померании», сочинения которого — «сточный желоб», куда «стекаются нечистоты всех словопрений и все противоречия немецкой демократии». Но при всей его путанице в области политики Руге все же был совсем другого рода человек, чем Кинкель; последний, бежав из шпан- дауской тюрьмы в Лондон, пытался разыгрывать там светского льва «то в кабаке, то в салоне», как про него острил Фрейлиграт. Для Маркса он представлял, однако, в то время особый интерес вви­ду того, что в компанию с Кинкелем вошел Виллих, затеяв мошенническую проделку высшей марки — устройство новой революции, основанной на акциях. 14 сентября 1851 г. Кинкель выса­дился в Нью-Йорке, и миссия его заключалась в том, чтобы заручиться содействием эмигрантов, пользующихся почетом, и выставить их поручителями для немецкого национального займа «в два миллиона долларов на организацию предстоящей республиканской революции», а также для сбора предварительного фонда в 20000 талеров. Правда, первый, кому пришла в голову гениальная мысль переправиться через океан с кошельком для сбора денег на ре­волюцию, был Кошут. Но в более скромных размерах Кинкель проделывал это с таким же усерди­ем и бесцеремонностью. Учитель, так же как и ученик, проповедовал в северных штатах против, а в южных штатах — за рабство.

В противоположность такому шутовству Маркс завязал серьезные отношения с Новым Светом. Ввиду все возрастающей нужды — «дальше так жить невозможно » 1 , — писал он 31 июля Энгель­су — Маркс задумал издавать вместе с Вильгельмом Вольфом литографированную «Корреспон­денцию» для американских газет; но несколько дней спустя он получил от «New-York Daily Trib - une », самой распространенной североамериканской газеты, предложение о постоянном сотрудни­ честве. Приглашение исходило от издателя газеты Дана, с которым он познакомился еще в Кёльне. Маркс не владел еще в то время английским языком в такой степени, чтобы писать на нем, поэто­му вначале ему помогал Энгельс, написавший ряд статей о немецкой революции и контрреволю­ции. Марксу же вскоре после того удалось издать в Америке одно свое сочинение на немецком языке.

5 Восемнадцатое Брюмера

Иосиф Вейдемейер, старый брюссельский друг Маркса, мужественно боролся в революцион­ные годы на посту редактора одной демократической газеты во Франкфурте-на-Майне. Но затем все более наглевшая контрреволюция закрыла газету. А после того как полиция обнаружила суще­ ствование Союза коммунистов, к числу самых активных членов которого принадлежал Вейдемей-ер, ему пришлось скрываться от гнавшихся за ним ищеек.

Сначала он укрылся в «тихом кабачке в Саксенгаузене». Он хотел переждать там непогоду и тем временем написать популярную политическую экономию для народа. Но атмосфера станови­лась все более удушливой, и «кой черт может без конца скитаться и скрываться!». Так как у него были жена и двое маленьких детей, ему казалось безнадежным перебиваться с семьей в Швейца­рии или в Лондоне; поэтому он решил эмигрировать в Америку.

Марксу и Энгельсу очень не хотелось лишаться своего верного товарища. Маркс тщетно напря­гал ум, строя планы, как бы доставить Вейдемейеру место инженера, железнодорожного служащего или что-нибудь в этом роде: «Ведь если ты окажешься по ту сторону океана, кто поручит­ ся, что ты не затеряешься где-нибудь на дальнем Западе? А у нас так мало сил, и мы должны очень бережно относиться к имеющимся у нас способным людям» 1 . Но уж если Вейдемейеру необходи­мо было уехать, то все же была и некоторая польза в том, чтобы иметь толкового представителя коммунистических интересов в столице Нового Света, «Нам как раз не хватает в Нью-Йорке тако­го солидного парня, как он, и, в конце концов, Нью-Йорк тоже не находится на том свете, а отно­ сительно Вейдемейера можно быть уверенным, что он в случае необходимости явится тотчас же» 2 , — рассуждал Энгельс. Они поэтому дали свое благословение плану Вейдемейера. Он выехал 29 сентября из Гавра и после бурного плавания, длившегося около 40 дней, прибыл в Нью-Йорк.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXI, стр. 230. — Ред.

Маркс уже 31 октября отправил Вейдемейеру письмо, в котором предлагал ему подвизаться на поприще книгопродавца-издателя и издавать в виде отдельных сочинений лучшее из того, что пе­чаталось в «Neue Rheinische Zeitung » и в «Revue». Потом Маркс сразу загорелся воодушевлением, когда Вейдемейер, проклиная в письме торгашество, которое нигде не выступает в такой отврати­тельной наготе, как в Новом Свете, сообщил ему, что собирается с начала января издавать ежене­дельник под заглавием «Revolution» («Революция»), и просил по возможности скорее прислать ему статьи. Маркс поспешил впрячь в дело всех коммунистических писателей — прежде всего Эн­ гельса, потом Фрейлиграта, стихи которого Вейдемейеру особенно хотелось получить, затем Эк-кариуса и Веерта, а также обоих Вольфов. Он сделал Вейдемейеру упрек за то, что тот не назвал и Вильгельма Вольфа в объявлении о своем еженедельнике: «Ни один из нас не умеет писать так популярно, как он, — писал Маркс. — Он чрезвычайно скромен. Тем более следует избегать все­го, что могло бы подать ему повод думать, что его сотрудничество считают излишним» 3 . Сам Маркс обещал прислать кроме обстоятельного разбора нового произведения Прудона статью «Во­семнадцатое брюмера Луи Бонапарта», посвященную бонапартистскому путчу 2 декабря. В то время это было великим событием европейской политики, и вскоре оно создало тьму литературы.

Из всех книг особенно прославились две, и они принесли авторам богатое вознаграждение. От­личие их от своего произведения Маркс характеризовал впоследствии следующим образом: ««На­полеон малый» Виктора Гюго... ограничивается едкими и остроумными выпадами против ответ­ственного издателя государственного переворота. Самое событие изображается у него, как гром из ясного неба. Он видит в нем лишь насильственное деяние одного человека. Он не замечает, что возвеличивает этого человека, вместо того чтобы умалить его, приписывая ему беспримерную во всемирной истории мощь лич­ной инициативы. Прудон со своей стороны стремится представить государственный переворот ре­зультатом предшествующего исторического развития. Но историческая конструкция государст­венного переворота незаметным образом превращается у него в историческую апологию героя этого переворота. Он впадает, таким образом, в ошибку наших так называемых объективных ис­ториков. Я, напротив, показываю, каким образом классовая борьба во Франции создала условия и обстоятельства, давшие возможность посредственному и смешному персонажу сыграть роль ге­роя» 1

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 111. — Ред. См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXI, стр. 231 — Ред. См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 121. — Ред..

Произведение Маркса появилось в свет, точно Золушка в сравнении со своими более удачли­выми сестрами. Но те книги уже давно покрылись пылью забвения, а книга Маркса сияет и по се­годняшний день в своей неувядаемой свежести.

В этом сверкающем умом и остроумием сочинении Маркс сумел с дотоле вряд ли кем-либо достигнутым мастерством проанализировать до самого основания современное ему событие в све­ те исторического материализма. Форма книги столь же поразительна, как и содержание. Приведем здесь хотя бы блестящее сравнение из самого начала: «Буржуазные революции, как, например, ре­ волюция XVIII века, стремительно несутся от успеха к успеху, в них драматические эффекты один ослепительнее другого, люди и вещи как бы озарены бенгальским огнем, каждый день дышит экс­тазом, но они скоропреходящи, быстро достигают своего апогея, и общество охватывает длитель­ное похмелье, прежде чем оно успеет трезво освоить результаты своего периода бури и натиска. Напротив, пролетарские революции, каковы революции XIX века, постоянно критикуют сами се­бя, то и дело останавливаются на ходу, возвращаются к тому, что кажется уже выполненным, за­тем, чтобы еще раз начать это сызнова, с жестокой основательностью высмеивают половинча­тость, слабые стороны и негодность своих первых попыток, сваливают своего противника с ног как бы только для того, чтобы тот из земли всосал свежие силы и снова выпрямился еще могучее прежнего, все снова и снова отступают перед неопределенною громадностью своих собственных целей, пока не создается положение, отрезывающее всякий путь к отступлению, пока сама жизнь не заявит властно:

Здесь Родос, здесь прыгай!» 2 .

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. I , 1955, стр. 209. — Ред. Там же, стр. 215. — Ред.

В заключении же мы читаем уверенные пророческие слова: «Если императорская мантия падет, наконец, на плечи Луи Бонапарта, бронзовая статуя Наполеона низвергнется с высоты Вандомской колонны» 1 .

И при каких обстоятельствах написана эта изумительная книга! Еще наименьшей из бед было то, что Вейдемейеру пришлось из-за недостатка средств «застопорить» дело уже после первого номера еженедельника. Вот что он писал об этом: «Безработица, которая с осени свирепствует здесь неслыханным образом, ставит большие препятствия на пути каждого нового предприятия, А затем еще здесь идет в последнее время эксплуатация рабочих самыми различными способами. Сначала появился Кинкель, затем Кошут, а большинство людей настолько глупо, что охотнее дает доллар на враждебную ему пропаганду, чем цент на защиту своих интересов. Американская почва действует на людей крайне развращающим образом, и вместе с тем они начинают воображать, что стоят значительно выше своих товарищей в Старом Свете». Вейдемейер, однако, не отчаивался, надеясь, что ему удастся воскресить свой еженедельник в виде ежемесячника; он полагал, что ему достаточно будет для этого каких-нибудь жалких 200 долларов.

Гораздо хуже было то, что сейчас же после первого января Маркс заболел и лишь с большим трудом мог работать: «Уже давно ничто, даже последний французский скандал, так не обессили­вал меня, как этот проклятый геморрой» 2 . Но более всего ему отравляла существование постоян­ная нужда в «презренном металле». «Вот уже неделя, — писал он 27 февраля, — как я достиг того приятного пункта, когда из-за отсутствия унесенных в ломбард сюртуков я не выхожу больше из дому и из-за отсутствия кредита не могу больше есть мяса» 3 . Наконец, 25 марта он отправил по­следнюю часть рукописи Вейдемейеру вместе с поздравлением по случаю возвещенного ему Вей-демейером рождения маленького революционера: «Нет более замечательного времени, чтобы ро­диться на свет, чем нынешнее. К тому времени, когда путь из Лондона в Калькутту будет продол­жаться семь дней, у нас обоих головы будут давным-давно снесены или будут трястись от старос­ти. А Австралия, Калифорния и Тихий океан! Новые граждане мира не в состоянии будут понять, до какой степени мал был наш мир» 4 . Думая о широких перспективах развития человечества, Маркс сохранял бодрое душевное равновесие среди всех личных затруднений.

  • С м. К. Маркс и Ф, Энгельс, Избранные произведения в двух томах» т. I , 1955, стр. 302. — Ред. См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 121. — Ред. См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXI, стр. 335. — Ред. См К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 147. — Ред.

Но ему предстояли еще очень печальные дни в ближайшем будущем. В письме от 30 марта Вейдемейер, по-видимому, сообщал, что нет никакой надежды напечатать присланную ему руко­пись. Самое письмо не сохранилось, но отголосок его слышится в резком письме Вильгельма Вольфа от 16 апреля. Письмо написано было в тот день, когда хоронили ребенка Маркса, написано «среди неудач и несчастий со всех сторон и страшной нужды почти всех знакомых». Письмо пол­но горьких упреков Вейдемейеру, жизнь которого тоже не была усеяна розами и который делал все, что было в его силах.

Это были ужасные пасхальные дни для Маркса и его семьи. У них умерла родившаяся за год до того дочка, и в дневнике матери мы читаем берущие за душу слова: «На пасху того же 1852 года наша бедная маленькая Франциска заболела бронхитом в тяжелой форме. Три дня боролось бед­ное дитя со смертью, она так сильно страдала. Крохотное бездыханное тельце умершей покоилось в маленькой задней комнате. Мы все перешли в переднюю комнату и, когда наступила ночь, легли на полу, — трое живых детей лежали вместе с нами. Мы все плакали о маленьком ангеле, кото­рый, холодный и побледневший, покоился возле нас. Смерть дорогой девочки совпала с периодом самой горькой нужды в нашей жизни... Я в смятении побежала к одному французскому эмигранту, который жил неподалеку и незадолго до этого посетил нас... Он тотчас же дал мне с самым друже­ским участием два фунта стерлингов. Из этих денег было уплачено за маленький гроб, в котором, наконец, теперь покоилось с миром бедное дитя. Когда девочка появилась на свет, у нее не было колыбели, и ей было долго отказано в последней маленькой обители. Каково же было нам, когда мы провожали нашу девочку в последний путь!» 1 . И в этот черный день пришло злополучное письмо Вейдемейера. Маркс сильно тревожился за жену, которой в течение двух лет пришлось быть свидетельницей крушения всех его начинаний.

Но в эти несчастные часы через океан шло уже целую неделю другое письмо Вейдемейера. Оно было помечено 9 апреля и начиналось следующими словами: «Неожиданная помощь устранила, наконец, препятствия к напечатанию брошюры. После того как я отправил последнее письмо, я встретил одного из наших франкфуртских рабочих, портного, который тоже этим летом приехал сюда. Он тотчас же предоставил в мое распоряжение все свои сбережения — сорок долларов». Этому рабочему мы обязаны появлением в свет «Восемнадцатого брюмера». Вейдемейер даже не назвал его имени — но не все ли равно, как его звали. Им руководило классовое самосознание пролетариата, готового неустанно приносить жертвы для своего освобождения.

  • С м. «Воспоминания о Марксе и Энгельсе», 1956, стр. 231. — Ред.

«Восемнадцатое брюмера» составило первый выпуск «Revolution» — того ежемесячника, кото­рый пытался издавать Вейдемейер. Второй и последний выпуск заключал в себе два поэтических послания Фрейлиграта к Вейдемейеру, и в них Фрейлиграт с ярким юмором обличал и вышучивал попрошайнические поездки Кинкеля по Америке. На этом издание и закончилось; несколько ста­тей, посланных Энгельсом, затерялись при пересылке.

«Восемнадцатое брюмера» Вейдемейер издал в тысяче экземпляров, из которых приблизитель­но треть он отправил в Европу; но и это количество экземпляров не поступило в книжные магази­ны — партийные друзья распространили их в Англии и в особенности на Рейне. Даже «радикаль­ные» книгопродавцы не соглашались распространять столь «несвоевременное» произведение. Точно так же трудно было сбыть английский перевод «Восемнадцатого брюмера», сделанный Пи-пером и проредактированный Энгельсом.

Трудность найти издателя увеличивалась для Маркса еще вследствие того, что непосредственно вслед за бонапартистским переворотом последовал кёльнский процесс коммунистов.

6 Кёльнский процесс коммунистов

Со времени арестов, произведенных в мае 1851 г., Маркс с живейшим участием следил за хо­дом следствия; но оно останавливалось на каждом шагу «за недостатком объективных оснований для обвинения», как это было признано даже обвинительной камерой кёльнского апелляционного суда, и поэтому пока мало что приходилось предпринимать. Одиннадцати подсудимым ничего нельзя было поставить в вину, кроме участия в тайном обществе пропаганды, а за это по уголов­ному уложению не полагалось никакого наказания.

Но по желанию короля «драгоценному» Штиберу пришлось показать «образчик своего искус­ства» и разыграть перед прусской публикой давно желанное представление раскрытого и, главное, наказанного заговора, а Штибер был слишком хороший патриот, чтобы не исполнить желания своего повелителя и короля. Он достойным образом начал с кражи со взломом, приказав одному из своих агентов взломать письменный стол некоего Освальда Дица, секретаря в особом союзе Виллиха. Своим верным полицейским нюхом Штибер учуял, что головотяпские способы действия этого союза откроют для его возвышенной миссии такие шансы на успех, каких тщетно было ждать от «партии Маркса».

Ему действительно удалось с помощью выкраденных бумаг, при содействии всяческих прово­каторов и путем разных полицейских художеств (причем ему деятельно помогала бонапартовская полиция накануне государственного переворота) сфабриковать так называемый «немецко- французский заговор в Париже». Это привело к тому, что парижский суд присяжных приговорил в феврале 1852 г. нескольких несчастных немецких рабочих к более или менее продолжительному тюремному заключению. Но при всем его искусстве Штиберу не удалось установить какую-нибудь связь этого дела с кёльнскими подсудимыми: никаких доказательств участия их в «немец­ко-французском заговоре» не было обнаружено.

Напротив, благодаря парижскому процессу резче обозначалась рознь между «партией Маркса» и «партией Виллиха — Шаппера». Весною и летом 1852 г. трения между ними усилились, особен­но ввиду того, что Виллих был по-прежнему заодно с Кинкелем, а возвращение последнего из Америки вновь разожгло обычные эмигрантские ссоры. Кинкелю не удалось собрать 20000 тале­ров, которые должны были послужить основой для революционного национального займа. Он со­ брал лишь около половины этой суммы, и демократы-эмигранты не только ломали себе головы, но и расшибали их друг другу, обсуждая вопрос, как использовать эти деньги. Наконец, решено было вложить 1000 фунтов — остальное ушло на путевые издержки и иные расходы — в вестминстер­ский банк как фонд для первого временного правительства. Для этой цели деньги Кинкеля так ни­когда и не послужили, но пятнадцать лет спустя — и в этом примиряющий конец всей авантюры — эти деньги помогли немецкой социал-демократической печати справиться с некоторыми за­труднениями на первых ее шагах.

В то время как еще бушевали распри из-за этого клада Нибелунгов, Маркс и Энгельс охаракте­ризовали героев борьбы в нескольких набросках, к сожалению, не сохранившихся для потомства. Сделали они это по предложению венгерского полковника Банди, который представился им в ка­честве директора полиции венгерской эмиграции, предъявив патент на это звание, изготовленный собственноручно Кошутом. В действительности Бандя был международный сыщик, с которого как раз в этом случае была сорвана маска: доверенную ему Марксом рукопись, которая предназнача­лась для одного берлинского издателя, он передал прусскому правительству! Маркс немедленно разоблачил этого афериста, послав в нью-йоркскую криминалистическую газету сообщение за своей подписью; но рукопись пропала и так и осталась неразысканной до сих пор. Если прусское правительство стремилось завладеть рукописью, чтобы извлечь из нее материал для кёльнского процесса, то это были «тщетные усилия любви».

Приходя в отчаяние от невозможности собрать обвинительный материал против подсудимых, правительство откладывало разбирательство дела с одной сессии на другую, и нетерпение почтен­нейшей публики достигло наивысшего напряжения. Наконец, в октябре 1852 г. оно вынуждено было решиться поднять занавес и начать представление. Однако даже при помощи судорожных лжесвидетельств полицейских нельзя было доказать, что подсудимые имели какое-либо отноше­ние к «немецко-французскому заговору»: заговор этот был подстроен полицейскими провокато­рами, когда уже кёльнские подсудимые содержались под стражей; кроме того, он касался органи­зации, с которой подсудимые находились в открытой вражде. Штибер поэтому придумал другой фортель и предъявил суду «подлинную книгу протоколов партии Маркса» с целым рядом запи­санных в ней протоколов заседаний, на которых Маркс и его сообщники обсуждали свои нечести­вые планы мирового переворота. Книга эта была гнусной подделкой; ее грубо смастерили в Лон­доне провокаторы Шарль Флери и Вильгельм Гирш под руководством лейтенанта полиции Грей-фа. Следы подделки бросались в глаза уже во внешнем виде книги, не говоря о бессмысленном ее содержании. Но Штибер рассчитывал на буржуазное тупоумие тщательно подобранных присяж­ных и на строгий надзор за почтой, каковым надеялись предотвратить всякую присылку разъясне­ний из Лондона.

Весь этот подлый план разбился, однако, об энергию и осмотрительность, которыми Маркс су­мел обезвредить его, как ни плохо он был вооружен для утомительной многонедельной борьбы. 8 сентября он писал Энгельсу: «Жена моя больна, Женичка больна, у Ленхен нечто вроде нервной горячки. Врача я не могу и не мог позвать, не имея денег на лекарства. В течение 8—10 дней моя семья кормилась хлебом и картофелем, и сегодня еще сомнительно, смогу ли я достать и это...

Статью для Дана я не написал, так как не имел ни одного пенни на чтение газет...

Самое лучшее и желательное, что могло бы случиться, это — если бы домовладелица вышвыр­ нула меня из квартиры. Тогда я расквитался бы, по крайней мере, на сумму в 22 фунта ст. Но тако­ го большого одолжения от нее вряд ли можно ожидать. К тому же еще булочник, молочник, чае­торговец, зеленщик, старый долг мяснику. Как я могу разделаться со всей этой дрянью? Наконец, в последние восемь-десять дней я занял несколько шиллингов и пенсов у каких-то обывателей; это мне неприятнее всего, но это было необходимо для того, чтобы не околеть» 1 . В таких отчаянных обстоятельствах ему пришлось вступить в борьбу с превосходящими силами противника, и в этой борьбе и он и его стойкая жена забыли о домашних заботах.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXI, стр. 404—405. — Ред.

Еще прежде чем выяснилось, на чьей стороне будет победа, жена Маркса писала одному аме­ риканскому другу: «Доказательства того, что все это фальсифицировано, должны быть доставлены отсюда. Моему мужу приходится, таким образом, работать днем и ночью. А затем документы, пе­реписанные в шести и даже восьми копиях, надо различными путями отправлять в Германию, че­ рез Франкфурт, Париж и т. д., так как все письма на имя моего мужа, так же как и письма отсюда в Кёльн, вскрываются и похищаются. Все это, вместе взятое, составляет ту борьбу, которая ведется сейчас между полицией и моим мужем, которому приписывают решительно все, всю революцию, и даже руководство процессом.

Простите меня за это бестолковое письмо, но я тоже принимаю участие в работе и переписыва­ла столько, что пальцы онемели. Отсюда сумбурное письмо. От Веерта и Энгельса только что по­лучены целые кипы купеческих адресов и мнимо коммерческих писем, чтобы без риска пересы­лать документы и пр. У нас теперь целая канцелярия. Двое-трое пишут, другие бегают по поруче­ниям, третьи раздобывают пенсы, чтобы писцы могли существовать и приводить против старого официального мира доказательства неслыханнейшего скандала. А в добавление ко всему раздается пение и свист трех моих неугомонных ребят, которые то и дело получают нагоняй от своего отца. Вот суматоха-то!» 1 .

Маркс вышел победителем из этой борьбы: подлог был обнаружен еще до судебного разбира­тельства, и прокурору пришлось самому выбросить из числа доказательств «несчастную книгу». Но эта победа оказалась роковой для большей части подсудимых. Пятинедельное разбирательство обнаружило такое количество позорнейших деяний полиции, совершенных при помощи и участии высших государственных властей Пруссии, что полное оправдание всех обвиняемых заклеймило бы это государство перед всем светом. Для того чтобы спасти положение, присяжные произвели насилие над своей честью и совестью и осудили семерых из одиннадцати подсудимых за покуше­ние на государственную измену: рабочий сигарной фабрики Рёзер, литератор Бюргерс, портняж­ ный подмастерье Нотъюнг были приговорены к шести годам крепости, рабочий Рейф, химик Отто, бывший референдарий Беккер — к пяти годам и портняжный подмастерье Лесснер — к трем го­дам. Оправданы были приказчик Эрхардт и врачи Даниельс, Якоби и Клейн. Но один из оправдан­ных пострадал больше всех: Даниельс умер несколько лет спустя от чахотки, которую он нажил в полуторагодичном одиночном заключении во время предварительного следствия. О смерти его глубоко скорбел Маркс, которому жена Даниельса передала в потрясающем письме последние приве­ты своего мужа.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 166—167. — Ред.

Остальные жертвы этого позорного процесса намного пережили его, и часть из них вернулась в буржуазное общество, как, например, Бюргере, который сделался депутатом рейхстага от прогрес­сивной партии, и Беккер, впоследствии обер-бургомистр Кёльна и член прусской верхней палаты. Он пользовался благоволением двора и правительства «за свое высокопатриотическое настрое­ние». Из осужденных, которые остались верны своему знамени, Нотъюнг и Рёзер принимали еще участие в первых шагах возродившегося рабочего движения, а Лесснер на много лет пережил Маркса и Энгельса и принадлежал к числу их самых верных товарищей в изгнании.

После кёльнского процесса Союз коммунистов распался, и его участь вскоре разделил также особый союз Виллиха — Шаппера. Виллих переселился в Америку, где приобрел заслуженную славу в качестве генерала Северных штатов в войне за освобождение негров, а Шаппер, раскаяв­шись, вернулся к старым товарищам.

Маркс приступил затем к бичеванию морали той системы, которая одержала столь позорную победу перед кёльнским судом присяжных. Он написал «Разоблачения о кёльнском процессе ком­ мунистов» и хотел издать их в Швейцарии, а если окажется возможным, то и в Америке. 7 декабря он писал американским друзьям: «Вы лучше оцените юмор брошюры, если учтете, что, за отсут­ствием штанов и обуви, автор ее находится как бы под домашним арестом, а семья его каждую минуту рисковала и рискует очутиться в полной нищете. Процесс еще глубже затянул меня в нуж­ду, так как в течение 5 недель, вместо того, чтобы зарабатывать на хлеб насущный, я должен был работать для партии, борясь с махинациями правительства. Кроме того, процесс окончательно от­толкнул от меня немецких издателей, с которыми я надеялся заключить договор об издании моей Политической экономии» 1 . Но 11 декабря Шабелиц-сын, который взялся издать брошюру о кёльн­ ском процессе, сообщил Марксу из Базеля, что он прочел уже первые корректурные листы: «Я убежден, — писал он, — что брошюра обратит на себя огромное внимание, так как она написана мастерски». Шабелиц хотел напечатать 2000 экземпляров и назначить цену в 10 зильбергрошей за экземпляр, принимая во внимание, что по крайней мере часть издания будет конфискована.

К сожалению, не часть, а все издание было конфисковано, когда его отправляли в глубь Герма­нии из небольшого пограничного села в Бадене, где оно лежало в течение шести недель. 10 марта Маркс сообщил эту печальную весть Энгельсу и писал ему с горечью: «При таких обстоятельствах пропадает всякая охота писать. Тоже, подумаешь, удовольствие работать все время «pour le roi de Prusse » 1 !» 2 . Со­вершенно неизвестно, как произошла беда. Сначала Маркс подозревал издателя, но, как скоро вы­яснилось, явно несправедливо. Шабелиц хотел распространить оставшиеся у него 500 экземпляров в Швейцарии, но из этого, по-видимому, вышло мало толку. Для Маркса же еще несколько време­ни спустя дело получило неприятный оборот и в материальном отношении: через три месяца, правда, не сам Шабелиц, а его компаньон Амбергер потребовал от автора брошюры сумму в 424 франка в возмещение расходов по печатанию.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 169. — Ред.

Что не удалось в Швейцарии, увенчалось по крайней мере успехом в Америке; но, конечно, по­явление разоблачений Маркса там не могло особенно обеспокоить прусское правительство. Разо­блачения появились в «New-England Zeitung» («Новоанглийской газете») в Бостоне, и Энгельс за­казал за свой счет 440 отдельных оттисков, которые предполагалось распространить в Рейнской провинции с помощью Лассаля. Г-жа Маркс начала по этому предмету переписку с Лассалем, и он проявил большое усердие. Но по этой переписке нельзя установить, была ли достигнута намечен­ная цель или нет.

Более живой отзвук нашла брошюра Маркса в немецкой печати в Америке, где против нее стал орудовать Виллих. Это побудило Маркса написать небольшую брошюру против Виллиха, и она появилась в конце 1853 г. под заглавием «Рыцарь благородного сознания». Едва ли стоит воскре­шать эту работу из забвения, которым она давно покрыта. Как всегда, в такой борьбе порою гре­шит и та и другая сторона, и Маркс, победив, охотно отказался праздновать торжество над побеж­денным. Уже в 1860 г. он сам утверждал относительно первых лет эмиграции, что лучшим спосо­бом ее защиты является сравнение ее истории с современной ей историей правительства и буржу­азного общества. За исключением ее немногих отдельных членов эмиграции нельзя поставить в упрек ничего, кроме иллюзий, более или менее оправдываемых тогдашними условиями времени, да некоторых глупостей, по необходимости вытекавших из чрезвычайных обстоятельств, в кото­рых внезапно для себя очутилась эмиграция.

И когда Маркс в 1875 г. подготовлял второе издание своих «Разоблачений», он с минуту коле­бался, не изъять ли из книжки главу о фракции Виллиха — Шаппера. Он все же оставил ее, но лишь потому, что по зрелому размышлению всякое искажение текста представилось ему поддел­кой исторического документа. Он только заметил: «Насильственное подавление революции остав­ляет в головах ее участников, в особенности выброшенных с отечественной арены в изгнание, такое потрясение, которое даже сильных людей делает на более или менее продолжительное время, так сказать, невменяемыми. Они не могут дать себе отчета в ходе истории, они не хотят понять, что форма движения изменилась. Отсюда игра в тайные заговоры и революции, одинаково компрометирующая как их самих, так и то дело, которому они служат; от­сюда и промахи Шаппера и Виллиха. Виллих доказал в северо-американской гражданской войне, что он представляет собою нечто большее, чем фантазера, а Шаппер, всю жизнь бывший передо­вым борцом рабочего движения, понял и признал вскоре после окончания кёльнского процесса свое минутное заблуждение. Спустя много лет, лежа на смертном одре, за день до смерти он гово­рил мне с едкой иронией об этом времени «эмигрантского сумасбродства». — С другой стороны, обстоятельства, при которых были написаны «Разоблачения», объясняют резкость нападок против невольных пособников общего врага. В моменты кризиса опрометчивость становится преступле­нием против партии, требующим публичного искупления» 1 . Золотые слова, особенно в те дни, ко­гда забота «о хорошем тоне» ставится выше соблюдения ясности принципов! чественной арены в изгнание, такое потрясение, которое даже сильных людей делает на более или менее продолжительное время, так сказать, невменяемыми. Они не могут дать себе отчета в ходе истории, они не хотят понять, что форма движения изменилась. Отсюда игра в тайные заговоры и революции, одинаково компрометирующая как их самих, так и то дело, которому они служат; от­сюда и промахи Шаппера и Виллиха. Виллих доказал в северо-американской гражданской войне, что он представляет собою нечто большее, чем фантазера, а Шаппер, всю жизнь бывший передо­вым борцом рабочего движения, понял и признал вскоре после окончания кёльнского процесса свое минутное заблуждение. Спустя много лет, лежа на смертном одре, за день до смерти он гово­рил мне с едкой иронией об этом времени «эмигрантского сумасбродства». — С другой стороны, обстоятельства, при которых были написаны «Разоблачения», объясняют резкость нападок против невольных пособников общего врага. В моменты кризиса опрометчивость становится преступле­нием против партии, требующим публичного искупления» 1 . Золотые слова, особенно в те дни, ко­гда забота «о хорошем тоне» ставится выше соблюдения ясности принципов!

  • — «для прусского короля». — Ред.
  • См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXI, стр. 466. — Ред.

Когда борьба закончилась и победа была достигнута, Маркс менее всего был склонен к мелоч­ному злопамятству. Он шел даже дальше навстречу своим противникам из эмиграции, чем был бы обязан, и написал в 1860 г. в ответ на резкие замечания Фрейлиграта о «сомнительных и дрянных элементах», проникших в Союз: «Что в бурю поднимается пыль, что во время революции не пах­нет розовым маслом и что время от времени кто-нибудь оказывается забрызганным грязью, это — несомненно». Он с полным правом прибавил, однако, далее: «Однако, если принять во внимание огромные усилия всего официального мира в борьбе против нас, официального мира, который, чтобы нас погубить, не только слегка нарушал уголовный кодекс, а прошел через всю уголовщи­ну; если принять во внимание грязную клевету «демократии глупости», которая не может про­стить, что у нашей партии больше ума и характера, чем у нее самой; если известка история всех остальных партий того же периода; если, наконец, спросить себя, какие же факты... могут быть выдвинуты против всей партии, — то приходишь к заключению, что в этом XIX столетии наша партия выделяется своей чистоплотностью » 2 .

С роспуском Союза коммунистов порвались последние нити, связывавшие Маркса с общест­ венной жизнью Германии. Страна изгнания, «родина добрых», сделалась с тех пор для него второй родиной.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XV, стр. 201—202. — Ред. См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 323. — Ред.
СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования