В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Аверьянов Л.Я.Контент-анализ
Работа посвящена особенностям и принципы создания и анализа текста. Большое внимание уделено логической структуры текста и логике предложения. В работе рассматривается процесс образования искусственного понятийного пространства, которое образуют совокупность предложений с заданным словом.

Полезный совет

Если у Вас есть хорошие книги и учебники  в электронном виде, которыми Вы хотите поделиться со всеми - присылайте их в Библиотеку Научной Литературы [email protected].

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторМеринг Ф.
НазваниеКарл Маркс.История его жизни
Год издания1957
РазделКниги
Рейтинг0.30 из 10.00
Zip архивскачать (1 612 Кб)
  Поиск по произведению

Глава третья
Парижское изгнание

1 «Deutsch-franzosische jahrbucher»

Новый журнал родился под несчастливой звездой: только один двойной выпуск его вышел в конце февраля 1844 г.

«Галло-германский принцип», или, как его переименовал Руге, «интеллектуальный союз между немцами и французами», не осуществлялся на деле. «Политический принцип Франции» пренебре­гал немецким приданым — «логической проницательностью» гегелевской философии, — вместо того чтобы пользоваться им как надежным компасом в сферах метафизики, и Руге видел, как французы носились в этих сферах без руля, по воле ветра и волн.

По свидетельству Руге, предполагалось привлечь прежде всего Ламартина, Ламенне, Луи Бла-на, Леру и Прудона. Уже этот список был сам по себе достаточно пестрый. Некоторое представле­ние о немецкой философии имели из них только Леру и Прудон, из которых первый жил в про­винции, а второй временно забросил писательство и углубился в изобретение наборной машины. Остальные же отказались от сотрудничества по тем или иным религиозным причудам. Отказался даже Луи Блан, считая, что атеизм в философии порождает анархизм в политике.

Зато журнал приобрел очень видный штаб немецких сотрудников: вместе с издателями в него вошли Гейне, Гервег, Иоганн Якоби — имена первого ранга, а также люди из числа менее извест­ных, но заслуживающих внимания, как, например, Мозес Гесс и Ф. К. Бернайс, молодой пфальц-ский юрист, не говоря уже о самом юном из сотрудников — Фридрихе Энгельсе. После несколь­ких литературных разбегов он вышел здесь впервые в бой с открытым забралом и в сверкающих доспехах. Но и эта группа была достаточно пестра. Многие из сотрудников весьма мало смыслили в гегелевской философии и еще менее в ее «логической проницательности». Прежде всего между самими двумя издателями вскоре произошел раскол, сделавший невозможной всякую дальнейшую совместную работу.

Первый двойной выпуск журнала, оставшийся единственным, открылся «Перепиской» между Марксом, Руге, Фейербахом и Бакуниным, молодым русским, который примкнул в Дрездене к Ру­ге и поместил в «Deutsche Jahrbucher» статью, обратившую на себя большое внимание. «Перепис­ка» состояла из восьми писем, подписанных инициалами авторов: здесь было три письма Маркса, три Руге, одно Фейербаха и одно Бакунина. Руге назвал впоследствии эту «Переписку» драмати­ ческой сценой, принадлежащей его перу, добавив, что он пользовался для нее «отчасти отрывками из подлинных писем». Он включил «Переписку» даже в собрание своих сочинений, но характер­ным для него образом: со злыми искажениями и опустив последнее письмо за подписью Маркса, хотя в нем содержится вся соль «Переписки». Содержание писем не оставляет никаких сомнений в подлинном авторстве тех, чьи инициалы значатся в подписях. Поскольку «Переписка» представ­ляет собой нечто цельное, первая скрипка в этом концерте принадлежит Марксу. Бесспорно, одна­ко, что Руге обработал по-своему и его письма, как и письма Бакунина и Фейербаха.

Марксу принадлежит в «Переписке» заключительное слово, и он же начинает ее кратким вну­шительным аккордом. Романтическая реакция, говорит он, ведет к революции; государство — слишком серьезная вещь, чтобы можно было превратить его в какую-то арлекинаду. Судно, пол­ное глупцов, можно было бы еще, пожалуй, предоставить на некоторое время воле ветра, но оно плыло бы навстречу своей неминуемой судьбе именно потому, что глупцы этого и не подозрева­ют. Руге ответил ему длинной иеремиадой о неизбывном овечьем терпении немецких филистеров. Письмо его, как он сам говорил о нем, «полно обвинений и безнадежности», или, как ему более вежливо тотчас же ответил Маркс: «Ваше письмо, мой дорогой друг, — хорошая элегия, надры­ вающая душу похоронная песнь; но политического в нем решительно ничего нет» 1 . Если филисте­ ру принадлежит мир, то стоит изучить этого господина мира. Разумеется, филистер — господин мира только в том смысле, что филистерами, их обществом, кишит мир, подобно тому как труп кишит червями; и до тех пор, пока филистер представляет собою материал монархии, монарх тоже является всего лишь королем филистеров. Новый прусский король, более живой и бойкий, чем его отец, хотел упразднить филистерское государство, оставаясь на его же основе. Но пока пруссаки оставались тем, что они есть, ему не удавалось превратить ни себя, ни своих подданных в настоя­щих свободных людей. Таким образом, получился лишь возврат к старому окостенелому государ­ству слуг и рабов. Но столь отчаянное положение рождает новые надежды. Маркс указывает на неспособность

господ и на равнодушие слуг и подданных, которые полагаются во всем на волю божию. Однако обоих этих моментов, взятых вместе, было бы уже достаточно, чтобы довести дело до катастрофы. Он указывает на врагов филистерства, на всех мыслящих и страдающих людей, которые достигли взаимопонимания, и даже на пассивную систему размножения подданных старого склада, которая каждый день доставляет рекрутов на служение новому человечеству. А система промышленности и торговли, система собственности и эксплуатации людей ведет еще гораздо скорее к расколу внутри теперешнего общества, к расколу, от которого старая система не в состоянии исцелить, по­тому что она вообще не исцеляет и не творит, а только существует и наслаждается. Задача состоит в том, чтобы полностью разоблачить старый мир и совершать положительную работу для образо­вания нового мира.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 1, стр. 372. — Ред .

Бакунин и Фейербах, каждый по-своему, тоже писали Руге в ободряющем тоне. Руге заявляет в ответном письме, что «Новый Анахарзис и новый философ» убедили его. Фейербах сравнил ги­бель «Deutsche Jahrbucher» с падением Польши, когда усилия немногих оказались тщетными в бо­лоте разложившегося общества. В ответ на это Руге говорит в одном письме к Марксу: «Да. Польшу не спасут католическая вера и дворянская свобода, а нас не могли освободить теологиче­ская философия и вельможная наука. Мы не можем быть продолжателями прошлого, не разрывая с ним окончательно. «Ежегодник» погиб, гегелевская философия принадлежит прошедшему. Здесь, в Парижу, оснуем мы орган, в котором будем обсуждать себя самих и всю Германию с пол­ной свободой и с неумолимой искренностью » 1 . Он обещает позаботиться о материальной стороне издания и просит Маркса высказаться о плане журнала.

Марксу принадлежит как первое, так и последнее слово в «Переписке». Совершенно ясно, го­ворит он, что нужно создать новый сборный пункт для действительно мыслящих и независимых голов. Хотя не существует сомнений насчет вопроса — «откуда?», но зато господствует большая путаника относительно вопроса — «куда?». «Не говоря уже о всеобщей анархии в воззрениях раз­ личных реформаторов, каждый из них вынужден признаться себе самому, что он не имеет точного представления о том, каково должно быть будущее. Между тем, преимущество нового направле­ния как раз в том и заключается, что мы не стремимся догматически предвосхитить будущее, а желаем только посредством критики старого мира найти новый мир. До сих пор философы имели в свеем письменном столе разрешение всех загадок, и глупому непосвященному миру оставалось только раскрыть рот, чтобы ловить жареных рябчиков абсолютной науки. Теперь философия стала мирской; это неопровержимо доказывается тем, что само философское сознание не только внешним, но и внутренним образом втянуто в водоворот борьбы. Но если конструиро­вание будущего и провозглашение раз навсегда готовых решений для всех грядущих времен не есть наше дело, то тем определеннее мы знаем, что нам нужно совершить в настоящем, — я гово­рю о беспощадной критике всего существующего, беспощадной в двух смыслах: эта критика не страшится собственных выводов и не отступает перед столкновением с властями предержащи­ми» 1 . Мы не намереваемся, писал Маркс, водружать какое-нибудь догматическое знамя. Комму­низм в той форме, как его проповедовали Кабе, Дезами, Вейтлинг, был тоже догматической абст­ракцией в его глазах. Преимущественный интерес в теперешней Германии вызывают, во-первых, религия, а во-вторых, политика, и не следует противопоставлять им какую-нибудь готовую систе­му вроде, например, «Путешествия в Икарию» 2 , а нужно взять их за исходную точку, каковы бы они ни были.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. I , 1928, стр. 363 . — Ред.

Маркс отбрасывает мнение «рьяных социалистов», которые считают занятие политическими вопросами ниже своего достоинства. Из конфликта политического государства, из противоречия между идеальным назначением государства и его реальными предпосылками и вырабатывается всюду социальная истина. «Ничто не мешает нам, следовательно, связать нашу критику с крити­кой политики, с определенной партийной позицией в политике, а стало быть, связать и отождест­вить нашу критику с действительном борьбой. В таком случае, мы выступим перед миром не как доктринеры с готовым новым принципом: тут истина, на колени перед ней! — Мы развиваем миру новые принципы из его же собственных принципов. Мы не говорим миру: «перестань бороться; вся твоя борьба — пустяки», мы даем ему истинный лозунг борьбы. Мы только показываем миру, за что собственно он борется, а сознание — такая вещь, которую мир должен приобрести себе, хочет он этого или нет» 3 . Маркс сводит, таким образом, программу нового журнала к следующей формуле:

Работа современности над уяснением самой себе (критическая философия) смысла собственной борьбы и собственных желаний.

К этому пришел, однако, только Маркс, но не Руге. Уже «Переписка» показала, что Маркс был ведущим, а Руге только ведомым. К тому же Руге, приехав в Париж, заболел и не мог принимать деятельного участия в редактировании журнала. Это парализовало его редакторские способности, наиболее существенные для дела, так как Маркса он считал «слишком обстоятельным» для редакторства. Руге не имел возможности придать журналу тот вид и то направление, которые он считал наиболее подходящи­ми, и даже не мог поместить в нем свою статью. Все же при выходе первого выпуска он еще не относился к журналу совсем отрицательно. Он находил, что «многое в нем замечательно и навер­ное вызовет большой интерес в Германии», но прибавлял с упреком, что наряду с этим преподне­сено несколько «необтесанных вещей», он бы непременно внес в них поправки, а их взяли второ­пях. Журнал, пожалуй, продолжал бы выходить, если бы этому не помешали внешние препятст­вия.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 1, стр. 379 . — Ред.
  • У топический роман Кабе. — Ред.
  • См. К. Маркс и Ф . Энгельс, Соч., 2 изд., т. 1, стр. 381. — Ред.

Прежде всего, очень быстро истощились средства «Литературной конторы», и Фрёбель заявил, что не может продолжать дело. Затем при первом известии о выходе в свет «Deutsch-Franzosische Jahrbucher» прусское правительство начало поход против журнала.

Оно, правда, не встретило при этом сочувствия даже у Меттерниха, не говоря уже о Гизо, и вы­нуждено было ограничиться оповещением обер-президентов всех провинций циркуляром от 18 апреля 1844 г. о том, что «Jahrbucher» представляет собой преступное покушение на государст­венную измену и оскорбление величества. Обер-президентам предписывалось отдать распоряже­ния полицейским властям, чтобы они, избегая всякого шума, задержали Руге, Маркса, Гейне и Бернайса при их вступлении на прусскую территорию и захватили их бумаги. Это было еще до­вольно безвредно, ибо нюрнбергцы никого не вешают, прежде чем не захватят его в свои руки. Но злой умысел прусского короля был опасен тем, что он со злобным страхом начал охранять грани­цы. На одном рейнском пароходе захвачено было сто экземпляров «Jahrbucher», у Бергцаберна на французско-пфальцской границе — значительно более двухсот. Это были очень чувствительные подзатыльники, если принять во внимание вообще сравнительно ограниченное количество экзем­пляров.

Раз возникнув, внутренние трения всегда легко обостряются из-за внешних осложнений. По свидетельству Руге, внешние затруднения и ускорили или даже вызвали его разрыв с Марксом. В этом, вероятно, есть доля истины, ввиду того что Маркс отличался величественным равнодушием к денежным вопросам, а Руге был мелочен, как лавочник. Он не стеснялся выплачивать Марксу жалованье, которое ему полагалось, по trucksystem 1 — экземплярами «Jahrbucher», но сам прихо­дил в величайшее раздражение при одном только мнившемся ему предположении, что он рискнет своим состоянием, взяв на себя дальнейшее издание журнала при его, как он выражался, полной неопытности в книжном деле.

  • T rucksystem — система оплаты труда товарами. — Ред.

К самому себе Маркс действительно предъявлял такое требование в подобных обстоятельствах, но от Руге он едва ли этого ожидал, Возможно, что он советовал не бросать ружье в кусты после пер­вого же промаха; ко Руге, которого выводило из себя уже одно предложение пожертвовать пару франков на издание сочинений Вейтлинга, почуял в совете Маркса опасное посягательство на свой кошелек.

Кроме того, Руге сам объяснил главную причину разрыва, указав на то, что непосредственным поводом послужил спор о Гервеге. Руге, «быть может, действительно, с излишней горячностью», по его словам, назвал Гервега «прохвостом», а Маркс настойчиво говорил о «великом будущем» Гервега. Руге оказался прав: «великого будущего» Гервег не достиг, а его тогдашний образ жизни в Париже был весьма сомнителен. Даже Гейне очень резко его осуждал, и Руге признает, что Мар­ксу этот образ жизни Гервега тоже не доставлял большой радости. Все же лучше ошибаться в бла­городном смысле, как «запальчивый» и «едкий» Маркс, нежели гордиться своей инстинктивной подозрительностью, как «добродетельный» Руге. Для Маркса дело шло о революционном поэте, а для Руге — о мещанской безупречности.

Такова была более глубокая основа незначительного инцидента, навсегда разъединившего этих двух людей. Для Маркса разрыв с Руге не имел такого существенного значения, как, например, его позднейшие разногласия с Бруно Бауэром или Прудоном. Как революционер он, вероятно, еще задолго до того был раздражен против Руге, а спор о Гервеге, если он произошел действительно так, как описывает Руге, привел лишь к тому, что его терпение лопнуло.

Для того чтобы узнать Руге с его наилучшей стороны, следует прочесть его «Воспоминания», изданные им двадцать лет спустя. Четыре тома их доходят до гибели «Deutsche Jahrbucher», до то­го времени, когда жизнь Руге была образцом для литературного авангарда школьных учителей и студентов, представителей буржуазии, жившей мелким торгашеством и большими иллюзиями. «Воспоминания» содержат много очаровательных жанровых картинок детских лет Руге, выросше­го на равнинах Рюгена и верхней Померании. Они воссоздают также бодрое время буршеншаф- тов 1 и жестокой травли «демагогов» и описывают эту эпоху с живостью, непревзойденной в не­мецкой литературе. Но фатальным для «Воспоминаний» Руге было то, что они вышли в свет уже тогда, когда немецкая буржуазия распрощалась с великими иллюзиями, чтобы открыть эру вели­кого торгашества. Книга Руге прошла поэтому почти незамеченной, в то время как другое произведение в том же роде, но гораздо менее значительное не только в историческом, но и в ли­ тературном отношении, «Festungstid» Рейтера 1 , вызвало бурные восторги. Руге был активным уча­ стником буршеншафтов, а Рейтер лишь случайно затесался туда в качестве весельчака-парня. Но буржуазия уже заигрывала в то время с прусскими штыками, и ей поэтому чрезвычайно нравился «золотой юмор» рейтеровских шуток о гнусном произволе и травле «демагогов». Она предпочита­ла шутки Рейтера «дерзкому юмору» Руге. Последний, по меткому выражению Фрейлиграта, умел хорошо рассказывать о том, что негодяи не одолели его, а казематы дали ему свободу.

  • 1 Немецкие студенческие организации, возникшие под влиянием освободительной войны против Наполеона; вы­ступали за объединение Германии. — Ред.

Но именно в живых описаниях Руге и чувствуется, что предмартовский 2 либерализм, несмотря на высокие фразы, был все же чистым филистерством, и глашатаи его в конце концов оставались филистерами. Руге среди них обладал еще наиболее живым темпераментом, и в доступных ему пределах в идеологической области он боролся довольно мужественно. Но тем стремительнее этот самый темперамент отшвырнул его назад, когда в Париже перед ним предстали великие противо­речия современной жизни.

Если он и примирился с социализмом, поскольку видел в нем забаву философствующих филан­тропов, то коммунизм парижских ремесленников вызвал в нем панический мещанский ужас — даже не за свою шкуру, а лишь за свой кошелек. В самом деле, если в «Deutsch-Franzosische Jahr - bucher » Руге прочел отходную философии Гегеля, то еще в течение того же 1844 г, он приветство­вал самое причудливое порождение этой философии — книгу Штирнера — как освобождение от коммунизма — этой глупейшей из всех глупостей, по мнению Руге, от проповедуемого глупцами нового христианства, осуществление которого привело бы к гнусной жизни в овечьих загонах.

Маркс и Руге расстались навсегда.

2 Дальний прицел в философии

«Deutsch-Franzosische Jahrbucher» оказался, таким образом, мертворожденным ребенком. Так как издатели все равно никак не могли долго идти рука об руку, то было безразлично, когда и как они разойдутся, Лучше даже, что это произошло скоро. Это было полезно в том отношении, что Маркс сделал большой шаг вперед в «уяснении вопросов самому себе».

  • И меется в виду книга Рейтера «Ut mine Festungstid » («Из времени моего заключения»). — Ред. Имеется в виду период, предшествовавший начавшейся в марте 1848 г. революции в Германии. — Ред.

Он напечатал в журнале две статьи — введение к критике гегелевской философии права и раз­бор двух книг Бруно Бауэра по еврейскому вопросу. Статьи эти, затрагивавшие весьма различные области интересов, все же по своему идейному содержанию тесно связаны между собой. Свою критику гегелевской философии права Маркс резюмировал впоследствии в том смысле, что ключ к пониманию исторического развития лежит не в восхваляемом Гегелем государстве, а в общест­ве, которым Гегель пренебрегает, и об этом говорится даже более обстоятельно во второй статье, нежели в первой.

В иной перспективе эти две статьи относятся одна к другой, как средство и цель. Первая дает философский очерк пролетарской классовой борьбы, вторая — философский очерк социалистиче­ского общества. Но обе статьи не появились внезапно, а свидетельствуют о строгой логической последовательности в духовном развитии автора. Первая статья примыкает непосредственно к Фейербаху, который в сущности завершил критику религии, являющуюся предпосылкой всякой другой критики. Человек создает религию, а не религия человека. Но человек — так приступает Маркс к собственному рассуждению — не абстрактное, где-то вне мира ютящееся существо. Че­ловек — это мир человека, государство, общество, и они порождают религию как превратное ми­ровоззрение, ибо сами они — превратный мир. Борьба против религии, таким образом, есть кос­венно борьба против того мира, духовной усладой которого является религия. И задача истории, с тех пор как исчезла правда потустороннего мира, — утвердить правду посюстороннего мира. Кри­ тика неба превращается, таким образом, в критику земли, критика религии — в критику права, критика теологии — в критику политики.

В Германии эту историческую задачу может разрешить только философия. Отвергать немецкие порядки 1843 г. — значит находиться, по французскому летосчислению, едва ли даже в 1789 г. и уж никак не в фокусе современности. Если подвергнуть критике современную политически- социальную действительность, то критика окажется за пределами немецкой действительности, ибо иначе она рассматривала бы свой предмет на таком уровне, который ниже действительного уровня этого предмета. В качестве примера того, что задачей немецкой истории, как неумелого рекрута, было пока еще — проходить устаревшие исторические упражнения, Маркс указывает на одну из «главных проблем нового времени» — на отношение промышленности, вообще мира богатства, к политическому миру.

Этот вопрос интересует немцев лишь в форме покровительственных пошлин, запретительной системы, национальной экономии. В Германии еще только собираются положить начало тому, че­му во Франции и Англии собираются уже положить конец.

Старые гнилые порядки, против которых теоретически восстают эти страны и которые они еще только терпят, как терпят цепи, приветствуются в Германии как восходящая заря прекрасного бу­дущего. В то время как во Франции и Англии проблема гласит: политическая экономия, или гос­ подство общества над богатством, в Германии она гласит: национальная экономия, или господство частной собственности над нацией. Там узел уже распутывается, а тут еще только затягивается.

Но если не в историческом, то в философском смысле слова немцы все же являются современ­никами нынешнего века. Критика немецкой философии права и государства, наиболее последова­тельно разработанной Гегелем, вводит в самый центр жгучих вопросов современности. Маркс ус­ танавливает в своей статье определенное отношение как к двум направлениям, которые шли рядом в «Rheinische Zeitung», так и к Фейербаху. Последний швырнул философию в старый хлам. Но, говорит Маркс, для того чтобы исходить из действительных зародышей жизни, не следует забы­вать, что исторический зародыш жизни немецкого народа до сих пор произрастал только под его черепом. «Рыцарям хлопка и героям железа» он говорит: вы совершенно правы, упраздняя фило­софию, но вы не можете упразднить философию, не осуществив ее в действительности; напротив, старому своему другу Бауэру и его последователям он говорит: вы совершенно правы, что пре­вращаете философию в действительность, но нельзя превратить ее в действительность без того, чтобы ее не упразднить.

Критика философии права приходит к задачам, для разрешения которых имеется одно только средство — практика. Сможет ли Германия достигнуть практики, соответствующей высоте прин­ципа, т. е. революции, способной поднять Германию не только на равную высоту с передовыми народами, но и на человеческую высоту, которая явится ближайшим будущим этих народов? Ка­ким сальтомортале перескочить ей не только через свои собственные преграды, но и через те пре­грады, которые стоят перед современными народами, которые Германия в действительности должна воспринимать как освобождение от своих действительных преград и которые должны быть целью ее стремлений?

Оружие критики не может, конечно, заменить критики оружием; материальная сила должна быть опрокинута материальной же силой; но и теория становится материальной силой, как только она овладевает массами. А теория овладевает массами, когда становится радикальной. Однако ра­дикальная революция нуждается все же в пассивном элементе, в материальной основе: теория осуществляется в каждом народе всегда лишь постольку, поскольку она является осуществлением его потребностей.

Недостаточно, чтобы мысль стремилась к воплощению в действительность, сама действительность должна стремиться к мысли. Но это, по-видимому, отсутствует в Германии, где различные сферы находятся не в драматических, а в эпических отношениях. Даже моральное чувство собственного достоинства немецкой буржуазии основано лишь на сознании того, что она — общий представи­тель филистерской посредственности всех других классов. И каждая сфера гражданского общест­ва в Германии переживает свое поражение прежде, чем успевает отпраздновать победу, проявляет свою бездушную сущность прежде, чем ей удастся проявить свою великодушную сущность, так что каждый класс, как только он начинает борьбу с классом, выше его стоящим, уже оказывается вовлеченным в борьбу с классом, стоящим ниже его.

Это, однако, не доказывает еще, что в Германии невозможна радикальная, общечеловеческая революция. Невозможна в ней лишь половинчатая, исключительно политическая революция, ос­тавляющая нетронутыми самые устои здания. Для такой революции в Германии нет необходимых предпосылок: с одной стороны, нет класса, который, исходя из своего особого положения, пред­принял бы эмансипацию общества и освободил бы все общество хотя бы и в предположении, что все общество находится в положении этого класса, т. е. обладает, например, деньгами и образова­нием или может по желанию приобрести их; с другой стороны, в Германии нет класса, в котором были бы сосредоточены все недостатки общества, нет особой социальной сферы, считающейся общепризнанным преступлением в отношении всего общества, так что освобождение от этой сфе­ ры выступает в виде всеобщего самоосвобождения. Отрицательно-всеобщее значение французско­ го дворянства и французского духовенства обусловило собой положительно-всеобщее значение граничащей с ними и противостоявшей им буржуазии.

Из невозможности половинчатой революции Маркс заключает о «положительной возможно­сти» революции радикальной. На вопрос, в чем эта возможность состоит, он отвечает: «В образо­вании класса, скованного радикальными цепями, такого класса гражданского общества, который не есть класс гражданского общества; такого сословия, которое являет собой разложение всех со­словий; такой сферы, которая имеет универсальный характер вследствие ее универсальных стра­даний и не притязает ни на какое особое право, ибо над ней тяготеет не особое бесправие, а бес­правие вообще, которая уже не может ссылаться на историческое право, а только лишь на челове­ческое право, которая находится не в одностороннем противоречии с последствиями, вытекающи­ми из немецкого государственного строя, а во всестороннем противоречии с его предпосылками; такой сферы, наконец, которая не может себя эмансипировать, не эмансипируя себя от всех других сфер общества и не эмансипируя, вместе с этим, все другие сферы общества, — одним словом, такой сферы, которая представляет собой полную утрату человека и, следовательно, мо­жет возродить себя лишь путем полного возрождения человека. Этот результат разложения обще­ства, как особое сословие, есть пролетариат» 1 . Пролетариат зарождается в Германии в результате начинающего прокладывать себе путь промышленного развития, ибо не стихийно сложившаяся, а искусственно созданная бедность, не механически согнувшаяся под тяжестью общества людская масса, а масса, возникшая из стремительного процесса его разложения, главным образом из раз­ложения среднего сословия, — вот что образует пролетариат, хотя постепенно, как это само собой понятно, ряды пролетариата пополняются и стихийно возникающей беднотой и христианско-германским крепостным сословием.

Подобно тому как философия находит в пролетариате свое материальное оружие, так и проле­тариат находит в философии свое духовное оружие, и как только молния мысли основательно уда­рит в эту нетронутую народную почву, свершится эмансипация немца в человека. Эмансипация немца есть эмансипация человека. Философия не может быть воплощена в действительность без упразднения пролетариата, пролетариат не может упразднить себя, не воплотив философию в дей­ствительность. Когда созреют все внутренние условия, день немецкого воскресения из мертвых будет возвещен криком галльского петуха.

По форме и содержанию эта статья стоит в первом ряду сохранившихся юношеских произведе­ ний Маркса. Беглый очерк основного ее содержания не может дать и отдаленного представления о переливающем через край обилии мыслей, которые Маркс умеет укладывать в эпиграммно сжа­тую форму. Немецкие профессора усматривали в этом уродство стиля и крайнее безвкусие, но та­ким суждением они доказали лишь свое собственное уродство и безвкусие. Правда, и Руге уже считал «эпиграммы» этой статьи слишком «искусственными» и упрекал Маркса в «бесформенно­сти и чрезвычайной изощренности стиля», но все же он открыл в статье «критический талант, ко­торый иногда переходит в чрезмерный задор диалектики». Это суждение не лишено основания: молодой Маркс подчас сам наслаждался звоном своего острого и тяжело разящего оружия. Задор — дар всякой гениальной молодости.

Статья раскрывает только дальний философский прицел на будущее. Никто более логично, чем Маркс в позднейшие годы, не доказал, что ни один народ не может перескочить каким-то сальто-мортале через необходимые ступени своего исторического развития. Его твердая рука выводит в этой статье не неверные, а лишь проясняющиеся очертания будущего. В частностях события складывались по-иному, но в общем все происходило так, как он предсказал. Об этом свидетельствует история немецкой буржуазии и история немецкого пролета­риата.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 1, стр. 427—428. — Ред.

3 К еврейскому вопросу

Не такой захватывающей по форме, но, пожалуй, еще более значительной по силе критического анализа была вторая статья Маркса в «Deutsch-Franzosische Jahrbucher». В этой статье Маркс ис­следует различие между человеческой и политической эмансипацией по поводу двух работ Бруно Бауэра по еврейскому вопросу.

Этот вопрос не опустился еще тогда до низин юдофобских и юдофильских толков нашего вре­мени. Целый слой населения, приобретавший все большую силу как влиятельный представитель торгового и ростовщического капитала, лишен был из-за своей религии всех гражданских прав или же пользовался только благодаря своему ростовщичеству особыми привилегиями. Знамени­тый представитель «просвещенного абсолютизма», философ из Сан-Суси, подал в этом смысле назидательный пример: он предоставил евреям-ростовщикам, которые помогали ему в подделке денег и в других сомнительных финансовых операциях, «свободу банкиров-христиан». В то же время философа Моисея Мендельсона он только терпел в своих владениях, и то не потому, что Мендельсон был философ и стремился ввести свою «нацию» в духовную жизнь Германии, а пото­му, что тот служил бухгалтером у привилегированного еврея — ростовщика. Лишившись этого места, Мендельсон оказался бы вне покровительства закона.

Но и буржуазные просветители, за немногими исключениями, не слишком возмущались пре­следованием целого слоя населения за его религиозные убеждения. Иудейская вера внушала им отвращение как образец религиозной нетерпимости, научившей и христиан «травить людей». Са­ми же евреи не обнаруживали ни малейшего интереса к буржуазному Просвещению. Они восхи­щались просветительской критикой христианского вероучения, которое сами издревле проклина­ли, но обвиняли в измене идеям человечества всякого, кто подходил с такой же критикой к иудей­ской религии. Они требовали политической эмансипации еврейства, но не в смысле равноправия, не с намерением отказаться от своего обособленного положения, а скорее с намерением укрепить это положение, и были всегда готовы поступиться либеральными принципами, если таковые про­тиворечили каким-нибудь особым еврейским интересам.

Критика религии, начатая младогегельянцами, естественным образом распространялась и на иудейство, к которому они относились, как к подготовительной ступени христианства. Фейербах видел в иудействе религию эгоизма. «Свои особенности евреи сохранили и до настоящего време­ни. Их принцип, их бог есть самый практический принцип в мире — эгоизм и притом эгоизм в форме религии... Эгоизм объединяет, сосредоточивает человека на самом себе... ко ограничивает его теоретически, так как делает его равнодушным ко всему, что не касается непосредственно его личного блага» 1 . В том же духе рассуждает Бруно Бауэр, когда говорит, что евреи вгнездились в щели и расселины буржуазного общества для эксплуатации его шатких элементов, подобно богам Эпикура, которые жили в промежуточных пространствах мира, где они были избавлены от какой-либо определенной работы. Еврейская религия, по словам Бруно Бауэра, — это удовлетворяющие чувственные потребности лукавство и хитрость животных. Евреи искони веков противились исто­рическому прогрессу и в своей ненависти ко всем народам создали своему народу самую беспер­спективную, чреватую превратностями судьбы жизнь.

Но если Фейербах в своем толковании иудейской религии исходил из сущности евреев, то Бру­но Бауэр рассматривал этот вопрос все же еще сквозь теологические очки, хотя, с другой стороны, Маркс и хвалил основательность, смелость и углубленность его исследований по еврейскому во­ просу. Как и христиане, евреи обретут свободу лишь тогда, когда преодолеют свою религию. Хри­ стианское государство не может по своей религиозной сущности эмансипировать евреев, но и ре­лигиозная сущность евреев препятствует их эмансипации. Христиане и евреи должны перестать быть христианами и евреями, если хотят быть свободными. Но так как иудейство как религия от­ стало от опередившего его в религиозном отношении христианства, то путь еврея к освобождению более труден и длинен, нежели путь христианина. По мнению Бауэра, евреи должны сначала про­делать опыт христианства и пройти через гегелевскую философию, и тогда только им откроется путь к свободе.

Маркс возражает на это, что недостаточно исследовать, кому надлежит освобождать и кому быть освобожденным. Критика должна задаться вопросом, о какой эмансипации идет речь — о политической или о человеческой. Евреи и христиане обрели в некоторых государствах полную политическую эмансипацию, что не значит, однако, что они эмансипированы в человеческом смысле. Отсюда следует, что между политической и человеческой эмансипацией есть разница.

  • С м. Л. Фейербах, Избранные философские произведения, 1955, т. II, стр. 146. — Ред.

Сущность политической эмансипации представлена полным развитием современного государ­ства, и это государство есть вместе с тем и совершенное христианское государство, ибо христиан-ско-германское государство, государство привилегий, еще несовершенно: оно есть еще теологиче­ское, не выявившееся в своей политической чистоте государство. Политическое же государство в своем высшем развитии не требует ни от еврея упразднения иудейства, ни от человека вообще уп­разднения религии. Оно эмансипировало евреев и по существу своему должно их эмансипировать. Тем не менее и там, где конституция определенно устанавливает независимость политических прав от религиозных убеждений, — и там человека, не имеющего религиозных убеждений, не считают порядочным человеком. Таким образом, религия не противоречит завершенности госу­дарства. Политическая эмансипация еврея, христианина, вообще человека религиозных убежде­ний, является эмансипацией государства от иудейства, от христианства — вообще от религии. Го­сударство может освободиться от определенного ограничения, в то время как человек еще не бу­дет от него свободен, и в этом — предел политической эмансипации.

Маркс развивает эту мысль еще дальше. Государство как государство отрицает частную собст­венность. Отмена ценза для активного и пассивного избирательного права, имевшая место во мно­гих североамериканских штатах, означает политически провозглашение отмены частной собст­венности. Государство как таковое преодолевает различие рождения, сословий, образования и за­нятий, заявляя, что все это — не политические различия, и провозглашая каждого гражданина, не­взирая на эти различия, равноправным участником народной власти. И тем не менее государство дает частной собственности, образованию и роду занятий возможность существовать по-своему, т. е. существовать как частная собственность, как образование, как занятие, и проявлять свои осо­бенности. Государство не только не преодолевает эти фактические различия, но само живет лишь при условии их существования. Око ощущает себя политическим государством и проявляет свою всеобщность только в противоположность к этим своим составным частям. Совершенное полити­ческое государство представляет по своему существу родовую жизнь человечества в противопо­ложность его материальной жизни. Все предпосылки этой эгоистической жизни продолжают су­ществовать вне сферы государственной жизни в гражданском обществе, но как свойства граждан­ского общества. Отношение политического государства к его предпосылкам, будь они материаль­ного свойства, как частная собственность, или духовного, как религия, заключается в столкнове­нии общих и частных интересов. Столкновение человека, как исповедующего особую религию, с его нахождением в состоянии гражданина государства, столкновение с другими людьми, как членами общества, сво­дится к расколу между политическим государством и гражданским обществом.

Гражданское общество — основа современного государства, как античное рабство было осно­вой античного государства. Современное государство подтвердило свое происхождение тем, что провозгласило общечеловеческие права, пользование которыми, так же как пользование полити­ческими правами, должно быть предоставлено евреям. Общечеловеческие права признают эгои­стическую гражданскую личность и безудержное движение духовных и материальных элементов, составляющих содержание ее жизненного положения, содержание современной гражданской жиз­ни. Эти общечеловеческие права не освобождают человека от религии, а дают ему свободу рели­гии; они не освобождают его от собственности, а дают ему свободу собственности; они не осво­бождают его от грязи наживы, а предоставляют ему свободу наживы. Политическая революция создала гражданское общество, разрушив пестроту феодализма, все сословия, корпорации, цехи, в которых сказывалась оторванность народа от его политической общности. Она создала политиче­ское государство как всеобщее дело, как действительное государство.

Маркс следующим образом формулирует свою мысль: «Политическая эмансипация есть сведе­ние человека, с одной стороны, к члену гражданского общества, к эгоистическому, независимому индивиду, с другой — к гражданину государства, к юридическому лицу.

Лишь тогда, когда действительный индивидуальный человек воспримет в себя абстрактного гражданина государства и, в качестве индивидуального человека, в своей эмпирической жизни, в своем индивидуальном труде, в своих индивидуальных отношениях станет родовым существом; лишь тогда, когда человек познает и организует свои «собственные силы» как общественные силы и потому не станет больше отделять от себя общественную силу в виде политической силы, — лишь тогда свершится человеческая эмансипация» 1 .

Оставалось еще рассмотреть утверждение, что христианин восприимчивее к эмансипации, не­ жели еврей. Это утверждение Бауэр пытался объяснить из сущности иудейской религии. Маркс же примыкает к Фейербаху, который объяснял иудейскую религию свойствами евреев, а не выводил свойства евреев из иудейской религии. Но он идет дальше Фейербаха, поскольку выясняет тот особый общественный элемент, который отражается в иудейской религии. Какова мирская основа еврейства? Практическая потребность, своекорыстие. Каков мирской культ еврея?

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 1, стр. 406. — Ред.

Торгашество. Кто его мирской бог? Деньги. «Но в таком случае эмансипация от торгашества и денег — следовательно, от практического, реального еврейства — была бы самоэмансипацией на­шего времени.

Организация общества, которая упразднила бы предпосылки торгашества, а следовательно и возможность торгашества, — такая организация общества сделала бы еврея невозможным. Его ре­лигиозное сознание рассеялось бы в действительном, животворном воздухе общества, как унылый туман. С другой стороны, когда еврей признает эту свою практическую сущность ничтожной, трудится над ее упразднением, — тогда он высвобождается из рамок прежнего своего развития, трудится прямо для дела человеческой эмансипации и борется против крайнего практического вы­ражения человеческого самоотчуждения» 1 . Маркс видит в еврействе общий современный антисо­циальный элемент. Историческое развитие, в котором евреи приняли ревностное участие в этом дурном направлении, возвело еврейство на его теперешнюю высоту, где оно неизбежно должно распасться.

Своей статьей Маркс достиг двоякого результата: он показал основу взаимоотношений между обществом и государством. Государство не есть, как думал Гегель, действительность нравствен­ной идеи, абсолютно разумное и абсолютная самоцель. Оно должно, напротив, довольствоваться несравненно более скромной задачей — оградить анархию буржуазного общества, поставившего государство своим стражем. В этом обществе господствует всеобщая борьба человека против че­ловека, личности против личности, война между собой всех отдельных личностей, еще более от­деленных друг от друга своей индивидуальностью. В нем господствует общее безудержное дви­жение стихийных жизненных сил, освобожденных от феодальных тисков, господствует фактиче­ское рабство, лишь кажущееся свободой и независимостью личности, принимающей безудержное движение своих отчужденных элементов, таких, как собственность, промышленность, религия, за свою собственную свободу, в то время как это скорее полное рабство и бесчеловечность.

Затем Маркс выяснил, что религиозные злободневные вопросы дня имеют лишь общественное значение. Развитие еврейства он усматривает не в его религиозном учении, а в промышленной и торговой практике и видит в иудейской религии фантастическое ее отражение. Еврейство в прак­тике есть не что иное, как завершенный христианский мир. Так как буржуазное общество всецело проникнуто коммерческой еврейской сущностью, то евреи — неотъемлемая часть этого общества и могут претендовать на политическое равноправие, так же как на общечеловеческие права. Но человеческая эмансипация — это совершенно новая организация общественных сил, та­кая, при которой человек становится господином своих источников жизни. Тут в еще не отчетли­вых очертаниях вырисовывается картина социалистического общества.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 1, стр. 408. — Ред.

В «Deutsch-Franzosische Jahrbucher» Маркс все еще вспахивал философское поле; но в бороздах, которые он проводил плугом критики, зрели зародыши материалистического понимания истории, и они быстро заколосились в лучах французской культуры.

4 Французская культура

Весьма вероятно, судя по обычным приемам работы Маркса, что обе свои статьи — о филосо­фии права Гегеля и об еврейском вопросе — он набросал, по крайней мере в общих чертах, еще будучи в Германии, в первые месяцы своего счастливого брака. Если статьи эти касались великой французской революции, то тем настоятельнее стала для Маркса необходимость погрузиться в ис­торию этой революции, как только пребывание в Париже дало ему возможность исследовать ис­точники по истории революции, так же как источники по ее предистории, т. е. французскому ма­териализму, и источники, относящиеся к ее последующей истории — французскому социализму.

Париж того времени был вправе гордиться тем, что идет во главе буржуазной культуры. В июльской революции 1830 г. французская буржуазия после ряда иллюзий и катастроф всемирно-исторического значения упрочила, наконец, то, что качала в великую революцию 1789 г. Ее талан­ты предавались покою. Но в то время, когда еще далеко не было сломлено противодействие ста­рых сил, уже выступили новые силы, и волны идейной борьбы непрерывно бушевали сильнее чем где-либо в Европе, не говоря уж о могильной тишине Германии.

Маркс ринулся с открытой грудью в эти закаляющие его волны. В мае 1844 г. Руге писал Фей­ербаху — без намерения сказать этим нечто похвальное, что делает его свидетельство тем более достоверным, — что Маркс очень много читает и работает с огромным напряжением, но ничего не заканчивает, все обрывает и потом снова и снова погружается в безбрежное море книг. Он пишет далее, что Маркс раздражителен и вспыльчив, в особенности после того как дорабатывается до болезни и по три-четыре ночи не ложится спать. Он снова отложил критику философии Гегеля и хочет воспользоваться пребыванием в Париже, чтобы написать историю Конвента. Руге говорит одобрительно об этом плане и сообщает, что Маркс собрал для своей истории много материала и наметил весьма плодотворные исходные пункты.

Маркс не написал истории Конвента, но это не опровергает показаний Руге, а, напротив, прида­ет им еще большую достоверность. Чем глубже Маркс вникал в историческую сущность револю­ции 1789 г., тем легче ему было отказаться от критики гегелевской философии как средства «уяс­нения вопросов самому себе» относительно современных стремлений и борьбы. Тем более он не мог ограничиться изучением истории Конвента, который, хотя и представляет собой наивысшее проявление политической энергии, политической силы и политического разума, оказался, однако, бессильным по отношению к общественной анархии.

Кроме скудных упоминаний Руге не сохранилось, к сожалению, никаких данных о ходе занятий Маркса весной и летом 1844 г. В общем, однако, легко себе представить, как эти занятия склады­вались. Изучение французской революции натолкнуло Маркса на ту историческую литературу «третьего сословия», которая возникла в эпоху реставрации Бурбонов. Она представлена была очень крупными талантами. Их целью было проследить историческое существование своего клас­са, начиная с XI века, чтобы изобразить историю Франции, начиная со средних веков, как непре­рывный ряд классовых столкновений. Этим историкам — он называет из них главным образом Гизо и Тьерри — Маркс обязан был своим знанием исторической сущности классов и классовой борьбы. С экономической анатомией этой борьбы он познакомился по сочинениям буржуазных экономистов, из которых он в первую очередь указывает на Рикардо. Маркс сам всегда отрицал, что именно он открыл теорию классовой борьбы. Он претендовал только на доказательство того, что существование классов связано лишь с определенными историческими фазами развития про­изводства, что классовая борьба необходимо ведет к диктатуре пролетариата, что эта диктатура сама составляет лишь переход к уничтожению всяких классов и к обществу без классов. Этот ход мыслей развивался у Маркса во время его парижского изгнания.

Самым блестящим и отточенным оружием, которым «третье сословие» боролось в XVIII веке против господствующих классов, была материалистическая философия. И ее Маркс усердно изу­чал во время своего парижского изгнания: не столько в том из ее двух течений, которое исходило от Декарта и уходило в естествознание, сколько в другом, примыкавшем к Локку и вливавшемся в общественные науки. И Гельвеций и Гольбах, которые были звездами, светившими молодому Марксу в его парижских работах, перенесли учение о материализме в область общественной жиз­ни и положили в основу своей системы естественное равенство умственных способностей всех людей, единство между успехами разума и успехами промышленности, природную склонность человека к добру и всемо­гущество воспитания. Маркс окрестил их учение «реальным гуманизмом». Это же название он дал и философии Фейербаха, с той разницей, что материализм Гельвеция и Гольбаха сделался «соци­альным базисом коммунизма».

Для изучения коммунизма и социализма — о своем намерении изучать их Маркс возвестил еще в «Rheinische Zeitung» — в Париже представлялись самые широкие возможности. Его взорам предстала там картина почти ошеломляющего обилия мыслей и людей. Духовная атмосфера была насыщена социалистическими зародышами, и даже «Journal des D e bats » 1 классический орган правящей денежной аристократии, получавший солидную поддержку от правительства, — не смог остаться совсем в стороне от этого течения, что проявилось хотя бы в том, что он печатал так на­зываемые социалистические бульварные романы Эжена Сю. Противоположный полюс представ­ляли такие гениальные мыслители, уже порожденные пролетариатом, как Леру. Между ними на­ходились остатки сен-симонистов и деятельная секта фурьеристов во главе с Консидераном, имевшая свой орган «D e mocratie pacifique» («Мирная демократия»); далее — христианские социа­листы, как, например, католический священник Ламенне или бывший карбонарий Бюше; мелко­буржуазные социалисты — Сисмонди, Бюре, Пеккёр, Видаль, а затем игравшие не последнюю роль представители художественной литературы, во многих выдающихся произведениях которой, например в песнях Беранже или в романах Жорж Санд, играли оттенки социалистических идей.

Но особенность всех этих социалистических систем заключалась в том, что они рассчитывали на понимание и благоволение имущих классов и хотели путем мирной пропаганды убедить их в необходимости общественных реформ или переворотов. Социалистические системы порождены были разочарованиями великой революцией; поэтому проповедники их отказывались идти той политической дорогой, которая привела к этим разочарованиям. По их мнению, нужно было по­мочь страдающим массам, не умевшим постоять за себя. Рабочие восстания 30-х годов потерпели поражения, и действительно, их самые решительные вожди, такие люди, как Барбес и Бланки, не имели выработанной социалистической теории и не знали определенных практических путей к социальному перевороту.

Но рабочее движение разрасталось все сильнее, и Гейне провидящим взором поэта определил порожденную такими условиями проблему следующими словами: «Коммунисты — единственная партия во Франции, заслужи­вающая серьезного внимания. Я бы уделил такое же внимание остаткам сен-симонизма, привер­женцы которого все еще живы под странными вывесками, а также фурьеристам, которые еще про­являют большую бодрость и энергию. Но эти почтенные люди движимы лишь словами, и соци­альный вопрос для них только вопрос, только традиционное понятие. Ими не владеет демониче­ская сила необходимости; они — не те предопределенные судьбой слуги, при посредстве которых высшая мировая воля проводит гигантские решения. Рано или поздно рассеявшаяся семья сен­симонистов и весь генеральный штаб фурьеристов перейдут в растущее войско коммунизма, най­дут созидательное слово для грубо насущных потребностей и примут на себя роль отцов церкви». Так писал Гейне 15 июня 1843 г. Не прошло и года, как явился в Париж человек, который сделал то, чего требовал Гейне от сен-симонистов и фурьеристов, т. е. нашел созидательное слово для оп­ределения «грубо насущной потребности».

  • 1 Сокращенное название «Journal des D e bats politiques et lit e raires » («Газета политических и литературных деба­тов»). — Ред.

Вероятно, еще будучи в Германии и уж во всяком случае рассуждая еще с философской точки зрения, Маркс высказался против спекуляции о будущем, против решения вопросов раз навсегда, против водружения догматического знамени, вопреки «ярым» социалистам, утверждавшим, что ниже их достоинства заниматься политическими вопросами. Он доказывал, что недостаточно, чтобы мысль устремлялась к действительности, а необходимо, чтобы и действительность устрем­лялась к мысли. И это поставленное им условие осуществилось. После того как было подавлено последнее рабочее восстание в 1839 г., рабочее движение и социализм стали сближаться по трем направлениям.

Прежде всего — в партии социальных демократов. С социализмом дело в ней обстояло доволь­но слабо, ибо в ней были собраны вместе мелкобуржуазные и пролетарские элементы. Лозунги, написанные на ее знамени, — организация труда и право на труд — являлись мелкобуржуазными утопиями, которые нельзя было осуществить в капиталистическом обществе. В нем труд органи­зован так, как этого требуют условия существования этого общества, т. е. в виде наемного труда, который предполагает капитал и может быть уничтожен только с уничтожением капитала. Так же обстоит дело и с правом на труд: оно может осуществиться лишь при условии общественной соб­ ственности на орудия производства, т. е. путем уничтожения буржуазного общества. Но подрубать корни этого строя главари партии — Луи Блан, Ледрю-Роллен, Фердинан Флокон — торжественно отказались. Они не хотели быть ни коммунистами, ни социалистами.

Однако при всей утопичности социальных целей этой партии она все же сделала решительный шаг вперед, выбрав путь политической борьбы. Она заявила, что никакая социальная реформа невозможна без политических реформ. Завоевание политической власти страдающими массами — единственное орудие их спа­сения. Она требовала всеобщего избирательного права, и это требование встретило живой отклик в пролетариате: ему надоели мятежи кучки заговорщиков, и он искал более действительного ору­жия для своей классовой борьбы.

Еще большие массы объединились вокруг знамени рабочего коммунизма, поднятого Кабе. Он был первоначально якобинцем, но благодаря литературе, главным образом под влиянием «Уто­пии» Томаса Мора, перешел к коммунизму. Он исповедовал коммунизм столь же открыто, как его отрицали социальные демократы, но сходился с ними в том, что признавал политическую демо­кратию необходимой переходной стадией. Благодаря этому «Путешествие в Икарию», в котором Кабе пытался обрисовать общество будущего, сделалось несравненно популярнее гениальных фантазий Фурье о будущем, хотя в остальном книга Кабе значительно уступает им вследствие узости своего горизонта.

Наконец, раздались громкие голоса отпрысков пролетариата и ясно возвестили о том, что класс этот начинает достигать зрелости. Маркс знал еще по «Rheinische Zeitung» Леру и Прудона, кото­рые оба, как наборщики, принадлежали к рабочему классу, и уже тогда заявил, что он основатель­но изучит их произведения. Последние его тем более интересовали, что Леру и Прудон старались связать свои теории с немецкой философией, хотя вышло это у них весьма путанно. Маркс сам свидетельствовал, что он старался просвещать Прудона в гегелевской философии во время их длинных бесед, часто просиживая с ним целые ночи. Они сошлись с тем, чтобы вскоре после того вновь разойтись. Но после смерти Прудона Маркс охотно признавал, что первое выступление Прудона было мощным толчком, и сам он, несомненно, почувствовал этот толчок на себе. Первое произведение Прудона, в котором автор, отказавшись от всяких утопий, назвал частную собствен­ность причиной всех общественных зол и подверг ее основательной и беспощадной критике, Маркс назвал первым научным манифестом современного пролетариата 1 .

Все эти направления положили начало слиянию рабочего движения с социализмом, но так как эти течения противоречили друг другу, то каждое из них после первых шагов впадало в новые противоречия. Марксу теперь важно было после изучения социализма перейти к изучению пролетариата. В июле 1844 г. Руге писал одному общему их другу в Германии: «Маркс погрузился в здешний немецкий коммунизм — конечно, только в смысле не­посредственного общения с представителями его, ибо немыслимо, чтобы он приписывал полити­ческое значение этому жалкому движению. Такую маленькую рану, какую Германии могут нанес­ти мастеровые, да еще эти завоеванные им здесь полтора человека, она перенесет, даже не тратясь на лечение». Вскоре, однако, Руге понял, почему Маркс придавал такое большое значение начина­ниям «полутора мастеровых».

  • 1 Речь идет о книге Прудона «Что такое собственность?» (Париж 1840). Меринг приводит здесь раннюю оценку Марксом этой книги, данную им в «Святом семействе» (см. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 2, стр. 25—59). Все­ сторонняя критическая оценка этой книги дана Марксом в письме к Швейцеру от 24 января 1865 г. (см. К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, 1953, стр. 152—159). — Ред.

5 «Vorwarts!» и высылка

О личной жизни Маркса во время парижского изгнания имеется лишь очень немного сведений. Жена его подарила ему первую дочь и уехала на родину показать ее родным. С друзьями в Кёльне продолжались прежние отношения. Они прислали тысячу талеров, чем существенно содействова­ли тому, что этот год был столь плодотворным для Маркса.

Маркс состоял в близких отношениях с Генрихом Гейне, и отчасти благодаря Марксу 1844 год ознаменовал собой вершину в творческой жизни поэта. Маркс был одним из восприемников от купели «Зимней сказки» и «Песни ткачей», а также бессмертных сатир на немецких деспотов. Он общался с поэтом всего несколько месяцев, но остался верен ему, даже когда возмущение фили­стеров обрушилось на Гейне еще в большей степени, чем на Гервега. Маркс великодушно молчал, когда Гейне уже во время своей болезни наперекор истине призвал его в свидетели невинности той пенсии, которую ему выплачивало министерство Гизо. Маркс еще почти мальчиком тщетно стремился к поэтическим лаврам и потому сохранил навсегда живые симпатии к поэтам, снисхо­дительно относясь к их маленьким слабостям. Он считал, что поэты — чудаки, которым нужно предоставить идти собственными путями, и что к ним нельзя прилагать мерку обыкновенных или даже необыкновенных людей. Их нужно задабривать лестью для того, чтобы они пели, и не стоит подступать к ним с резкой критикой.

В Гейне Маркс видел к тому же не только поэта, но и борца. Спор между Бёрне и Гейне сделал­ся в то время своего рода пробным камнем воззрений, и Маркс стал решительно на сторону Гейне. По мнению Маркса, ни в один период истории немецкой литературы не было примера более глу­пого непонимания, чем то, какое обнаружили христианско-германские ослы по отношению к со­чинению Гейне о Бёрне, хотя болванов было достаточно во все ее периоды. Шум, поднятый по поводу мнимого предательства Гейне, повлиявший даже на Энгельса и Лассаля, правда, в их очень молодые годы, никогда не мог ввести в заблужде­ ние Маркса. «Нам нужно немного знаков, чтобы понять друг друга», — писал ему однажды Гейне, извиняясь за «каракули» своего письма. И слова его имеют более глубокий смысл, чем это могло казаться.

Маркс сидел еще на школьной скамье, когда Гейне уже в 1834 г. открыл, что «свободолюбивый дух» нашей классической литературы проявляется «гораздо менее в среде ученых, поэтов и лите­ раторов», чем в «огромной активной массе, среди ремесленников и кустарей». Десять лет спустя, в то время когда Маркс жил в Париже, Гейне открыл, что «во главе пролетариев в их борьбе против существующего строя стоят самые передовые умы и крупные философы». Чтобы вполне оценить свободу и твердость этого суждения, нужно помнить, что Гейне в то же время язвительно высмеи­вал нескончаемую болтовню в маленьких эмигрантских конвентиках, в которых Бёрне играл роль великого ненавистника тиранов. Гейне понял, что совсем иное дело, общается ли с «полутора мас­теровыми» Бёрне или же Маркс.

С Марксом Гейне объединял дух немецкой философии и дух французского социализма, глубо­кое отвращение к христианско-германскому тунеядству, к ложной тевтономании, которая в своих радикальных лозунгах перекраивала на несколько более современный лад одежду старой немец­кой глупости. Масманы и Венедеи, которых обессмертила сатира Гейне, шли все же по следам Бёрне, как бы он ни стоял выше их по уму и остроумию. Бёрне был чужд искусству и философии, судя по его же часто приводимым словам, что Гёте — холоп в стихах, а Гегель — холоп в прозе. Но, порвав с великими традициями немецкой истории, Бёрне не вступил в духовное родство с но­выми силами западноевропейской культуры. Гейне, напротив, не мог отказаться от Гёте и Гегеля, ибо это значило отказаться от самого себя, и вместе с тем с жаждой погрузился во французский социализм как в новый источник духовной жизни. Его произведения сохраняют неувядаемую жизнь, они еще возбуждают гнев внуков, как некогда возбуждали гнев дедов, в то время как сочи­нения Бёрне забыты, и виной этому не столько «мелкая рысь» их стиля, сколько самое их содер­жание.

Маркс, по его собственным словам, все же не предполагал в Бёрне такого безвкусия и мелочно­сти, какие он обнаружил в сплетнях, распространяемых им исподтишка про Гейне уже тогда, ко­гда они еще стояли плечом к плечу. У литературных наследников Бёрне хватило глупости огла­сить эти сплетни, найдя их в его архиве. И все же Маркс не усомнился бы в бесспорной честности сплетника, если бы последний выполнил свое намерение и высказался об этом споре в печати. В общественной жизни нет худших иезуитов, чем ограничен­ные доктринеры-радикалы, которые, завернувшись в потертый плащ своей добродетели, не оста­ навливаются ни перед какими наветами на людей острого и свободного ума только потому, что им дано постигнуть более глубокие жизненные процессы истории. Маркс был всегда на стороне по­следних, тем более что хорошо знал по собственному опыту породу «добродетельных людей».

В позднейшие годы Маркс рассказывал о «русских аристократах», которые носили его на руках во время его парижского изгнания, причем, правда, прибавлял, что это не имеет большой цены. Он пояснял, что русские аристократы учатся в немецких университетах и проводят юношеские годы в Париже. Они всегда жадно хватаются за все самое крайнее на Западе, что, однако, не мешает им превращаться в негодяев, как только они поступают на государственную службу. По-видимому, эти слова Маркса относились либо к некоему графу Толстому, шпиону на службе русского прави­тельства, либо к кому-нибудь другому. Но он, говоря это, во всяком случае не имел и не мог иметь в виду того русского аристократа, на духовное развитие которого он имел в те дни большое влия­ние, т. е. Михаила Бакунина. Влияние Маркса Бакунин признавал даже тогда, когда их пути дале­ко разошлись. И в споре между Марксом и Руге Бакунин стал решительно на сторону Маркса про­тив Руге, который до того был защитником Бакунина.

Спор этот снова вспыхнул летом 1844 г., и на сей раз публично. В Париже с января 1844 г. стал выходить два раза в неделю «Vorwarts!» («Вперед!»), основанный с далеко не возвышенными це­лями. Издателем был некий Генрих Бернштейн, занимавшийся театральными и иными рекламны­ми делами. Газета служила его коммерческим интересам и существовала на щедрую подачку ком­позитора Мейербера. Из сочинений Гейне известно, что этот королевско-прусский генеральный директор музыки, предпочитавший жить в Париже, был помешан на широко распространенной рекламе и к тому же нуждался в ней. Но, будучи пронырливым дельцом, Бернштейн нацепил на «Vorwarts!» патриотический плащ и поставил редактором газеты Адальберта фон Борнштедта, бывшего прусского офицера, который сделался универсальным шпионом, был «поверенным» Меттерниха и в то же время получал деньги от берлинского правительства. Действительно, «Deutsch-Franzosische Jahrbucher» встречен был при своем появлении ругательным салютом «Vo-rwarts!», причем трудно сказать, что преобладало в этой ругани — нелепость или грубость.

При всем том, однако, дело не налаживалось. В интересах целой фабрики переводов, устроен­ной Бернштейном, для того чтобы с чрезвычайной быстротой сплавлять новые пьесы французских театров немецким театральным дирекциям, ему нужно было вытеснить драматургов «Мо­ лодой Германии» 1 . Чтобы достичь этой цели у филистеров, которых обуяли мятежные настроения, Бернштейн вынужден был лопотать что-то про «умеренный прогресс» и отказаться от «крайно­ стей» не только левых, но и правых. В том же духе должен был действовать и Борнштедт, для того чтобы не отпугнуть эмигрантские кружки; общаться же с ними, не навлекая на себя подозрений, было условием, под которым ему платили жалование за его шпионство. Но прусское правительст­во было так слепо, что не понимало даже своих собственных государственных интересов. Оно за­претило «Vorwarts!» в своих пределах, после чего и другие немецкие правительства последовали его примеру.

В начале мая Борнштедт отказался от игры, считая положение газеты безнадежным. Однако Бернштейн не отчаивался. Ему нужно было так или иначе обделывать свои делишки, и он решил с хладнокровием пронырливого спекулянта, что раз «Vorwarts!» в Пруссии запрещен, то необходи­мо придать газете всю притягательность запрещенного издания; тогда прусскому филистеру инте­ресно будет добывать его контрабандным путем. Бернштейн обрадовался поэтому, когда пламен­ный юный Бернайс предложил ему для «Vorwarts!» очень острую статью, и после краткой пере­палки Бернайс сделался редактором газеты, заменив Борнштедта. После этого к «Vorwarts!» примкнули еще некоторые эмигранты ввиду отсутствия какого-либо другого органа, но они стояли вне всякой зависимости от редакции и отвечали каждый сам за себя.

Одним из первых был Руге. Он тоже затеял перепалку с Бернштейном — сначала за своей под­ писью, причем даже, как будто еще вполне соглашаясь с Марксом, защищал его статьи в «Deutsch- Franzosische Jahrbucher ». Несколько месяцев спустя он написал еще две статьи, несколько корот­ких заметок о прусской политике и длинную статью со сплетнями о прусской династии: о «пьяни­це короле», о «хромой королеве», об их «чисто духовном» браке и т. д. Но обе статьи напечатаны были уже не под его именем, а за подписью «Пруссак», что давало повод приписать авторство ста­тей Марксу. Сам Руге был гласным дрезденской городской думы и числился как таковой в списках саксонского посольства в Париже, Бернайс был баварцем из Пфальца, а Бернштейн был урожен­цем Гамбурга и жил впоследствии подолгу в Австрии, но никогда не проживал в Пруссии.

Теперь уже трудно установить, с какой целью Руге подписал свои статьи псевдонимом, наво­ дившим на ложный след. К этому времени, как видно из его писем к друзьям и родным, он уже до бешенства возненавидел Маркса, договорившись до того, что стал обзывать его «подлым челове­ком», «наглым жидом». Неопровержимо также, что два года спустя он написал кающееся проше­ние прусскому министру внутренних дел и выдал в этом прошении своих товарищей по париж­скому изгнанию, взвалив на плечи этих «ужасных молодых людей» свои собственные прегреше­ния в «Vorwarts!». Возможно, однако, что Руге приписал свои статьи уроженцу Пруссии с тем, чтобы придать больше веса статьям, в которых речь шла о прусской политике. Но в таком случае он поступил крайне легкомысленно, и вполне понятно, что Маркс поспешил отразить удар мнимо­ го «Пруссака».

  • 1 Находившаяся под влиянием Гейне и Бёрне литературная группа, отражавшая оппозиционные настроения мелкой буржуазии. — Ред.

Маркс сделал это, конечно, достойным его образом. В своем возражении он использовал не­сколько, так сказать, фактических замечаний Руге о прусской политике и отмежевался от этой длинной статьи со сплетнями о прусской династии следующим подстрочным примечанием: «Осо­бые причины побуждают меня заявить, что настоящая статья является первой статьей, помещае­мой мною в «Vorwarts!» 1 . Она была, впрочем, и последней.

По существу дело касалось силезского восстания ткачей в 1844 г. Руге не придавал ему значе­ния, так как в этом восстании не было политической души, а по его мнению, социальная револю­ция без этого невозможна. Возражения Маркса в сущности уже были высказаны в его статье по еврейскому вопросу, Политическая власть не может исцелить никакое общественное зло, ибо го­сударство бессильно устранить обстоятельства, результатом которых оно само является. Маркс резко ополчился против утопизма, доказывая, что социализм нельзя осуществить без революции, но столь же резко он выступил и против бланкизма. Он доказывал, что политический разум обма­нывает социальный инстинкт, если пытается продвинуться вперед при помощи мелких бесцель­ных путчей. Маркс разъяснял сущность революции с эпиграммной меткостью: «Каждая револю­ция, — говорит он, — разрушает старое общество, и постольку сна социальна. Каждая револю­ция низвергает старую власть, и постольку она имеет политический характер» 2 . Социальная ре­волюция с политической душой, какой требует Руге, есть бессмыслица, но политическая револю­ция с социальной душой имеет разумный смысл. Революция вообще — ниспровержение сущест­вующей власти и разрушение старых отношений — есть политический акт. Социализм нуждается в этом политическом акте, поскольку он нуждается в уничтожении и разрушении старого. Но там, где начинается его организующая деятельность, где выступает вперед его самоцель, его душа, — там социализм отбрасывает политическую оболочку.

  • С м. К. Маркс и Ф . Энгельс, Соч., 2 изд., т. 1, стр. 430. — Ред. Там же, стр. 448.— Ред .

Если этими мыслями Маркс примыкал к своей статье по еврейскому вопросу, то силезское вос­стание ткачей быстро подтвердило его слова о вялости классовой борьбы в Германки. В «Kolnis- che Zeitung » теперь больше коммунизма, чем в «блаженной памяти» «Rheinische Zeitung», писал ему его приятель Юнг из Кёльна. «Kolnische Zeitung» открыла подписку в пользу семей убитых или арестованных ткачей. Для той же цели собрано было сто талеров у высших чиновников и са­мых богатых купцов города на прощальном обеде в честь правительственного президента. Везде у буржуазии пробуждается симпатия к опасным мятежникам. «То, что у вас немного месяцев тому назад считалось смелой и совершенно новой постановкой вопроса, оказывается теперь уже бес­спорным общим местом». Маркс указывал на проявления общего участия к ткачам как на довод против пренебрежительного отношения к восстанию со стороны Руге. Но его все же не обманыва­ло «незначительное сопротивление, оказываемое буржуазией социальным тенденциям и идеям» 1 . Он предвидел, что рабочее движение смоет политические антипатии и противоречия внутри гос­подствующих классов и обратит на себя всю вражду в области политики, как только оно станет значительной силой. Маркс раскрыл глубочайшее различие между освободительным движением буржуазии и освободительным движением пролетариата, доказав, что первое есть продукт обще­ственного благополучия, а второе — общественной нужды. Преграды к участию в политической жизни — причина буржуазной революции, преграды к участию в человеческой жизни, в истинной общности людей — причина революции пролетарской. Насколько оторванность от человеческой жизни безусловно многостороннее, невыносимее, страшнее, больше полна противоречий, чем оторванность от политической жизни, настолько и упразднение ее — даже как частный случай, как силезское восстание ткачей — тем более необъятно, чем человек необъятно больше граждани­на и человеческая жизнь необъятно больше жизни политической.

Отсюда следует, что Маркс совершенно иначе судил об этом восстании, нежели Руге. «Прежде всего, вспомните песню ткачей, этот смелый клич борьбы, где нет даже упоминания об очаге, фабрике, округе, но где зато пролетариат сразу же с разительной определенностью, резко, без це­ремоний и властно заявляет во всеуслышание, что он противостоит обществу частной собственно­сти. Силезское восстание начинает как раз тем, чем французские и английские рабочие восстания кончают, — тем именно, что осознается сущность пролетариата. Самый ход восстания тоже носит черты этого превосходства. Уничтожаются не только машины, эти соперники рабочих, но и тор­говые книги, документы на право собственности. В то время как все другие движения были направлены прежде всего только против хозяев промышленных предприятий, против видимого врага, это движение направлено вместе с тем и против банкиров, против скрытого врага. Наконец, ни одно английское рабочее восстание не велось с такой храбростью, обдуманностью и стойкостью» 1 .

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 1, стр. 442. —- Ред.

В связи с силезским восстанием Маркс напоминает о гениальных сочинениях Вейтлинга, кото­рые в теоретическом отношении часто идут даже дальше Прудона, хотя и уступают ему в способе изложения. «Где у буржуазии, вместе с ее философами и учеными, найдется такое произведение об эмансипации буржуазии — о политической эмансипации, — которое было бы подобно книге Вейтлинга «Гарантии гармонии и свободы»? Стоит сравнить банальную и трусливую посредст­венность немецкой политической литературы с этим беспримерным и блестящим литературным дебютом немецких рабочих, стоит сравнить эти гигантские детские башмаки пролетариата с кар­ликовыми стоптанными политическими башмаками немецкой буржуазии, чтобы предсказать не­мецкой Золушке в будущем фигуру атлета» 2 . Маркс называет немецкий пролетариат теоретиком европейского пролетариата, английский пролетариат — его экономистом, а французский — его политиком.

То, что Маркс говорил о произведениях Вейтлинга, подтвердилось суждением потомства. Они были гениальны для своего времени, тем более гениальны, что немецкий портняжный подмасте­рье, выступивший еще до Луи Блана, Кабе и Прудона и гораздо более эффективно, чем они, под­готовил союз рабочего движения с социализмом. Более странно то, что Маркс говорит об истори­ческом значении восстания силезских ткачей. Он приписывает ему стремления, несомненно, со­вершенно чуждые ему. По-видимому, Руге вернее оценил мятеж ткачей, увидав в нем только го­лодный бунт, лишенный более глубокого значения. Однако, как и в прежнем их споре о Гервеге, и в этом случае еще ярче сказалось, что филистер, даже когда он прав перед гениальным человеком, в конце концов все же оказывается неправым. И в конечном счете великое сердце всегда побежда­ет карликовый ум!

«Полтора подмастерья», на которых Руге презрительно смотрел сверху вниз в противополож­ность Марксу, усердно их изучавшему, организовали Союз справедливых. Он разросся в 30-х го­дах, примкнув к французским тайным союзам, и был разгромлен вместе с ними в 1839 г. Но это послужило ему на пользу в том отношении, что распавшиеся элементы не только вновь соединились в своем старом центре — Париже, но и распространили его деятельность на Англию и Швейцарию, где свобода союзов и собраний открывала им большее поле действия, и в результа­ те новые побеги развились мощнее, чем старый ствол. Руководителем парижской организации был Герман Эвербек из Данцига. Он перевел «Утопию» Кабе на немецкий язык и сам был еще в плену у морализирующего утопизма Кабе. Гораздо более его был развит Вейтлинг, который вел агита­цию в Швейцарии, а лондонские вожаки союза превосходили Эвербека, по крайней мере по рево­люционной решимости. Во главе лондонской организации стояли часовщик Иосиф Молль, сапож­ник Генрих Бауэр и Карл Шаппер, который был некогда студентом, изучал лесоводство, а потом пробивал себе дорогу в жизни то наборщиком, то преподавателем языков.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 1, стр. 443. — Ред. Там же, стр. 443—444. — Ред.

О «внушительном впечатлении», которое производили эти «три настоящих человека», Маркс, вероятно, впервые услышал от Фридриха Энгельса, посетившего его в сентябре 1844 г. проездом через Париж. Они тогда виделись в течение десяти дней, и при этом подтвердилась полная общ­ность их взглядов, которая сказывалась уже в их статьях в «Deutsch-Franzosische Jahrbucher». Про­тив их воззрений высказался тем временем их старый друг Бруно Бауэр в основанной им «Litera-tur-Zeitung» («Литературной газете»). Маркс и Энгельс узнали об его критике как раз во время их встречи в Париже. Они сразу решили ответить ему, и Энгельс тотчас же написал то, что падало на его долю. Маркс же по своему обыкновению вникнул в вопрос глубже, чем предполагалось снача­ла, и, работая очень напряженно, написал в течение последующих месяцев двадцать печатных листов. Он завершил свою работу в январе 1845 г., и тогда же закончилось его пребывание в Па­риже.

Сделавшись редактором «Vorwarts!», Бернайс очень резко ополчился против «христианско-германских простаков» в Берлине и не стеснялся также по части «оскорблений его величества». Гейне в особенности пускал одну за другой свои зажигательные стрелы против «нового Александ­ра Македонского» в берлинском замке. Легитимная королевская власть обратилась тогда к поли­цейской дубинке нелегитимного французского буржуазного королевства с просьбой принять на­сильственные меры против «Vorwarts!». Но Гизо притворился глухим. При всей своей реакцион­ности он был человек образованный и знал к тому же, какую радость он доставит отечественной оппозиции, если выступит в роли сыщика прусского деспота. Однако он сделался несколько по­датливее, когда «Vorwarts!» напечатал «подлую статью» о покушении бургомистра Чеха на Фрид­риха Вильгельма IV. После совещания в совете министров Гизо изъявил готовность принять меры против «Vorwarts!», и даже меры двоякого рода: исправительно-полицейские, накладывавшие взыскание на ответственного редак­тора за невнесение залога, а затем — в уголовном порядке, путем привлечения редактора к суду присяжных за подстрекательство к убийству короля.

Первое предложение было принято в Берлине, но оно ни к чему не привело: Бернайса пригово­рили к двум месяцам тюрьмы и штрафу в триста франков за невнесение требуемого законом зало­га. Но «Vorwarts!» тотчас же заявил, что будет выходить в виде ежемесячника, для чего не требу­ется залога. А о втором предложении Гизо в Берлине и слышать не хотели, опасаясь, и не без ос­нования, что парижский суд присяжных не будет насиловать свою совесть ради прусского короля. Таким образом, прусское правительство настаивало перед Гизо на своем требовании выслать из Парижа редакторов и сотрудников «Vorwarts!».

После долгих переговоров французский министр уступил, наконец, давлению, которое на него оказывали. Случилось это, как тогда предполагали и как это повторил Энгельс в своем надгробном слове жене Маркса, при очень некрасивом посредничестве Александра фон Гумбольдта, который приходился шурином прусскому министру иностранных дел. В недавнее время были сделаны по­пытки очистить память Гумбольдта от этого обвинения на том основании, что в прусских архивах нет ничего, подтверждающего его вину. Но это ничего не опровергает: во-первых, документы по этому печальному делу сохранились лишь в очень неполном виде, а во-вторых, такие сделки нико­ гда не совершаются письменно. То, что почерпнуто действительно нового из архивов, доказывает скорее, что какая-то решающая сцена разыгралась за кулисами.

В Берлине были более всего взбешены против Гейне, который напечатал в «Vorwarts!» одинна­дцать самых резких своих сатир на прусскую внутреннюю политику и на короля. Но, с другой стороны, вопрос о Гейне был для Гизо самым щекотливым во всем этом щекотливом деле: Гейне был поэт с европейским именем и считался у французов почти национальным поэтом. Об этом главнейшем затруднении — ввиду неудобства для Гизо говорить о нем самому — какая-нибудь птица, вероятно, прощебетала на ухо прусскому посланнику в Париже, так как 4 октября послан­ник внезапно отправил в Берлин донесение о том, что Гейне, напечатавший будто бы в «Vo-rwarts!» только два стихотворения, вряд ли был членом редакции. И смысл этого донесения был понят в Берлине.

Гейне поэтому не тронули, но целый ряд других эмигрантов, писавших в «Vorwarts!» или по­дозреваемых в сотрудничестве в газете, получили 11 января 1845 г. предписание покинуть преде­лы Франции: в их числе были Маркс, Руге, Бакунин, Бернштейн и Бернайс. Часть их спаслась от высылки: Бернштейн тем, что обязался прекратить издание «Vorwarts!», Руге — тем, что износил сапоги, бегая к саксонско­му посланнику и к французским депутатам, чтобы доказать им, какой он лояльный гражданин. Маркс, конечно, ни за что не пошел бы на подобный шаг. Он переселился в Брюссель.

Его парижское изгнание длилось немногим более года, но это была самая значительная пора его учения и скитаний. Год этот обогатил его впечатлениями и опытом и, самое главное, дал ему това­ рища по оружию, в котором он чем далее, тем все больше нуждался, для того чтобы свершить ве­ликое дело своей жизни.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования