В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Уинч П.Идея социальной науки и ее отношение к философии
Впервые опубликованная в 1958 году книга английского философа Питера Уинча (Peter Winch, 1926) «Идея социальной науки» оказала значительное воздействие на последующие исследования в области общественных наук в западных странах, стала классическим пособием для нескольких поколений специалистов. Она явилась первой работой такого рода, в которой был осуществлен синтез лингвистического подхода англо-американской аналитической философии и подхода «континентальных» философов, занимающихся проблемами истолкования социальных явлений (немецкой «понимающей социологии» прежде всего).

Полезный совет

Если Вам трудно читать текст, вы можете увеличить размер шрифта: Вид - размер шрифта...

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторМеринг Ф.
НазваниеКарл Маркс.История его жизни
Год издания1957
РазделКниги
Рейтинг0.30 из 10.00
Zip архивскачать (1 612 Кб)
  Поиск по произведению

Глава шестая
Революция и контрреволюция

1 Февральские и мартовские дни

24 февраля 1848 г. революция свергла французскую буржуазно-королевскую власть. Затем ре­волюция перекинулась в Брюссель, но там король Леопольд, хитрый, видавший виды Кобург, су­мел выпутаться из беды искуснее, чем его тесть в Париже. Он заявил своим либеральным минист­рам, депутатам и мэрам о своем согласии оставить престол, если того пожелает народ, и этим так тронул сердобольных государственных мужей буржуазии, что они отказались от всяких мятежни­ческих замыслов.

Затем король приказал своим войскам рассеивать собиравшиеся на общественных площадях народные митинги и начал полицейскую травлю против эмигрантов. С особенной грубостью при этом обрушились на Маркса: арестовали не только его самого, но и его жену, и ей пришлось про­вести ночь вместе с публичными женщинами. Комиссар полиции, который оказался виновным в этой гнусности, был затем смещен, и арест был немедленно отменен; высылка же осталась в силе, хотя и являлась совершенно излишним издевательством.

Маркс и без того собирался уехать в Париж. Немедленно после начала февральской революции лондонский Центральный комитет Союза коммунистов передал свои полномочия брюссельскому окружному комитету, который ввиду осадного положения, фактически введенного в Брюсселе, передал 3 марта свои права Марксу с полномочием образовать новый Центральный комитет в Па­риже. Маркс был призван туда исполненным уважения письмом временного правительства от 1 марта, подписанным Флоконом.

Уже 6 марта Маркс в Париже проявил свою исключительную проницательность, выступив на большом собрании проживавших там немцев против авантюристического плана: вторгнуться с оружием в руках в Германию, чтобы вызвать там революцию. Такой план был придуман Борнш-тедтом, этим подозрительным субъектом, которому, к сожалению, удалось склонить на свою сторону Гервега. За этот план вы­сказывался и Бакунин, в чем он, впрочем, позднее раскаивался. Временное правительство поддер­живало план Борнштедта не из революционного воодушевления, а с задней мыслью освободиться от иностранных рабочих в условиях господствовавшей тогда безработицы. Оно предоставляло им этапные пункты и походное содержание по 50 сантимов в сутки до самой границы. Гервег не об­манывался относительно «эгоистического желания правительства избавиться от многих тысяч ре­месленников, составлявших конкуренцию французам», но вследствие отсутствия политического кругозора он довел авантюру до ее жалкого конца при Нидердоссенбахе 1 .

Решительно возражая против такой игры в революцию — она сделалась совершенно бессмыс­ ленной после того как революция победила в Вене тринадцатого марта, а в Берлине восемнадцато­ го, — Маркс в то же время нашел средства действительно помочь германской революции, на ко­ торую обращено было главное внимание коммунистов. Согласно данному ему полномочию Маркс образовал новый Центральный комитет из прежних, частью брюссельских (Маркс, Энгельс, Вольф), частью лондонских (Бауэр, Молль, Шаппер), членов Союза. Он выпустил воззвание, со­державшее в себе семнадцать требований «в интересах немецкого пролетариата, мелкой буржуа­зии и крестьянства»; среди этих требований были: провозглашение всей Германии единой и неде­лимой республикой, всеобщее вооружение народа, национализация княжеских и других феодаль­ных поместий, рудников, копей, транспортных средств, организация национальных мастерских, всеобщее бесплатное народное образование и т. д. Эти требования намечали, конечно, только главные руководящие линии для коммунистической пропаганды. Никто лучше самого Маркса не понимал того, что действительное осуществление такой программы произойдет не с сегодня на завтра, а требует долгого революционного процесса развития.

Союз коммунистов, оставаясь замкнутой организацией, был еще слишком слаб, чтобы ускорить революционное движение. Обнаружилось, что реорганизация Союза на континенте находилась лишь в зачаточном состоянии. Но это уже не имело значения: в сохранении Союза больше не было смысла, так как революция дала рабочему классу средства и возможность вести открытую пропаганду. При таких обстоятельствах Маркс и Энгельс основали в Париже клуб не­мецких рабочих, где они советовали рабочим держаться в стороне от предпринимаемого Гервегом общего похода, а, напротив, возвращаться на родину поодиночке и работать там для революцион­ного движения. Так они вернули на родину несколько сот рабочих, получив для них благодаря по­средничеству Флокона те же льготы, какие были предоставлены временным правительством воль­ному отряду Гервега.

  • 1 Имеется в виду предпринятая в марте 1848 г. немецким поэтом Георгом Гервегом организация на территории Франции вооруженного легиона немецких эмигрантов с целью вторжения в Германию и провозглашения там респуб­лики. Маркс и Энгельс решительно выступали против авантюристской затеи Гервега, намеревавшегося «импортиро­ вать» в Германию революцию и республику. После перехода границы легион Гервега в апреле 1848 г. был разгромлен нюрнбергскими войсками на территории Бадена, в Нидердоссенбахе. — Ред.

Этим способом большинство членов Союза проникло в Германию, и благодаря им Союз ока­зался превосходной подготовительной школой для революции. Всюду, где движение развивалось особенно успешно, во главе его стояли члены Союза: Шаппер — в Насау, Вольф — в Бреславле, Стефан Борн — в Берлине, остальные — в других местах. Борн очень верно писал Марксу: «Союз распущен — он повсюду и нигде». Действительно, как организация он не существовал нигде, как пропаганда — всюду, где имелись реальные условия для пролетарской освободительной борьбы, что, впрочем, относилось лишь к сравнительно небольшой части Германии.

Маркс и его ближайшие друзья отправились в Рейнскую провинцию, как в самую передовую часть Германии. Кодекс Наполеона обеспечивал им там сравнительно большую свободу действия, чем прусское право в Берлине. Им удалось воспользоваться теми подготовительными шагами, ко­торые были сделаны в Кёльне отчасти демократическими, отчасти коммунистическими элемента­ми для издания большой газеты. Правда, оставалось преодолеть еще некоторые затруднения. Так, Энгельсу пришлось с разочарованием убедиться, что коммунизм Вупперталя далеко не был дейст­вительностью, а тем более силой, и с наступлением настоящей революции превратился в призрак вчерашнего дня. 25 апреля Энгельс писал Марксу из Бармена в Кёльн: «На акции (создаваемой ре­ волюционной газеты) 1 здесь приходится, к сожалению, очень мало рассчитывать... Эти люди боят­ ся, как чумы, обсуждения общественных вопросов; они называют это подстрекательством...

От моего старика совершенно ничего нельзя добиться. Для него «Кёльнская газета» является средоточием всякой крамолы и вместо тысячи талеров он охотнее послал бы нам тысячу картеч­ных пуль» 2 . Все же Энгельс собрал еще четырнадцать акций, и с 1 июня стала выходить в свет «Neue Rheinische Zeitung » («Новая рейнская газета»).

В качестве главного редактора ее подписывал Маркс, а в состав редакции вошли Энгельс, Дронке, Веерт и оба Вольфа.

  • З аключенные в скобки слова принадлежат Мерингу. — Ред. См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXI, стр. 100. — Ред.

2 Июньские дни

«Neue Rheinische Zeitung » называла себя «органом демократии», но она являлась таковым не в смысле какой-либо парламентской левой. Она и не стремилась к этой чести, а скорее считала на­стоятельно необходимым надзор над демократами; ее идеалом, писала она, менее всего является черно-красно-золотая республика, на почве таковой для нее только и начинается оппозиция.

Согласно с духом «Коммунистического манифеста» газета старалась толкать вперед революци­онное движение, каким оно складывалось. Задача эта была тем более настоятельна, что революци­онная почва, завоеванная в мартовские дни, в июне все более и более уходила из-под ног. В Вене при неразвитых еще классовых противоречиях воцарилась добродушная анархия; в Берлине у кормила правления лишь ненадолго стала буржуазия, которая скоро уступила его побежденной домартовской власти. В средних и малых государствах красовались либеральные министры, отли­чаясь от своих феодальных предшественников вовсе не мужественной осанкой перед королевски­ми тронами, а, напротив, умением больше гнуть спину. А Франкфуртское национальное собрание, которое как суверенный носитель власти должно было создать единство Германии, оказалось, как только оно собралось 18 мая, безнадежной говорильней.

С этими призраками «Neue Rheinische Zeitung » расправилась уже в первом номере, и так осно­вательно, что половина ее немногочисленных акционеров забила отбой. Газета не выставляла при этом особенно больших требований к предусмотрительности и мужеству парламентских героев. Критикуя федеративное республиканство левого крыла Франкфуртского парламента, она указыва­ ла, что федерация конституционных монархий, маленьких княжеств и маленьких республик, с республиканским правительством во главе, не может явиться окончательной формой государст­венного устройства Германии. Но к этому газета добавляла: «Мы не выставляем утопического требования, чтобы a priori была провозглашена единая, неделимая германская республика, но мы требуем от так называемой радикально-демократической партии, чтобы она не смешивала исход­ного пункта борьбы и революционного движения с их конечной целью. Германское единство, как и германская конституция, могут быть осуществлены лишь в результате движения, в котором ре­шающими факторами будут как внутренние конфликты, так и война с Востоком. Окончательное конституирование не может быть декретировано; оно совпадает с движением, которое нам пред­стоит проделать. Поэтому дело идет не об осуществлении того или иного мнения, той или иной политической идеи; дело идет о понимании хода развития. Национальное собрание должно сде­лать лишь практически возможные в ближайшее время шаги» 1 . Однако Национальное собрание сделало то, что по всем законам логики казалось практически невозможным: оно избрало австрий­ского эрцгерцога Иоганна регентом государства и тем самым посильно помогло князьям прибрать к рукам движение.

Более значительными, чем франкфуртские, были берлинские события. В пределах германских границ опаснейшим противником революции являлось прусское государство. Хотя 18 марта рево­люции и удалось свергнуть его, однако плоды победы в силу исторического положения вещей достались буржуазии, а она поспешила предать революцию. Чтобы поддержать «непрерывность правопорядка», или, вернее, чтобы отречься от своего революционного происхождения, буржуаз­ное министерство Кампгаузена — Ганземана созвало Соединенный ландтаг, чтобы при помощи этой феодально-сословной организации заложить основы новой буржуазной конституции. Это нашло отражение в законах, изданных 6 и 8 апреля: первый положил ряд гражданских прав в ос­нову новой конституции, второй установил всеобщее, равное, тайное и непрямое избирательное право для выборов Собрания, которое в согласии с короной должно было составить новую госу­дарственную конституцию.

Благодаря пресловутому принципу «соглашения» победа, одержанная 18 марта берлинским пролетариатом над прусскими гвардейскими полками, фактически была сведена к нулю. Для при­ ведения в жизнь решений нового Собрания требовалось утверждение их короной, и таким образом корона вернула себе свое прежнее главенство; дело обстояло так, что либо она диктовала свою во­лю, либо ее нужно было обуздать второй революцией, для пресечения которой министерство Кампгаузена — Ганземана принимало все меры, какие только оказывались в его силах. Оно уст­раивало множество мелких дрязг, чтобы парализовать Собрание, созванное 22 мая, выставляло се­бя «щитом династии» и тем временем возглавило пока еще безголовую контрреволюцию, призвав насквозь реакционного наследника престола, прусского принца, из Англии, куда он 18 марта скрылся от гнева масс.

Берлинское собрание, конечно, тоже не стояло на революционней высоте, но все же не так блу­ждало в мире мечтаний, как Франкфуртский парламент. Оно не погнушалось признать принцип «соглашения», который высасывал у него мозг из костей, но все же решилось на более смелый по­ступок, когда берлинское население 14 июня сказало свое грозное слово, напав на арсенал. Это вызвало падение Кампгаузена, но еще не Ганземана. Они отличались друг от друга тем, что Кампгаузен еще страдал кое-какими остатками буржуазной идеологии, тогда как Ганземан без зазрения совести отдался торгашеским интересам буржуазии. Он думал послужить этим интересам, еще более усиленно ухаживая за королем и юнкерством, еще более развращая Собрание и обращаясь с массами грубее, чем когда-либо. Контрреволюция по ос­новательным соображениям оставляла его временно на месте.

  • С м. К. Маркс и Ф . Энгельс, Соч., 2 изд., т. 5, стр. 41. — Ред.

Против этого рокового течения дел и восстала со всей решительностью «Neue Rheinische Zei - tung ». Она указывала, что Кампгаузен сеет реакцию в духе крупной буржуазии, а пожнет ее в духе феодальной партии. Она подстегивала Берлинское собрание и, в частности, его левое крыло к ре­шительным действиям; по поводу его гнева из-за уничтожения каких-то знамен и оружия при раз­громе арсенала она, напротив, восхваляла верное чутье народа, который выступил революционно не только против своих угнетателей, но также против блестящих иллюзий своего собственного прошлого. Она предупреждала левое крыло от обманчивого блеска парламентских побед, которые старая власть ему охотно предоставит, лишь бы сохранить за собою все действительно решающие позиции.

Министерству Ганземана газета предсказывала жалкий конец. Оно надеялось утвердить гос­подство буржуазии при помощи заключения компромисса со старым, феодально-полицейским го­сударством. «В процессе разрешения этой двойственной, противоречивой задачи министерство дела каждую минуту видит, как реакция в абсолютистском, феодальном духе подкапывается под только еще создаваемое господство буржуазии, а также под его собственное существование, — и оно окажется побежденным. Буржуазия не может завоевать себе господства, не заручившись предварительно союзником в лице всего народа, не выступая поэтому в более или менее демокра­тическом духе» 1 . Газета резко обличала усилия буржуазии свести к шутовскому обману все осво­бождение крестьян, эту самую законную задачу всякой буржуазной революции: «Немецкая бур­жуазия 1848 года без всякого зазрения совести предает этих крестьян, своих самых естественных союзников, которые представляют из себя плоть от ее плоти и без которых она бессильна против дворянства» 1 . Таким образом, германская революция 1848 г. является, по мнению газеты, лишь пародией французской революции 1789 г.

Она была пародией еще и в другом смысле. Германская революция победила не собственными силами, а лишь как отголосок французской революции, которая уже доставила пролетариату уча­стие в правительственной власти. Это, конечно, не оправдывает предательства буржуазии в отношении германской революции, но объясняет его. Однако почти в те же июньские дни, когда министерство Ганземана начало свою работу могильщика ре­волюции, буржуазия освободилась от кошмара. В ужасном уличном сражении, длившемся четыре дня, парижский пролетариат был разбит, причем все буржуазные классы и партии оказали капита­лу свою помощь — помощь палачей.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 5, стр. 252. — Ред. Там же, стр. 299. — Ред.

В Германии же «Neue Rheinische Zeitung » подняла из пыли знамя «побеждающих побежден­ных». О том, куда должна примкнуть демократия в классовой борьбе между буржуазией и проле­тариатом, Маркс говорил в следующих величественных выражениях: «Нас спросят, неужели у нас не найдется ни одной слезы, ни одного вздоха, ни одного слова для жертв народного гнева, для национальной гвардии, для мобильной гвардии, для республиканской гвардии, для линейных войск?

Государство позаботится об их вдовах и сиротах, декреты будут прославлять их, торжествен­ные погребальные процессии предадут земле их останки, официальная пресса объявит их бес­смертными, европейская реакция будет превозносить их от востока до запада.

Но плебеи истерзаны голодом, оплеваны прессой, покинуты врачами, по милости «порядоч­ных» ославлены ворами, поджигателями и каторжниками; их жены и дети ввергнуты в еще более безграничную нищету; их лучшие представители из оставшихся в живых сосланы за море. Обвить лавровым венком их грозно-мрачное чело — это привилегия, это право демократической печа­ти» 1 . Эта великолепная статья, в которой еще и теперь пылает пламя революционной страсти, стоила «Neue Rheinische Zeitung » второй половины ее акционеров.

3 Война с Россией

Война с Россией была осью всей внешней политики для «Neue Rheinische Zeitung ». В России газета видела врага революции, действительно страшного, который безусловно примет участие в борьбе, если движение сделается общеевропейским.

Газета вела в этом вопросе совершенно правильную политику. В то самое время, когда она тре­бовала революционной войны с Россией, русский царь — чего она тогда не могла знать, но что теперь установлено документально — предлагал прусскому принцу помощь русской армии для насильственного восстановления деспотизма. А год спустя русский медведь спас австрийский деспотизм, раздавив своими неуклюжими лапами венгерскую революцию. Герман­ская революция не могла победить, не разрушив прусского и австрийского полицейских госу­дарств, а эта цель оставалась недостижимой, поскольку предварительно не была разбита мощь ца­ря.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 5, стр. 141—142. — Ред.

Газета ожидала от войны с Россией такого же развязывания революционных сил, какое вызвано было во французской революции 1789 г. войной с феодальной Германией. Если газета, по выра­жению Веерта, третировала германский народ en canaille 1 , то она была права в своем озлоблении, ибо Германия оказывала услуги палача, совершая в течение семидесяти лет преступления против свободы и независимости других народов — в Америке и Франции, в Италии и Польше, в Голлан­дии, Греции и других странах. «Теперь, когда немцы сбрасывают с себя свое собственное ярмо, должна быть изменена и вся их политика по отношению к другим народам. Иначе наша юная, почти только лишь предчувствуемая свобода окажется закованной в те самые цепи, которыми мы опутываем чужие народы. Германия станет свободной в той же мере, в какой предоставит свободу соседним народам» 2 . Газета разоблачала ту макиавеллиевскую узколобую политику, которая, ко­леблясь в своих основах в самой Германии, вызывала расовую ненависть, чуждую космополити­ческому характеру немцев. Тем самым эта политика хотела ослабить демократическую энергию, отвлечь внимание от себя, создать канал для выхода революционной лавы и выковать таким спо­собом оружие для внутреннего угнетения.

«Несмотря на патриотический вой и шум, поднятый почти всей немецкой печатью» 3 , газета с самого начала выступала в защиту поляков в Познани, итальянцев в Италии, венгров в Венгрии. Она издевалась над «глубиной соображения», над «историческим парадоксом»: в тот самый мо­мент, когда немцы борются со своими правительствами, они предпринимают под начальством тех же правительств крестовый поход против свободы Польши, Богемии, Италии. «Лишь война про­тив России есть война революционной Германии, война, в которой она может смыть грехи про­шлого, окрепнуть и победить своих собственных самодержцев, — война, в которой она, как подо­бает народу, сбрасывающему с себя оковы долгого покорного рабства, кровью своих сынов купит себе право на пропаганду цивилизации и освободит себя внутри страны, освобождая народы вне ее» 4 .

Отсюда понятно, что газета выступала с особенной страстностью в защиту поляков. Польское движение 1848 г. ограничивалось прусской провинцией Познанью, потому что русская Польша была еще обессилена револю­ цией 1830 г., а австрийская Польша — восстанием 1846 г. Польша выступала довольно умеренно и требовала едва ли не меньше того, что ей было обещано договорами 1815 г., но что не было вы­полнено, — замены военной оккупации местными войсками и замещения всех должностей мест­ными уроженцами. В первую минуту испуга после 18 марта в Берлине было дано обещание «на­ционального переустройства» Польши — но, конечно, с задней мыслью не выполнить его. Поляки оказались довольно добродушными и поверили в добрые намерения Берлина, а Берлин занимался тем, что натравливал немецкое и еврейское население Познани на польское и планомерно подго­товлял гражданскую войну. Подстрекательство к ней и все ужасы ее, таким образом, почти полно­стью лежали на ответственности Пруссии. Поляки, вынужденные насилием к насильственному сопротивлению, мужественно сражались и несколько раз, как, например, 30 апреля при Милосла-ве, обращали в бегство врага, превосходившего их численностью и вооружением. Но, конечно, война польских кос с прусской шрапнелью становилась в конце концов безнадежной.

  • К ак сволочь. — Ред.
  • С м. К. Маркс и Ф . Энгельс, Соч., 2 изд., т. 5, стр. 161. — Ред.
  • Т ам же, стр. 212. — Ред.
  • Там же, стр. 212—213. — Ред.

В польском вопросе германская буржуазия вела себя по своему обыкновению так же безголово, как и вероломно. В домартовский период она понимала очень хорошо, как тесно связаны между собою германское и польское дело. И еще после 18 марта ее мудрецы торжественно заявляли в так называемом Франкфуртском предпарламенте, что восстановление Польши является священной обязанностью германского народа. Однако это нисколько не помешало Кампгаузену сыграть и в этом вопросе роль тюремщика, поставленного прусскими юнкерами. Он позорным образом нару­шил обещание «национального переустройства», отрывая кусок за куском от провинции Познани — в общем более двух третей ее состава. Мало того, он заставил Союзный сейм, умиравший под тяжестью всеобщего презрения и находившийся при последнем издыхании, присоединить эти оторванные части Познани к Германскому союзу. Франкфуртскому национальному собранию пришлось заняться вопросом, должно или не должно оно признать своими полноправными члена­ми депутатов, избранных в оторванных частях провинции Познани. После трехдневных прений Собранием принята была резолюция, какой и следовало ожидать от него: это выродившееся дитя революции благословило злое дело контрреволюции.

О том, как близко к сердцу принимала этот вопрос «Neue Rheinische Zeitung », свидетельствует та обстоятельность, с какой она обсуждала франкфуртские прения в восьми или девяти статьях, весьма обширных в противоположность обычной презрительной краткости своих отчетов о пар­ламентской болтовне. Это были вообще самые большие статьи на страницах «Neue Rheinische Zeitung ». Судя по содержанию и стилю, авторами их были Маркс и Энгельс. Во всяком случае несомненно, что Энгельс прини­мал деятельное участие в работе: она носит явные следы его мастерства.

Статьи с большой прямотой — что делало честь авторам — вскрывали подлую игру, которая велась по отношению к полякам. Нравственное возмущение Маркса и Энгельса, гораздо более глубокое, чем мог себе представить добрый филистер, не имело ничего общего с сентименталь­ными уверениями в сострадании вроде тех, которые во Франкфурте расточал притесняемым поля­кам Роберт Блюм. «Самая тривиальная болтовня, пусть даже — охотно допускаем это — болтовня широкого размаха и высокого мастерства» 1 , — такие слова приходилось выслушивать на свой счет прославленному оратору левой, и не без основания. Он не понимал того, что предательство поляков означало предательство германской революции, ибо она тем самым лишалась необходи­мого оружия против своего смертельного врага — царя.

К «самой тривиальной политической болтовне» Маркс и Энгельс причисляли также «всеобщее братание народов», которое без зачета исторического положения и степени общественного разви­тия народов хотело только вообще побратать между собой всех и вся. «Справедливость», «чело­вечность», «свобода», «равенство», «братство», «независимость» были для Маркса и Энгельса бо­лее или менее назидательными фразами, которые звучат очень красиво, но в вопросах историче­ской и политической борьбы неизменно обнаруживают свое полное бессилие. Эта «современная мифология» всегда вызывала в них отвращение. А в разгар революции для них тем более имел значение только один пароль: «За или против?».

Статьи о Польше в «Neue Rheinische Zeitung » были преисполнены истинной революционной страстью, которая ставила их неизмеримо выше обычных сентиментальностей дюжинной демо­кратии, сочувствовавшей полякам. Статьи эти до сих пор не потеряли своего значения как красно­речивые свидетельства глубочайшей политической проницательности. Но они несвободны от не­которых ошибок в области истории Польши. Если важно было сказать, что борьба за независи­мость Польши может быть победоносной только в том случае, если она явится одновременно по­бедой крестьянской демократии над патриархально-феодальным абсолютизмом, то, с другой сто­роны, неправильно было утверждать, что Польша со времени введения конституции 1791 г. поня­ла эту связь. Столь же мало согласовывалось с истиной утверждение, что в 1848 г. старая дворян-ско-демократическая Польша уже давно мертва и похоронена, но оставила после себя великана сына — Польшу крестьянской демократии. В польских юнкерах, которые доблестно сражались на западно-европейских баррика­дах, чтобы освободить свой народ из цепких объятий восточных держав, Маркс и Энгельс видели представителей польской знати. На самом же деле Лелевель и Мерославский, закаленные и очи­стившиеся в огне борьбы, возвысились над своим классом, подобно тому как раньше Гуттен и Зиккинген возвышались над германским рыцарством, а в недавнем прошлом Клаузевиц и Гнейзе-нау — над прусским юнкерством.

  • С м. К. Маркс и Ф . Энгельс, Соч., 2 изд., т. 5, стр. 361. — Ред.

Маркс и Энгельс скоро отказались от этого ошибочного мнения, но Энгельс сохранил навсегда презрительное отношение «Neue Rheinische Zeitung » к борьбе за независимость южнославянских народов и народцев. Энгельс высказывался об этом в 1882 г. так же, как в 1849 г. в полемике с Ба­куниным. Русского революционера подозревали в июле 1848 г. в том, что он — агент русского правительства. Такое подозрение было высказано «Neue Rheinische Zeitung » со слов ее парижского корреспондента Эвербека и подтверждено одновременным аналогичным сообщением бюро Гава-са. Однако немедленно была установлена ложность этого известия, и редакция взяла его обратно со всяческими извинениями. Впоследствии Маркс, предприняв в конце августа и начале сентября поездку в Берлин и Вену, возобновил свои старые дружеские отношения с Бакуниным и упорно боролся против высылки его из Пруссии в октябре. А Энгельс предпослал своей полемике с воз­званием Бакунина к славянам заявление, что Бакунин — «наш друг», но затем обрушился с резкой и деловитой критикой на панславистские тенденции бакунинской брошюры.

Решающим и в данном случае были прежде всего интересы революции. В борьбе венского пра­вительства с революционерами Германии и Венгрии австрийские славяне, за исключением поля­ков, стояли на стороне врагов революции. Они осадили восставшую Вену и предали ее безжалост­ной мести императорских и королевских сатрапов. В то время когда Энгельс нападал на Бакунина, австрийские славяне вели войну против восставшей Венгрии. За венгерской революционной вой­ной Энгельс следил в «Neue Rheinische Zeitung » с большим знанием дела. Относясь со страстным участием к этой войне, он так же переоценивал уровень исторического развития мадьяр, как и по­ ляков. На требование Бакунина обеспечить австрийским славянам их независимость Энгельс отве­ чал: «Мы не намерены делать этого. На сентиментальные фразы о братстве, обращаемые к нам от имени самых контрреволюционных наций Европы, мы отвечаем: ненависть к русским была и про­должает еще быть у немцев их первой революционной страстью; со времени революции к этому прибавилась ненависть к чехам и хорватам, и только при помощи самого решительного терроризма против этих славянских народов можем мы совместно с поляками и мадьярами оградить революцию от опас­ности. Мы знаем теперь, где сконцентрированы враги революции: в России и в славянских облас­ тях Австрии; и никакие фразы и указания на неопределенное демократическое будущее этих стран не помешают нам относиться к нашим врагам, как к врагам» 1 . Так провозглашал Энгельс неумо­лимую борьбу, борьбу не на жизнь, а на смерть с «предающим революцию славянством».

Это было написано не в припадке пламенного гнева по поводу холопских услуг, которые ока­ зывали австрийские славяне европейской реакции. Энгельс отказывал всем славянским народам — за исключением поляков, русских и, может быть, славян в Турции — во всяком историческом бу­дущем «по той простой причине, что у всех остальных славян отсутствуют необходимейшие исто­рические, географические, политические и промышленные условия их самостоятельности и жиз­неспособности» 2 . По его мнению, борьба за национальную независимость делает их безвольным орудием царизма, и доброжелательный самообман панславистов-демократов не может этого изме­нить. Историческое право больших культурных народов на революционное развитие важнее борь­бы этих малых, искалеченных и беспомощных народов за свою независимость. Ничего, если при этом и погибнут некоторые нежные национальные цветочки. Только в таком случае эти народы будут в состоянии участвовать в общем историческом развитии, которому они останутся совер­шенно чуждыми, если их предоставить самим себе. И Энгельс говорил еще в 1882 г., что при столкновении освободительных стремлений балканских славян с интересами западноевропейского пролетариата он вовсе не станет проливать слезы об этих прислужниках царизма: в политике нет места поэтическим симпатиям.

Энгельс ошибался, отказывая малым славянским народам в историческом будущем, но его ос­новная мысль была, несомненно, правильной. И «Neue Rheinische Zeitung » защищала ее со всей решительностью, когда она столкнулась с «поэтическими симпатиями» филистеров.

4 Сентябрьские дни

Речь шла о войне, которую прусское правительство начало по поручению Германского союза с Данией из-за шлезвиг-гольштейнского вопроса.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 6, стр. 305—306. — Ред. Там же, стр. 208. — Ред.

Гольштейн был немецкой областью и входил в Германский союз; Шлезвиг стоял вне этого Союза и был, по крайней мере в своих северных округах, преимущественно датским. Общность царствующей династии связывала оба герцогства в течение нескольких столетий с королевством Данией, лишь немногим более обширным и населенным, чем они. Преемственность династии в Дании следовала, однако, и по женской линии, а в Шлезвиг-Гольштейне — только по мужской. Оба герцогства были связаны между собой тесной реальной унией и обладали в этой нераздельно­сти государственной самостоятельностью.

Таково было отношение Дании к герцогствам по международным договорам. Фактически же оно сложилось так, что до качала XIX столетия немецкий дух преобладал в Копенгагене, немец­кий язык был официальным языком датского королевства и дворяне из Шлезвиг-Гольштейна иг­ рали влиятельную роль в датских канцеляриях. Во время наполеоновских войн национальные про­ тиворечия обострились. Верность, которую Дания до конца сохраняла наследию французской ре­волюции, ей пришлось искупить потерей Норвегии по венскому договору. Борьба за свое государ­ственное существование побуждала Данию произвести аннексию Шлезвиг-Гольштейна, в особен­ности потому, что исчезновение в его царствующем доме мужских потомков неизбежно прибли­жало момент перехода герцогств к боковой линии и, следовательно, вело к полному отделению их от Дании. Поэтому Дания стала всеми средствами эмансипироваться от немецкого влияния и раз­вивать искусственное скандинавство, стремясь связать себя вместе с Норвегией и Швецией в осо­бый культурный мир, так как сама она была слишком мала для создания своего собственного на­ционального духа.

Попытки датского правительства окончательно овладеть эльбскими герцогствами встретили в них самих упорнее сопротивление, которое вскоре стало немецким национальным делом. Эконо­мически расцветавшая Германия, в особенности после создания Таможенного союза, понимала, какое значение имеет для ее торговых и морских сношений шлезвиг-гольштейнский полуостров, вытянувшийся между двумя морями. Она приветствовала со все возрастающей радостью шлезвиг- гольштейнскую оппозицию датской пропаганде. С 1844 г. песня «Шлезвиг-Гольштейн, морем объятый, нравов германских надежный страж!» стала чем-то вроде национального гимна. Конеч­но, движение это не выходило из медленного, сонного темпа домартовской агитации, но все же немецкие правительства не могли избегнуть его влияния. Когда датский король Кристиан VIII в 1847 г. решился на насильственный шаг, написав открытое письмо, в котором он назвал герцогст­во Шлезвиг и даже часть герцогства Гольштейна составными частями цельного датского государ­ства, то даже Союзный сейм набрался мужества для беззубого протеста. Во всяком случае он на сей раз не зая­вил о своей некомпетентности, как обыкновенно заявлял, когда шла речь о защите немецких пле­мен от насильственных действий князей.

«Neue Rheinische Zeitung » не чувствовала никакого племенного родства с буржуазным, отдаю­щим пивом энтузиазмом «морем объятых» гольштейнцев. Она только видела в нем противопо­ложный полюс скандинавизма, который она бичевала как «восхваление жестокого, грубого, пи­ ратского древненорманского национального характера, той крайней замкнутости, при которой из­ быток мыслей и чувств выражается не в словах, а только в делах, именно в грубом обращении с женщинами, в постоянном пьянстве и в неистовой воинственности [Berserkerwut] 1 , перемежаю­щейся со слезливой сентиментальностью» 2 . Все положение вещей так странно извратилось, что под реакционным знаменем скандинавства в Дании боролась именно буржуазная оппозиция, пар­тия так называемых «эйдеровских датчан», которая жаждала превращения герцогства Шлезвиг в датскую область, расширения датской хозяйственной территории, для того чтобы упрочить по­средством современной конституции общую государственность, тогда как борьба самих герцогств за их старинные и писаные права являлась более или менее борьбой за феодальные привилегии и династические побрякушки.

В январе 1848 г. в Дании вступил на престол Фридрих VII. Он был последним отпрыском дина­стии по мужской линии и принялся по совету своего умирающего отца за подготовку либерально­го государственного строя, общего для Дании и для герцогств. Месяц спустя февральская револю­ция пробудила в Копенгагене бурное народное движение. Оно привело к кормилу правления пар­тию «эйдеровских датчан», которая стала тотчас же с неутомимой энергией проводить свою про­грамму — включение Шлезвига до реки Эйдер в состав королевства. На это герцогства ответили отречением от датского короля, образовали армию из 7000 человек и создали в Киле временное правительство. Руководящую роль в нем играла знать, но, вместо того чтобы поднять на борьбу страну, которая вполне могла померяться силами с датской государственной властью, знать обра­тилась за помощью к Союзному сейму и к прусскому правительству, от которых не опасалась ни­какой угрозы для своих феодальных привилегий.

Она встретила у них полную готовность оказать ей помощь. «Охрана немецких интересов» яви­лась для них очень удобным средством оправиться от потрясающих ударов революции. Прусский король испытывал в особенности настоятельную потребность, предприняв военную прогулку против слабой Дании, восстановить уважение к своей гвардии, разбитой наголову 18 марта на баррикадах берлинскими революционными борцами. Он ненавидел партию «эйдеровских датчан» как революционное отродье, но считал и шлезвиг-гольштейнцев мятежниками против богом установленной власти и приказал своим генералам вы­полнять «холопскую службу революции» по возможности спустя рукава. Через своего тайного по­сланца, майора фон Вильденбруха, он дал знать в Копенгаген, что стремится прежде всего сохра­нить эльбские герцогства королю-герцогу и выступает лишь для того, чтобы удержать радикаль­ные и республиканские элементы от вредного вмешательства.

  • B erserker — образ неистового воина в скандинавских сагах. — Ред. См. К. Маркс и Ф . Энгельс, Соч., 2 изд., т. 5, стр. 420. — Ред.

Дания, однако, не пошла на эту приманку. Она со своей стороны обратилась за защитой к вели­ким державам, и Англия с Россией горели желанием оказать ей эту услугу. Их помощь позволила маленькой Дании выдрать великую Германию, как шалуна школьника. Датские военные корабли наносили немецкой торговле чувствительные раны, в то время как немецкое союзное войско, вторгнувшееся под командой прусского генерала Врангеля в эльбские герцогства и, несмотря на свою жалкую стратегию, обращавшее в бегство значительно более слабые датские войска, было приведено к полному бездействию дипломатическим вмешательством великих держав. В конце мая Врангель получил из Берлина приказ отступить из Ютландии. В ответ на это Национальное собрание постановило 9 июня, что вопрос о герцогствах как вопрос, касающийся Германии в це­лом, относится к кругу его деятельности и что оно будет охранять честь Германии.

Война действительно велась от имени Германского союза, и поэтому ее должны были бы воз­главлять Национальное собрание и габсбургский принц, который 28 июня был назначен Нацио­нальным собранием правителем империи. Это, однако, не смутило прусское правительство, и 28 августа оно заключило под давлением Англии и России перемирие с Данией в Мальмэ на семь ме­сяцев, совершенно не считаясь с поставленными правителем империи условиями и с тем, кто их передал. Условия перемирия были чрезвычайно позорны для Германии: временное правительство Шлезвиг-Гольштейна объявлялось распущенным, и высшее управление передавалось на время пе­ремирия одному из сторонников Дании; указы прежнего временного правительства отменялись, и шлезвигские войска отделялись от гольштейнских. Точно так же Германии пришлось начать от­ступление и в военном отношении, хотя перемирие было заключено на зимние месяцы, когда дат­ ский флот был бесполезен для блокады немецких гаваней, а мороз позволил бы немецким войскам перейти по льду через Малый Бельт, завоевать Фюнен и ограничить Данию одной Зеландией.

Известие о заключении перемирия в первые дни сентября словно громом поразило Франкфурт­ское национальное собрание, которое «со словоохотливостью прачек, наподобие схоластиков средневековья» обсуждало до потери сознания бумажные «основные права» будущей имперской конституции. В первую минуту растерянности оно постановило 5 сентября приостановить выпол­нение перемирия и вызвало этим отставку имперского министерства.

Это постановление «Neue Rheinische Zeitung » приветствовала с живейшим удовлетворением, хотя и без всяких иллюзий. Независимо от утвержденного договорами права она требовала войны с Данией как права, опирающегося на историческое развитие, «Датчане — это народ, находящийся в самой неограниченной торговой, промышленной, политической и литературной зависимости от Германии. Известно, что фактической столицей Дании является не Копенгаген, а Гамбург;... что Дания получает всю свою литературную пищу, точно так же как и материальную, из Германии, и что датская литература — за исключением Хольберга — представляет собой бледную копию не­мецкой литературы...

По тому же праву, по которому французы забрали Фландрию, Лотарингию и Эльзас и раньше или позже завладеют Бельгией, — по тому же праву Германия забирает Шлезвиг: это право циви­лизации по отношению к варварству, прогресса по отношению к застою...

Война, которую мы ведем в Шлезвиг-Гольштейне, является, следовательно, подлинно револю­ционной войной.

А кто стоял с самого начала на стороне Дании? Три самые контрреволюционные державы Ев­ропы: Россия, Англия и прусское правительство. Пока возможно было, прусское правительство вело лишь мнимую войну: достаточно вспомнить ноту Вильденбруха, готовность, с которой прус­ское правительство, по представлению Англии и России, отдало приказ об отступлении из Ютлан­дии, и, наконец, двукратное перемирие! Пруссия, Англия и Россия — вот три державы, которым больше всего приходится опасаться германской революции и ее ближайшего результата — един­ства Германии: Пруссии — ибо благодаря этому она перестанет существовать, Англии — ибо она тем самым лишится возможности эксплуатировать германский рынок, России — ибо благодаря этому демократия продвинется не только до Вислы, но даже до Двины и Днепра. Пруссия, Англия и Россия составили заговор против Шлезвиг-Гольштейна, против Германии и против революции.

Война, которая, быть может, будет вызвана теперь решениями во Франкфурте, была бы войной Германии против Пруссии, Англии и России. И именно такая война нужна засыпающему герман­скому движению — война против трех контрреволюционных великих держав, война, которая действительно растворит Пруссию в Гер­мании, сделает безусловно необходимым союз с Польшей, немедленно приведет к освобождению Италии, — война, которая будет направлена как раз против старых контрреволюционных союзни­ков Германии в 1792—1815 гг., война, которая ввергнет «отечество в опасность» и именно тем спасет его, так как она поставит победу Германии в зависимость от победы демократии» 1 .

То, что «Neue Rheinische Zeitung » ясно и резко высказывала в этих словах, соответствовало ре­волюционному инстинкту масс: тысячи людей стремились из местностей, находящихся на пятьде­сят миль в окружности, во Франкфурт, готовые к новой революционной борьбе. Однако, как спра­ведливо указывала газета, эта революционная борьба смела бы самое Национальное собрание, и самоубийству из героизма оно предпочло самоубийство из трусости. 16 сентября оно признало пе­ремирие в Мальмэ, и даже его левая, за исключением немногих членов, отказалась выступить в качестве революционного конвента. Дело дошло только до небольшой борьбы на баррикадах в са­ мом Франкфурте, и доблестный правитель империи умышленно дал ей даже несколько разрастись, чтобы затем вызвать из союзной крепости Майнца войска, значительно превосходящие революци­онные силы во Франкфурте, и поставить суверенный парламент под власть штыков.

В то же время в Берлине министерство Ганземана постиг тот жалкий конец, который ему пред­ сказывала «Neue Rheinische Zeitung ». Укрепляя будто бы «государственную власть» против «анар­ хии», оно фактически помогало снова встать на ноги старопрусскому чиновничьему, военному и полицейскому государству, которое рухнуло 18 марта. При этом Ганземану не удалось вынудить у короны даже обеспечения тех чисто торгашеских интересов буржуазии, ради которых он предавал революцию. Прежде всего, как сожалел один из членов Берлинского собрания, «старая воинская система, с которой в мартовские дни произошел разрыв, сохранялась еще во всей своей всепол-нейшей полноте», а с парижских июньских дней у нее сама собой бряцала сабля в ножнах. Ни для кого не было тайной, что в перемирии с Данией далеко не последнюю роль сыграло намерение вернуть Врангеля с его гвардией в окрестности Берлина и подготовить решительный контррево­люционный удар. Поэтому 7 сентября Берлинское собрание спохватилось и потребовало от воен­ ного министра приказа, который предостерегал бы офицеров от всяких реакционных стремлений и вменял им в долг чести отставку в том случае, если их политические убеждения не согласуются с конституционным правлением.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 5, стр. 420, 422, 423. — Ред.

Этим было бы достигнуто немногое, так как подобные указы уже не раз безуспешно издавались для гражданской бюрократии, но и этого немногого милитаризм не желал сделать по требованию гражданского министерства. Министерство Ганземана пало, и генерал Пфуль образовал новое, чисто бюрократическое министерство. Оно преспокойно издало требуемый от него Собранием приказ офицерам и тем самым засвидетельствовало перед всем миром, что милитаризм уже не только не боится гражданской власти, но даже издевается над нею.

Так исполнилось предсказание, сделанное «Neue Rheinische Zeitung », насчет «мудрствующего, брюзжащего, неспособного к решениям» Берлинского собрания. Левым пришлось в один прекрас­ный день признать, что их парламентская победа совпала с их фактическим поражением. В ответ на шум контрреволюционной печати о том, что победа левых объясняется только давлением со стороны берлинских народных масс на Собрание, газета вовсе не стала отрицать факт такого дав­ления, как это неуклюже делали либеральные газеты, а прямо заявила: «Право демократических народных масс оказывать своим присутствием моральное воздействие на позицию учредительных собраний есть старое революционное право народа, которое со времен английской и французской революций использовалось во все бурные эпохи. Этому праву история обязана почти всеми энер­гичными шагами таких собраний» 1 . Этот намек на «парламентский кретинизм» в сентябрьские дни 1848 г. одинаково относился как к Франкфуртскому собранию, так и к Берлинскому.

5 Кёльнская демократия

Сентябрьский кризис в Берлине и во Франкфурте сильно отразился и на Кёльне.

Прирейнские провинции больше всего беспокоили контрреволюцию. Они были переполнены войсками, набранными из восточных провинций. Почти треть прусской армии была расквартиро­вана в Рейнской провинции и в Вестфалии. Маленькие восстания были поэтому бесполезны, но тем необходимее была крепкая и сильная организация демократии для того дня, когда из частич­ной вырастет настоящая революция.

Демократическая организация, создать которую было решено на июньском съезде во Франк­фурте-на-Майне (в нем участвовали представители 88 демократических союзов), только в Кёльне и приобрела прочный остов; в остальных местах Германии она оставалась очень непрочной. Кёльнская демократия состояла из трех больших союзов, и каждый из них насчитывал по нескольку тысяч членов: «Демократическое общество» во главе с Марксом и адвокатом Шнейдером, Рабочий союз, которым руководили Молль и Шаппер, и «Союз рабочих и работодателей», где наибольшую роль играл кандидат на су­дебные должности Герман Беккер. Эти союзы избрали Центральный комитет, после того как франкфуртский конгресс объявил Кёльн центром Рейнской провинции и Вестфалии. В середине августа Центральный комитет созвал в Кёльне конгресс рейнских и вестфальских союзов демокра­ тического направления. На конгресс съехалось 40 делегатов, представлявших 17 союзов, которые признали Центральный комитет трех кёльнских союзов окружным комитетом для Рейнской про­винции и Вестфалии.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 5, стр. 436. — Ред.

Душой организации сделался Маркс, так же как он был душой «Neue Rheinische Zeitung ». Он обладал талантом властвовать над людьми, что ему, конечно, менее всего прощала демократиче­ская патриархальщина. На кёльнском конгрессе его в первый раз встретил Карл Шурц, тогда еще юный девятнадцатилетний студент, и так характеризовал его позднее по своим воспоминаниям: «Ему было в то время 30 лет, но он уже считался признанным главой социалистической школы. Невысокого роста, крепко сложенный, с высоким лбом, с черными волосами, густой бородой и темными блестящими глазами, он сразу привлекал внимание. Про него говорили, что в своей спе­ циальности — это замечательный ученый... Все, что Маркс говорил, было действительно содержа­ тельно, логично и ясно... Но мне никогда не приходилось встречать такой вызывающей, невыно­симой надменности в выступлениях, как у него». И этот буржуазный герой хорошо запомнил рез­ко глумящийся тон, которым Маркс говорил слово «буржуа», как будто выплевывая его.

В таком же тоне писал два года спустя лейтенант Техов после разговора с Марксом: «Маркс произвел на меня впечатление не только редкого умственного превосходства, но также выдаю­щейся личности. Будь у него столько сердца, сколько ума, столько любви, сколько ненависти, я готов был бы идти за него в огонь, хотя он выказал свое полнейшее презрение ко мне не только обиняком, но под конец совершенно откровенно. Он первый и единственный среди нас всех, кого я считаю способным повелевать и не тонуть в мелочах среди великих событий» 1 . Затем следует иеремиада о том, что опаснейшее личное честолюбие Маркса разъело в нем всю душу.

  • 1 Carl Vogt , Mein Process gegen die « Allgemeine Zeitung », Genf 1859, S . 151 (Карл Фогт, Мой процесс против «Все­общей газеты», Женева 1859, стр. 151). — Ред.

Иначе судил о Марксе американский последователь Фурье, Альберт Брисбейн, который летом 1848 г. жил в Кёльне в качестве корреспондента «New-York Daily Tribune » («Нью-Йоркской еже­дневной трибуны») вместе с Чарлзом Дана, издателем этой газеты: «Я видел там Карла Маркса, вождя народного движения. Он тогда как раз подымался к вершинам. Это был человек лет тридца­ ти, коренастого телосложения, с красивым лицом и густыми черными волосами. Черты его лица отражали большую энергию, и за его сдержанностью чувствовался страстный огонь храброй ду­ши». Маркс действительно с большой и обдуманной смелостью руководил в то время кёльнской демократией.

Несмотря на сильное возбуждение, вызванное сентябрьскими днями, ни Франкфуртское собра­ние не решалось на революцию, ни министерство Пфуля — на контрреволюцию. Всякое местное восстание было поэтому безнадежным. Но тем желательнее было для кёльнских властей вызвать путч, чтобы затем легко потопить его в крови. Под вымышленными и скоро оставленными ими же самими предлогами власти выступили с судебным и полицейским преследованием против членов демократического окружного комитета и против членов редакции «Neue Rheinische Zeitung ». Маркс предостерегал против коварства противника; в момент, когда никакой крупный вопрос не толкал все население в целом на борьбу и каждый путч поэтому был обречен на неудачу, попытка восстания являлась бесцельной. А между тем в ближайшем будущем должны были разыграться события большой важности, и не следовало давать врагам вывести себя из строя перед самым на­ступлением решительных дней. Когда корона отважится на контрреволюцию, для народа пробьет час новой революции.

Однако 25 сентября, в день, когда должны были арестовать Беккера, Молля, Шаппера и Виль­гельма Вольфа, дело все же дошло до небольших волнений. Построено было даже несколько бар­рикад при известии, что приближается войско, чтобы рассеять народное сборище на старой ры­ночной площади. Однако войска не появились, и только после того, как наступило полное успо­коение, комендант отважился провозгласить в Кёльне осадное положение. Это решило судьбу «Neue Rheinische Zeitung », и 27 сентября она перестала выходить. Сразить газету и было настоя­щей целью бессмысленного насилия, уже через несколько дней отмененного министерством Пфу-ля. Удар был действительно тяжелый, так как только 12 октября газета снова появилась на поле битвы.

Редакция газеты была рассеяна, так как большинство членов ее, чтобы избежать ареста, вынуж­дено было скрыться за границу — в Бельгию, как Дронке и Энгельс, или в Пфальц, как Вильгельм Вольф, — и лишь позднее мало-помалу возвратилось назад. Энгельс был еще в начале января 1849 г. в Берне, куда пропутешествовал через Францию, совершив большую часть дороги пешком. Но прежде всего финансы газеты оказались до основания потрясенными. После ухода акционеров газета кое-как существовала лишь благодаря росту ее тиража. После этого нового удара ее спасло только то, что Маркс перенял ее в «личную собственность», иными словами, пожертвовал на нее те скромные средства, которые он унаследовал от отца, или, вернее, достал под будущее наследство. Сам он об этом никогда не проронил ни слова, но это было установлено письменными заявлениями его жены и публичным свидетельством его друзей. Они исчисляли приблизительно в 7000 талеров ту сумму, которую Маркс истратил на агитацию и на газету в год революции. Важен, конечно, не размер суммы, а то, что Маркс защищал крепость, отстреливаясь до последнего патрона.

Но и в другом отношении Маркс жил, только едва перебиваясь. После начала революции Со­юзный сейм 30 марта решил, что активное и пассивное избирательное право в Национальное соб­рание принадлежит также и германским эмигрантам, если они вернутся в Германию и заявят о своем желании вновь приобрести права гражданства. Это постановление было определенно при­знано и прусским правительством. Маркс выполнил условие, обеспечившее ему права гражданст­ва, и с тем большим правом мог требовать, чтобы ему не отказали в приписке к Пруссии. Право гражданства было действительно предоставлено ему кёльнским городским советом немедленно после того, как он подал заявление в апреле 1848 г. Кёльнский директор полиции Мюллер, кото­рому Маркс объяснил, что не может на авось переселить семью из Трира в Кёльн, уверил его, что обратная натурализация Маркса будет признана также и окружным управлением: по старому прусскому закону оно должно утверждать постановления городского совета. Тем временем стала выходить в свет «Neue Rheinische Zeitung », a 3 августа Маркс получил официальное уведомление от директора комиссариата полиции Гейгера с извещением, что королевское правительство «в данный момент» не сочло возможным воспользоваться своим полномочием предоставлять ино­странцу права прусского подданства и поэтому Маркс и впредь считается иностранцем. Резкая жалоба на это распоряжение, которую Маркс отправил 22 августа в министерство внутренних дел, была оставлена без последствий.

Все же он, самый нежный супруг и отец, вызвал свою семью в Кёльн «на авось». Семья за это время увеличилась: за первой дочерью, которая родилась в мае 1844 г. и названа была, по имени матери, Женни, в сентябре 1845 г. родилась вторая дочь, Лаура, а затем, по-видимому после небольшого перерыва, — сын Эдгар; он — единственный из этих и последующих детей, год и месяц рождения которого не установлены с точностью. Елена Демут следовала за семьей уже со времени парижских дней как добрый дух дома.

Маркс не принадлежал к числу людей, которые легко протягивают руку всякому новоиспечен­ному брату; но он умел блюсти верность и дружбу. На том же кёльнском конгрессе, где он якобы оттолкнул своей невыносимой надменностью тех, кто охотно шел ему навстречу, Маркс приобрел двух друзей на всю жизнь — адвоката Шили из Трира и учителя Имандта из Крефельда. И если суровой замкнутостью своего характера он казался демоническим таким полуреволюционерам, как Шурц и Техов, то тем непреодолимее его духовное обаяние привлекало именно в кёльнские дни подлинных революционеров, какими были Фрейлиграт и Лассаль.

6 Фрейлиграт и Лассаль

Фердинанд Фрейлиграт был на восемь лет старше Маркса. В молодые годы он обильно питался молоком благочестивого образа мыслей и испытал на себе тяжелую руку старой «Rheinische Zei - tung », когда после высылки Гервега из Пруссии вышутил в стихах неудавшуюся триумфальную поездку этого поэта. Однако домартовская реакция скоро превратила его из Павла в Савла, и в брюссельской ссылке он только мельком, но дружески встречался с Марксом, с этим, как он гово­рил, «интересным, милым и непритязательно державшимся человеком». А Фрейлиграт мог в этом деле иметь свое суждение: лишенный сам всякого тщеславия, он чутко подмечал в других малей­шую тень самомнения.

Настоящая дружба между ним и Марксом завязалась лишь летом и осенью 1848 г. Их связыва­ло взаимное уважение к смелому и сильному характеру, проявляемому каждым из них при отстаи­вании общего революционного принципа в рейнском движении. «Он настоящий революционер и вполне честный человек, — похвала, которой я могу удостоить лишь немногих» 1 , — писал Маркс с искренним уважением в письме к Вейдемейеру, которого он также подбивал «поухаживать» за Фрейлигратом, так как поэты — это такой народец, который любит, чтобы их гладили по головке, когда хотят, чтобы они пели. И в другой раз Маркс, вообще не склонный к сердечным излияниям, писал в час размолвки самому Фрейлиграту: «Откровенно признаюсь, что я не могу решиться из-за незначи­тельных недоразумений потерять одного из тех немногих людей, кого я любил как друга в под­ линном смысле этого слова» 1 . Во времена жесточайшей нужды Маркс наряду с Энгельсом не имел более верного друга, чем Фрейлиграт. размолвки самому Фрейлиграту: «Откровенно признаюсь, что я не могу решиться из-за незначи­тельных недоразумений потерять одного из тех немногих людей, кого я любил как друга в под­ линном смысле этого слова» 1 . Во времена жесточайшей нужды Маркс наряду с Энгельсом не имел более верного друга, чем Фрейлиграт.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XXV, стр. 120. — Ред.

Простота и искренность этой дружбы всегда были для филистеров предметом глупого раздра­жения. То говорили, будто разгоряченная фантазия поэта сыграла с ним плохую шутку и вовлекла его в общество темных личностей, то утверждали, что демонический демагог духовно отравил не­винного певца и привел его к молчанию. Не стоило бы терять даже немногих слов, если бы в каче­ стве противоядия против такой бессмыслицы не прибегали к столь плохому средству, как попытка изобразить Фрейлиграта каким-то современным социал-демократом, что, конечно, тоже выставля­ ет его в неверном свете. Фрейлиграт был революционер по своим поэтическим воззрениям, а не по научным убеждениям. Он видел в Марксе передового революционного борца, а в Союзе коммуни­стов — революционный авангард, не имевший себе подобного в то время. Но исторический ход мыслей «Коммунистического манифеста» оставался ему более или менее чуждым, а с другой сто­роны, его пылкая фантазия не могла удовлетворяться «нередко убогим, трезвым и мелочным спо­собом агитации».

Совсем другого склада человеком был Фердинанд Лассалъ, который в этот же период близко сошелся с Марксом. Он был на семь лет моложе Маркса и до того момента прославился лишь сво­ей упорной борьбой за графиню Гацфельдт — жертву жестокости мужа, брошенную ее кастой. Арестованный в феврале 1848 г. якобы за подстрекательство к краже шкатулки, Лассаль после блестящей защиты был оправдан 11 августа кёльнскими присяжными заседателями и лишь после этого мог принять участие в революционной борьбе. При своей «безграничной симпатии ко вся­кой великой силе» Лассаль преклонялся перед Марксом как руководителем этой борьбы.

Лассаль прошел школу Гегеля и вполне усвоил метод своего учителя, не сомневаясь еще в его непогрешимости, но и без свойственного эпигонам убожества. При своем посещении Парижа Лас-саль изучил французский социализм, и проницательный взор Гейне предсказал ему великую бу­дущность. Однако большие надежды, которые возлагались на этого юношу, понижались вследст­вие некоторой двойственности его натуры, еще не выравнявшейся в борьбе с тянувшим вниз на­следием угнетенной расы: в доме его отца еще безраздельно царил пошлый дух польского еврей­ства. В борьбе Лассаля за графиню Гацфельдт даже более свободные умы не всегда признавали то, что он сам утверждал и с своей точки зрения имел право утверждать: что он в этом отдельном случае боролся против общественного зла умирающей эпо­хи. Фрейлиграт, который вообще его недолюбливал, с пренебрежением говорил о «семейном на­возе», вокруг которого, по мнению Лассаля, вращалась вся мировая история.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 297. — Ред.

Семь лет спустя Маркс высказался приблизительно так же: Лассаль мнил себя неотразимым по­ тому, что действовал без стеснения в одном частном деле, как будто действительно выдающийся человек способен принести в жертву такому пустяку десять лет своей жизни. И еще несколько де­сятков лет спустя Энгельс говорил, что Маркс с самого начала питал к Лассалю сильную антипа­тию и что он не уделял почти никакого внимания процессам Гацфельдт, которые вел Лассаль, так как не желал выказать общности с Лассалем в подобном деле. Однако в этом случае память изме­нила Энгельсу: «Neue Rheinische Zeitung » до самого своего закрытия 27 сентября очень подробно освещала дело о краже шкатулки, и по ее отчетам становится ясно, что процесс имел свою небла­говидную сторону. И Маркс, как он сам упоминает в письме к Фрейлиграту, также пришел на по­мощь графине Гацфельдт в ее тогдашнем стесненном положении, дав ей взаймы из своих скром­ных средств. А когда вскоре после своего пребывания в Кёльне Маркс сам впал в острую нужду, то в городе, где у него было достаточно старых друзей, он доверился наряду с Фрейлигратом и Лассалю.

Конечно, Энгельс прав в том отношении, что Маркс, так же как Энгельс и Фрейлиграт, просто, употребляя ходячее выражение, испытывал к Лассалю антипатию, — антипатию, не поддающуюся никаким доводам разума. Имеются, однако, достаточные доказательства того, что Маркс не дал этой антипатии настолько овладеть собой, чтобы не признавать и более глубокий смысл заступни­чества за Гацфельдт, не говоря уже о признании пламенного революционного воодушевления Лассаля, его выдающихся талантов в классовой борьбе пролетариата и, наконец, той дружеской преданности, которую проявлял по отношению к Марксу его более юный товарищ по борьбе.

Не ради Лассаля, исторические права которого давно защищены, необходимо точно выяснить, как сложились уже с самого начала отношения между ним и Марксом. Скорее приходится защи­щать Маркса от какого-либо ложного понимания, так как его отношения к Лассалю являются са­мой сложной психологической проблемой его жизни 1 .

  • 1 Критику неправильного освещения Мерингом характера разногласий между Марксом и Лассалем и ошибочной оценки им Лассаля и лассальянства см. во вступительной статье к настоящему изданию, стр. 10—17. — Ред.

7 Октябрьские и ноябрьские дни

Когда «Neue Rheinische Zeitung » с 12 октября начала вновь выходить в свет с оповещением, что в состав ее редакции вступил Фрейлиграт, на ее долю выпало счастье приветствовать новую рево­люцию. 6 октября венский пролетариат ударил дюжим кулаком по коварному плану габсбургской контрреволюции. План этот заключался в том, чтобы после побед Радецкого в Италии сначала разбить при помощи славянских народностей мятежную Венгрию, а затем добраться и до немец­ких мятежников.

С 28 августа по 7 сентября Маркс пробыл в Вене с целью просвещения тамошних масс. Судя по имеющимся очень скудным газетным сведениям, это ему не удалось, потому что венские рабочие находились еще на сравнительно низкой ступени развития. Тем выше следует оценить истинно революционный инстинкт, в силу которого они воспротивились движению полков, получивших приказ выступить против Венгрии. Этим способом они отвлекли в свою сторону первый удар контрреволюции — великодушная жертва, на которую венгерская знать была не способна. Она хотела вести борьбу за независимость своей страны, опираясь на свои вписанные в конституцию права, и венгерское войско отважилось лишь на робкий натиск, который не только не облегчил, а напротив — сделал еще более трудной борьбу венских повстанцев не на жизнь, а на смерть.

Не лучше вела себя и немецкая демократия. Она прекрасно сознавала, сколь многое и для нее самой зависит от успеха венского восстания. В случае победы в австрийской столице контррево­люция нанесла бы решительный удар и в прусской столице, где она давно уже подкарауливала удобный момент. Но немецкая демократия расплывалась в сентиментальных жалобах, в бесплод­ных симпатиях и воззваниях о помощи, обращенных к беспомощному правителю империи. Демо­кратический конгресс, который собрался во второй раз в Берлине в конце октября 1 , издал состав­ленное Руге воззвание в защиту осажденной Вены, и «Neue Rheinische Zeitung » удачно заметила, что оно заменяет недостаток революционной энергии пафосом проповеднического завывания, прикрывающим полное отсутствие каких-либо мыслей и страстей. Пламенные воззвания газеты, написанные внушительной прозой Маркса и великолепными стихами Фрейлиграта и настаивав­шие на той единственной помощи, которая только и могла их спасти, — на победе над контрреволюцией у себя дома, — эти воззвания остались гласом во­пиющего в пустыне.

  • 1 Второй демократический конгресс состоялся 26—30 октября 1848 г. в Берлине. Вместо принятия действенных мер для мобилизации масс на борьбу с контрреволюцией конгресс занимался пустыми разговорами и выработкой бес­ полезных, противоречивых резолюций. — Ред.

Этим была решена участь венской революции. Преданные буржуазией и крестьянами у себя дома, находя поддержку только у студентов и части мелкой буржуазии, венские рабочие оказыва­ли геройское сопротивление. Но вечером 31 октября штурм осаждавших войск увенчался успехом, и 1 ноября над башней св. Стефана развевалось огромное черно-желтое знамя.

Тотчас вслед за потрясающей трагедией в Вене разыгралась жалкая трагикомедия в Берлине. Министерство Пфуля было распущено и сменилось министерством Бранденбурга, которое прика­зало Собранию удалиться в провинциальный город Бранденбург, а Врангель вступил со своими гвардейскими полками в Берлин, чтобы привести в исполнение этот приказ силой оружия. Бран-денбург, незаконный Гогенцоллерн, слишком лестно сравнивал самого себя со слоном, который растопчет революцию. «Neue Rheinische Zeitung » правильнее называла Бранденбурга и его соуча­стника Врангеля «двумя людьми без головы и без сердца, без собственного образа мыслей и толь­ко с усами»; в качестве таковых они оказались, однако, достойным противовесом почтенному Со­бранию соглашателей.

Действительно, достаточно было «одних усов», чтобы устрашить это Собрание. Оно, правда, отказывалось покинуть назначенное ему конституцией местопребывание в Берлине, а когда удар стал следовать за ударом, когда распущена была гражданская гвардия и введено осадное положе­ние, Собрание объявило министров государственными изменниками и подало на них донос про­курору. Но оно отклонило предложение берлинского пролетариата восстановить с оружием в ру­ках попранные права страны и возвестило о своем «пассивном сопротивлении», иными словами, — о благородном намерении подставить спину под удары противника. Оно не сопротивлялось, когда войска Врангеля гнали его из одного зала в другой, и только, наконец, вспылив при виде вторгнувшихся на его заседание штыков, заявило, что лишает министерство Бранденбурга права распоряжаться государственными финансами и собирать налоги, до тех пор пока Собрание не сможет свободно заседать в Берлине. Но как только Собрание было разогнано, его председатель фон Унру в страхе за дорогой труп Собрания созвал бюро, чтобы занести в протокол, что поста­новление об отказе в праве собирать налоги, которое он уже разослал по всей стране, не может вступить в силу вследствие некоторых допущенных формальных погрешностей.

«Neue Rheinische Zeitung » суждено было оказать достойнее сопротивление насильственному перевороту правительства. Она считала, что наступил тот решительный момент, когда контррево­люцию должна победить вторая революция. Газета изо дня в день убеждала массы ответить на насилие всяческими насильственными же действиями. Пассив­ное сопротивление должно иметь своим основанием сопротивление активное, иначе оно будет на­поминать барахтанье теленка в руках мясника. Без колебаний отвергались всякие юридические хитросплетения теории соглашательства, за которыми скрывалась трусость буржуазии: «Прусская корона, — писала газета, — с своей точки зрения, правомерно противопоставляет себя Собранию в качестве абсолютной короны. Но Собрание действует неправомерно, не противопоставляя себя короне в качестве абсолютного собрания... Но старая бюрократия не хочет унизиться до роли служанки буржуазии, для которой она была до сих пор деспотической наставницей. Феодальная партия не хочет принести в жертву на алтарь буржуазии свои привилегии и свои интересы. И, на­конец, корона видит в элементах старого феодального общества — общества, которое сна увенчи­вает собой, как его уродливое порождение, — свою настоящую, родственную ей общественную основу, в то время как в буржуазии она усматривает чуждую ей, искусственную почву, на которой она может только зачахнуть.

Романтическое право «божьей милостью» буржуазия превращает в прозаическое право, осно­ванное на документе, господство благородной крови в господство бумаги, королевское солнце в буржуазную астральную лампу.

Поэтому королевская власть не поддалась льстивым уговорам буржуазии. На половинчатую ре­ волюцию буржуазии корона ответила полной контрреволюцией. Она толкнула буржуазию обратно в объятия революции, народа, провозгласив:

Бранденбург в Собрании и Собрание в Бранденбурге» 1 . «Neue Rheinische Zeitung » превосходно перевела этот лозунг контрреволюции словами: «Военная казарма — в Собрании и Собрание — в военной казарме». Она надеялась, что народ победит этим паролем; она считала этот пароль мо­гильной надписью бранденбургского дома.

Когда Берлинское собрание приняло постановление об отказе в уплате налогов, демократиче­ ский окружной комитет потребовал в воззвании от 18 ноября, подписанном Марксом, Шаппером и Шнейдером, чтобы демократические союзы Рейнской провинции приняли следующие меры к осуществлению этого постановления: попыткам насильственного взимания налогов должно быть оказано повсюду всевозможное сопротивление; всюду должно быть организовано ополчение для отражения врага; для неимущих оружие должно быть приобретено на общественные средства или на счет добровольных взносов; если власти откажутся признать постановление Собрания и выпол­нять его, то должны быть учреждены комитеты безопасности, по возможности в согласии с общинными советами; общинные советники, сопротивляющиеся постановлениям Законодательного собрания, должны быть переиз­браны всеобщим народным голосованием. Демократический окружной комитет принимал, таким образом, меры, которые должно было принять Берлинское собрание, если бы оно серьезно отне­слось к своему постановлению об отказе в уплате налогов. Но эти герои сейчас же устрашились своего собственного героизма: они поспешили в свои избирательные округа, чтобы исподтишка свести на нет свои собственные постановления, а затем покатили в Бранденбург продолжать свои совещания. Этим Собрание настолько унизило себя, что 5 декабря правительство сумело одним пинком разогнать его, октроировав новую конституцию и новый избирательный закон.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 6, стр. 11, 12. — Ред.

Благодаря этому и рейнский окружной комитет оказался бессильным в своей провинции, за­пруженной войсками. 22 ноября был арестован в Дюссельдорфе Лассаль, воодушевленно следо­вавший призывам воззвания. В Кёльне против подписавших воззвание выступил государственный прокурор, но не осмеливался арестовать их, 8 февраля они предстали пред кёльнскими присяжны­ми по обвинению в призыве к вооруженному сопротивлению военным и гражданским властям.

Маркс в яркой речи разбил попытку государственного прокурора вывести из законов 6 и 8 ап­реля, из тех именно законов, которые правительство разорвало своим путчем, неправоту Собрания и в еще большей степени — виновность подсудимых. Тот, кто успешно производит революцию, может вешать своих противников, но не может осуждать их; может устранять их со своего пути как побежденных врагов, но не может казнить их как преступников. Только трусливое лицемерие применяет ниспровергнутые совершившейся революцией или контрреволюцией законы против защитников этих законов. Вопрос о том, кто был прав — корона или Собрание, — исторический вопрос, и дело истории, а не суда присяжных решать его.

Но Маркс шел дальше и вообще отказывался признавать законы от 6 и 8 апреля. Он говорил, что они являются произвольной стряпней Соединенного ландтага, при помощи которой последний хотел избавить корону от признания ее поражения в мартовской борьбе. Нельзя судить по законам феодальной корпорации Собрание, которое является представителем современного буржуазного общества. Утверждение, что общество зиждется на законе, есть лишь юридическая выдумка. На­оборот, закон опирается на общество. «Вот этот Code Napol e on 1 , который я держу в руке, не соз­дал современного буржуазного общества.

  • У головный кодекс Наполеона. — Ред.

Напротив, буржуазное общество, возникшее в XVIII веке и продолжавшее развиваться в XIX веке, находит в этом Кодексе только свое юридическое выражение. Как только он перестанет соответ­ствовать общественным отношениям, он превратится просто в пачку бумаги. Вы не можете сде­лать старые законы основой нового общественного развития, точно так же, как и эти старые зако­ны не могли создать старых общественных отношений» 1 . Берлинское собрание не поняло своего исторического положения, каким оно вышло из мартовской революции. Упрек прокурора в том, что оно не приняло никакого компромисса, бьет мимо цели: несчастьем и ошибкой Собрания яв­ляется именно то, что оно низвело себя с положения революционного конвента до роли двусмыс­ленной братии соглашателей. «То, что здесь происходило, не было политическим конфликтом двух фракций на почве одного общества — это был конфликт между двумя обществами, соци­альный конфликт, принявший политическую форму, — это была борьба старого феодально-бюрократического общества с современным буржуазным обществом, борьба между обществом свободной конкуренции и обществом цехового строя, между обществом землевладения и общест­вом промышленности, между обществом веры и обществом знания» 2 . Между этими обществами не может быть мира, а возможна только борьба, борьба не на жизнь, а на смерть. Отказ в уплате налогов, вопреки смехотворному утверждению прокурора, не потрясает основы общества, а явля­ется лишь мерой самообороны общества против правительства, которое угрожает самым основам общества.

Отказав в праве взимания налогов, Собрание не нарушило закона, но оно действовало противо­законно, провозгласив пассивное сопротивление. «Но если взимание налогов объявляется неза­конным, разве я не обязан насильственно сопротивляться насильственно совершаемому беззако­нию?» 3 .

Так как господа, отказавшие в уплате налогов, не решились идти революционным путем, чтобы не рисковать своими головами, то народу пришлось самому стать на революционную почву для осуществления запрета взимать налоги. Поведение Собрания — не закон для народа. «Националь­ное собрание само по себе не имело никаких прав — народ доверил ему только защиту своих соб­ственных прав. Раз оно не действует согласно данному ему мандату — этот мандат теряет свою силу. Сам народ тогда собственной персоной выступает на сцену и действует на основании своей суверенной власти... Когда корона совершает контрреволюцию, народ с полным правом отвечает революцией» 4 .

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 6, стр. 259. — Ред. Там же, стр. 267. — Ред. Там же, стр. 271. — Ред. Там же, стр. 272. — Ред.

Маркс заключил свою речь указанием, что теперь окончен первый акт драмы. Продолжением бу­ дет либо полная победа контрреволюции, либо новая победоносная революция. Быть может, побе­ да революции возможна только после завершения контрреволюции.

После этих слов, полных революционной гордости, присяжные оправдали подсудимых, и вдо­бавок старшина присяжных поблагодарил оратора за его поучительную речь.

8 Удар из засады

С победой контрреволюции в Вене и Берлине участь Германии была решена. От революцион­ных завоеваний оставалось только Франкфуртское собрание, которое давно потеряло всякое поли­тическое доверие, изнемогая в бесконечных словоизлияниях о своей бумажной конституции, от­носительно которой оставалось только одно сомнение: какой шпагой ее проткнуть — австрийской или прусской.

В декабре «Neue Rheinische Zeitung » снова изложила в ряде блестящих статей историю прус­ской революции и контрреволюции, а в начале 1849 г. она с надеждой направила свой взор на вос­стание французского рабочего класса, ожидая, что оно приведет к мировой войне. «Страна, кото­рая превращает целые нации в своих наемных рабочих, которая своими гигантскими руками охва­тывает весь мир, которая уже однажды взяла на себя расходы европейской Реставрации, страна, в собственном лоне которой классовые противоречия развились в наиболее резкой и бесстыдной форме, — Англия кажется скалой, о которую разбиваются революционные волны, которая хочет уморить голодом новое общество еще во чреве матери, Англия господствует над мировым рын­ком. Переворот в экономических отношениях любой страны европейского континента или даже всего европейского континента без Англии — только буря в стакане воды. Промышленные и тор­говые отношения внутри каждой нации зависят от ее сношений с другими нациями, они обуслов­лены ее отношением к мировому рынку. Но Англия господствует над мировым рынком, а буржуа­зия — над Англией» 1 . Поэтому всякий французский социальный переворот разобьется об англий­скую буржуазию, о промышленное и коммерческое мировое господство Великобритании. Всякая частичная социальная реформа во Франции и вообще на европейском континенте, поскольку она мыслится окончательной, есть лишь пустое доброе пожелание. А старую Англию свергнет только мировая война. Только такая война создает для чартистов, для англий­ ской организованной рабочей партии, условия успешной борьбы против их исполинских угнетате­ лей. Только в тот момент, когда чартисты окажутся во главе английского правительства, социаль­ная революция выйдет из царства утопии и вступит в царство действительности.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 6, стр. 159—160. — Ред.

Предпосылка этих надежд на будущее не осуществлялась. Со времени июньских дней француз­ ский рабочий класс, истекая кровью от тысячи ран, был не способен на новое выступление. Со­вершив свой круговорот, начиная от парижских июньских дней через Франкфурт, Вену и Берлин, европейская контрреволюция до поры до времени закончила свое движение 10 декабря избранием лже-Бонапарта в президенты французской республики. Революция же держалась еще только в Венгрии, и в лице Энгельса, который тем временем вернулся в Кёльн, имела своего самого крас­норечивого и умелого защитника. В остальном « Neue Rheinische Zeitung » приходилось ограничи­ваться мелкой войной с надвигавшейся контрреволюцией, и она боролась в этой войне столь же смело и упорно, как и в великих сражениях предшествовавшего года. Ряд процессов печати, кото­рые министерство возбудило против нее как против «худшей из всех плохих газет», она встретила насмешливым замечанием, что имперская власть — самая комичная из всех комичных властей. На хвастовство «пруссачеством», обычное у восточноэльбских юнкеров после берлинского государ­ственного переворота, она отвечала заслуженной насмешкой: «Нам, жителям Рейнской провин­ции, посчастливилось на великом торге людьми в Вене заполучить нижнерейнского «великого герцога», не выполнившего затем условий, на которых он был объявлен «великим герцогом». «Король Пруссии» существует для нас лишь в силу решения Берлинского национального собрания, а так как для нашего нижнерейнского «великого герцога» никакого Берлинского национального собрания не существует, то и для нас не существует никакого «короля Пруссии». Нижнерейнскому великому герцогу мы достались в результате торга народами! Когда мы вырастем настолько, что перестанем признавать торговлю человеческими душами, мы потребуем от «нижнерейнского ве­ ликого герцога» предъявить свой «документ на право владения»!» 1 И это писалось среди самых диких оргий контрреволюции!

Одного, однако, нет на столбцах « Neue Rheinische Zeitung », что, казалось бы, должно было сто­ ять на первом месте: подробного отчета о рабочем движении того времени в Германии. Оно про­никло даже в восточноэльбские районы и было вовсе не так незначительно. Оно имело свои съез­ды, свои организации, свои газеты. Его самый даровитый вождь, Стефан Борн, был дружен еще с Брюсселя и Парижа с Эн­гельсом и Марксом. Он и теперь писал из Берлина и Лейпцига в «Neue Rheinische Zeitung ». Борн очень хорошо понимал «Коммунистический манифест», хотя и не очень умело приспособил его к совершенно неразвитому в большей части Германии сознанию пролетариата. Энгельс лишь впо­ следствии высказывался с несправедливой резкостью о тогдашней деятельности Борна. Борн гово­ рит в своих «Воспоминаниях» — и это вполне правдоподобно, — что Маркс и Энгельс в револю­ционные годы никогда ни одним словом не выражали недовольства его тогдашней деятельностью. Возможно, однако, что кое в чем они были ею недовольны. Во всяком случае они сами сблизились весною 1849 г. с рабочим движением, которое возникло независимо от их влияния.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 6, стр. 80—81. — Ред.

Недостаточное внимание «Neue Rheinische Zeitung » к этому движению объяснялось отчасти тем, что в Кёльне выходил тогда два раза в неделю особый орган кёльнского Рабочего союза под редакцией Молля и Шаппера, а главным образом тем, что газета считала себя прежде всего «орга­ном демократии», т. е. отстаивала общие интересы буржуазии и пролетариата против абсолютизма и феодализма. Это действительно было самым необходимым, ибо готовило почву, на которой пролетариат мог начать схватку с буржуазией. Однако буржуазная составная часть этой демокра­тии со временем все сильнее расшатывалась, при каждом более или менее серьезном испытании она проваливалась. В пятичленном Центральном комитете, который был избран первым Демокра­тическим конгрессом в июне 1848 г., участвовали такие люди, как Мейен и вернувшийся из Аме­рики Криге. При таких руководителях эта организация быстро пришла в упадок, что проявилось с ужасающей ясностью, когда она собралась во второй раз в Берлине накануне прусского государст­ венного переворота. Если тогда и был избран новый Центральный комитет, в состав которого во­шел также Д'Эстер, человек, лично и политически близкий к Марксу, то этим был лишь выдан вексель на будущее время. Парламентская левая Берлинского собрания оказалась неспособной к действию во время ноябрьского кризиса, а Франкфуртская левая еще больше погрузилась в болото жалких компромиссов.

При таком положении вещей Маркс, Вильгельм Вольф, Шаппер и Герман Беккер заявили 15 апреля о своем выходе из состава окружного комитета демократов 1 . Они мотивировали свое ре­шение следующим образом: «Мы считаем, что теперешняя организация демократических союзов включает слишком разнородные элементы и это препятствует успешной работе в пользу дела. Мы скорее думаем, что сле­дует предпочесть тесную, сплоченную организацию рабочих союзов, так как они состоят из одно­родных элементов». Одновременно с этим кёльнский Рабочий союз вышел из Союза рейнских де­мократов, созвав затем все рабочие и другие союзы, примыкавшие к принципам социальной демо­кратии, на провинциальный конгресс 6 мая. Этому съезду предстояло решать вопрос об организа­ции рейнско-вестфальских рабочих союзов, а также о том, следует ли принять участие в конгрессе всех германских рабочих союзов, созываемом лейпцигским Рабочим братством. Во главе лейпциг- ского Рабочего братства стоял Борн, и конгресс был назначен на июнь в Лейпциге.

  • 1 Заявление датировано 14 апреля 1849 года. 15 апреля того же года оно было опубликовано в «Neue Rheinische Zeitung » № 273. — Ред.

Еще до этих заявлений «Neue Rheinische Zeitung » выступила уже 20 марта с пламенными стать­ ями Вильгельма Вольфа о силезских миллиардах, статьями, призывавшими сельскохозяйственный пролетариат к восстанию, а 5 апреля выступил и сам Маркс. Он напечатал доклады, которые читал в брюссельском Рабочем союзе о наемном труде и капитале. Раньше на примере грандиозной мас­ совой борьбы 1848 г. газета доказывала, что всякое революционное движение, даже когда его цель кажется далеко стоящей от классовой борьбы, должно потерпеть неудачу, пока не победит рево­люционный рабочий класс. Теперь она намеревалась перейти к разбору экономических отноше­ний, на которых зиждется существование буржуазии и рабство рабочих.

Этот многообещающий план был, однако, нарушен борьбой за бумажную имперскую консти­туцию, которая, наконец, была сфабрикована Франкфуртским собранием. Сама по себе она не стоила того, чтобы пролить за нее хоть каплю крови. Наследственная императорская корона, кото­рую она хотела нахлобучить на голову прусского короля, походила скорее на шутовской колпак. Король не принимал ее, но вместе с тем и не отказывался от нее. Он хотел сговориться об импер­ской конституции с немецкими князьями в тайной надежде, что они признают прусскую гегемо­нию, если он сокрушит прусским мечом последние остатки революционных сил в средних и ма­лых немецких государствах.

Это было ограблением трупа революции и вызвало новую вспышку революционного пламени. Произошел ряд восстаний, которым имперская конституция дала название, но не содержание. Конституция все же воплощала собой суверенитет народа, поэтому шла подготовка к убийству этого суверенитета из-за угла с целью восстановления суверенитета князей. В королевстве Саксо­нии, в великом герцогстве Баденском, в баварском Пфальце поднялась вооруженная борьба за им­перскую конституцию, и повсюду прусский король играл роль палача, причем, однако, его наду­вали те же властители, которых он спасал: они отказывали ему в плате за услуги палача. И в Рейн­ской провинции произошли отдельные восстания, но они были в самом зародыше подавлены численным переве­сом войск, которыми правительство наводнило внушавшую ему страх провинцию.

Наконец, власти набрались достаточной храбрости для того, чтобы нанести уничтожающий удар «Neue Rheinische Zeitung ». По мере того как усиливались признаки нового революционного подъема, все ярче разгоралось пламя революционной страсти на столбцах газеты. Ее экстренные выпуски в апреле и мае представляли собой воззвания к народу, призывавшие его готовиться к выступлению. Тогда газета получила из уст «Kreuzzeitung» почетную похвалу «дерзости, превы­шающей Чимборасо», перед которой бледнеет «Moniteur» («Вестник») 1793 г. Правительство дав­но уже собиралось схватить газету за горло, но как было отважиться на это! Два процесса против Маркса закончились, при тогдашнем настроении рейнских присяжных, лишь новым торжеством для него. Когда из Берлина пришло предложение вновь ввести в Кёльне осадное положение, трус­ливая крепостная комендатура на это не решилась. Она предпочла обратиться к директору поли­ции с предложением выслать Маркса как «опасного человека».

Директор полиции в своем затруднительном положении обратился в свою очередь к кёльнско­му окружному управлению, а то выплакало свою боль на груди Мантёйфеля, ибо он, как министр внутренних дел, был его начальником. Директор полиции сообщил 10 марта, что Маркс все еще пребывает в Кёльне, не имея там права на жительство, и что редактируемая им газета по-прежнему проводит свои разрушительные идеи, подстрекает к ниспровержению существующих государст­венных учреждений и к созданию социальной республики, издеваясь решительно над всем тем, что люди уважают и считают священным. Газета, как гласило донесение, оказывает тем более вредное влияние, что ее нахальство и тон, в котором написаны статьи, все больше увеличивают круг ее читателей. Директор полиции, однако, высказывал свои сомнения относительно целесооб­разности предложенной крепостной комендатурой высылки Маркса, полагая, что правительство признает эти сомнения основательными: высылка «без особого внешнего повода», «только ввиду опасного направления газеты», могла бы вызвать демонстрацию со стороны демократической пар­тии.

Получив это сообщение, Мантёйфель обратился к Эйхману, обер-президенту Рейнской провин­ции, чтобы выслушать и его мнение.

Эйхман ответил 29 марта, что высылка хотя и вполне оправдывается обстоятельствами, но не является безопасным мероприятием, пока Маркс не провинится в чем-либо. Вслед за этим Ман-тёйфель заявил 7 апреля, что он не возражает против высылки, но предоставляет кёльнскому пра­вительству решить, когда она явится своевременной; желательно, чтобы она произошла в связи с какой-либо провинностью со стороны Маркса. Высылка действительно последовала 11 мая 1 , однако, не по причине какого-либо особого проступка Маркса, а ввиду опасного направления «Neue Rheinische Zeitung ». Други­ ми словами, правительство почувствовало себя 11 мая достаточно сильным, чтобы нанести удар из засады, на который оно еще не решалось 29 марта и 7 апреля. Прусский профессор, извлекший не­ давно эту документальную справку из архивов, хотел, по-видимому, прославить поэтическую про­ зорливость Фрейлиграта, который под свежим впечатлением высылки Маркса писал:

Не честный удар в лихом бою, Но коварной клики обходы Сломили внезапно мощь мою — Калмыков прусской породы.

9 Еще один удар из-за угла

Маркс находился вне пределов города, когда последовал приказ о высылке. Хотя газета все время продолжала идти в гору и насчитывала уже около 6000 подписчиков, все же ее финансовые затруднения не были еще устранены: вместе с ростом подписчиков росли наличные расходы, а на доходы можно было рассчитывать только впоследствии. В Гамме Маркс вел переговоры с Ремпе-лем, одним из тех двух капиталистов, которые соглашались в 1846 г. основать коммунистическое издательство. Но храбрый Ремпель и теперь оказался человеком с застегнутыми карманами. Он лишь направил Маркса к бывшему лейтенанту Генце, действительно выдавшему для газеты 300 талеров под личную ответственность Маркса за их возвращение. Генце, из которого впоследствии вылупился провокатор, в то время сам подвергался преследованиям полиции и поехал с Марксом в Кёльн, где Маркс и застал «полицейскую бумажонку».

Этим была решена участь газеты. Несколько других сотрудников также можно было выслать как «иностранцев», остальные находились под судебным следствием. 19 мая появился последний красный номер газеты 2 с знаменитой прощальной песней Фрейлиграта и с резким прощальным словом Маркса, в котором он сыпал градом удары на спину правительства: «К чему эти глупые фразы, эта официальная ложь!..

Мы беспощадны и не просим никакой пощады у вас. Когда придет наш черед, мы не будем при­крывать терроризм лицемерными фразами. Но монархические террористы, террористы милостью бога и закона, на практике жестоки, презренны и подлы, в теории трусливы, скрытны и двуличны, в обоих отношениях бес­честны» 1 . Газета предостерегала кёльнских рабочих от всяких выступлений: они были совершен­но безнадежны ввиду военного положения Кёльна. Редакторы благодарили рабочих за их участие и говорили, что «их последним словом всегда и повсюду будет: освобождение рабочего клас­са!» 2 .

  • Р аспоряжение о высылке Маркса было отдано 12 мая.— Ред. Этот номер газеты был напечатан красной краской. — Ред.

Наряду с этим Маркс выполнил обязанности, которые лежали на нем, как на капитане тонувше­го корабля. 300 талеров, данных ему Генце, 1500 талеров, полученных по почте от подписчиков, принадлежавшие ему скоропечатные машины и прочий инвентарь Маркс обратил целиком на по­крытие долгов газеты наборщикам, печатникам, бумаготорговцам, конторщикам, корреспонден­там, персоналу редакции и т. д. Себе лично он оставил только серебряную посуду, принадлежав­шую его жене, и отправил ее во франкфуртский ломбард. Пара сотен гульденов, вырученных за серебро, были единственным средством пропитания его семьи, когда ей пришлось снова, как гово­ рили наши предки, скитаться по «стране бедствий».

Из Франкфурта Маркс вместе с Энгельсом отправились на поле сражения баденско-пфальцского восстания. Они поехали сначала в Карлсруэ, затем в Кайзерслаутерн, где встретили Д'Эстера, который был душою временного правительства. От него Маркс получил мандат Демо­кратического Центрального комитета, направившего его представителем немецкой революцион­ной партии в Париж, к монтаньярам Национального собрания. Это была тогдашняя социал-демократия, составившаяся из мелкобуржуазных и пролетарских элементов и подготовлявшая серьезный удар против партий порядка и их представителя, лже-Бонапарта. На обратном пути Маркс и Энгельс были арестованы гессенскими войсками по подозрению в участии в восстании. Их отправили в Дармштадт и оттуда во Франкфурт, где отпустили на свободу. Тогда Маркс прямо направился в Париж, Энгельс же вернулся в Кайзерслаутерн и вступил адъютантом в доброволь­ческий отряд, составленный бывшим прусским лейтенантом Виллихом.

7 июня Маркс писал из Парижа, что там свирепствует роялистская реакция, еще более ужасная, чем при Гизо, но что вместе с тем никогда еще не было так близко колоссальное извержение рево­люционного вулкана. Эти надежды, однако, обманули его: удар, замышленный монтаньярами, по­терпел полную и довольно жалкую неудачу. Самого Маркса месть победителей настигла месяц спустя: 19 июля министр внутренних дел предписал ему через префекта полиции поселиться в департаменте Морбиан. Это был трусливый удар, «величайшая гнусность», как писал Марксу Фрейлиграт, узнав о предписании. «Даниельс считает Морбиан одной из самых нездоро­ вых местностей Франции, болотистой, изобилующей лихорадками; это — Понтийские болота Бре­ тани». Маркс не поддался на «замаскированную попытку убийства»: он сумел прежде всего от­срочить исполнение приказа, обратившись к министру внутренних дел.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 6, стр. 547, 548. — Ред. Там же, стр. 564. — Ред.

Маркс очутился в жесточайшей нужде, так как его скудные средства окончательно иссякли, и обратился к Фрейлиграту и Лассалю за помощью. Оба сделали все, что могли, чтобы помочь ему, но Фрейлиграт жаловался на неделикатность приемов Лассаля, сделавшего положение Маркса предметом обсуждения во всех пивных. Маркс был болезненно задет этим и писал 31 июля в ответ Фрейлиграту: «Я предпочитаю жесточайшую нужду публичному попрошайничеству. Я ему 1 напи­сал об этом. Вся история злит меня невыразимо » 2 . Лассалю удалось рассеять огорчение Маркса письмом, которое было преисполнено добрых намерений, хотя уверения автора в том, что он вел это дело «с крайней деликатностью», оставляли некоторые сомнения.

  • И меется в виду Лассаль. — Ред.
  • См . К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 57. — Ред.

23 августа Маркс сообщил Энгельсу, что покидает Францию, а 5 сентября писал Фрейлиграту, что его жена последует за ним 15 сентября, и он не знает, откуда добыть необходимые средства для ее переезда и поселения на новом месте. В третье изгнание Маркса сопровождала черная забо­та, и она оставалась там, пожалуй, его слишком верной спутницей.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования