В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Хоффер Э.Истинноверующий
Имя американского мыслителя Эрика Хоффера (1902-1983) все еще остается недостаточно известным нашему читателю. Его первая и, по-видимому, самая значительная из опубликованных им девяти книг - Истинноверующий, - представляет собой размышления о природе массовых движений.

Полезный совет

Если Вам трудно читать текст, вы можете увеличить размер шрифта: Вид - размер шрифта...

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторМеринг Ф.
НазваниеКарл Маркс.История его жизни
Год издания1957
РазделКниги
Рейтинг0.30 из 10.00
Zip архивскачать (1 612 Кб)
  Поиск по произведению

Глава четвертая
Фридрих Энгельс

1 Контора и казарма

Фридрих Энгельс родился 28 ноября 1820 г. в Бармене. Так же как Маркс, он не из родитель­ского дома вынес свои революционные взгляды. Как и Маркса, его толкнула на революционный путь не личная нужда, а возвышенный ум. Отец его, состоятельный фабрикант, был консервато­ром и приверженцем церкви; в религиозном отношении Энгельсу пришлось преодолеть больше, чем Марксу.

Энгельс учился в гимназии в Эльберфельде, но оставил ее за год до выпускных экзаменов и по­святил себя торговому делу. Подобно Фрейлиграту, Энгельс сделался хорошим купцом, хотя у не­го никогда не лежало сердце к «проклятой коммерции». Личность его впервые обрисовывается в письмах, которые восемнадцатилетний юноша, ученик в конторе консула Лёйпольда в Бремене, писал братьям Греберам; они были его товарищами по гимназии и теперь учились на богослов­ском факультете. В этих письмах мало говорится о торговле и торговых делах, но они содержат шутливые намеки на товарищеские попойки. Энгельс любил выпить в веселой компании уже в юные годы, как потом и в старости; и хотя он не предавался, как Гауф, грезам в бременском пив­ ном погребе городской ратуши и не воспевал его, как Гейне, но с грубоватым юмором рассказывал о «здоровой попойке» в этих стенах, освященных славными преданиями.

Подобно Марксу, Энгельс попробовал свои силы прежде всего на поэтическом поприще, но, как и Маркс, очень скоро убедился, что на этом пути лавров он не пожнет. В письме, помеченном 17 сентября 1838 г., т. е. когда ему еще не исполнилось восемнадцати лет, Энгельс сообщает, что отрешился от веры в свое поэтическое призвание под влиянием гётевских советов «Молодым по­этам». Он имеет при этом в виду две небольшие статьи Гёте, в которых великий старец объясняет, что немецкий язык достиг такой высокой ступени развития, что каждому дано изъясняться не без приятности в стихах, следовательно, не стоит придавать этой способности особое значение.

Гёте заканчивает свои советы четверостишием:

Каждый юноша пусть знает, Где ума высок полет: Муза лишь сопровождает, Но вперед не поведет.

Советы Гёте молодой Энгельс нашел чрезвычайно применимыми к себе; они ему показали, что его стихи ничего не вносят в искусство. Он решил поэтому смотреть на свое поэтическое творче­ство лишь как на «приятное дополнение», как выражается Гёте, и все же печатать иногда в журна­лах свои стихи: «Так делают другие молодцы, которые такие же, если не большие, чем я, ослы, и потому также, что этим я не подниму и не понижу уровня немецкой литературы» 1 . Грубоватый тон немецких буршей, в котором Энгельс всегда любил выражаться, не был у него признаком лег­ковесности даже и в юности: в том же письме он просил своих друзей прислать ему из Кёльна на­родные книги — «Зигфрида», «Уленшпигеля», «Елену», «Октавиана», «Шильдбюргеров», «Детей Хеймона», «Доктора Фауста», — а также писал, что изучает Якоба Бёме. «Это темная, но глубокая душа. Приходится страшно много возиться с ним, если хочешь понять что-нибудь...» 2 .

Именно это искание глубины скоро отвратило молодого Энгельса от поверхностной литерату­ры «Молодой Германии». В написанном немного позже письме, от 10 января 1839 г . 3 , он обруши­вается на этих «молодчиков» главным образом за то, что у них все выдуманное. «Этот Теодор Мундт марает, что ему в голову взбредет, о мадемуазель Тальони, «танцующей Гёте», украшает себя тем, что нахватал у Гёте, Гейне, Рахили и Штиглица, пишет забавнейшую ерунду о Беттине, но все до того современно, до того современно, что у всякого щелкопера или у какой-нибудь мо­лодой, тщеславной, сластолюбивой дамы обязательно явится охота прочесть это... А этот Генрих Лаубе! Парень без устали малюет характеры, которых не существует, пишет путевые новеллы, ко­ торые вовсе не являются таковыми, городит всякую чепуху. Это ужасно!» 4 «Новый дух» в литера­туре начался для молодого Энгельса с «раскатов грома июльской революции», «самого прекрасно­ го со времени освободительной войны» проявления народной воли. К представителям этого духа он причислял Бека, Грюна и Ленау, Иммермана и Платена, Бёрне и Гейне, а также Гуцкова, которого он так верно ставил выше других светил «Молодой Германии». В издаваемый этим «чудеснейшим, честнейшим ма­лым» журнал «Telegraph» («Телеграф») Энгельс, как видно из его письма от 1 мая 1839 г., дал ста­тью, но просил строго хранить тайну его сотрудничества, потому что иначе он попадет в «адскую передрягу».

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, 1956, стр. 264.— Ред.
  • Т ам же, стр. 265. — Ред.
  • П исьмо Энгельса датировано 20 января 1839 г. — Ред.
  • См . К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, 1956, стр. 273. — Ред.

Свободолюбивые тирады «Молодой Германии» не обманывали Энгельса относительно малой художественной ценности ее литературы. Но это отнюдь не вызывало в нем более снисходитель­ного отношения к нападкам на «Молодую Германию» со стороны реакционного и ортодоксально­го лагеря. В этих случаях он становился всецело на сторону преследуемых, подписывался даже представителем «Молодой Германии» и грозил своему другу: «Но слушай, Фриц,— писал он, — так как ты вот-вот станешь пастором, то можешь стать ортодоксом, сколько душе угодно, но если ты сделаешься пиетистом, бранящим «Молодую Германию»... то берегись, тебе придется иметь дело со мной» 1 . С такого же рода чувствами связано было его особое расположение к Берне. Кни­гу Берне против доносчика Менцеля молодой Энгельс считал в стилистическом отношении луч­ шим немецким произведением, а Гейне одновременно с этим он обзывал иногда «поросенком». То было, правда, время сильного возмущения против поэта, когда и молодой Лассаль писал в своем дневнике: «И этот человек отказался от дела свободы! И этот человек сорвал с своей головы яко­ бинскую шапку и надел на свои благородные локоны шляпу с галунами!» 2 .

Но ни Бёрне, ни Гейне и ни какой-нибудь другой поэт не указали молодому Энгельсу пути его жизни, а его удел выковал из него того, кем он стал. Энгельс был родом из Бармена и жил в Бре­ мене. Оба эти города были цитаделями северогерманского пиетизма. Избавление от оков пиетизма положило начало великой борьбе за освобождение, которой наполнена славная жизнь Энгельса. Когда он говорит о борьбе с верой своих детских лет, в тоне его звучит несвойственная ему обыч­но мягкость. «Я молюсь ежедневно, — пишет он, — даже почти целый день об истине; я стал так поступать с тех пор, как начал сомневаться, и все-таки я не могу вернуться к вашей вере...

У меня выступают слезы на глазах, когда я пишу это, я весь охвачен волнением, но я чувствую, что не погибну; я вернусь к богу, к которому стремится все мое сердце. И здесь тоже свидетельст­во святого духа, за это я жизнью ручаюсь, хотя бы в библии десять тысяч раз стояло обратное» 1 .

  • С м. К. Маркс и Ф . Энгельс, Из ранних произведений, 1956, стр. 281. — Ред. Ф. Лассаль, Дневник, Петроград 1918, стр. 127. — Ред.

С такими душевными муками молодой Энгельс отошел от Генгстенберга и Круммахера, главарей тогдашнего ортодоксального течения, на мгновение задер­жался, скорее всего в недоумении, на Шлейермахере и пришел, наконец, к Давиду Штраусу; и то­гда он признался друзьям, что для него нет больше возврата. Рационалист обычного типа, писал Энгельс, мог бы, конечно, отвернуться от штраусовских объяснений чудес естественным путем и от его пресной морали и полезть обратно в смирительную рубашку ортодоксальности; но фило­софское умозрение не может вновь спуститься с «высот, озаренных лучами зари», в «туманные низины» ортодоксальности. «Я как раз на пороге того, чтобы стать гегельянцем. Стану ли я им, я, право, еще не знаю, но Штраус так мне осветил Гегеля, что это кажется мне довольно правдопо­добным. Кроме того, его (Гегеля) философия истории как бы вычитана из моей души» 2 . Разрыв с церковностью привел непосредственно к политической ереси. По поводу одного поповского ди­фирамба тогдашнему прусскому королю, виновнику травли «демагогов», Энгельс восклицает с пылом неистового Перси 3 : «От государя я жду чего-либо хорошего только тогда, когда у него гу­дит в голове от пощечин, которые он получил от народа, и когда стекла в его дворце выбиты рево­люцией» 4 .

Этими своими взглядами Энгельс перерос «Telegraph» Гуцкова и созрел для «Deutsche Jahrbu - cher » и «Rheinische Zeitung». Он писал время от времени для этих изданий, когда служил — с ок­ тября 1841 г. до октября 1842 г. — вольноопределяющимся в гвардейской артиллерии в Берлине, в казарме у Купферграбена, неподалеку от дома, где жил и умер Гегель. Свой писательский псевдо­ним, Фридрих Освальд, принятый им вначале, чтобы не смущать консервативных и ортодоксаль­ных родных, Энгельс вынужден был сохранить по еще более веским причинам, когда надел «ко­ролевский мундир». 6 декабря 1842 г. Гуцков, желая утешить одного писателя, которого Энгельс резко раскритиковал в «Deutsche Jahrbucher», писал ему: «Печальная заслуга введения Ф. Осваль­да в литературу, к сожалению, принадлежит мне. Несколько лет тому назад один торговый слу­жащий по фамилии Энгельс прислал мне из Бремена письма о Вуппертале. Я исправил их и напе­чатал, вычеркнув слишком резкие личные нападки. С тех пор он присылал еще кое-что, причем мне регулярно приходилось все переделывать. Потом он вдруг запротестовал против поправок, принялся изучать Гегеля и стал писать в других журналах. Еще незадолго до появления рецензии о Вас я послал ему в Берлин пятнадцать талеров. Новички почти все таковы. Они обязаны нам тем, что научились ду­мать и писать, а первое же их самостоятельное выступление — духовное отцеубийство. Эта черст­вость не привела бы, конечно, ни к чему страшному, если бы ей не пошли навстречу «Rheinische Zeitung» и издание Руге». В этих словах Гуцкова слышится, ясное дело, не плач старика Моора в голодном заточении 1 , а скорее кудахтание курицы, которая видит, как высиженный ею утенок уп­лывает от нее.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, 1956, стр. 309. — Ред. Там же, стр. 330. — Ред.
  • Н еистовый Перси — персонаж трагедии Шекспира «Генрих IV». — Ред. См. К . Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, 1956, стр. 338. — Ред.

Так же как конторская служба сделала Энгельса дельным купцом, выучка в казарме сделала из него хорошего солдата. Со времени военной службы и до конца жизни военная наука была для Энгельса одним из любимых предметов его занятий. Тесным и постоянным общением с действи­тельной жизнью счастливо восполнились возможные пробелы умозрительной глубины в его фи­лософском сознании. Во время службы вольноопределяющимся Энгельс нередко принимал уча­стие в попойках берлинских «Свободных», а также отчасти и в их борьбе, написав для них не­сколько брошюр. Это относилось, конечно, к тому времени, когда их движение еще не разложи­лось. Уже в апреле 1842 г. в одном лейпцигском издательстве появилась анонимная брошюра Эн­гельса в пятьдесят пять страниц под заглавием «Шеллинг и откровение» 2 . В ней он критиковал «новейшее покушение реакции на свободную философию». Так он называл попытку Шеллинга, получившего кафедру в Берлинском университете, вытеснить своим учением об откровении геге­левскую философию. Руге думал, что брошюра написана Бакуниным, и приветствовал ее лестной похвалой: «Этот привлекательный юноша заткнет за пояс всех берлинских старых ослов» 3 , — пи­сал он. В действительности брошюра Энгельса представляла еще философию младогегельянства в его самых крайних выводах, хотя и другие критики не лишены правоты, усматривая в ней не столько резкую критику, сколько поэтически-философские излияния.

Приблизительно в то же время, под свежим впечатлением увольнения Бруно Бауэра, Энгельс напечатал, тоже под псевдонимом, в Неймюнстере близ Цюриха «Христианскую героическую по­эму» в четырех песнях — сатиру на «торжество веры» над «верховным чертом», который «пришел в великий ужас». В этой поэме Энгельс широко пользуется правом юности презирать придирчивую критику.

  • 1 Образ из драмы Шиллера «Разбойники». — Ред.
  • 2 См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, 1956, стр. 394—445. — Ред.
  • 3 A. Ruges Briefwechsel und Tagebuchblatter aus den Jahren 1825—1880. Bd I , Brl ., 1886, S . 273 (А. Руге. Переписка и дневник за 1825—1880 гг., т. I , Берлин 1886, стр. 273). — Ред.

Образец его труда дают те стихи, где он описывает себя, а также Маркса, с которым он тогда еще не был знаком лично:

... Тот, что всех левей, чьи брюки цвета перца И в чьей груди насквозь проперченное сердце, Тот длинноногий кто? То Освальд — монтаньяр! Всегда он и везде непримирим и яр. Он виртуоз в одном: в игре на гильотине, И лишь к единственной привержен каватине, К той именно, где есть всего один рефрен: Formez vos bataillons ! aux armes , citoyens !.. 1 Кто мчится вслед за ним, как ураган степной? То Т pupa черный сын с неистовой душой. Он не идет, — бежит, нет, катится лавиной, Отвагой дерзостной сверкает взор орлиный, А руки он простер взволнованно вперед, Как бы желая вниз обрушить неба свод. Сжимая кулаки, силач неутомимый Все время мечется, как бесом одержимый! 2

По окончании военной службы, в конце сентября 1842 г., Энгельс вернулся в родительский дом 3 и оттуда отправился два месяца спустя в Манчестер в качестве приказчика крупной бумагоп-рядильни «Эрмен и Энгельс» — фирмы, в которой отец его был компаньоном. Проездом через Кёльн Энгельс побывал в редакции «Rheinische Zeitung» и там впервые встретился с Марксом. Встреча их была довольно холодная, так как она произошла как раз в дни разрыва Маркса со «Свободными». Энгельс был настроен против Маркса письмами братьев Бауэров, а Маркс видел в Энгельсе единомышленника берлинских «Свободных».

2 Английская культура

Энгельс прожил тогда двадцать один месяц в Англии, и это время имело для него такое же зна­чение, как парижский год в жизни Маркса. Оба они вышли из школы немецкой философии и, ис­ходя из нее, пришли за границей к одинаковым результатам. Но Маркс уяснил себе борьбу и стремления своего времени путем изучения французской революции, а Энгельс — благодаря зна­комству с английской промышленностью.

Англия тоже пережила буржуазную революцию, даже на целое столетие раньше Франции, но именно поэтому — в гораздо менее развитых условиях. Революция вылилась в компромисс между аристократией и буржуазией, кото­рые сообща основали монархию. Английскому «среднему классу» не пришлось вести такую упор­ ную и длительную войну против королевской власти и аристократки, как французскому «третьему сословию». Во Франции историческая наука, просто оглядываясь на прошлое, поняла, что борьба «третьего сословия» была в действительности классовой борьбой, в Англии же мысль о классовой борьбе забила, так сказать, заново из свежего источника, когда пролетариат во время билля о пар­ламентской реформе 1832 г. вступил в борьбу с господствующими классами.

  • С тройте ваши батальоны! к оружию, граждане! — Ред.
  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, 1956, стр. 482, 483. — Ред.
  • Энгельс вернулся из Берлина в Бармен около 10 октября 1842 г. — Ред.

Это различие объясняется тем, что крупная промышленность гораздо глубже взрыла почву в Англии, чем во Франции. Она уничтожила старые классы и создала новые в почти осязаемом про­цессе развития. Внутренняя структура современного буржуазного общества была в Англии гораз­до более ясной, чем во Франции. Энгельс понял из истории, а также из знакомства с сущностью английской промышленности, что экономические явления, — которым до того историческая наука не придавала никакого значения или даже относилась к ним с презрением, — представляют со­бою, по крайней мере в современном обществе, решающую историческую силу, что они являются основой возникновения современных классовых противоречий, что эти классовые противоречия, полностью развившиеся благодаря росту промышленности, в свою очередь образуют основу воз­никновения политических партий, партийной борьбы и тем самым всей политической истории.

К тому же и деловые интересы Энгельса направляли его внимание прежде всего на область экономических отношений. Свое сотрудничество в «Deutsch-Franzosische Jahrbucher» он начал с критики политической экономии, как Маркс — с критики философии права. Его маленькая статья написана еще с юношеским задором, но уже свидетельствует о редкой зрелости суждений 1 . Нужно было быть немецким профессором, чтобы назвать эту статью «чрезвычайно путаным пустячком». Маркс очень верно назвал ее «гениальным наброском». Это был именно «набросок», ибо то, что Энгельс говорит об экономических теориях Адама Смита и Рикардо, далеко не имеет исчерпы­вающего характера и даже не всегда верно, а многие его возражения против них были уже, быть может, отчасти высказаны английскими и французскими социалистами. Но действительно гени­альной была попытка вывести все противоречия буржуазной экономии из истинного ее источника — частной собственности. Этим Энгельс пошел дальше Прудона, который пытался бороться про­тив частной собственности, оставаясь на ее же почве. В этой статье Энгельс писал об обесчеловечивающем влиянии капиталистической конкуренции, о мальтусовской теории народонаселения, о неустанно растущей лихорадочности капиталистического производства, о кризисах и законе о заработной плате, об успехах науки, ко­торые при господстве частной собственности превращаются из средства освобождения человече­ства в средство все большего порабощения рабочего класса, и т. д. Сказанное им содержало пло­дотворные корни научного коммунизма в области экономической, и Энгельс, действительно, пер­вый открыл эти корни.

  • 1 Имеются в виду «Наброски к критике политической экономии». См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 1, стр. 544—571. — Ред.

Он сам слишком скромно судил о своих заслугах. Однажды он сказал, что окончательная, точ­ная формулировка его экономических положений принадлежит Марксу. Он говорил также: «Маркс стоял выше, видел дальше, обозревал больше и скорее всех нас» 1 — и находил, что Маркс, в конце концов, сам бы открыл все, что сказано было им, Энгельсом. На самом же деле, в их моло­ дые годы в той области, в которой должен был произойти и действительно произошел решитель­ный бой, Энгельс был тем, кто давал, а Маркс тем, кто воспринимал. Маркс был, несомненно, бо­лее одарен в философском отношении и, прежде всего, прошел более систематическую школу мышления. Из желания позабавиться детскими гаданиями на тему «если бы да кабы», ничего об­щего, впрочем, не имеющими с историческим исследованием, можно было бы задаться вопросом, справился ли бы Энгельс с их общей задачей в ее более сложном французском виде так, как с нею справился Маркс. Но ту же задачу в более простой английской форме Энгельс разрешил не менее удачно, и эта заслуга его недостаточно оценена. Впрочем, если рассматривать его критику поли­тической экономии лишь с односторонней экономической точки зрения, то кое-что может вызвать возражения. Тем, чем она выделяется и что знаменовало в ней существенный прогресс, автор обя­зан диалектической школе Гегеля.

Философская исходная точка зрения выступает осязаемо и во второй статье, напечатанной Эн­гельсом в «Deutsch-Franzosische Jahrbucher». Он изображал в ней положение Англии, разбирая од­но произведение Карлейля, которое он отметил как единственную достойную внимания книгу из литературной жатвы целого года. Такая бедность была характерной противоположностью фран­цузскому богатству. Энгельс писал по этому поводу о духовном истощении английской аристо­кратии и буржуазии. Он утверждал, что образованный англичанин, по которому на континенте су­дят об английском национальном характере, — самый презренный раб под солнцем, утопающий в своих предрассудках, главным образом религиозных. «Лишь неизвестная континенту часть английской нации, лишь рабочие, па­рии Англии, бедняки действительно достойны уважения, несмотря на всю их грубость и на. всю их деморализацию. От них-то и придет спасение Англии; они представляют собой еще пригодный для творчества материал; у них нет образования, но нет и предрассудков, у них есть еще силы для великого национального дела, у них есть еще будущее» 1 . Энгельс указывал на то, как, выражаясь по Марксу, философия начинает пускать корни на этой «наивной народной почве»: штраусовская «Жизнь Иисуса», которую ни один благопристойный писатель не решался переводить и ни один пользующийся авторитетом издатель — печатать, вышла в переводе одного социалистического агитатора, и ее распространяли выпусками ценою в один пенс среди рабочих в Лондоне, Бирмин-гаме и Манчестере.

  • К . Маркс и Ф . Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. II, 1955, стр. 366. — Ред.

Энгельс перевел «наилучшие из удивительно ярких мест, часто встречающихся в книге» Кар-лейля, рисующей положение Англии в самых мрачных красках. Но он возражал, ссылаясь на Бру­ но Бауэра и Фейербаха, против метода спасения, который предлагал Карлейль: против новой рели­ гии, пантеистического культа героев и тому подобного. Он доказывал, что все возможности рели­гии исчерпаны, в том числе и пантеизм, с которым тезисы Фейербаха в «Anekdota» покончили на­всегда. «До сих пор вопрос всегда гласил: что есть бог? — и немецкая философия разрешила его так: бог — это человек. Человек должен лишь познать себя самого, сделать себя самого мерилом всех жизненных отношений, дать им оценку сообразно своей сущности, устроить мир истинно по-человечески, согласно требованиям своей природы, — и тогда загадка нашего времени будет им разрешена» 2 . И как Маркс истолковал фейербаховского человека как сущность человека, как госу­ дарство, общество, так Энгельс увидел в человеческой сущности историю, которая «для нас все», которая стоит выше для нас, чем для всех прежних философских направлений, выше даже, чем для Гегеля, ибо для него, в конце концов, она служила только проверкой его логической конструк­ции.

Чрезвычайно интересно проследить по статьям, которые Энгельс и Маркс напечатали (каждый по две) в «Deutsch-Franzosische Jahrbucher», как у них обоих зарождались одинаковые мысли, только по-иному окрашенные: у одного — в свете французской революции, у другого — в свете английской промышленности, этих двух великих исторических переворотов, с которых начинает­ся история современного буржуазного общества. При таком различии окраски мысли их все же по существу одинаковы. Если Маркс выводил из человеческих прав анархическую сущность буржуазного общества, то Энгельс следующим образом толковал конкуренцию, «главную категорию экономиста, его любимейшую дочь»: «Что должны мы думать о таком законе, который может проложить себе путь только посредством периодических революций? Это и есть естественный за­кон, покоящийся на том, что участники здесь действуют бессознательно» 1 . Если Маркс пришел к выводу, что человеческая эмансипация осуществится только тогда, когда человек путем организа­ ции своих сил в силы общественные сделается родовым существом, то Энгельс соответственно этому говорит следующее: производите сознательно, как люди, а не бессознательно, как разроз­ ненные атомы, и тогда вы покончите со всеми искусственными и беспочвенными противоречиями. Отсюда видно, как тождество их мысли приводит почти к совпадению словесного выражения.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 1, стр. 574. — Ред. Там же, стр. 593. — Ред.

3 «Святое семейство»

Первой совместной работой Маркса и Энгельса было их сведение счетов со своей философской совестью. Оно облеклось в форму полемики против «Allgemeine Literatur-Zeitung» («Всеобщей ли­тературной газеты»), которую Бруно Бауэр издавал в Шарлоттенбурге с декабря 1843 г. вместе со своими братьями Эдгаром и Эгбертом.

В этом органе берлинские «Свободные» пытались обосновать свое мировоззрение, или то, что они называли таковым. Фрёбель приглашал Бруно Бауэра работать в «Deutsch-Franzosische Jahrbu - cher », но тот в конце концов не решился примкнуть к этому изданию и продолжал твердо дер­жаться своего философского самосознания. Упорство Бауэра объясняется в сущности не только тем, что его личное самосознание было очень больно задето Марксом и Руге. Его едкие замечания о «блаженной памяти «Rheinische Zeitung»», о «радикалах», об «умниках 1842 года» имели, с его точки зрения, свою реальную основу. Быстрота и основательность, с которыми романтическая ре­акция уничтожила «Deutsche Jahrbucher» и «Rheinische Zeitung», как только они повернули от фи­лософии к политике, и полное равнодушие «массы» к такой «резне» «духа» убедили Бауэра, что этот путь никуда не ведет. Он видел единственное спасение в возврате к чистой философии, к чис­ той теории, к чистой критике, и в области идеологической заоблачности ему нетрудно было воз­вести философию во всемогущего властелина мира.

Программу «Allgemeine Literatur-Zeitung», поскольку вообще эта программа представляла нечто понятное, Бруно Бауэр изложил в следующих словах: «Все великие дела прежней истории были ошибочны с самого начала и не имели настоящего успеха, потому что ими интересовалась и восторгалась масса. Или же они кон­ чались самым жалким образом, потому что их руководящая идея была такого рода, что ей суждено было довольствоваться поверхностным пониманием и таким образом рассчитывать на одобрение массы». Противоположность между «духом» и «массой» проходила красной нитью через все, что писалось в «Literatur-Zeitung»; она говорила, что дух знает теперь, где обретается его единствен­ный противник: в самообмане и бессодержательности массы. в следующих словах: «Все великие дела прежней истории были ошибочны с самого начала и не имели настоящего успеха, потому что ими интересовалась и восторгалась масса. Или же они кон­ чались самым жалким образом, потому что их руководящая идея была такого рода, что ей суждено было довольствоваться поверхностным пониманием и таким образом рассчитывать на одобрение массы». Противоположность между «духом» и «массой» проходила красной нитью через все, что писалось в «Literatur-Zeitung»; она говорила, что дух знает теперь, где обретается его единствен­ный противник: в самообмане и бессодержательности массы.

  • С м. К. Маркс и Ф . Энгельс, Соч., 2 изд., т. 1, стр. 559, 561. — Ред.

В соответствии с этим газета Бауэра относилась с осуждающей пренебрежительностью ко всем «массовым» движениям современности, к христианству и еврейству, к пауперизму и социализму, к французской революции и английской промышленности. Энгельс выразился еще не слишком невежливо, написав о направлении газеты: «Она является и остается старой бабой; она — увядшая и вдовствующая гегелевская философия, которая подрумянивает и наряжает свое высохшее до от­вратительнейшей абстракции тело и с вожделением высматривает все уголки Германии в поисках жениха» 1 . Гегелевская философия была действительно доведена Бауэрами до абсурда. У Гегеля абсолютный дух всегда лишь задним числом проявляется в сознании философа как творческий мировой дух, и этим он в сущности говорил, что абсолютный дух делает и историю только в вооб­ражении. Гегель поэтому очень настойчиво предостерегал от ложного предположения, что фило­софствующий индивид и является сам абсолютным духом; Бауэры же и их приверженцы, напро­тив, считали себя самих воплощением критики, абсолютного духа, который через них осознанно выполняет свою роль мирового духа в противоположность остальному человечеству. Эти грезы должны были скоро испариться даже в философской атмосфере Германии, ибо и в кругу самих «Свободных» «Allgemeine Literatur-Zeitung» встретила довольно холодный прием. Ни Кёппен, ко­ торый и без того держался в стороне, ни Штирнер не примкнули к ней. Последний даже, напротив, втихомолку готовился разделаться с ней. Не удавалось также залучить Мейена и Рутенберга, и Бауэрам пришлось, за единственным исключением — Фаухера, довольствоваться третьестепен­ным составом «Свободных» — некиим Юнгницом и псевдонимом Шелига — прусским лейтенан­том фон Цыхлинским. Он умер в 1900 г. в чине генерала-от-инфантерии. Весь этот мираж бес­следно рассеялся в течение одного года, никем не оплаканный. «Literatur-Zeitung» не только умер­ла, но уже была забыта, когда Маркс и Энгельс выступили против нее в своей книге.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 2, стр. 21. — Ред.

Это обстоятельство было весьма неблагоприятно для их первого общего произведения — «Кри­тики критической критики», как они сами его окрестили, или «Святого семейства» — это заглавие дано было книге по предложению издателя. Противники сейчас же стали вышучивать авторов, го­воря, что они ломятся в открытую дверь. Да и Энгельс сам, получив книгу в готовом виде, выска­ зался в том смысле, что она превосходна, но слишком объемиста. Величественное пренебрежение, с которым в ней трактовалась критическая критика, находилось в досадном противоречии с разме­ром книги — ее двадцатью двумя листами. Энгельс к тому же считал, что большая часть содержа­ ния будет непонятна широкой публике и не представит общего интереса. В настоящее время это мнение еще более верно, чем тогда. Но зато книга приобрела очарование, которое не ощущалось, или по крайней мере не в такой степени ощущалось, при ее появлении.

Один новейший критик, отметив все ее недостатки, придирки к словам, пустые споры и даже чудовищные изгибы мысли, говорит, что книга эта содержит несколько прекраснейших открове­ ний гения; эти страницы, по его мнению, по мастерству формы, по железной выкованности языка принадлежат к лучшему, что Маркс когда-либо написал.

Маркс проявляет себя в этих местах книги мастером плодотворной критики, которая побивает идеологическое воображение фактами. Она творит разрушая и созидает низвергая. Критической болтовне Бруно Бауэра о французском материализме и французской революции Маркс противо­поставил блестящие очерки этих исторических явлений. На разглагольствование Бруно Бауэра о противоположности между «духом» и «массой», «идеей» и «интересом» Маркс холодно возража­ет: « «Идея» неизменно посрамляла себя, как только она отделялась от « интереса»». Всякий мас­совый интерес, который отстаивал себя в истории, переходил обыкновенно при выступлении на мировую арену в форме идей далеко за свои действительные пределы и отождествлялся с челове­ческим интересом вообще. Это иллюзии, которые Фурье называет тоном каждой исторической эпохи. «Интерес буржуазии в революции 1789 г., далекий от того, чтобы быть «неудачным», все «выиграл» и имел «действительный успех», как бы впоследствии ни рассеялся дым «пафоса» и как бы ни увяли «энтузиастические» цветы, которыми он украсил свою колыбель. Этот интерес был так могущественен, что победоносно преодолел перо Марата, гильотину террористов, шпагу Наполеона, равно как и католицизм и чистокровность Бурбонов» 1 . В 1830 г. буржуазия осущест­вила свои желания 1789 г., с той только разницей, что закончилось ее политическое просвещение. В конституционно-парламентском строе она не стремилась больше к осуществлению идеального государства, блага всего мира и к достижению общечеловеческих целей, а видела в нем официальное выражение своей исключительной власти и политическое признание своего обособленного интереса. Ошибочной революция была только для той массы, политическая идея которой не являлась идеей ее действительного интереса. Истинный жизненный принцип ее не совпадал поэтому с жизненным принципом революции. Реальные усло­вия освобождения массы существенно отличались от условий, в рамках которых буржуазия могла добиться освобождения для себя и для общества вообще.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 2, стр. 89. — Ред.

Бруно Бауэр утверждал, что государство сплачивает атомы гражданского общества; Маркс, возражая ему, объяснял сплоченность этого общества тем, что они являются атомами только в представлении, на небе своего воображения; в действительности же они — существа, чрезвычайно отличающиеся от атомов, т. е. не божественные эгоисты, а эгоистичные люди. «Только политиче­ское суеверие способно еще воображать в наше время, что государство должно скреплять граж­данскую жизнь, между тем как в действительности, наоборот, гражданская жизнь скрепляет госу­дарство» 1 . На пренебрежительные слова Бауэра о значении промышленности и природы для исто­рического познания Маркс отвечает вопросом: полагает ли критическая критика, что ока в позна­нии исторической действительности подошла хотя бы к началу, пока она исключает из историче­ского движения теоретическое и практическое отношение человека к природе, естественные науки и промышленность? «Подобно тому как она отделяет мышление от чувств, душу от тела, себя са­мое от мира, точно так же она отрывает историю от естествознания и промышленности, усматри­вая материнское лоно истории не в грубо-материальном производстве на земле, а в туманных об­лачных образованиях на небе» 2 .

Как Маркс вступился перед критической критикой за французскую революцию, так Энгельс — за английскую промышленность. Ему пришлось при этом иметь дело с молодым Фаухером, кото­рый из всех сотрудников «Allgemeine Literatur-Zeitung» еще более других считался с земной дей­ствительностью. Любопытно читать, как верно Энгельс разъяснял тогда капиталистический закон заработной платы, который двадцать лет спустя при выступлении Лассаля он посылал в преиспод­нюю, называя его «гнилым рикардовским законом». При всех грубых ошибках, в которых его уличил Энгельс, — Фаухер в 1844 г. не знал, что английские коалиционные запреты были унич­тожены в 1824 г., — со стороны Энгельса имели иногда место и придирки к словам. Ошибался и Энгельс в одном существенном пункте, правда, в иную сторону, чем Фаухер. Последний вышучивал билль о десятичасовом рабочем дне лорда Эшли, говоря, что это — «ничтожная срединная мера», которая не с корнем вырывает зло; Энгельс же принимал его за выражение — правда, возможно более мягкое — безусловно радикального принципа, ибо он не только в состоянии занести топор над внешней торговлей и тем самым над фабричной системой, но и глубоко подрубить ее корни. Энгельс, а вместе с ним и Маркс видели тогда в билле лорда Эшли попытку наложить на крупную промышленность реакционные оковы, которые будут неми­нуемо снова и снова разбиваться при системе капиталистического общества 1 .

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 2, стр. 134. — Ред. Там же, стр. 166. — Ред.

От своего философского прошлого Энгельс и Маркс освободились еще не вполне. С первой же строки предисловия они выдвигают «реальный гуманизм» Фейербаха против спекулятивного идеализма Бруно Бауэра. Они безусловно признают гениальные выводы Фейербаха, признают за ним заслугу создания великих и мастерских основных положений для критики всякой метафизики, признают, что он поставил человека на место старого философского суррогата, в том числе и бес­конечного самосознания. Но через гуманизм Фейербаха они идут дальше — к социализму, через абстрактного человека — к историческому человеку и с изумительной проницательностью разби­раются в сложнейших вопросах социализма. Они раскрывают тайну игры в социализм, которой тешилась сытая буржуазия. Даже человеческая нужда и самое глубокое падение, вынуждающее принимать милостыню, служат на потеху денежной и культурной аристократии, принося удовле­ творение ее эгоизму, приятно возбуждая ее высокомерие. В этом весь смысл многочисленных бла­ готворительных обществ во Франции, в Германии, многочисленных донкихотских затей с благо­творительными целями в Англии, всяческих концертов, балов, спектаклей, кухонь для бедных, даже общественных подписок для пострадавших при разных катастрофах.

Из великих утопистов «Святое семейство» больше всего заимствовало в идейном отношении у Фурье. Но Энгельс уже отделял Фурье от фурьеризма; он говорил, что разбавленный водой фурье­ризм, тот, который проповедовала «D e mocratie pacifique», есть не что иное, как социальное учение части филантропической буржуазии. Он и Маркс всегда настойчиво подчеркивали то, чего не по­нимали и великие утописты: историческое развитие, самостоятельное движение рабочего класса. Возражая Эдгару Бауэру, Энгельс писал: «Критическая критика не создает ничего, рабочий созда­ет все, до такой степени все, что он также и своими духовными творениями посрамляет всю кри­тику. Английские и французские рабочие являются лучшим свидетельством этого» 1 . А пресловутую, якобы взаимоис­ключающую противоположность между «духом» и «массой» Маркс устранял, между прочим, и тем замечанием, что коммунистической критике утопистов тотчас же ответило практически дви­жение огромной массы. Нужно ознакомиться с любознательностью, умственной работой, духов­ной энергией, неутомимой жаждой умственного развития, проявляемыми французскими и англий­скими рабочими, чтобы составить себе представление о человеческом благородстве этого движе­ния.

  • 1 См. работу К. Маркса и Ф. Энгельса «Святое семейство, или Критика критической критики», гл. 2 (Соч., 2 изд., т. 2, стр. 12—17). — Ред.

Понятно поэтому, что Маркс особенно сильно возмущался безвкусием перевода и в особенно­сти комментариев, которыми Эдгар Бауэр согрешил в «Allgemeine Literatur-Zeitung» против Пру-дона. Конечно, утверждение, что Маркс возвеличивал в «Святом семействе» того же Прудона, ко­ торого несколько лет спустя так резко критиковал, есть лишь академическая уловка. Маркс только восставал против пустых разглагольствований, которыми Эдгар Бауэр затемнял истинные заслуги Прудона. Маркс признавал, что Прудон открыл новые пути в области политической экономии, так же как он признавал подобные заслуги Бруно Бауэра в области критики теологии. Но вместе с тем он нападал на узость подхода Бруно Бауэра к вопросам теологии и Прудона — к вопросам поли­тической экономии.

Прудон рассматривал собственность как внутреннее противоречие с точки зрения буржуазной экономии, а Маркс говорил, опровергая его: «Частная собственность как частная собственность, как богатство, вынуждена сохранять свое собственное существование, а тем самым и существова­ние своей противоположности — пролетариата. Это — положительная сторона антагонизма, удовлетворенная в себе самой частная собственность.

Напротив, пролетариат как пролетариат вынужден упразднить самого себя, а тем самым и обу­словливающую его противоположность — частную собственность, — делающую его пролетариа­том. Это — отрицательная сторона антагонизма, его беспокойство внутри него самого, упразд­ненная и упраздняющая себя частная собственность...

Таким образом, в пределах всего антагонизма частный собственник представляет собой консер­вативную сторону, пролетарий — разрушительную. От первого исходит действие, направленное на сохранение антагонизма, от второго — действие, направленное на его уничтожение.

Правда, частная собственность в своем экономическом движении сама толкает себя к своему собственному упразднению, но она делает это только путем не зависящего от нее, бессознательно­ го, против ее воли происходящего и природой самого объекта обусловленного развития, только путем порождения пролетариата как пролетариата, — этой нищеты, сознающей свою духовную и физическую нищету, этой обесчеловеченности, соз­нающей свою обесчеловеченность и потому самое себя упраздняющей. Пролетариат приводит в исполнение приговор, который частная собственность, порождая пролетариат, выносит себе са­мой, точно так же как он приводит в исполнение приговор, который наемный труд выносит само­му себе, производя чужое богатство и собственную нищету. Одержав победу, пролетариат никоим образом не становится абсолютной стороной общества, ибо он одерживает победу, только упразд­няя самого себя и свою противоположность. С победой пролетариата исчезает как сам пролетари­ат, так и обусловливающая его противоположность — частная собственность» 1 .

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 2, стр. 21. — Ред.

В то же время Маркс решительно отвергает предположение, что он возводит пролетариев в бо­ гов, приписывая им эту всемирно-историческую роль: «Скорее наоборот. Так как в оформившемся пролетариате практически закончено отвлечение от всего человеческого, даже от видимости чело­ веческого; так как в жизненных условиях пролетариата все жизненные условия современного об­щества достигли высшей точки бесчеловечности; так как в пролетариате человек потерял самого себя, однако вместе с тем не только обрел теоретическое сознание этой потери, но и непосредст­венно вынужден к возмущению против этой бесчеловечности велением неотвратимой, не под­дающейся уже никакому прикрашиванию, абсолютно властной нужды, этого практического вы­ражения необходимости,— то ввиду всего этого пролетариат может и должен сам себя освобо­дить. Но он не может освободить себя, не уничтожив своих собственных жизненных условий... не уничтожив всех бесчеловечных жизненных условий современного общества, сконцентрированных в его собственном положении. Он не напрасно проходит суровую, но закаляющую школу труда. Дело не в том, в чем в данный момент видит свою цель тот или иной пролетарий или даже весь пролетариат. Дело в том, что такое пролетариат на самом деле и что он, сообразно этому своему бытию, исторически вынужден будет делать. Его цель и его историческое дело самым ясным и непреложным образом предуказываются его собственным жизненным положением, равно как и всей организацией современного буржуазного общества» 2 . И Маркс все снова и снова подчерки­вал, что значительная часть английского и французского пролетариата уже сознает свою истори­ческую задачу и неустанно работает над тем, чтобы довести это сознание до полной ясности.

Наряду со многими свежими родниками, из которых бьет струя жизни, в «Святом семействе» встречаются и некоторые бесплодные места. К таковым относятся две длинные главы, посвященные невообразимой мудрости почтенно­го Шелиги, и они составляют тяжкое испытание для терпения читателя. Чтобы наиболее справед­ ливо судить о книге Маркса и Энгельса, следует рассматривать ее как импровизацию, каковой она, по-видимому, и была. Как раз в те дни, когда состоялось личное знакомство Энгельса и Маркса, получен был в Париже восьмой выпуск «Allgemeine Literatur-Zeitung», и в нем Бруно Бауэр, прав­да, скрытым образом, но вместе с тем очень едко пытался оспаривать взгляды, к которым пришли Маркс и Энгельс в «Deutsch-Franzosische Jahrbucher».

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 2, стр. 38—39. — Ред. Там же, стр. 40. — Ред.

Тогда, быть может, и зародилась у них мысль ответить прежнему другу в задорно веселом тоне маленьким памфлетом, который предполагалось издать как можно скорее. Энгельс действительно тотчас же написал свою часть, занимающую немногим больше листа, и очень удивился, узнав, что Маркс растягивает книгу на двадцать печатных листов. Ему казалось «курьезным» и «комичным», что при столь незначительном объеме его вклада в книгу имя его тоже стояло на заглавном листе и даже на первом месте. Маркс взялся, очевидно, за работу со свойственной ему обстоятельно­стью, и при этом, по известному и очень верному определению, у него, вероятно, не хватило вре­мени, чтобы быть кратким; впрочем, быть может, он растянул материал для того, чтобы восполь­зоваться цензурной свободой, предоставлявшейся книгам объемом более чем в двадцать печатных листов.

Авторы «Святого семейства» оповещали читателей, что их полемическая книга есть лишь пред­ вестник самостоятельных произведений, в которых они — каждый в отдельности — изложат свое отношение к новейшим философским и социальным учениям. Насколько это намерение было серьезно, видно из того факта, что Энгельс уже закончил в рукописи первое из этих самостоятель­ных произведений, когда он получил первый печатный экземпляр «Святого семейства».

4 Обоснование социализма

Этот труд назывался «Положение рабочего класса в Англии» и вышел летом 1845 г. в Лейпциге у Виганда, бывшего издателя «Deutsche Jahrbucher»; за несколько месяцев до того Виганд издал «Единственного» Штирнера 1 . В то время как Штирнер, этот последний отпрыск гегельянства, из­ лагал плоскую мудрость капиталистической конкуренции, Энгельс установил в своей книге основные положения для тех немецких теоретиков, которые — а это были почти все — пришли через Фейербаха и его упразднение гегелевской спекулятивной философии к коммунизму и социализму. Он изобразил положение английского рабочего класса во всей его ужасающей, но характерной для господства буржуазии действительности.

  • 1 Имеется в виду книга: М. Stirner , Der Einzige und sein Eigenthum ( М . Штирнер, Единственный и его собствен­ность), изданная в Лейпциге в 1845 г. — Ред.

Когда Энгельс почти пятьдесят лет спустя вновь издал эту свою книгу, он назвал ее одной из фаз в эмбриональном развитии современного международного социализма. Он прибавил к этому: и подобно тому, как человеческий зародыш на самых ранних ступенях своего развития воспроиз­водит еще жаберные дуги наших предков — рыб, так и в этой книге повсюду можно найти следы происхождения современного социализма от одного из его предков — немецкой классической фи­лософии. Это, однако, верно лишь с тем ограничением, что следы эти еще менее заметны в «По­ложении рабочего класса», чем в статьях, напечатанных Энгельсом в «Deutsch-Franzosische Jahr - bucher ». Тут нет больше речи ни о Бруно Бауэре, ни о Фейербахе, а о «друге Штирнере» Энгельс лишь упоминает несколько раз, чтобы его слегка подразнить. О существенном влиянии немецкой философии на эту книгу можно говорить никак не в смысле отсталости, а лишь в неоспоримо про­грессивном смысле.

Главное значение книги состоит отнюдь не в изображении пролетарской нужды, создавшейся в Англии при господстве капиталистического способа производства. В этом отношении у Энгельса были предшественники — Бюре, Гаскелл и другие, на которых он часто ссылается. Даже подлин­ное возмущение против социального строя, обрекающего рабочие массы на самые страшные стра­дания, потрясающе правдивое описание этих страданий, глубокое и истинное сочувствие жертвам капиталистического социального строя — все это еще не составляет самого характерного в книге Энгельса. Наиболее поразительна и вместе с тем исторически значительна в ней та проницатель­ность, с которой двадцатичетырехлетний автор постиг дух капиталистического способа производ­ства и объяснил, исходя из него, не только возвышение, но и неминуемое падение буржуазии, не только нищету, но и грядущее избавление пролетариата. Цель книги заключалась в том, чтобы по­казать, каким образом крупная промышленность создает современный рабочий класс, делая из не­го обесчеловеченную умственно и нравственно, приниженную до уровня животных, физически расшатанную расу, и вместе с тем — как современный рабочий класс в силу исторической диалек­тики, законы которой выяснены каждый в отдельности, развивается и должен развиваться для то­го, чтобы быть в состоянии ниспровергнуть своего творца. Путь к господству пролетариата над Англией Энгельс усматривал в слиянии рабочего движения с социализмом.

Дать такое исследование, однако, способен был лишь тот, у кого диалектика Гегеля вошла в плоть и кровь и кто сумел поставить ее с головы на ноги. Тем самым в книге Энгельса дана была основа социализма, что и составляло намерение автора. То большое впечатление, однако, которое книга Энгельса произвела при своем появлении, вызвано было не этим, а ее чисто фактическим содержанием. Если — как с комичным самомнением выразился один академический педант — книга Энгельса сделала социализм «допустимым в университете», то лишь в том смысле, что не один профессор обломал об нее свое ржавое копье. Прежде всего ученая критика торжествовала по поводу того, что все же революция, которую Энгельс видел уже у ворот Англии, не наступала. Он сам, однако, с полным правом утверждал пятьдесят лет спустя, что его не удивляет, если и не сбылись те или иные предсказания, сделанные им с «юношеской горячностью», а поразительно, напротив, что столь многое из них сбылось, хотя и не в таком «слишком близком будущем», как он предполагал.

В настоящее время «юношеская горячность», ожидавшая многого «в слишком близком буду­щем», составляет одно из наибольших очарований книги Энгельса. Без этой тени был бы немыс­лим и проливаемый книгой свет. Гениальное прозрение, угадывая будущее в настоящем, видит грядущее острее и тем самым более близким, чем «здравомыслящий» человеческий рассудок; по­следнему труднее привыкнуть к мысли, что не обязательно ровно в полдень подавать суп на стол. С другой стороны, тогда и помимо Энгельса многие считали, что в Англии революция уже у две­рей. Об этом говорил и «Times» («Времена»), главный орган английской буржуазии. Но нечистая совесть только боялась в революции разбоев и поджогов, пророческому же взору социалиста от­крывалось появление новой жизни из развалин старого.

«Юношеский пыл» Энгельса проявлялся в течение зимы 1844/1845 г. не только в этой книге. В то время как он ковал ее на наковальне, на огне у него раскалялось новое железо: наряду с про­должением этой же книги (по замыслу Энгельса, она должна была стать лишь отдельной главой более обширной работы о социальной истории Англии) Энгельс собирался издавать совместно с Мозесом Гессом социалистический ежемесячник и затем также библиотеку иностранных социали­ стических писателей, написать критический разбор Листа и многое другое. Он неустанно призы­вал к работе и Маркса, с которым у него было много общих планов. «Постарайся, — писал он ему, — скорее кончить свою книгу по политической экономии, даже если тебя самого она во многом еще не удовлетворяет. Все равно, умы уже созрели, и надо ковать железо, пока оно горячо... пора сделать это. Постарайся поэтому кончить до апреля. Делай, как я. Назначь себе срок, к которому ты обязательно должен быть готов, и позаботься, чтобы книга была скорее напечатана. Если ты не можешь сделать этого в Париже, то печатай в Мангейме, Дармштадте или где-нибудь еще. Важно, чтобы книга появилась как можно скорей» 1 . Даже отно­сительно «удивившей его» растянутости «Святого семейства» Энгельс утешался тем, что и это не беда: «Это хорошо, по крайней мере появится многое из того, — писал он, — что иначе еще долго лежало бы в твоем письменном столе» 2 . Как часто приходилось ему в течение дальнейших десяти­ летий обращаться к Марксу с подобными словами!

Но нетерпеливый в своих призывах к работе, Энгельс вместе с тем с величайшим терпением помогал Марксу, когда его гений тяжело боролся с самим собой и когда Маркса к тому же теснили житейские невзгоды. Как только до Бармена дошло известие, что Маркса выслали из Парижа, Эн­гельс счел необходимым открыть подписку, «чтобы коммунистически распределить между нами все причиненные тебе лишние расходы». Сообщая Марксу, что подписка «пошла хорошо», он прибавляет: «Так как я не знаю, хватит ли этого, чтобы ты мог устроиться в Брюсселе, то, само со­бой разумеется, мой гонорар за первую английскую статью, который я скоро получу хотя бы ча­стью и без которого я могу обойтись, так как займу у отца, я предоставляю с величайшим удо­вольствием в твое распоряжение. Эти собаки не должны, по крайней мере, радоваться, что поста­вили тебя в затруднительное денежное положение» 3 . И в течение целой человеческой жизни Эн­гельс неутомимо защищал своего друга от «этой радости собак».

Несмотря на легкий тон Энгельса в его юношеских письмах, сам он отнюдь не был легкомыс­лен по характеру. Той «первой английской штуке», о которой он так пренебрежительно писал, придают весьма большой вес семь десятков лет, минувшие с тех пор; это было произведение, со­ ставившее эпоху, первый великий документ научного социализма. Энгельсу было двадцать четыре года, когда он написал свою книгу, вытряхнув ею даже столбы пыли из академических париков. Но Энгельс не был скороспелым талантом, который быстро расцветает в душном тепличном воз­духе и потом еще быстрее увядает. Его «юношеский пыл» исходил из подлинного солнечного пламени высоких мыслей, согревавшего еще его старость, так же как оно согревало его молодость.

Он жил в то время в доме своих родителей «тихой спокойной жизнью, благодушной и добропо­рядочной», как только мог желать себе «завзятейший филистер». Однако скоро ему это надоело, и только «огорченные лица» стариков родителей побудили его еще раз вернуться к коммерции. Но он решил во всяком случае уехать весной и прежде всего на­ правиться в Брюссель. «Семейные нелады» еще более осложнились вследствие коммунистической пропаганды в Бармене — Эльберфельде, так как Энгельс принимал в ней деятельное участие. Он писал Марксу о трех коммунистических собраниях, из которых на первом присутствовало 40 че­ловек, на втором — 130, на третьем — 200. «Успех колоссальный,— писал он. — Коммунизм яв­ляется главной темой разговоров, и каждый день приносит нам новых приверженцев. Вупперталь-ский коммунизм — уже факт и почти сила» 1 . Эта «сила», правда, рассеялась по простому приказу полиции и вообще имела довольно странный вид. Энгельс сам сообщал, что только пролетариат держался в стороне от этого коммунистического движения, которым «самые глупые, беззаботные, проникнутые филистерством люди, ничем в мире не интересовавшиеся, начинают увлекаться...» 2 .

  • С м К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, 1953, стр. 13, 14. — Ред.
  • Т ам же, стр. 14. — Ред.
  • См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXI, стр. 13. — Ред.
  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXI, стр. 14. — Ред. Там же. — Ред.

Это плохо вязалось с тем, что Энгельс писал в то же время о перспективах английского проле­тариата. Но таков он и был: чудесный человек с головы до пят, всегда впереди, бодрый, зоркий, неутомимый и не без той привлекательной наивности, которая так к лицу восторженной и храброй молодости.

Глава пятая
Брюссельское изгнание

1 «Немецкая идеология»

После высылки из Парижа Маркс переселился со своей семьей в Брюссель. Энгельс выразил опасение, что ему будут чинить неприятности и в Брюсселе; и Марксу действительно пришлось испытать стеснения с первых же дней.

В письме к Генриху Гейне Маркс сообщал, что сейчас же по прибытии в Брюссель он был при­глашен в «ведомство общественной безопасности», где от него потребовали письменного обяза­тельства не печатать ни одной строчки по вопросам текущей бельгийской политики. Такое обяза­тельство Маркс выдал со спокойной совестью, ибо у него не было ни намерения, ни возможности заняться этими вопросами. Прусское правительство продолжало, однако, делать бельгийскому министерству представления о высылке Маркса. Ввиду этого Маркс еще в том же году, 1 декабря 1845 г., вышел из прусского подданства.

Однако ни тогда, ни после Маркс не принял подданства никакого другого государства, хотя временное правительство французской республики в знак своего уважения сделало ему такое предложение весною 1848 г. Как и Гейне, Маркс не пожелал перейти в иностранное подданство, между тем как Фрейлиграт, немецкий патриотизм которого столь часто ставили в пример обоим этим «людям без отечества», сделавшись эмигрантом, ни на минуту не поколебался натурализо­ваться в изгнании в Англии.

Весною 1845 г. в Брюссель приехал и Энгельс. Оба друга отправились в Англию 1 , где они в те­чение шести недель путешествовали в целях ее изучения. Во время этого пребывания в Англии Маркс, который уже в Париже начал изучать Мак-Куллоха и Рикардо, ближе познакомился с анг­лийской экономической литературой. Но, по собственным словам Маркса, он на этот раз успел заглянуть только в те книги, которые можно было достать в Манчестере, и познакомиться с теми сочинениями и выписками, которые были у Энгельса.

  • О коло 12 июля 1845 г. — Ред.

Энгельс работал уже во время первого пребывания в Англии в органе Роберта Оуэна «New Moral World » («Новый нравственный мир») и в газете чартистов «Northern Star» («Северная звез­да»). Своей второй поездкой он воспользовался для того, чтобы возобновить старые знакомства. И, таким образом, оба друга завязали новые связи как с чартистами, так и с социалистами.

После этой поездки Маркс и Энгельс приступили вновь к работе над совместным произведени­ ем. «Мы решили, — довольно лаконично писал об этом позже Маркс, — сообща разработать наши взгляды в противоположность идеологическим взглядам немецкой философии, в сущности свести счеты с нашей прежней философской совестью. Это намерение было выполнено в форме критики послегегелевской философии. Рукопись — в объеме двух толстых томов в восьмую долю листа — давно уже прибыла на место издания в Вестфалию, когда нас известили, что изменившиеся об­стоятельства делают ее напечатание невозможным. Мы тем охотнее предоставили рукопись гры­зущей критике мышей, что наша главная цель — выяснение дела самим себе — была достигну­та» 1 . Мыши выполнили свое дело в буквальном смысле слова, но то, что осталось от рукописи, объясняет, почему сами авторы были не слишком огорчены своей неудачей.

Если уже их прежняя чересчур основательная работа, посвященная сведению счетов с Бауэра­ ми, была довольно твердым орешком для читателей, то эти два толстых тома, объемом в пятьдесят печатных листов, оказались бы орешком еще потверже. Работа была озаглавлена: «Немецкая идеология. Критика новейшей немецкой философии в лице ее представителей Фейербаха, Б. Бау­эра и Штирнера и немецкого социализма в лице его различных пророков» 2 . Энгельс устанавливал впоследствии по памяти, что одна только критика Штирнера равнялась по объему всей книге по­следнего. И те отрывки «Немецкой идеологии», которые были изданы, доказывают, что память не обманывала Энгельса. Это была еще более громоздкая «сверхполемика», чем даже «Святое семей­ ство» в самых его сухих частях. А кроме того, и оазисы в пустыне встречались здесь гораздо реже, хотя все же иногда попадались. Но диалектическая острота отдельных мест слишком быстро сменялась мелкими придирками и спором из-за слов.

  • 1 См. К. Маркс, К критике политической экономии, 1953, стр. 8—9. — Ред.
  • 2 Впервые была издана в СССР на немецком языке в 1932 г. и на русском языке в 1933 г. Институтом марксизма-
    ленинизма при ЦК КПСС. См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 3 . — Ред

Конечно, наш вкус теперь более требователен, чем в то время. Но этим еще не все объясняется. Своими более ранними, как и более поздними работами и даже работами того же самого времени Маркс и Энгельс показали с достаточной убедительностью, что обладают блестящей способно­стью эпиграммно острой критики, и их стиль меньше всего страдал расплывчатостью. В данном случае дело объяснялось тем, что вся тогдашняя идейная борьба разыгрывалась в очень маленьком кругу лиц, из которых к тому же многие были еще в весьма юном возрасте. Тут наблюдается такое же явление, какое отмечено в истории литературы относительно Шекспира и современных ему драматургов. У противника берут какое-нибудь одно место и начинают на него охотиться, как на дикого зверя. Буквальным или произвольным истолкованием мысли противника ей стараются придать возможно более глупый смысл. Все эти приемы, равно как и склонность к безграничным преувеличениям, были рассчитаны не на большую публику, а на утонченное понимание профес­сионалов. То, что в шекспировском остроумии кажется нам иногда неприемлемым или даже непо­ нятным, объясняется тем, что Шекспир сознательно или бессознательно руководствовался в своем творчестве соображением: а что скажут на это Грин и Марло, Джонсон, Флетчер и Бомонт.

Приблизительно так же объясняется тон, в который намеренно или бессознательно впадали Маркс и Энгельс, когда имели дело с Бауэром, Штирнером и прочими старыми рыцарями бес­плодных упражнений чистой мысли. Поучительнее, без сомнения, было бы знать, что сказали Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии» о Фейербахе, ибо в данном случае дело не ограничива­лось бы одной отрицательной критикой. К сожалению, этот отдел книги остался незаконченным. Некоторые афоризмы о Фейербахе, написанные Марксом в 1845 г. и напечатанные Энгельсом спустя несколько десятилетий 1 , дают, однако, достаточно ясные указания на этот счет. Маркс ус­матривает в материализме Фейербаха тот же недостаток, какой в студенческие годы он находил у Демокрита, одного из основоположников материализма: отсутствие «энергического принципа». Главный недостаток всего предшествующего материализма состоял, по мнению Маркса, в том, что предмет, действительность, чувственность берутся только в форме объекта, в форме созерца­ния, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно. Отсюда и про­изошло, что деятельная сторона, в противоположность материализму, развивалась идеализмом, но только абстрактно, так как идеализм, конечно, не знает действительной, чувствен­ной деятельности. Другими словами, отбросив всего Гегеля, Фейербах отбросил и то, от чего не следовало отказываться. Задача состояла в том, чтобы все революционизирующую диалектику Ге­геля перенести из мира идей в мир действительности.

  • И меются в виду «Тезисы о Фейербахе». См. К. Маркс и Ф . Энгельс, Соч., 2 изд., т. 3 , стр. 1—4. — Ред.

Еще из Бармена Энгельс в свойственной ему решительной форме написал письмо Фейербаху с целью привлечь его на сторону коммунизма. Фейербах ответил в дружественном тоне, но предло­жение — по крайней мере для данного времени — отклонил. Он обещал, если ему удастся, прие­хать на Рейн ближайшим летом, и Энгельс надеялся, что «уговорит» тогда Фейербаха в необходи­мости и ему переселиться в Брюссель. Пока же Энгельс направил к Марксу в качестве «превос­ходного агитатора» ученика Фейербаха — Германа Криге.

Фейербах, однако, не приехал на Рейн, а его ближайшие работы показали, что он так и не рас­ставался со своими «старыми стоптанными сапогами». И ученик Фейербаха, Криге, тоже не оп­равдал надежд. Он, правда, перевез коммунистическое учение через океан в Америку, но так бес­ чинствовал в Нью-Йорке, что это пагубно отразилось и на коммунистической колонии в Брюсселе, которая к тому времени начала группироваться вокруг Маркса.

2 Истинный социализм

Предполагалось, что вторая часть задуманного труда будет посвящена немецкому социализму в лице его различных пророков и в ней будет подвергнута уничтожающей критике «вся нелепая и безвкусная литература немецкого социализма».

Дело шло о Мозесе Гессе, Карле Грюне, Отто Люнинге, Германе Пютмане и других писателях, создавших довольно объемистую литературу, в том числе и ряд журналов. Эти журналы были: «Gesellschaftsspiegel» («Зеркало общества»), ежемесячный журнал, выходивший с лета 1845 г. по лето 1846 г.; затем «Rheinische Jahrbucher» («Рейнский ежегодник») и «Deutsches Burgerbuch» («Книга для немецких граждан»), вышедшие в 1845 и в 1846 гг. двумя годовыми выпусками; далее — ежемесячник «Westphalische Dampfboot» («Вестфальский пароход»), журнал, который начал выходить в 1845 г. и существовал до самой германской революции, и, наконец, отдельные еже­дневные органы, как, например, «Triersche Zeitung» («Трирская газета»).

Чудачество, которое Карл Грюн окрестил однажды «истинным социализмом» (Маркс и Энгельс насмешливо подхватили это определение), просуществовало недолго. Уже в 1848 г. «истинный социализм» бесследно испарился, с первым выстрелом революции направление это исчезло само собой. На духовное развитие Маркса оно не оказало никакого влияния, ибо с самого начала Маркс выступил с критикой против него, показывавшей превосходство Маркса. Но резкий приговор, ко­торый он вынес «истинному социализму» в «Коммунистическом манифесте», все же не дает ис­черпывающего представления об отношении к нему Маркса. Порой Марксу казалось, что из «ис­ тинного социализма», несмотря на все его нелепости, может все-таки выйти некоторый толк, когда это направление перебродит, как молодое пиво. Такого же мнения, и в еще большей степени, при­держивался и Энгельс.

Энгельс издавал вместе с Мозесом Гессом журнал «Gesellschaftsspiegel», в котором одну статью напечатал и Маркс. В брюссельскую эпоху оба они работали вместе с Гессом, и одно время могло казаться, будто Гессу удалось вжиться в мировоззрение Маркса и Энгельса. Маркс несколько раз пытался привлечь Генриха Гейне к сотрудничеству в «Rheinische Jahrbucher». И если не сам Маркс, то во всяком случае Энгельс печатался и в «Rheinische Jahrbucher» и в «Deutsches Burger - buch », которые издавались Пютманом, а в «Westphalische Dampfboot» сотрудничали и Маркс и Энгельс. Здесь Маркс напечатал тот единственный отрывок из второй части «Немецкой идеоло­гии», который до сих пор увидел свет: основательную и резкую критику одной фельетонной рабо­ты Карла Грюна о социальном движении во Франции и Бельгии 1 .

«Истинный социализм» также родился из разложения гегелевской философии, и ввиду этого иногда утверждают, будто Маркс и Энгельс сами вначале принадлежали к лагерю «истинного со­циализма» и потому критиковали его впоследствии с такой резкостью. Но это ни в коей мере не соответствует истине. Совершенно верно, что обе стороны пришли к социализму от Гегеля и Фей­ербаха. Но в то время как Маркс и Энгельс изучали социализм, основываясь на истории француз­ской революции и развитии английской промышленности, «истинные социалисты» довольствова­лись тем, что переводили на «испорченный немецко-гегелевский язык» социалистические форму­лы и ходячие словечки. Маркс и Энгельс пытались поднять «истинных социалистов» выше такого уровня и проявили оба достаточно справедливости, чтобы рассматривать все это направление как продукт германской истории. Маркс и Энгельс, несомненно, оказали большую честь Грюну и его товарищам, сопоставляя их толкование социализма — эту пустую спекуляцию об осуществлении сущности человека — со взглядами Канта, который тоже понимал волеизъявления Великой фран­цузской революции только как законы истинно человеческой воли.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 3 , стр. 489—534. — Ред.

Маркс и Энгельс проявляли много долготерпения, но также и строгости в своих педагогических заботах об «истинных социалистах». В «Gesellschaftsspiegel» за 1845 г. Энгельс как соиздатель по­зволял еще доброму Гессу многое из того, что ему самому было, наверное, крайне не по душе. Но уже в 1846 г. в «Deutsches Burgerbuch» Энгельс попортил немало крови «истинным социалистам»: «Немножко «человечности», как сейчас принято выражаться, немножко «реализации» этой чело­вечности или, скорее, животности, кое-что о собственности по Прудону — из третьих или четвер­тых рук, — несколько вздохов о пролетариате, кое-что об организации труда, жалкие союзы для улучшения положения низших классов народа — наряду с безграничным невежеством в отноше­нии политической экономии и действительного состояния общества — вот к чему сводится весь этот «социализм», который к тому же утрачивает последнюю каплю крови, последние следы энер­гии и силы в результате своей беспартийности в области теории, своего «абсолютного спокойст­ вия мысли». И таким переливанием из пустого в порожнее хотят революционизировать Германию, привести в движение пролетариат, побудить массы к мысли и действию!» 1 Так писал Энгельс о литературе «истинных социалистов».

Интересы пролетариата и масс определили в первую очередь отношение Маркса и Энгельса к «истинному социализму». Если из всех представителей «истинного социализма» они наиболее резко нападали на Карла Грюна, то не только потому, что Грюн действительно напрашивался на наибольшее количество ударов, но и потому, что, живя в Париже, Грюн вносил вреднейшую смуту в ряды рабочих и оказывал роковое влияние на Прудона. И если в «Коммунистическом манифе­сте» Маркс и Энгельс с крайней резкостью и с недвусмысленным намеком на своего прежнего друга Гесса расправились с «истинным социализмом», то сделали они это для того, чтобы пустить в ход свою практическую агитацию среди международного пролетариата.

Маркс и Энгельс еще могли простить «истинным социалистам» их «невинный педантизм», с которым они «принимали всерьез свои беспомощные упражнения, столь торжественно трубя о них на весь свет», но не ту поддержку, которую они якобы оказывали правительствам. Борьбу буржуазии против домартовского абсолютизма и феодализма «истинные социалисты» собирались использовать как «желанный повод» для нападения на либеральную оппозицию с тыла. «Истин­ный социализм» послужил для «немецких абсолютных правительств, с их свитой попов, школь­ных наставников, заскорузлых юнкеров и бюрократов,.. кстати подвернувшимся пугалом против угрожающе наступавшей буржуазии.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 2, стр. 584. — Ред.

Он был подслащенным дополнением к горечи плетей и ружейных пуль, которыми эти прави­ тельства усмиряли восстания немецких рабочих» 1 . Все это было сильно преувеличено по существу и совершенно несправедливо по отношению к определенным лицам.

Сам Маркс указывал в «Deutsch-Franzosische Jahrbucher» на своеобразное положение, создав­шееся в Германии: буржуазия не могла восстать против правительства, не вызвав в то же время восстания рабочих против самой себя. Задача социализма состояла поэтому в поддержке либера­лизма там, где он выступал еще революционно, и в борьбе против него там, где он стал уже реак­ционным. В отдельных случаях задача эта была нелегка: Маркс и Энгельс тоже иногда защищали либерализм, считая его еще революционным, в то время как он уже стал реакционным. «Истинные социалисты» часто увлекались в обратном направлении, осуждали либерализм огульно, а это мог­ ло быть только приятно правительствам. Больше всех грешил в этом отношении Карл Грюн, почти наравне с ним Мозес Гесс, а меньше всех Отто Люнинг, редактор «Westphalische Dampfboot». Но как ни виновны в этом отношении «истинные социалисты», все же их вина заключалась в глупо­сти и непонимании, а отнюдь не в желании оказать поддержку правительствам. Во время револю­ции, которая вынесла смертный приговор всем их измышлениям, «истинные социалисты» все, как один, стояли на левом крыле буржуазии. Не говоря уже о Гессе, боровшемся в рядах германской социал-демократии, ни один из представителей «истинного социализма» не перебежал на сторону правительства. В этом отношении у них совесть чиста, не в пример представителям всех других оттенков буржуазного социализма, как тогдашнего, так и нынешнего. «Истинные социалисты» пи­ тали также большое уважение к Марксу и Энгельсу, они охотно предоставляли в их распоряжение свои органы печати, даже когда Маркс и Энгельс слегка гладили их при этом против шерсти. Не тайным коварством, а явной путанностью мысли объясняется то, что они не могли вылезть из сво­ей собственной шкуры. Они любили старую песенку филистеров всего мира: Медленным шагом, робким зигзагом.., молодая партия не должна быть слишком строга; если полемика неизбежна, то следует по крайней мере соблюдать хороший тон, избегать чрезмерной резкости, не отталкивать противника; людей с такими именами, как Бауэр, Руге, Штирнер, необходимо щадить и т. п. Все это, конечно, не могло нравиться Марксу. «Для этих старых баб характерно то, — заметил однаж­ды Маркс по этому поводу, — что они стремятся замазать и подсластить всякую действительную партийную борьбу...» 2 . Однако в отдельных случаях эти здравые взгляды Маркса встречали сочувствие и у «истинных социалистов»: например, в лице Иосифа Вейдемейера, который состоял в родстве с Люнингом и принимал участие в редактирова­нии «Westphalische Dampfboot», Маркс и Энгельс приобрели одного из самых верных своих сто­ронников.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 4, стр. 452. — Ред. См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 34. — Ред.

Вейдемейер был сначала артиллерийским офицером в прусской армии. В силу своих политиче­ских убеждений он вышел в отставку и в качестве помощника редактора «Triersche Zeitung», кото­рая находилась под идейным влиянием Карла Грюна, втянулся в круг «истинных социалистов». Неизвестно, приехал ли Вейдемейер весною 1846 г. в Брюссель специально с целью познакомить­ся с Марксом и Энгельсом или же по какому-нибудь другому поводу, но во всяком случае он бы­стро сблизился с ними и сделался решительным противником общего воя по поводу резких вы­ступлений Маркса и Энгельса, хотя в этом вое принимал участие и его шурин Люнинг. Вейдемей-ер был уроженец Вестфалии; человек уравновешенный и несколько тяжеловесный, он отличался верностью и настойчивостью — свойства, которыми славятся вестфальцы. Значительным литера­турным дарованием Вейдемейер не обладал: вернувшись в Германию, он служил землемером при постройке железной дороги Кёльн — Минден, а в «Westphalische Dampfboot» работал только меж­ду делом. Но, будучи практиком по натуре, он старался прийти на помощь Марксу и Энгельсу в другой нужде, которая становилась все более чувствительной: он пытался подыскать для них из­дателя.

«Литературная контора» в Цюрихе благодаря проискам Руге была закрыта для Маркса и Эн­гельса. Хотя Руге признавал, что Маркс едва ли напишет что-либо плохое, но вместе с тем, при­ставая с ножом к горлу, он потребовал от своего компаньона Фрёбеля, чтобы тот прервал все сно­шения с Марксом. Лейпцигский книготорговец Виганд, главный издатель младогегельянцев, уже раньше отказался печатать критику Бауэров, Фейербаха и Штирнера. Маркс и Энгельс поэтому чрезвычайно обрадовались, когда Вейдемейер нашел у себя на родине, в Вестфалии, двух богатых коммунистов (их имена были Юлиус Мейер и Ремпель), которые согласились дать нужные деньги для организации книгоиздательства. Дело сразу предполагалось поставить на широких началах. Имелось в виду немедленно приступить к выпуску не менее трех изданий: «Немецкой идеологии», библиотеки социалистических писателей и трехмесячника под редакцией Маркса, Энгельса, а также Гесса.

Однако, когда дело дошло до платежей, оба капиталиста отступились, вопреки устному согла­сию, данному не только Вейдемейеру, но и Гессу. В надлежащий момент нашлись «внешние об­стоятельства», которые помешали им на деле доказать свою коммунистическую готовность к жертвам. Таким образом, Вейдемейер, сам того, конечно, не желая, доставил Марксу и Энгельсу большое разочарование. Оно усугубилось еще тем, что Вейдемейер безуспешно предлагал «Немецкую идеологию» целому ряду других издателей, а чтобы придти на помощь Марксу в его острой нужде, собрал несколько сотен франков среди единомышленников в Вестфалии. В пользу его честности и добропорядочности го­ ворит, впрочем, то, что Маркс и Энгельс в дальнейшем общении с ним очень скоро забыли об этих медвежьих услугах.

Но во всяком случае рукопись «Немецкой идеологии» теперь окончательно предоставлена была «грызущей критике мышей».

3 Вейтлинг и Прудон

Гораздо больший драматизм и более значительный общественный интерес, чем критика фило­софов послегегелевского периода и «истинных социалистов», представляют собой столкновения Маркса с двумя гениальными пролетариями, оказавшими на него большое влияние в начале его деятельности.

Вейтлинг и Прудон вышли из недр рабочего класса; это были здоровые, сильные и богато ода­ренные натуры. Внешние обстоятельства благоприятствовали обоим, так что им, вероятно, было бы нетрудно явить пример тех редких исключений, которые питают филистерскую уверенность в том, что, мол, каждому таланту из рабочей среды открыта дорога в ряды имущих. Но и Вейтлинг и Прудон отвергли этот путь и добровольно избрали удел нищеты, чтобы бороться за своих товари­щей по классу и по страданиям.

Статные, представительные, жизнерадостные, полные сил, оба они были как бы созданы для то­ го, чтобы пользоваться всеми радостями жизни. Но они сознательно обрекали себя на самые жес­токие лишения, чтобы следовать своим целям. «Узенькая постель, часто одна комнатушка на тро­ их, грубая доска вместо письменного стола и иногда чашка черного кофе» — так жил Вейтлинг и в то время, когда его имя уже внушало страх сильным мира сего. И подобный же образ жизни вел Прудон в своей каморке в Париже: «он носил вязаную шерстяную фуфайку и стучащие деревян­ные башмаки», когда его имя приобрело уже европейскую известность.

В обоих смешалась немецкая и французская культура. Вейтлинг был сын французского офице­ра и, когда возмужал, поспешил в Париж, чтобы черпать из источников французского социализма. Прудон родился в старом графстве Бургундском, которое во времена Людовика XIV присоединено было к Франции. Прудону всегда ставили в упрек, что у него немецкая голова или даже немецкая путаная голова. Во всяком случае Прудон, как только определилось его духовное самосознание, тяготел к немецкой философии, в представителях кото­рой Вейтлинг, напротив, видел только «сеятелей тумана». С другой стороны, Прудон не находил достаточно резких слов, чтобы выразить свое отрицательное отношение к великим утопистам, а Вейтлинг, наоборот, считал себя обязанным им всем, что у него было лучшего.

На долю Вейтлинга и Прудона выпали одинаковая слава и одинаковая судьба. Они были пер­выми пролетариями современности, которые дали миру историческое доказательство высокого духа и силы, присущих рабочему классу, историческое доказательство того, что современный ра­бочий класс может сам взять в руки дело своего освобождения. Они первые прорвали заколдован­ный круг, замыкавший до того времени рабочее движение и социализм. В этом смысле их дея­тельность составляет эпоху, в этом смысле их творчество и их борьба остались образцами для сле­дующих поколений борцов, в этом смысле они оказали плодотворное влияние на зарождавшийся научный социализм. Маркс больше чем кто-либо осыпал похвалами Вейтлинга и Прудона в нача­ле их деятельности. Прудон и Вейтлинг были для него живым воплощением тех идей, к которым он пришел умозрительным путем, критически преодолев гегелевскую философию.

Но, как сказано выше, Вейтлингу и Прудону выпали на долю не только одинаковая слава, но и одинаково печальная судьба. Несмотря на их проницательность и дальновидность, Вейтлинг так и остался немецким ремесленником, а Прудон — французским мелким буржуа. И поэтому они ра­зошлись с человеком, который достойно завершил то, что они блестяще начали. Причиной расхо­ ждения было не личное тщеславие, не упрямство из-за каприза, хотя, может быть, впоследствии — по мере того как Вейтлинг и Прудон начинали чувствовать, что волна исторического развития от­носит их на мель, — выступили и такие мотивы. Столкновения Вейтлинга и Прудона с Марксом показывают, что они просто не понимали, куда он стремился. Они были во власти ограниченного классового сознания, и эта ограниченность проявлялась тем сильнее, что жила в них бессозна­тельно.

В начале 1846 г. Вейтлинг приехал в Брюссель. Его агитация в Швейцарии вследствие ее внут­ренних противоречий остановилась на мертвой точке, а потом навлекла на себя дикие преследова­ния. Тогда он отправился в Лондон, но не мог там поладить с деятелями Союза справедливых. Он сделался жертвой жестокой судьбы именно потому, что, спасаясь от нее, возомнил себя пророком. Волна чартистской агитации подымалась в это время в Англии все выше и выше. Но Вейтлинг, вместо того чтобы с головой броситься в это движение, занялся разработкой своей системы мыш­ления и речи и носился с планом создания всемирного языка. Эта затея становилась его излюблен­ной причудой. Он легкомысленно брался за такие задачи, которые сплошь и рядом были ему не по плечу. Благодаря этому он все больше замыкался в себе и отдалялся от подлинного источника своей силы — от ре­альной жизни своего класса.

Переселение в Брюссель было во всяком случае наиболее разумным шагом Вейтлинга, ибо если кто-нибудь и мог еще спасти его в идейном отношении, то это был Маркс. Что Маркс принял его самым радушным образом, известно не только от Энгельса, но и от самого Вейтлинга. Идейное взаимопонимание между ними оказалось, однако, невозможным. На одном из собраний брюссель­ских коммунистов, 30 марта 1846 г., между Марксом и Вейтлингом произошло чрезвычайно рез­кое столкновение. Оно было вызвано обидными нападками Вейтлинга, как он сам сообщает об этом в письме к Гессу. В то время велись переговоры об организации нового книгоиздательства, и Вейтлинг вздумал утверждать, что Маркс хочет отрезать его от «денежных источников», чтобы самому воспользоваться «хорошо оплачиваемыми переводами». Маркс, однако, и после этого продолжал помогать Вейтлингу чем мог. 6 мая Гесс, тоже на основании слов самого Вейтлинга, писал Марксу из Вервье: «Как я и ожидал от тебя, ты, несмотря на столкновения с Вейтлингом, не закрываешь перед ним кошелька, пока у тебя есть в нем что-нибудь». А в кошельке Маркса было донельзя мало.

Но спустя несколько дней Вейтлинг довел дело до непоправимого разрыва. Американская про­паганда Германа Криге не оправдала надежд ни эмиграции, ни Маркса и Энгельса, В еженедель­нике «Volks-Tribun» («Народный трибун»), который Криге издавал в Нью-Йорке, не было ничего, кроме ребячески пышного и фантастического сентиментальничания. Еженедельник, конечно, не имел ничего общего с принципами коммунизма и вносил прямую деморализацию в ряды рабочих. Еще хуже было то, что Криге писал нелепые просительные письма, выклянчивая у американских миллионеров по нескольку долларов для своего журнала. При этом он выдавал себя за литератур­ного представителя немецкого коммунизма в Америке, Естественно, что действительные предста­ вители коммунизма сочли необходимым протестовать против компрометировавшего их сообщест­ ва.

16 мая Маркс и Энгельс, а также их друзья решили выразить такой мотивированный протест в форме циркулярного письма к товарищам и хотели послать это письмо прежде всего для опубли­кования в самом органе Криг е 1 . Один только Вейтлинг не пожелал подписать протест, прикрыва­ясь ничтожными предлогами. «Volks-Tribun», — заявил он, — коммунистический орган, вполне соответствующий американским условиям. У коммунистической партии столько могущественных врагов в самой Европе, что ей незачем направлять свое оружие на Америку, и меньше всего следу­ ет разжигать там братоубийственную войну. И Вейтлинг не удовольствовался отказом от участия в протесте: он отправил еще письмо Герману Криге, предостерегая его от «отъявленных интрига­нов». «Пресловутая лига, — писал он, — состоит из двенадцати или двадцати человек и распоря­жается весьма толстой мошной; у них одна прихоть: вести борьбу против меня как реакционера. Сначала им надо снять голову у меня, потом у других, потом у собственных друзей; а затем уж эти господа начнут перерезывать горло друг другу... Для этих интриг у них есть теперь громадные деньги, а я нигде не нахожу издателя. Мы с Гессом стоим совершенно особняком от этой компа­нии; но Гесс, как и я, в опале». После такого письма и Гесс отрекся от этого ослепленного челове­ка.

  • 1 «Циркуляр против Криге» был принят на заседании «Брюссельского коммунистического корреспондентского ко­митета» 11 мая 1846 г. — Ред.

Криге напечатал протест брюссельских коммунистов, который был затем перепечатан и Вейде-мейером в «Westphalische Dampfboot». Но в качестве противоядия Криге присоединил к протесту и письмо Вейтлинга или по крайней мере его наиболее резкие места. Кроме того, Криге убедил Национальную ассоциацию реформы — немецкую рабочую организацию, которая признала еже­недельник Криге своим органом, — пригласить Вейтлинга в редакторы и послать ему деньги на проезд в Америку. Таким образом Вейтлинг исчез из Европы.

В те же майские дни готовился также разрыв между Марксом и Прудоном. Не имея собствен­ного органа, Маркс и его друзья старались по мере возможности заполнить этот пробел, прибегая к печатным или литографированным циркулярным письмам, как и в случае с Криге. Вместе с тем они старались заручиться постоянными корреспондентами в тех крупных центрах, где жили ком­ мунисты. Такие корреспондентские комитеты существовали уже в Брюсселе и Лондоне, предпола­ галось учредить его и в Париже. Маркс обратился к Прудону с просьбой о сотрудничестве. В письме из Лиона от 17 мая 1846 г. Прудон ответил согласием и только оговорился, что не может обещать писать часто и много. Но при этом он воспользовался случаем, чтобы прочитать своему адресату длиннейшее наставление, которое показало Марксу, какая пропасть раскрылась между ним и Прудоном.

«Я исповедую теперь почти абсолютный антидогматизм в экономических вопросах», — пишет Прудон. Он настоятельно советует Марксу не впадать в то противоречие, в какое впал его земляк Мартин Лютер, когда после низвержения католической теологии немедленно же стал усердно во­дружать знамя теологии протестантской, в изобилии прибегая при этом к анафемам и отлучениям: «Не нужно создавать новые хлопоты человеческому роду новой идейной путаницей; дадим миру образец мудрой и дальновидной терпимости; не будем разыгрывать из себя апостолов новой религии, хотя бы это была ре­лигия логики и разума». Подобно «истинным социалистам», Прудон беспечно относился к теоре­тической путанице, для Маркса же устранение ее было первейшей предпосылкой успешной ком­мунистической пропаганды.

О революции, в которую он долгое время верил, Прудон теперь не хотел и слышать. «Я пред­почитаю лучше сжечь институт собственности на медленном огне, чем дать ему новую силу, уст­роив варфоломеевскую ночь для собственников». О том, какими средствами разрешается эта про­блема, Прудон обещает обстоятельно поведать в сочинении, которое наполовину уже напечатано. По выходе в свет этого сочинения пусть Маркс обрушит на него громы и молнии, и Прудон обе­ щает принять их со смирением, утешаясь надеждой на скорый реванш. «Попутно я должен сказать вам, что намерения французского рабочего класса, по-видимому, вполне совпадают с моими взглядами; жажда знаний так велика у наших пролетариев, что они окажут очень плохую встречу всякому, кто не сможет предложить им иного напитка, кроме крови». В заключение Прудон счел своим долгом взять под защиту Карла Грюна. Это сделано было в ответ на письмо Маркса, в кото­ром тот предостерегал Прудона против плохо переваренного Грюном гегельянства. Не зная не­мецкого языка, пишет Прудон, он вынужден пользоваться Грюном и Эвербеком при изучении Ге­геля и Фейербаха, как и Маркса и Энгельса. Грюн намерен перевести его новейшее сочинение на немецкий язык. Пусть Маркс окажет содействие распространению немецкого издания. Это будет почетно для всех.

Конец прудоновского письма звучит как прямое издевательство, хотя Прудон, вероятно, не хо­тел обидеть Маркса. Во всяком случае Марксу едва ли было приятно, когда Прудон высокопарно изображал его кровопийцей. А подвиги Карла Грюна только усиливали это недовольство.

В связи с этим, а также еще по некоторым другим причинам, Энгельс решил в августе 1846 г. временно переселиться в Париж и взять на себя корреспондирование из этого города, который все еще оставался важнейшим центром коммунистической пропаганды. Парижских коммунистов к тому же надо было осведомить о разрыве с Вейтлингом, о попытках наладить издательство в Вестфалии и о прочих тогдашних злободневных делах, тем более что ни Эвербек, ни в особенно­сти Бернайс не могли быть их надежными и твердыми руководителями.

На первых порах сообщения Энгельса, которые он направлял частью в Брюссельский коммуни­стический корреспондентский комитет, частью лично Марксу, проникнуты были большим опти­мизмом, но мало-помалу для Энгельса стало ясно, что Грюн «напакостил» весьма основательно. Осенью вышла новая работа Прудона; она показала, как и следовало ожидать после его письма, что автор окончательно застрял в болоте. Марксовы «громы и молнии», согласно высказанному Прудоном пожеланию, не заставили себя ждать. Но обещанного Прудоном реванша не последовало, если не считать его ответных грубых ругательств.

4 Исторический материализм

Прудон озаглавил свою книгу «Система экономических противоречий» с подзаголовком «Фи­лософия нищеты». Маркс в ответ ему назвал свою книгу «Нищета философии» и, чтобы вернее нанести удар противнику, написал ее по-французски. Своей непосредственной цели Маркс, одна­ко, не достиг: влияние Прудона на французских рабочих, как и на пролетариев романских стран вообще, не только не пало, а продолжало расти, и Марксу пришлось иметь дело с прудонизмом еще в продолжение целого ряда лет.

Но ценность, а также историческое значение «Нищеты философии» от этого нисколько не по­страдали. Эта книга является вехой не только в жизни Маркса, но и в истории науки. В ней впер­вые научно разработаны важнейшие пункты историческо-материалистического мировоззрения. Эти положения уже встречались и в прежних сочинениях Маркса, но там они сверкали лишь от­дельными искрами. Впоследствии он также дал сжатое изложение своих взглядов. Но именно в работе, направленной против Прудона, его положения развертываются с убедительной ясностью победоносной полемики. Обоснование же исторического материализма было самой крупной науч­ной заслугой Маркса. Он сделал этим для исторической науки то же, что Дарвин для естествозна­ния.

Доля заслуги принадлежит в этой области и Энгельсу — и гораздо большая доля, нежели это скромно допускал сам Энгельс. Но окончательную классическую формулировку основной мысли Энгельс, без сомнения вполне справедливо, приписывал исключительно Марксу. Уже весной 1845 г. во время свидания в Брюсселе Маркс, по словам Энгельса, изложил ему в совершенно за­ конченном виде основные положения исторического материализма: что материальное производст­ во и с необходимостью вытекающая из его условий общественная дифференциация каждого дан­ного исторического периода являются основой для его политической и умственной истории, что поэтому вся история человечества была историей борьбы классов, историей борьбы между экс­плуатируемыми и эксплуататорами, порабощенными и поработителями на различных ступенях общественного развития и что борьба достигла теперь той ступени, когда эксплуатируемый и уг­нетенный класс, пролетариат, не может уже освободить себя от класса угнетателей и поработителей, т. е. от буржуазии, не освободив в то же время все общество от всякого порабощения и угнетения — раз и навсегда.

Этот основной тезис и является краеугольным камнем «Нищеты философии». К нему, как в фо­кусе, собираются лучезарные мысли, в таком изобилии наполняющие книгу. В противополож­ность многословной, подчас утомительной полемике, которую Маркс вел против Бруно Бауэра и Штирнера, «Нищета философии» отличается необыкновенной сжатостью и ясностью. Мысль его уже не тащится по болоту, — она плывет по бурным волнам под свежим ветром.

Книга состоит из двух частей. В первой мы видим Маркса в роли Рикардо, ставшего социали­стом, как выразился однажды Лассаль. Во второй части Маркс выступает в роли Гегеля, ставшего экономистом. Рикардо доказал, что обмен товаров в капиталистическом обществе происходит со­ответственно содержащемуся в данном товаре рабочему времени. Прудон выставил требование, чтобы эта «стоимость» товаров была признана «конституированной», дабы при одинаковом коли­честве затраченного труда люди могли прямо обменивать один продукт на другой. Этим путем он хотел преобразовать весь общественный строй: все люди должны превратиться в работников, ко­торые непосредственно обмениваются продуктами на основе одинакового количества затраченно­го труда. Уже английские социалисты пытались сделать эти «уравнительные» выводы из теории Рикардо и применить их на практике, но их «обменные банки» очень быстро терпели банкротство.

В «Нищете философии» Маркс показал, что «революционная теория», придуманная Прудоном для освобождения рабочего класса, на самом деле представляет собой формулу современного раб­ства этого класса. Из своего закона стоимости Рикардо логически вывел закон заработной платы: стоимость товара «рабочая сила» измеряется количеством труда, необходимого для производства тех продуктов, которые нужны рабочему, дабы он мог поддерживать свое существование и про­должать свой род. Обмен между индивидами без классовых противоречий есть буржуазная иллю­зия. Допустить положение Прудона — значит видеть в буржуазном обществе вечную справедли­вость и гармонию, при которых ни один человек не имеет возможности обогащаться за счет дру­гих людей.

В живой действительности происходит совершенно иное, и Маркс определяет это следующим образом: «С самого начала Цивилизации производство начинает базироваться на антагонизме ран­гов, сословий, классов, наконец, на антагонизме труда накопленного и труда непосредственного. Без антагонизма нет прогресса. Таков закон, которому цивилизация подчинялась до наших дней. До настоящего време­ни производительные силы развивались благодаря этому режиму антагонизма классов» 1 . При по­мощи своей «конституированной стоимости» Прудон хотел обеспечить рабочему все возрастаю­щий продукт труда, увеличивающийся с каждым днем благодаря прогрессу коллективной работы. В ответ на эту утопию Маркс указывал на факты, на то, что развитие производительных сил, уве­личившее производительность труда английского рабочего с 1770 по 1840 г. в двадцать семь раз, обусловлено рядом исторических причин, основанных на классовых противоречиях. Сюда отно­сятся: накопление частного капитала, современное разделение труда, анархия конкуренции, сис­тема наемного труда. Чтобы стал возможен прибавочный труд, должны существовать классы, ко­торые на этом наживаются, и классы, которые вследствие этого деградируют.

В качестве первых образчиков «конституированной стоимости» Прудон указывал на золото и серебро, утверждая, что эти металлы стали деньгами только в силу некоего суверенного помазания на такую роль со стороны суверенов-государей. Ничего подобного, отвечал Маркс. Деньги не вещь, а общественное отношение; как и индивидуальный обмен, деньги находятся в соответствии с определенным способом производства. «Поистине нужно не иметь никаких исторических позна­ний, чтобы не знать того факта, что во все времена государи вынуждены были подчиняться эко­номическим условиям и никогда не могли предписывать им законы. Как политическое, так и гра­жданское законодательство всего только выражает, протоколирует требования экономических от­ношений... Право есть лишь официальное признание факта» 2 . Чеканя монету, суверены определя­ли не стоимость данного куска золота, а только вес его. Как раз золото и серебро меньше всего яв­ляются выразителями «конституированной стоимости». Именно в своей роли знаков стоимости золото и серебро являются единственными товарами, стоимость которых не измеряется издержка­ми производства. Поэтому-то в денежном обращении золото и серебро могут быть заменены бу­мажными деньгами, как это уже давно разъяснил Рикардо.

На коммунистическую конечную цель Маркс намекал, доказывая, что «правильная пропорция между предложением и спросом», к которой стремился Прудон, была возможна только в те вре­мена, когда средства производства были ограниченны, когда обмен совершался в необычайно уз­ких пределах, когда спрос господствовал над предложением, потребление — над производством. Такая пропорция сделалась невозможной с возникновением крупной промышленности. Уже ее орудия, машины и пр. требуют, чтобы производство шло во все возрастаю­ щем масштабе. Крупная промышленность не может дожидаться спроса; она, как бы повинуясь фи­ зическому закону, с естественной необходимостью неудержимо идет навстречу постоянной смене процветания и депрессии, кризиса, застоя, нового процветания и т. д.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 4, стр. 96. — Ред. Там же, стр. 112, 115. — Ред.

«В современном обществе, в промышленности, основанной на индивидуальном обмене, анар­хия производства, будучи источником стольких бедствий, есть в то же время причина прогресса.

Поэтому одно из двух:

либо желать правильных пропорций прошлых веков при средствах производства нашего време­ни, — и это значит быть реакционером и утопистом вместе в одно и то же время;

либо желать прогресса без анархии, — и тогда необходимо отказаться от индивидуального об­мена для того, чтобы сохранить производительные силы» 1 .

Вторая глава «Нищеты философии» еще важнее первой. В первой главе Маркс имел дело с Ри-кардо, по отношению к которому питал еще некоторое научное пристрастие: между прочим, Маркс тогда еще беспрекословно признавал его закон заработной платы. Во второй главе речь шла о Гегеле, и тут Маркс чувствовал себя, как рыба в воде.

Прудон совершенно не понял гегелевского диалектического метода. Он продолжал держаться ставшей уже реакционной в то время стороны этого метода, согласно которой мир действительно­сти выводится из мира идей, и, наоборот, отрицал революционную сторону диалектического ме­тода: действенность идеи, которая сначала утверждает себя, а затем отрицает, чтобы выявить в этой борьбе то высшее единство, которое, упраздняя противоречивую форму обеих сторон, сохра­няет их материальное содержание. Прудон, напротив, различал в каждой экономической катего­рии хорошую и дурную сторону и искал такого синтеза, такой научной формулы, которая уничто­жала бы дурную сторону и оставляла в неприкосновенности хорошую. Буржуазные экономисты, казалось ему, подчеркивают хорошую сторону, социалисты выступают с обвинительным актом против дурной стороны. Сам же он со своими формулами и синтезами мнил себя стоящим в оди­наковой мере выше как буржуазных экономистов, так и социалистов.

В ответ на эту претензию Маркс говорит: «Господин Прудон воображает, что он дал критику как политической экономии, так и коммунизма; на самом деле он стоит ниже их обоих. Ниже эко­номистов — потому, что он как философ, обладающий магической формулой, считает себя избав­ленным от необходимости вдаваться в чисто экономические детали; ниже социалистов — потому, что у него не хватает ни мужества, ни проницательности для того, чтобы подняться — хотя бы только умозрительно — выше буржуазного кругозора.

  • С м. К. Маркс и Ф . Энгельс, Соч., 2 изд., т. 4, стр. 101. — Ред.

Он хочет быть синтезом, но оказывается не более как совокупной ошибкой.

Он хочет парить над буржуа и пролетариями, как муж науки, но оказывается лишь мелким буржуа, постоянно колеблющимся между капиталом и трудом, между политической экономией и коммунизмом» 1 . При этом, конечно, не надо смешивать мелкого буржуа и мелкого обывателя. Маркс всегда видел в Прудоне человека с головой и только утверждал, что представления этого человека никак не могут выйти за пределы мелкобуржуазного общества.

Марксу нетрудно было вскрыть шаткость применяемого Прудоном метода. Если произвольно разрезать диалектический процесс, разделив его на хорошую и дурную стороны, если преподнести одну категорию как простое противоядие против другой категории, то идея становится совершен­но безжизненной. Она перестает функционировать и не может ни полагать, ни разлагать себя на категории. Как подлинный ученик Гегеля Маркс очень хорошо знал, что именно дурная сторона, которую Прудон хотел всюду истребить, делает историю, ибо она вызывает борьбу. Если бы чело­вечество поставило себе задачей искоренить только отрицательные стороны феодализма — крепо­стное право, привилегии, анархию — и сохранило бы его привлекательные стороны — патриар­хальную жизнь городов, процветание сельской домашней промышленности, развитие ремесел в городах, — то это уничтожило бы все элементы, которые вызывали борьбу, задушило бы в заро­дыше буржуазию. Этим поставлена была бы абсурдная задача — отменить историю.

Маркс верно поставил проблему в следующих словах: «Чтобы правильно судить о феодальном производстве, нужно рассматривать его как способ производства, основанный на антагонизме, Нужно показать, как в рамках этого антагонизма создавалось богатство, как одновременно с анта­гонизмом классов развивались производительные силы, как один из классов, представлявший со­бой дурную, отрицательную сторону общества, неуклонно рос до тех пор, пока не созрели, нако­нец, материальные условия его освобождения» 2 . Тот же исторический процесс развития Маркс проследил и на буржуазии. Производственные отношения, в которых она движется, не просты и не единообразны, а сложны и двойственны. В рамках одних и тех же отношений одновременно производится и богатство и нищета. В той же мере, в какой развивается буржуазия, в недрах ее развивается и пролетариат, а вслед за тем и борьба между этими двумя классами. Экономисты являются теоретиками буржуа­ зии, коммунисты и социалисты — теоретиками пролетариата. Эти последние остаются утопистами и выдумывают из головы всеспасающие системы до тех пор, пока пролетариат еще недостаточно развит, чтобы конституироваться как класс, до тех пор, пока производительные силы недостаточ­но развились в рамках буржуазного общества и не стали вырисовываться материальные предпо­сылки, необходимые для освобождения пролетариата и создания нового строя. «Но по мере того как движется вперед история, а вместе с тем и яснее обрисовывается борьба пролетариата, для них становится излишним искать научную истину в своих собственных головах; им нужно только от­дать себе отчет в том, что совершается перед их глазами, и стать сознательными выразителями этого. До тех пор, пока они ищут науку и только создают системы, до тех пор, пока они находятся лишь в начале борьбы, они видят в нищете только нищету, не замечая ее революционной, разру­шительной стороны, которая и ниспровергнет старое общество. Но раз замечена эта сторона, нау­ка, порожденная историческим движением и принимающая в нем участие с полным знанием дела, перестает быть доктринерской и делается революционной» 1 .

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 4, стр. 147. — Ред. Там же, стр. 143. — Ред.

Для Маркса экономические категории являются только теоретическим выражением, абстракци­ ей общественных отношений, «Общественные отношения тесно связаны с производительными силами. Приобретая новые производительные силы, люди изменяют свой способ производства, а с изменением способа производства, способа обеспечения своей жизни, — они изменяют все свои общественные отношения...

Те же самые люди, которые устанавливают общественные отношения соответственно развитию их материального производства, создают также принципы, идеи и категории соответственно своим общественным отношениям» 2 . Буржуазных экономистов, говорящих о «вечных и естественных учреждениях» буржуазного общества, Маркс сравнивает с теми правоверными теологами, для ко­торых своя собственная религия является откровением божьим, а всякая другая — человеческим измышлением.

Несостоятельность прудоновского метода Маркс доказал далее на целом ряде экономических категорий, к которым Прудон пытался применить этот метод. Сюда относятся: вопрос о разделе­нии труда и роли машин, о конкуренции и монополии, о земельной собственности и земельной ренте, о стачках и рабочих коалициях. Разделение труда в противоположность мнению Прудона есть не экономическая, а историческая категория, и в различные периоды истории оно принимает различные формы. Необходимой предпосылкой разделения труда с точки зрения буржуазной экономии является фабрика. Но фабрика, вопреки предположению Прудона, возникла не в результате дружеского соглашения между товарищами по труду и даже не в недрах старых цехов: предприниматель-купец, а не средневековый цеховой мастер, стал хозяином совре­менной фабрики.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 4, стр. 146. — Ред. Там же, стр. 133. — Ред.

Конкуренция и монополия являются, таким образом, не естественными категориями, а катего­риями общественными. Конкуренция есть не промышленное, а торговое соревнование; борьба происходит не вокруг продукта, а вокруг прибыли. Конкуренция, вопреки мнению Прудона, от­нюдь не является свойством человеческой души; порожденная историческими потребностями в XVIII веке, конкуренция отлично может исчезнуть в XIX веке в результате новых исторических потребностей.

Столь же ошибочно мнение Прудона, что происхождение земельной собственности не обуслов­лено экономическими причинами, а кроется в мотивах психологического и морального характера, стоящих в очень отдаленной связи с производством материальных благ. Земельная рента, говорит Прудон, имеет задачей связать человека более крепкими узами с природой. «В каждую историче­скую эпоху собственность развивалась различно и при совершенно различных общественных от­ношениях, — отвечает на это Маркс. — Поэтому определить буржуазную собственность — это значит не что иное, как дать описание всех общественных отношений буржуазного производства.

Стремиться дать определение собственности как независимого отношения, как особой катего­рии, как абстрактной и вечной идеи значит впадать в метафизическую или юридическую иллю­зию» 1 . Земельная рента, т. е. излишек цен сельскохозяйственных продуктов над издержками про­изводства, включая обычную прибыль и проценты на капитал, возникла и могла возникнуть толь­ ко при определенных общественных отношениях. Земельная рента — это земельная собственность в ее буржуазной форме; это — феодальная собственность, подчинившаяся условиям буржуазного производства.

И, наконец, Маркс выяснил историческое значение стачек и коалиций, о которых Прудон и знать ничего не хотел. Сколько бы социалисты и буржуазные экономисты, исходя при этом из противоположных побуждений, не предостерегали рабочих против применения этого оружия, — тем не менее наряду с крупной промышленностью неизбежно будут развиваться стачки и коали­ции. Конкуренция разделяет рабочих, но, несмотря на это, у них есть один общий интерес: под­держать заработную плату хотя бы на данном уровне. Общая мысль о сопротивлении объединяет их в коалиции, в которых содержатся все элементы грядущей битвы. Так и буржуазия начала в свое время с частичных коалиций против феодалов, чтобы затем конституироваться в класс и в качестве конституированного класса превра­ тить феодальный строй в буржуазный.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 4, стр. 168. — Ред.

Антагонизм между пролетариатом и буржуазией есть борьба класса против класса, борьба, ко­торая в своем высшем выражении означает полную революцию. Общественное движение не ис­ключает политического, ибо нет такого политического движения, которое в то же время не было бы общественным. Общественные эволюции перестанут быть политическими революциями толь­ко в бесклассовом обществе. А до того накануне всякого коренного преобразования общественно­го строя последнее слово социальной науки всегда будет гласить: «Битва или смерть; кровавая борьба или небытие. Такова неумолимая постановка вопроса». Этими словами Жорж Санд Маркс заканчивает свою книгу.

Изложив в «Нищете философии» ряд существенных моментов исторического материализма, Маркс в то же время подвел в ней итоги своим взглядам на немецкую философию. Вернувшись назад к Гегелю, он ушел вперед, перешагнув через Фейербаха. Конечно, официальная гегелевская школа совершенно отжила свой век. Диалектику великого учителя она превратила в чистейший шаблон, который применяли по всякому поводу и притом крайне неумело. Об этих гегельянцах с полным правом говорили, что они ничего не понимают, но зато обо всем пишут.

Час гегельянцев пробил, когда Фейербах дал отставку спекулятивной идее. Положительное со­держание науки опять получило преобладание над формальной стороной. Но материализму Фей­ербаха недоставало «действенного принципа»; он не выходил за естественнонаучные пределы и исключал исторический процесс. Маркс не удовольствовался таким материализмом, и будущее показало, что он был прав. Появились на свет Бюхнеры и Фогты, которые стали дешевыми раз­носчиками этого материализма и чье ограниченное филистерство заставило и Фейербаха заявить, что идя назад — он целиком с материалистами, идя вперед — против. «Неуклюжая кляча обыва­ тельского разума, конечно, останавливается в недоумении перед гранью, отделяющей сущность от явления, причину от действия. Если, однако, ты отправился на охоту по очень изрытой ухабами дороге абстрактного мышления, то не садись на клячу». Так выразился однажды Энгельс.

Но гегельянцам было далеко до Гегеля. Гегельянцы могли похвастать только своим невежест­вом, тогда как сам Гегель принадлежал к числу наиболее ученых людей всех времен. Перед всеми другими философами он имел то преимущество, что смотрел на вещи с точки зрения историческо­го развития, давшей ему широкую возможность понимания истории, несмотря на идеалистическую форму, которая отра­ жает вещи как бы в вогнутом зеркале и представляет себе весь ход истории лишь как практическое подтверждение развития идеи. Этого реального содержания гегелевской философии не одолел Фейербах, и сами гегельянцы отошли от него.

Маркс принял этот ценнейший элемент философии Гегеля, но он перевернул гегелевскую фи­лософию постольку, поскольку его отправной точкой служили неумолимые факты действительно­сти, а не «чистое мышление». Этим Маркс внес в материализм историческую диалектику и тем самым дал материализму тот «действенный принцип», который стремится не только объяснить мир, но и совершить в нем переворот.

5 «Deutsche-brusseler-zeitung»

Для своей небольшой по объему книги, направленной против Прудона, Марксу удалось найти двух немецких издателей — одного в Брюсселе, другого — в Париже. Но при этом расходы по пе­чатанию Марксу пришлось взять на себя. Зато с лета 1847 г. Маркс, когда стала выходить «Deut-sche-Brusseler-Zeitung» («Немецкая брюссельская газета»), получил в свое распоряжение периоди­ческий орган, предоставивший ему возможность активной общественной деятельности.

Газета эта с начала 1847 г. стала выходить дважды в неделю и издавалась Адальбертом фон Борнштедтом, прежним редактором газеты «Vorwarts!», которую издавал Бернштейн. Борнштедт, как теперь совершенно точно установлено на основании материалов берлинского и венского архи­вов, состоял на службе у австрийского и прусского правительств. Единственное, что не установле­но, это — занимался ли он шпионством и в то время, когда жил а Брюсселе. Подозрения насчет Борнштедта возникали и тогда, но против них говорил тот факт, что прусское посольство в Брюс­селе усиленно натравливало бельгийское правительство против газеты Борнштедта. Возможно, конечно, что это делалось только для отвода глаз, чтобы упрочить репутацию Борнштедта в глазах революционеров, собравшихся в Брюсселе. Защитники тронов и алтарей, преследуя свои «возвы­шенные цели», совершенно неразборчивы в средствах.

Во всяком случае Маркс не верил, что Борнштедт — предатель. Газета Борнштедта, говорил он, имеет при многих недостатках и некоторые заслуги. Если в этой газете находят так много дефек­тов, то их следует исправить, вместо того чтобы отмахиваться от нее под дешевым предлогом, что Борнштедт «нехорош». 8 августа Маркс писал Гервегу с большой горечью: «То им не нравится сам человек, то его жена, то тенденция, то стиль, то формат, то распространение свя­зано с некоторой опасностью... Наши немцы всегда имеют наготове тысячу мудрых изречений для объяснения того, почему они должны оставить эту возможность неиспользованной. Любая воз­можность что-либо сделать только приводит их в смущение» 1 . Далее Маркс жалуется на то, что его рукописи встречают такое же отношение, как «Deutsche-Brusseler-Zeitung», и кончает резкими словами по адресу тех «ослов», которые ставят ему в вину, что он предпочитает печататься по-французски, чем не печататься вовсе.

Если даже принять, что Маркс, желая «использовать представившийся случай», отнесся недос­таточно бдительно к подозрениям против Бернштедта, то нельзя его за это винить. Случай пред­ставился действительно очень благоприятный, и было бы неразумно упустить его по простому по­дозрению. Весной 1847 г. настоятельная финансовая нужда заставила прусского короля созвать Соединенный ландтаг, объединивший прежние провинциальные ландтаги. Это была феодально-сословная корпорация, подобная той, которую под давлением таких же обстоятельств созвал вес­ной 1789 г. Людовик XVI. В Пруссии, правда, дело не двинулось так быстро вперед, как некогда во Франции, но во всяком случае и Соединенный ландтаг вовсе не намерен был раскошеливаться и категорически заявил правительству, что не отпустит ему никаких средств, пока не будут рас­ширены права ландтага и обеспечен его периодический созыв. Лед тронулся, ибо с финансовой нуждой шутки плохи: не сегодня-завтра пришлось бы начать игру сначала, и чем скорее взяться за дело, тем было лучше.

В таком смысле писали Маркс и Энгельс свои статьи для «Deutsche-Brusseler-Zeitung». Прениям Соединенного ландтага о свободе торговли и покровительственных пошлинах посвящена была статья, напечатанная без подписи, но, судя по содержанию и стилю, очевидно, написанная Энгель­ сом. Он был в то время проникнут убеждением, что немецкая буржуазия нуждается в высоких по­кровительственных пошлинах не только для того, чтобы ее не раздавила иностранная промыш­ленность, но еще более для того, чтобы окрепнуть и преодолеть абсолютизм и феодализм, Ввиду этого Энгельс и советовал пролетариату поддерживать агитацию за покровительственные пошли­ны, хотя бы только но этой причине. Он говорил, что Лист, главный авторитет защитников покро­вительственных пошлин, создал лучшее, что есть в немецкой буржуазно-экономической литерату­ре, но прибавлял, что вся прославленная система Листа списана им у француза Ферье, теоретиче­ского инициатора континентальной системы. И Энгельс предостерегал рабочих, чтобы они не да­вали водить себя за нос обманными речами о «благе рабочего класса». Он предупреждал, что и защитники свободы торговли и сторонники покровительственных пошлин прикрываются нарядной вывеской, за которой скрывается одинаково своекорыстная агитация. Оплата труда рабочих остается преж­ней как при свободной торговле, так и при покровительственной системе. Энгельс защищал по­ этому покровительственные пошлины только как «прогрессивную буржуазную меру», и такого же мнения держался Маркс.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 35. — Ред.

Марксом и Энгельсом сообща написана была большая статья в ответ на вылазку христиански-феодального социализма, начавшего кампанию в «Rheinischer Beobachter» («Рейнском обозревате­ле»); этот орган основан был незадолго перед тем правительством в Кёльне с целью натравлива­ния рейнских рабочих на рейнскую буржуазию. На столбцах «Rheinischer Beobachter» особенно усердствовал молодой Герман Вагенер, как он сам сообщает в своих «Воспоминаниях». Маркс и Энгельс при своих близких связях с Кёльном, вероятно, знали об этом: насмешки над «прилизан­ным советником консистории» составляют постоянный припев их ответной статьи, а Вагенер в то время был асессором консистории в Магдебурге.

На этот рад «Rheinischer Beobachter» воспользовался провалом Соединенного ландтага, чтобы поймать рабочих на эту удочку. Тем, что буржуазия отклонила все денежные требования прави­тельства, доказывал «Rheinischer Beobachter», она показала, что стремится только к захвату власти в свои руки; народное благо ей безразлично. Буржуазия выдвигает народ только для того, чтобы запугать правительство. Народ для нее лишь пушечное мясо в ее бурном натиске против прави­тельственной власти. Правильность ответа на это Маркса и Энгельса сегодня не подлежит сомне­нию. Пролетариат, говорили они, не питает никаких иллюзий относительно буржуазии, как и от­носительно правительства. Он только спрашивает себя, что более соответствует его целям, — власть буржуазии или власть правительства; а для того чтобы ответить на этот вопрос, достаточно сравнить положение немецких рабочих с положением рабочих в Англии и Франции.

«Rheinischer Beobachter», не гнушаясь самой низкопробной демагогией, восклицал: «Счастли­вый народ! Ты победил в принципе. И если ты не понимаешь, что это за победа, то послушай, как тебе это объяснят твои представители, во время их длинной речи ты, быть может, забудешь о сво­ем голодном желудке». На это Маркс и Энгельс сначала ответили с едкой насмешкой, что одно безнаказанное пользование подобным подстрекательством подтверждает, что немецкая печать действительно «свободна». А затем они доказывали, что пролетариат настолько понял принципи­альную сторону вопроса, что он упрекает ландтаг вовсе не за его победу, а напротив — за то, что ландтаг не одержал победы.

Если бы ландтаг не ограничился требованием расширения своих сословных прав, а потребовал бы, кроме того, учреждения суда присяжных, равенства перед законом, отмены барщины, свободы пе­чати, свободы ассоциаций и подлинного народного представительства, то он нашел бы в пролета­риате самую сильную поддержку.

Затем Маркс и Энгельс основательно расправились с благими рассуждениями о социальных принципах христианства, затмевающих коммунизм.

«Социальные принципы христианства располагали сроком в 1800 лет для своего развития и ни в каком дальнейшем развитии со стороны прусских консисторских советников не нуждаются.

Социальные принципы христианства оправдывали античное рабство, превозносили средневе­ковое крепостничество и умеют также, в случае нужды, защищать, хотя и с жалкими ужимками, угнетение пролетариата.

Социальные принципы христианства проповедуют необходимость существования классов — господствующего и угнетенного, и для последнего у них находится лишь благочестивое пожела­ние, дабы первый ему благодетельствовал.

Социальные принципы христианства переносят на небо обещанную консисторским советником компенсацию за все испытанные мерзости, оправдывая тем самым дальнейшее существование этих мерзостей на земле.

Социальные принципы христианства объявляют все гнусности, чинимые угнетателями по от­ношению к угнетенным, либо справедливым наказанием за первородный и другие грехи, либо ис­пытанием, которое господь в своей бесконечной мудрости ниспосылает людям во искупление их грехов.

Социальные принципы христианства превозносят трусость, презрение к самому себе, самоуни­жение, смирение, покорность, словом — все качества черни, но для пролетариата, который не же­лает, чтобы с ним обращались, как с чернью, для пролетариата смелость, сознание собственного достоинства, чувство гордости и независимости — важнее хлеба.

На социальных принципах христианства лежит печать пронырливости и ханжества, пролетари­ат же — революционен » 1 . Этот революционный пролетариат Маркс и Энгельс вели в бой против приманки монархических социальных реформ. Народ, который со слезами на глазах благодарит за пинок и за брошенный ему грош, существует лишь в фантазии короля. Подлинный народ, проле­тариат — здоровенный и злонравный малый, говоря словами Гоббса. Как он поступает с короля­ми, которые хотят провести его, показывает судьба Карла I английского и Людовика XVI фран­цузского.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 4, стр. 204—205. — Ред.

Эта статья точно градом побила феодально-социалистические посевы, но несколько ударов следовало бы направить и в другую сторону. Маркс и Энгельс были правы, защищая политику Со­ единенного ландтага, отказавшего в деньгах беспутному и реакционному правительству. Но они оказывали этому ландтагу слишком большую честь, приписывая таким же мотивам отклонение подоходного налога, предложенного правительством. В этом случае речь шла скорее о ловушке, которую правительство поставило буржуазии. Требование отменить крайне стеснительный для рабочих больших городов налог на помол и на убой скота и возместить финансовый дефицит пре­жде всего подоходным налогом на имущие классы исходило первоначально от рейнской буржуа­зии; она руководствовалась при этом такими же основаниями, как английская буржуазия в борьбе против хлебных пошлин.

Требование это было в высшей степени ненавистно правительству: для его осуществления пришлось бы задеть и крупных землевладельцев. К тому же налог на помол и убой скота взимался только в больших городах, и земельные собственники не могли ожидать, что его отмена понизит наемную плату эксплуатируемого ими пролетариата. Если правительство все же внесло соответст­венный законопроект в Соединенный ландтаг, то сделало оно это с задней мыслью подорвать пре­стиж ландтага и поднять свой собственный. Оно рассчитывало на то, что феодально-сословная корпорация никогда не согласится на налоговую реформу, которая облегчила бы хотя бы времен­но тяготы рабочего класса за счет имущих классов. Насколько правительство имело основание на это рассчитывать, видно уже из результатов голосования правительственного законопроекта: поч­ти все князья и принцы, почти все помещики и почти все чиновники голосовали против. При этом правительству еще особенно посчастливилось: когда дело дошло до развязки, часть буржуазии с блеском провалилась.

Перья официозов стали тогда использовать отклонение подоходного налога как ясное доказа­тельство лжи и обмана буржуазии. Особенно неутомимо выезжал на этом коньке «Rheinischer Beobachter». Маркс и Энгельс были поэтому совершенно правы, когда заявляли господину «совет­нику консистории», что он «величайший, бесстыднейший невежда в экономических вопросах», если утверждает, что подоходный налог может хоть на волосок облегчить социальную нужду. Но они ошибались, когда защищали отклонение подоходного налога как справедливый удар, направ­ленный против правительства. Удар этот совершенно не попал в цель, ибо правительство скорее укрепилось в финансовом отношении, сохранив в своем кармане прежний налог на помол и убой скота, функционирование и доходность которого были вполне проверены, вместо того чтобы му­читься взиманием подоходного налога, где удача, особенно если взимать приходится с имущих классов, чаще всего оказывается весьма капризной, как это известно по старому, а также и по но­вому опыту. Маркс и Энгельс в этом случае считали буржуазию еще революционной, в то время как она была уже реакционной.

В совершенно противоположном направлении действовали довольно часто «истинные социали­ сты», и понятно, что в тот момент, когда буржуазия стала опоясывать свои чресла, Маркс и Эн­гельс решили еще раз выступить против этого направления. С этой целью Марксом был написан ряд фельетонов в «Deutsche-Brusseler-Zeitung» против «немецкого социализма в стихах и прозе», а также еще одна ненапечатанная статья. Она написана рукой Энгельса, но, быть может, представ­ ляет собой совместную работу Энгельса и Маркса. В фельетонах, как и в статье, сводятся главным образом литературно-эстетические счеты с «истинным социализмом». Это была самая слабая или, если угодно, самая сильная его сторона. Выступая против художественных прегрешений «истин­ ного социализма», Маркс и Энгельс не всегда достаточно справедливо оценивали права искусства. Так, в рукописной статье подвергнуто несправедливо резкой критике великолепное «Caira» Фрей-лиграта. Песни Карла Бека «о бедняке» Маркс тоже судил в «Deutsche-Brusseler-Zeitung» слишком строго, усмотрев в них «мелкобуржуазные иллюзии». Но он зато верно предсказал печальную судьбу самонадеянного натурализма, выступившего пятьдесят лет спустя, когда писал в своем от­зыве о Беке: «Бек воспевает трусливое мещанское убожество, «бедняка», pauvre honteux 1 , сущест­во с ничтожными, благочестивыми и противоречивыми желаниями, ... но не гордого, грозного и революционного пролетария» 2 . Наряду с Карлом Беком еще раз притянут был к ответу и несчаст­ный Грюн, который в одной, с тех пор забытой, книге изуродовал Гёте, разбирая его «с человече­ской точки зрения», т. е. сфабриковал из всех мелких, скучных и филистерских черт великого по­эта его «истинный образ».

Важнее всех этих перепалок была большая статья, в которой Маркс чинил суд над пошлым ра­дикальным фразерством с не меньшей резкостью, чем над «социалистической» фразеологией пра­вительства. В полемике против Энгельса Карл Гейнцен объяснял несправедливость имуществен­ных отношений из принципа власти. Гейнцен называл трусом и дураком всякого, кто нападал на буржуазию за ее стремление к наживе, и не трогал короля за его стремление к власти. Гейнцен был обыкновенный крикун, не заслуживавший особого внимания, но взгляды, представителем которых он являлся, приходились чрезвычайно по вкусу «просвещенным» филистерам. Монархия, по его мнению, обязана своим существованием только тому факту, что люди в течение веков лишены были здравого человече­ского смысла и чувства собственного достоинства; теперь же, когда люди вновь обрели это драго­ценное достояние, все социальные вопросы исчезают перед вопросом: «монархия или республи­ка». Это глубокомысленное суждение представляло собой верную антитезу взглядам столь же глубокомысленным, как Гейнцен, монархов, по мнению которых все революционные движения вызываются лишь злой волей «демагогов».

  • — несчастного, не смеющего просить милостыню. — Ред. См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 4, стр. 208. — Ред.

Маркс, однако, доказал, и прежде всего на примере немецкой историк, что история создает го­ сударей, а не государи историю. Он указал на экономические причины возникновения абсолютной монархии. Она появляется в переходное время, когда падают старые феодальные сословия, а сред­невековое бюргерство вырастает в современный буржуазный класс. То, что в Германии абсолют­ная монархия была создана позднее и держится дольше, было вызвано уродливым ходом развития немецкого бюргерского класса. Насильственно-реакционная роль, которую играют правители, объясняется, таким образом, экономическими причинами. Абсолютная монархия покровительст­вовала до определенного времени торговле и промышленности и вместе с тем возникновению буржуазии, видя в этом необходимые условия и национального могущества и собственного бле­ска. Теперь же абсолютная монархия ставит всюду преграды торговле и промышленности, кото­рые делаются все более опасным оружием в руках ставшей уже могущественной буржуазии. Из города, где родилось ее величие, монархия бросает пугливый и отупевший взор на деревню, где почва удобрена трупами ее старых могучих противников.

Статья изобилует плодотворными мыслями, но соблазнить «здравый человеческий разум» бла­гочестивого филистера было не так легко. Ту же теорию власти, которую Маркс отстаивал за Эн­гельса против Гейнцена, Энгельс вынужден был на целое поколение позже отстаивать за Маркса против Дюринга.

6 Союз коммунистов

В 1847 г. коммунистическая колония в Брюсселе сильно разрослась. Конечно, в ней не было ни одного человека, который мог бы сравниться с Марксом или Энгельсом. Иногда казалось, что ли­бо Мозес Гесс, либо Вильгельм Вольф — оба были сотрудниками «Deutsche-Brusseler-Zeitung» — присоединится в качестве третьего к союзу Маркса и Энгельса. Но никто из них в конце концов не стал этим третьим. Гесс никак не мог освободиться от философской путаницы, и беспощадная резкость суждений о его произведениях в «Коммунистическом манифесте» привела к полному разрыву Гесса с Марксом и Энгельсом.

Позднее возникла дружба Маркса и Энгельса с Вильгельмом Вольфом, который приехал в Брюссель лишь весною 1846 г. Дружба эта оставалась прочной, несмотря на все невзгоды, пока ее не прервала преждевременная смерть Вольфа. Но Вольф не был самостоятельным мыслителем. Как писателя его отличали от Маркса и Энгельса не только светлые стороны «популярной мане­ры» письма. Вольф принадлежал к угнетенному крепостному крестьянству Силезии и с невырази­мыми трудностями добрался до университета. Изучение на университетской скамье великих мыс­лителей и поэтов древности питало в нем пламенную ненависть к угнетателям его класса. Не­сколько лет таскали его по силезским крепостям как «демагога», потом он устроился частным учителем в Бреславле и вел неутомимую мелкую войну с бюрократией и цензурой, пока, наконец, новые процессы, возбужденные против него, не побудили его уехать за границу, чтобы не захи­реть в прусских тюрьмах.

Вольф подружился в Бреславле с Лассалем, а потом сошелся с Марксом и Энгельсом, и все трое украсили его могилу неувядаемыми лаврами. Вольф принадлежал к тем благородным натурам, ко­ торые, по словам поэта, расплачиваются ценой самих себя. Его непреклонно твердый характер, нерушимая верность, его крайняя совестливость, незапятнанное бескорыстие и никогда не изме­нявшая ему скромность делали его образцом революционного борца; эти качества Вольфа объяс­няют то высокое уважение, с каким при всей любви или при всей ненависти к нему всегда говори­ли о нем его политические друзья и политические противники.

Несколько дальше стояли в кругу друзей Маркса и Энгельса однофамилец Вильгельма Вольфа Фердинанд Вольф, а также Эрнст Дронке, автор превосходной книги о домартовском Берлине. В книге его усмотрели оскорбление величества, и он был приговорен к двум годам крепости. Он бе­ жал из казематов Везеля и прибыл в Брюссель значительно позже всех других. К их более тесному кругу принадлежал также Георг Веерт, которого Энгельс знал еще в то время, когда сам он был приказчиком в Манчестере, а Веерт — тоже приказчиком немецкой фирмы в Брадфорде. Веерт был настоящим поэтом и именно потому был свободен от всякого цехового педантизма поэтов. Он тоже умер молодым; ничья любящая рука не собрала еще его стихотворений, проникнутых под­линным духом борющегося пролетариата и щедро разбросанных поэтом по разным изданиям.

К этим интеллигентам присоединились затем и способные рабочие, прежде всего Карл Валлау и Стефан Борн — оба наборщики «Deutsche-Brusseler-Zeitung».

Брюссель, столица Бельгии, щеголявшей тем, что она является образцом буржуазной монархии, был самым подходящим местом для того, чтобы завязывать оттуда международные связи, в особенности до тех пор, пока в Париже, все еще остававшемся очагом революционных движе­ний, свирепствовали сентябрьские законы. В самой Бельгии у Маркса и Энгельса установились хорошие отношения с революционерами 1830 г. В Германии, в особенности в Кёльне, у них были старые, и новые друзья: наряду с Георгом Юнгом главным образом врачи Д'Эстер и Даниельс. В Париже Энгельс связался с партией социальных демократов в лице ее литературных представите­ лей — Луи Блана и Фердинана Флокона, редактора органа этой партии «La Reforme» («Реформа»), Еще более тесные отношения установились с революционной фракцией чартистов — с Джулиа­ном Гарни, редактором «Northern Star», и с Эрнестом Джонсом, который получил образование и воспитание в Германии. Эти чартистские вожди оказывали сильное влияние на «Братских демо­кратов» — международную организацию, в которой Карлом Шаппером, Иосифом Моллем и дру­гими представлен был и Союз справедливых.

Этот Союз и довел дело до решительного выступления в январе 1847 г, В качестве «Лондонско­ го коммунистического корреспондентского комитета» Союз был связан с «Брюссельским комму­нистическим корреспондентским комитетом», но отношения между ними были довольно холод­ные. Одна сторона относилась с недоверием к «ученым», которые не могут знать, «какая мозоль болит у рабочего», а другая питала такое же недоверие к «бродячим подмастерьям», т. е. к ремес­леннически-цеховой ограниченности, еще сильно господствовавшей тогда среди немецких рабо­чих. В Париже Энгельсу пришлось потратить много труда, чтобы вырвать тамошних «бродячих подмастерьев» из-под влияния Прудона и Вейтлинга. Он считал лондонских «бродячих подмас­терьев» единственными, с которыми еще можно сговориться. Но все же он назвал «ерундой» об­ращение, изданное Союзом справедливых осенью 1846 г. по шлезвиг-гольштейнскому вопросу. Представители Союза, говорил он, научились у англичан как раз самому нелепому: полному не­умению учитывать реальное положение вещей и неспособности понять ход исторического разви­тия.

Спустя десять лет Маркс объяснял свое тогдашнее отношение к Союзу справедливых следую­щим образом: «В то же время мы выпускали ряд частью печатных, частью литографированных памфлетов, в которых подвергали беспощадной критике ту смесь французско-английского социа­лизма или коммунизма с немецкой философией, которая составляла тогда тайное учение Союза; вместо этого мы выдвигали изучение экономической структуры буржуазного общества как един­ ственно твердую теоретическую основу и, наконец, в популярной форме разъясняли, что дело идет не о проведении в жизнь какой-нибудь утопической системы, а о сознательном участии в проис­ходящем на наших глазах историческом процессе революционного преобразования общества» 1 . По мнению Маркса, эти издания и побудили коммунистов прислать в Брюссель в январе 1847 г. члена своего Центрального комите­та, часовщика Иосифа Молля, который предложил ему и Энгельсу вступить в Союз, так как Союз намерен принять их воззрение.

К сожалению, не сохранилось ни одной из брошюр, о которых говорит Маркс, кроме циркуляр­ного письма против Криге, где тот вышучивается как эмиссар и пророк тайного «союза ессеев» — «Союза справедливых». В письме говорится, что Криге мистифицирует действительное историче­ское развитие коммунизма в различных странах Европы, приписывая происхождение и успехи коммунизма легендарным и романтичным, мнимым проискам этого «союза ессеев» и распростра­няя сумасшедшие фантазии о могуществе Союза.

Если этот циркуляр повлиял на Союз справедливых, то, следовательно, члены Союза были все же не «бродячими подмастерьями», и английская история научила их большему, чем предполагал Энгельс. Несмотря на нелюбезное упоминание об их «союзе ессеев», они лучше оценили цирку­ляр, чем Вейтлинг: последний не был лично задет в письме, но тоже стал на сторону Криге. Союз справедливых действительно сохранил больше свежести и силы в таком мировом центре, как Лондон, чем в Цюрихе или даже в Париже. Предназначенный сначала для пропаганды среди не­мецких рабочих, Союз принял в мировой столице международный характер. Руководители Союза состояли в оживленных сношениях с эмигрантами всех больших стран и были очевидцами мощ­ного нарастания чартизма. Это расширило их умственный горизонт, и взгляды их простирались гораздо дальше обычных ремесленных представлений. Наряду со старыми вождями — Шаппером, Бауэром и Моллем — выдвинулись, превосходя их своими теоретическими познаниями, живопи­сец-миниатюрист Карл Пфендер из Хейльбронна и портной Георг Эккариус из Тюрингии.

Написанная рукой Шаппера и помеченная 20 января 1847 г. доверенность, с которой Молль явился в Брюссель к Марксу, а потом в Париж к Энгельсу, составлена была еще очень осторожно. Подателю давалось полномочие сообщить о положении Союза и дать разъяснения по всем важ­ным пунктам. При личных переговорах Молль действовал гораздо свободнее. Он предложил Мар­ксу вступить в Союз и рассеял его первоначальные сомнения, сообщив, что Центральный комитет намерен созвать конгресс в Лондоне и выступить на нем с манифестом, в котором критические взгляды Маркса и Энгельса будут провозглашены как учение Союза. Нужно только, чтобы Маркс и Энгельс способствовали преодолению сопротивления устарелых элементов, и для этого оба они должны вступить в Союз. преодолению сопротивления устарелых элементов, и для этого оба они должны вступить в Союз.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XII, ч. I , стр. 302—303. — Ред.

Маркс и Энгельс решили принять это предложение. Однако конгресс, который состоялся летом 1847 г., занимался еще только демократической организацией Союза в соответствии с задачами агитационного общества, вынужденного, правда, действовать конспиративно, но все же чуждого всяких заговорщических целей. Организационно Союз состоял из общин, имеющих не менее трех и не более десяти членов, округов, руководящих округов, Центрального комитета и конгресса. В задачи Союза входило: свержение буржуазии, господство пролетариата, уничтожение старого об­щества, основанного на борьбе классов, и учреждение нового общества, без классов и частной собственности.

В соответствии с демократическим характером Союза, принявшего название Союза коммуни­стов, новые положения устава переданы были прежде всего на обсуждение отдельных общин. Окончательное решение отложено было до второго конгресса, который должен был состояться еще до конца года. На нем же предполагалось обсудить новую программу Союза. На первом кон­грессе Маркс еще не присутствовал, однако в нем уже участвовали Энгельс как представитель па­рижской и Вильгельм Вольф как представитель брюссельской общин.

7 Пропаганда в Брюсселе

Союз коммунистов считал своей задачей прежде всего основание просветительных кружков для немецких рабочих, чтобы иметь возможность вести открытую пропаганду, а также пополнять и расширять свой состав наиболее подходящими членами этих кружков.

Организация кружков была всюду одинаковая. Один день в неделю назначался для дискуссий, другой — для развлечений (пение, декламация и т. д.). Всюду устраивались библиотеки и по воз­можности классы для преподавания рабочим элементарных знаний.

По этому образцу организовано было и Немецкое рабочее общество, основанное в конце авгу­ста в Брюсселе; вскоре оно насчитывало уже около ста членов. Председателями были избраны Мозес Гесс и Валлау, секретарем — Вильгельм Вольф. Общество собиралось вечерами по средам и воскресеньям. По средам обсуждались важные вопросы, касавшиеся интересов пролетариата, а по воскресеньям Вольф давал обыкновенно еженедельный обзор политических событий и вскоре проявил особое умение освещать события. После его выступления следовали развлечения, в кото­рых принимали участие и женщины.

27 сентября это общество устроило международный банкет, чтобы показать, что рабочие раз­ных стран питают братские чувства друг к другу. В то время для политической пропаганды чаще всего пользовались формой банкетов, чтобы на общественных собраниях избежать вмешательства полиции. Банкет 27 сентября имел, кроме того, еще и особого рода причину и цель. Его устроили Борнштедт и другие недовольные члены немецкой колонии, для того чтобы, как писал присутст­вовавший на нем Энгельс отсутствовавшему в то время Марксу, «свести нашу роль к второсте­пенной по сравнению с Эмбером и бельгийскими демократами и создать более импозантное и универсальное общество, чем наш несчастный Рабочий союз» 1 . Энгельс, однако, сумел вовремя пресечь эту интригу. Его даже избрали вместе с французом Эмбером одним из двух вице-председателей, хотя он и отказывался от этой чести ввиду своего «страшно молодого вида». По­четным председателем банкета избран был генерал Меллине, а действительное председательство поручено было адвокату Жотрану. Оба они были старые борцы, участники бельгийской револю­ции 1830 г.

За банкетным столом собралось сто двадцать человек гостей — бельгийцев, немцев, швейцар­цев, французов, поляков, итальянцев, а также один русский. После многих речей решено было ос­новать в Бельгии «Демократическую ассоциацию» по образцу «Братских демократов». В члены подготовительной комиссии избран был и Энгельс. Но он вскоре после того уехал из Брюсселя и поэтому в письме к Жотрану предложил пригласить на его место Маркса, который, по словам Эн­гельса, несомненно и был бы выбран, если бы мог присутствовать на собрании 27 сентября. «Та­ким образом не г. Маркс заменит меня в комиссии, а скорее я заменил г. Маркса на собрании». И действительно, когда «Демократическая ассоциация» организовалась 7 и 15 ноября, то Эмбер и Маркс были избраны вице-президентами, а Меллине и Жотран были утверждены — первый по­четным, а второй действительным президентом. Устав общества подписан был бельгийскими, не­мецкими, французскими, польскими демократами — в общем подписей было около шестидесяти. Из немцев рядом с Марксом подписались Мозес Гесс, Георг Веерт, два Вольфа, Стефан Борн и Борнштедт.

Первым большим собранием «Демократической ассоциации» было состоявшееся 29 ноября празднование годовщины польской революции. От имени немцев на празднестве выступил Сте­фан Борн, речь которого имела большой успех. Маркс же был официальным представителем Ас­социации на митинге, устроенном «Братскими демократами» в Лондоне в тот же день и по тому же поводу. Речь его была выдержана целиком в пролетарски-революционном тоне.

  • С м. К. Маркс и Ф . Энгельс, Соч., т. XXI, стр. 70. — Ред.

«Старая Польша, несомненно, погибла, — сказал он, — и мы меньше, чем кто бы то ни было, хотели бы ее восстановления. Но погибла не только старая Польша. Старая Германия, старая Франция, старая Англия — все старое общество отжило свой век. Но гибель старого общества не является потерей для тех, кому нечего терять в старом обществе, а во всех современных странах в таком положении находится огромное большинство» 1 . Маркс видел сигнал к освобождению всех угнетенных народов в победе пролетариата над буржуазией, а тем решающим ударом, который приведет к победе всех угнетенных над их угнетателями, он считал победу английских пролетари­ев над английской буржуазией. Польшу нужно освободить не в Польше, а в Англии. Если бы чар­тисты победили своих внутренних врагов, то они разбили бы этим все старое общество.

В ответ на адрес, который им передал Маркс, «Братские демократы» взяли такой же тон: «Ваш представитель, наш друг и брат Маркс, расскажет вам, как восторженно встретили его появление и чтение вашего адреса. Все взоры сияли радостью, все уста приветствовали его, все руки братски протягивались к вашему представителю... Мы принимаем с чувством живейшей радости союз, ко­торый вы нам предлагаете. Наше общество существует уже два года, и девиз его — все люди бра­тья. На нашем последнем празднестве годовщины основания общества мы предложили созвать демократический конгресс всех наций, и мы были очень рады, когда узнали, что и вы выступили публично с такого же рода предложениями. Заговор королей нужно побороть заговором народов... Мы убеждены, что для того, чтобы осуществить общее братство, нужно обращаться к действи­тельному народу, к пролетариям, к людям, которые ежедневно проливают кровь и пот под гнетом современного общественного строя... Из хижин, с мансард или из подвалов, от плуга, с фабрики, от наковальни придут и уже идут по той же дороге носители братства и избранные спасители че­ ловечества». «Братские демократы» предложили, чтобы всеобщий конгресс демократов собрался в сентябре 1848 г. в Брюсселе, до некоторой степени как бы в противовес фритредеровскому 2 кон­грессу, состоявшемуся там же в сентябре 1847 г.

Передача приветствия «Братским демократам» была, однако, не единственной целью поездки Маркса в Лондон. Непосредственно после митинга в честь Польши в том же помещении — в зале собрания лондонского Просветительного общества немецких рабочих, основанного в 1840 г. Шаппером, Бауэром и Моллем, — состоялся конгресс, созванный Союзом коммунистов для окончательного утверждения устава и обсуждения новой программы. Энгельс тоже присутствовал на этом конгрессе. По дороге из Па­рижа он встретился с Марксом в Остенде, и они вместе совершили поездку в Англию. После пре­ний, длившихся не менее десяти дней, им обоим поручено было изложить принципы коммунизма в публичном манифесте.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 4, стр. 371—372. — Ред. Фритредеры — сторонники свободы торговли. — Ред.

Около середины декабря Маркс вернулся в Брюссель, а Энгельс — через Брюссель в Париж. Они, по-видимому, не очень торопились выполнить возложенное на них поручение. Во всяком случае лондонский Центральный комитет направил 24 января 1848 г. очень настоятельное напо­минание окружному комитету Союза в Брюсселе, предлагая оповестить гражданина Маркса, что против него примут более сильные меры, если манифест коммунистической партии, составление которого он взял на себя, не будет доставлен в Лондон до 1 февраля. Чем вызвано было промедле­ ние, теперь едва ли можно установить. Причина, быть может, заключалась в свойственной Марксу привычке делать всякую работу очень основательно, или же работе мешало то, что Маркс и Эн­ гельс в это время жили в разных городах. Возможно, впрочем, что лондонцы стали выказывать не­ терпение ввиду дошедших до них известий, что Маркс по-прежнему ревностно ведет свою пропа­ганду в Брюсселе.

9 января 1848 г. Маркс произнес в «Демократической ассоциации» речь о свободе торговли. Эту речь он собирался произнести уже на брюссельском конгрессе фритредеров, но тогда ему не удалось получить слово. В этой речи он доказывал и разоблачал обман фритредеров, которые го­ворят о «благе рабочих», утверждая, что оно является истинной пружиной их агитации. Но если свобода торговли служит определенно интересам капитала в ущерб рабочим, то Маркс все же по­этому, именно поэтому, признавал, что эта свобода отвечает принципам буржуазной экономии. Свобода торговли есть свобода капитала, который в целях своего полного раскрепощения смывает еще стесняющие его национальные преграды. Свобода торговли разрушает прежние национально­сти и обостряет до предела противоречия между буржуазией и пролетариатом. Этим она прибли­ жает социальную революцию, и в таком революционном смысле Маркс стоял за свободу торговли.

Вместе с тем он оговаривался против подозрения в защите охранительных пошлин, и его защи­та свободы торговли не противоречила признанию им немецких охранительных пошлин как «про­грессивного буржуазного мероприятия». Как и Энгельс, Маркс рассматривал весь вопрос о свобо­ де торговли и охранительных пошлинах исключительно с революционной точки зрения. Немецкая буржуазия нуждается в охранительных пошлинах, как в орудии против абсолютизма и феодализма, как в средстве накопления сил для осуществления сво­боды торговли внутри страны, для создания крупной промышленности, которая в свою очередь неизбежно станет зависимой от мирового рынка, т. е. более или менее от свободы торговли. Речь Маркса очень понравилась в «Демократической ассоциации», и она решила напечатать ее за свой счет на французском и фламандском языках.

Еще большее значение, чем эта речь, имели лекции о наемном труде и капитале, которые Маркс читал в Немецком рабочем обществе. Маркс исходил из того, что заработная плата не есть участие рабочего в производимом им товаре, а является частью уже существующих товаров, на которую капиталист покупает определенную сумму производительного труда. Цена труда определяется, как цена всякого другого товара, — его издержками производства. Издержки производства про­стого труда сводятся к расходам на поддержание существования и на продолжение рода рабочего. Цена этих издержек составляет заработную плату, которая сообразно с колебаниями конкуренции, как цена всякого другого товара, стоит то выше, то ниже издержек производства, но в пределах этих колебаний сводится к минимуму платы за наемный труд.

Маркс переходит затем к выяснению вопроса о капитале. В ответ буржуазным экономистам, утверждавшим, что капитал есть накопленный труд, он говорит:

«Что такое негр-раб? Человек черной расы. Одно объяснение стоит другого.

Негр есть негр. Только при определенных отношениях он становится рабом. Хлопкопрядильная машина есть машина для прядения хлопка. Только при определенных отношениях она становится капиталом. Выхваченная из этих отношений она так же не является капиталом, как золото само по себе не является деньгами или сахар — ценой сахара» 1 . Капитал является общественным произ­водственным отношением, производственным отношением буржуазного общества. Сумма това­ров, меновых стоимостей превращается в капитал благодаря тому, что она как самостоятельная общественная сила, т. е. как сила одной части общества, сохраняется и умножается путем обмена на непосредственную живую рабочую силу. «Существование класса, не владеющего ничем, кроме способности к труду, является необходимой предпосылкой капитала.

Только господство накопленного, прошлого, овеществленного труда над непосредственным, живым трудом превращает накопленный труд в капитал.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. I , 1955, стр. 63. — Ред.

Суть капитала заключается не в том, что накопленный труд служит живому труду средством для нового производства. Суть его заключается в тем, что живой труд служит накопленному труду средством сохранения и увеличения его меновой стоимости» 1 . Капитал и труд взаимно обусловли­ вают и взаимно создают друг друга.

Если буржуазные экономисты выводят из этого, что интересы капиталиста и рабочего совпада­ют, то, конечно, верно, что рабочий гибнет, если капитал его не занимает, и капитал гибнет, если он не эксплуатирует рабочего. Чем быстрее увеличивается производительный капитал и чем силь­нее расцветает промышленность, чем более обогащается буржуазия, тем больше рабочих нужно капиталисту и тем дороже продает себя рабочий. Необходимым условием для сносного положения рабочего является, таким образом, возможно более быстрый рост производительного капитала.

Маркс доказывал, что в данном случае заметный рост заработной платы предполагает еще бо­лее быстрый рост производительного капитала. Если капитал растет, то пусть поднимается зара­ ботная плата, но еще быстрее будет расти прибыль с капитала. Материальное положение рабочего, таким образом, улучшилось, но улучшилось за счет его общественного положения: общественная пропасть, отделяющая его от капиталиста, еще более расширилась. Когда говорят, что наиболее благоприятным условием для наемного труда является максимально быстрый рост капитала, то это означает лишь следующее: чем быстрее рабочий класс умножает и увеличивает враждебную ему силу, чуждое ему и повелевающее им богатство, тем благоприятнее становятся те условия, в которых ему разрешается продолжать работу для увеличения власти капитала и наслаждаться возможностью ковать для себя золотые цепи, чтобы буржуазия тащила его на них за собой.

Но рост капитала и повышение заработной платы, продолжает Маркс, вовсе не так неразрывно связаны между собой, как утверждают буржуазные экономисты. Неверно, что чем больше жиреет капитал, тем лучше он откармливает своего раба. Рост производительного капитала включает в себя накопление и концентрацию капиталов. Централизация их приводит ко все более увеличи­вающемуся разделению труда и применению машин. Большее разделение труда обесценивает спе­циальное умение рабочего: работа, требовавшая особой ловкости и силы, теперь вытесняется та­кой, какую может выполнить всякий, и благодаря этому увеличивается конкуренция между рабо­чими.

Эта конкуренция усиливается еще и по мере того, как разделение труда дает возможность од­ному рабочему выполнять работу трех людей. К такому же результату приводят машины, и еще в гораздо большей степени. Рост производительного капитала заставляет промышленных капиталистов пускать в ход все более возрастающие средства производства; это ведет к разорению мелких промышленников и отбрасы­вает их в ряды пролетариата. Далее, так как процент на ссудный капитал понижается пропорцио­нально накоплению капиталов, то мелкие рантье, не имея более возможности жить на свою ренту, обращаются к промышленности и увеличивают число пролетариев.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. I , 1955, стр. 64—65. — Ред.

Наконец, рост производительного капитала вынуждает его все больше производить для рынка, потребностей которого он не знает. Чем сильнее производство обгоняет потребности, тем более предложение старается создать спрос и тем более учащаются и усиливаются кризисы, эти про­мышленные землетрясения, при которых промышленный мир, чтобы уцелеть, приносит в жертву богам преисподней часть богатств, товаров и даже производительных сил. Капитал живет не толь­ко трудом: этот знатный и жестокий властелин тянет за собой в могилу трупы своих рабов, целые гекатомбы рабочих, погибающих во время кризисов. Маркс заключает: если быстро растет капи­тал, то несравненно быстрее растет и конкуренция между рабочими, т. е. тем значительнее умень­шается для рабочего класса возможность получения работы и средств к жизни. Но несмотря на это, быстрый рост капитала является самым благоприятным условием для наемного труда.

К сожалению, сохранился только этот отрывок из тех лекций, которые Маркс читал немецким рабочим в Брюсселе. Но и этого достаточно, чтобы показать, как серьезно и с какой глубокой про­думанностью он вел свою пропаганду.

Другого мнения, однако, об этих лекциях был Бакунин. Изгнанный из Франции за речь, произ­несенную на праздновании годовщины польской революции, Бакунин как раз в это время приехал в Брюссель и писал 28 декабря 1847 г. одному русскому другу: «Маркс занимается здесь тем же суетным делом, что и раньше, — портит работников, делая из них резонеров. То же самое теоре­тическое сумасшествие и неудовлетворенное, недовольное собой самодовольствие» 1 . Еще более резко Бакунин нападает на Маркса и Энгельса в письме к Гервегу: «Одним словом ложь и глу­пость, глупость и ложь. В этом обществе нельзя дышать свободно и полной грудью. Я держусь в стороне от них и решительно заявил, что не вступлю в их коммунистический союз ремесленников и не желаю иметь с ним ничего общего» 2 .

Эти слова Бакунина знаменательны не по раздраженному тону лично против Маркса — Баку­нин совсем иначе судил о нем и до этого и впоследствии, — а потому, что в этих суждениях дало о себе знать противоречие, которое вызвало потом ожесточенную борьбу между этими двумя революционерами.

  • М . А. Бакунин, Собрание сочинений и писем, т. 3 , 1935, стр. 284. — Ред. Там же, стр. 282. — Ред.

8 «Коммунистический манифест»

Тем временем в Лондон уже была послана в печать рукопись «Коммунистического манифеста».

Подготовительная работа проделана была отчасти после первого конгресса, который перенес на второй конгресс обсуждение коммунистической программы. Этой задачей, естественно, занялись теоретики движения: Маркс и Энгельс, а также Гесс сделали несколько первых набросков.

Из них сохранился только тот набросок, о котором Энгельс следующим образом писал Марксу 24 ноября 1847 г., т. е. незадолго до второго конгресса: «Обдумай немного «Катехизис». Я думаю, что было бы лучше отбросить форму катехизиса и назвать эту вещь «Коммунистический мани­фест». Так как в нем придется коснуться истории, то теперешняя форма совершенно не подходит. Я привезу проект, который написал тут. Он написан в простой повествовательной форме, но ужасно плохо редактирован, наспех» 1 . Энгельс добавил также, что проект еще не представлен на обсуждение парижским общинам, но он надеется — за исключением лишь нескольких мелочей — провести его.

Проект Энгельса написан еще вполне в форме катехизиса, и форма эта скорее способствовала бы, нежели повредила бы общедоступности изложения. Для непосредственно агитационных задач проект Энгельса был более подходящим, чем позднейший Манифест, с которым он совершенно совпадает по содержанию. Если Энгельс с самого начала все же пожертвовал своими двадцатью пятью вопросами и ответами ради исторического изложения, то это доказывает его добросовест­ность. Он исходил из того, что Манифест, в котором коммунизм выступает как всемирно-историческое явление, должен быть — согласно определению греческого историка — произведе­нием непреходящего значения, а не полемической брошюрой для беглого чтения.

И сама классическая форма «Коммунистического манифеста» обеспечивает ему прочное место в мировой литературе. Это не значит, что правы те балбесы, которые выхватывали отдельные фра­ зы и пытались на основании их доказать, что авторы Манифеста обокрали Карлейля или Гиббона, Сисмонди или еще кого-то. Такие обвинения есть чистейшее шарлатанство: Манифест — абсолютно самостоятельное и оригинальное произведение. Несомненно лишь то, что Манифест не содержит ни одной мысли, которую Маркс или Энгельс не высказали бы раньше в своих писани­ях. Манифест не был новым откровением: он только отразил новое мировоззрение авторов в зер­ кале безупречной ясности и самых сжатых размеров. В окончательной редакции, насколько можно судить по стилю, Марксу принадлежала, вероятно, преимущественная роль, хотя Энгельс, как это видно по его наброску, стоял не на более низкой ступени понимания и его должно считать равно­правным соавтором Манифеста.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXI, стр. 88. — Ред.

Со времени выхода в свет Манифеста прошло две трети века, и эти шесть-семь десятков лет были временем огромнейших экономических и политических переворотов, не прошедших бес­следно для Манифеста. В некоторых отношениях историческое развитие совершалось иначе, и прежде всего оно шло гораздо медленнее, чем предполагали авторы Манифеста.

Чем дальше их взгляд проникал в грядущее, тем более близким оно представлялось им. Но можно сказать, что без тени нет и света. Уже Лессинг подметил это психологическое явление у людей, «которые очень верно видят будущее»: «То, для чего природе нужны тысячелетия, созре­вает для них в момент их существования». Маркс и Энгельс ошиблись, конечно, не на тысячеле­тия, но все же на добрые десятки лет. При составлении Манифеста они приписывали капиталисти­ ческому способу производства уже ту высоту развития, которой он едва достиг в настоящее время. Это еще резче, чем в самом Манифесте, сказалось в составленном Энгельсом проекте. Он утвер­ждает, что в цивилизованных странах почти все отрасли труда сведены к фабричному производст­ву и что почти во всех отраслях труда ремесленное производство и ручной труд вытеснены круп­ной промышленностью.

В своеобразном противоречии с этим утверждением находились сравнительно скудные заро­дыши рабочих партий, перечисленных в «Коммунистическом манифесте». Даже самая значитель­ная из этих партий — английский чартизм был еще проникнут в большой степени мелкобуржуаз­ными элементами, не говоря уже о партии социальных демократов во Франции. Радикалы в Швейцарии и те польские революционеры, для которых крестьянская эмансипация являлась необ­ходимым условием национального освобождения, были тогда лишь китайскими тенями на стене. Авторы Манифеста сами указывали впоследствии на то, как ограничены были тогда пределы рас­пространения пролетарского движения, и особенно подчеркивали отсутствие его в России и Со­единенных Штатах. «Это было время, когда Россия являлась последним большим резервом всей европейской реакции и когда эмиграция в Соединенные Штаты поглощала избыточные силы ев­ропейского пролетариата. Обе эти страны снабжали Европу сырьем и служили в то же время рынком для сбы­та ее промышленных изделий. Обе они, следовательно, являлись тогда так или иначе оплотом су­ществующего в Европе порядка» 1 . Как все это изменилось уже в следующем поколении и тем бо­лее в настоящее время! Но разве Манифест опровергается тем, что «в высшей степени революци­онная роль», которую он приписывает капиталистическому способу производства, оказалась еще значительно более живучей, чем предполагали авторы Манифеста?

В связи с этим надо подчеркнуть следующее: захватывающее, великолепное изображение клас­совой борьбы между пролетариатом и буржуазией, составляющее первую главу Манифеста, про­никнуто непревзойденной правдивостью, однако изложение этой борьбы слишком общо. В на­стоящее время нельзя выставлять как всеобщее явление тот факт, что современный рабочий — в отличие от прежних угнетенных классов, у которых были по крайней мере обеспечены условия их рабского существования, — что этот рабочий, вместо того чтобы подниматься с развитием про­ мышленности, все более опускается ниже условий существования своего собственного класса. Хо­ тя капиталистический способ производства и проявляет такую тенденцию, все же широкие слои рабочего класса обеспечили себе и на почве капиталистического строя условия существования, стоящие даже выше жизненных условий мелкобуржуазных слоев населения.

Конечно, не следует вместе с буржуазными критиками делать из этого вывод о несостоятельно­сти «теории обнищания», провозглашенной «Коммунистическим манифестом». Эта теория, ут­верждающая, что капиталистический способ производства ввергает в нищету массы тех стран, где он господствует, существовала задолго до появления «Коммунистического манифеста» и даже до того, как Маркс и Энгельс впервые стали водить пером по бумаге. Эту теорию развивали социали­стические мыслители, радикальные политики и в первую очередь даже буржуазные экономисты. Мальтусовский закон народонаселения пытался прикрасить «теорию обнищания», выдавая ее за вечный закон природы. «Теория обнищания» отражала определенную практику, о которую споты­калось даже законодательство господствующих классов. Они сочиняли законы о бедных и возво­дили Бастилии для бедняков, в которых обнищание рассматривалось как вина обнищавших и ка­ралось как таковая. Маркс и Энгельс были настолько далеки от того, чтобы выдумать эту «теорию обнищания», что, наоборот, с самого начала восставали против нее. Они, конечно, не оспаривали этот сам по себе несомненный и всеми признанный факт массового обнищания, но доказывали, что обнищание есть не вечный закон природы, а историче­ское явление, вполне устранимое, и что оно и будет устранено следствиями того самого способа производства, который его породил.

  • С м. К . Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. I , 1955, стр. 3 . — Ред.

В этом отношении Манифесту можно поставить в упрек лишь то, что он недостаточно освобо­дился от взглядов буржуазной «теории обнищания». Манифест исходил еще из закона заработной платы, каким его развивал Рикардо по мальтусовской теории народонаселения, и поэтому отно­сился слишком пренебрежительно к борьбе за заработную плату и к профессиональным организа­циям рабочих: он видел в них по существу только поле битвы для упражнений и маневров в поли­ тической классовой борьбе. В английском билле о десятичасовом рабочем дне Маркс и Энгельс не признавали еще, как признавали впоследствии, «победу принципа». В условиях капитализма этот билль представлялся им лишь реакционными путами крупной промышленности. Словом, Мани­фест не признавал еще фабричные законы и профессиональные организации этапами пролетар­ской борьбы за эмансипацию, которой суждено преобразовать капиталистическое общество в со­циалистическое и которая должна дойти до конца — до осуществления своей конечной цели, а не то будут утеряны результаты и первых с трудом завоеванных успехов.

Сообразно с этим Манифест слишком односторонне рассматривал — только в свете политиче­ской революции — реакцию пролетариата против порождения нищеты капиталистическим спосо­бом производства. У авторов носились перед глазами примеры английской и французской рево­люций; они предполагали, что пройдет несколько десятилетий гражданских войн и войн между нациями, и в этих тепличных условиях пролетариат быстро достигнет политической зрелости. Взгляды авторов выступают с полной ясностью, когда они говорят о задачах коммунистической партии в Германии. Манифест стоит за совместную борьбу пролетариата с буржуазией — коль скоро буржуазия выступает революционно — против абсолютной монархии, феодального земле­владения и мещанства, причем — так учит Манифест — ни на минуту нельзя упускать из виду, что в пролетариате необходимо воспитать максимально ясное сознание враждебной противопо­ложности между ним и буржуазией.

Далее в Манифесте говорится:

«На Германию коммунисты обращают главное свое внимание потому, что она находится нака­нуне буржуазной революции, потому, что она совершит этот переворот при более прогрессивных условиях европейской цивилизации вообще, с гораздо более развитым пролетариатом, чем в Анг­лии XVII и во Франции XVIII столетия. Немецкая буржуазная революция, следовательно, может быть лишь непосредственным прологом пролетарской революции» 1 . Буржуазная революция действительно произошла в Германии непосредственно после появления в свет Манифеста, но условия, при которых она свершилась, возымели как раз обратное действие: они остановили буржуазную революцию на полпути, и несколько месяцев спустя июнь­ ская битва в Париже отбила у буржуазии и в особенности у немецкой буржуазии охоту к каким бы то ни было революционным поползновениям.

Так время подточило кое-какие отдельные, точно высеченные из мрамора утверждения Мани­феста, Уже в 1872 г. в предисловии к новому изданию авторы сами признали, что их программа «местами устарела», но они могли бы с полным правом прибавить, что изложенные в Манифесте основные положения в общем и целом по-прежнему совершенно верны. Они останутся верными до тех пор, пока не будет доведена до конца всемирно-историческая борьба между буржуазией и пролетариатом. Решающие теоретические положения этой борьбы изложены с несравненным мас­терством в первой главе Манифеста, а во второй главе с таким же совершенством изложены ос­новные мысли современного научного коммунизма. Критика социалистической и коммунистиче­ской литературы, составляющая третью главу, хотя и доходит только до 1847 г., но так глубоко схватывает основу революционных процессов, что с тех пор не возникло ни одного социалистиче­ского или коммунистического течения, которое не было бы уже критически разобрано в этой час­ти Манифеста. И даже предсказания четвертой и последней главы — о развитии движения в Гер­мании — оказались верными, но в другом смысле, чем полагали авторы: буржуазная революция в Германии, хотя она и зачахла в зародыше, была только прологом к мощному развертыванию про­летарской классовой борьбы.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 4, стр. 459. — Ред

Непоколебимый в своих основных истинах и поучительный даже в своих ошибках, «Коммуни­стический манифест» является документом мировой истории, и через всю эту историю звучит боевой клич, которым заканчивается Манифест: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».


СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования