В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Баиов А.К.Вклад России в победу союзников
Автор предлагаемой книги - А. К. Байов, 1871 - 1935 гг., ординарный профессор Российской военной академии, в течение многих лет занимал кафедру русского военного искусства в Академии генерального штаба. Продолжая работу известных военных ученых, профессора Масловского и профессора Мышлаевского, генерал Байов создал курс истории русского военного искусства, как самостоятельный отдел военной науки.

Поисковая система

Поисковая система библиотеки может давать сбои если в строке поиска указать часто употребляемое слово.
Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторМеринг Ф.
НазваниеКарл Маркс.История его жизни
Год издания1957
РазделКниги
Рейтинг0.30 из 10.00
Zip архивскачать (1 612 Кб)
  Поиск по произведению

Глава первая
Юность

1 Дома и в школе

Карл Генрих Маркс родился 5 мая 1818 г. в Трире. Родословная его мало известна вследствие путаницы и неполноты сословных списков в Рейнской провинции, что было вызвано военными событиями конца XVIII — начала XIX века. Ведь и посейчас спорят о том, в каком году родился Генрих Гейне!

Конечно, относительно Маркса дело обстоит не так плохо, ибо он родился в более спокойное время. Но все же, когда пятьдесят лет тому назад умерла одна из сестер его отца и оставила заве­щание, которое было признано недействительным, то суду при розыске законных наследников уже не удалось установить даты рождения и смерти ее родителей, то есть деда и бабки Карла Маркса.

Его деда звали Маркс Леви, но потом он стал именоваться просто Марксом. Он был раввином в Трире и умер, по-видимому, в 1798 г.; в 1810 г. его во всяком случае уже не было в живых. Его жена Ева, урожденная Мозес, в 1810 г. была еще жива и скончалась, как утверждают, в 1825 г.

Из многочисленных детей, рожденных от этого брака, двое — Гиршель и Самуил — посвятили себя ученым профессиям. Самуил унаследовал после смерти отца должность раввина в Трире. Сын его Мозес в качестве кандидата на пост раввина попал в Глейвиц, в Силезии. Самуил родился в 1781 г. и умер в 1829 г. Гиршель, отец Карла Маркса, родился в 1782 г. Он занялся юриспруден­цией, стал адвокатом, затем советником юстиции в Трире; в 1824 г. он крестился 1 , приняв имя Генриха Маркса, и скончался в 1838 г. Он был женат на Генриетте Пресбург, голландской еврейке, предки которой, по сведениям ее внучки Элеоноры Маркс, во многих поколениях были раввина­ми, Генриетта умерла в 1863 г. Она и ее муж оставили после себя многочисленное потомство, но ко времени ввода в наследство — из бумаг этого дела и почерпнуты генеалогические данные о семье Маркса — из детей оставались в живых всего лишь четверо — Карл Маркс и три дочери: Софья — вдова стряпчего Шмальгаузена в Мастрихте, Эмилия — жена инженера Конради в Трире и Луиза — же­на купца Юта в Капштадте.

  • С м. примечание на стр. 31 настоящего издания. — Ред.

Благодаря родителям Карла Маркса, брак которых был на редкость счастливым, юность его, как и его старшей сестры Софьи, протекала весело и беззаботно. Его «блестящие природные дарова­ния» будили у отца надежду, что со временем они послужат на благо человечеству, а мать называ­ла сына счастливчиком, которому удается все, за что бы он ни взялся. Однако Карл Маркс вырос не под исключительным влиянием матери, как Гёте, или отца, как Шиллер и Лессинг. Мать его, хотя и окружавшая нежной заботой мужа и детей, была всецело занята домашними делами. Она до конца жизни не научилась даже правильно говорить по-немецки и не принимала никакого участия в духовной борьбе сына — только иногда по-матерински сокрушалась о своем Карле, думая о том, чего бы он достиг, если бы пошел надлежащей дорогой. В позднейшие годы Карл Маркс, по-видимому, сблизился со своими голландскими родственниками по материнской линии, в особен­ности с одним из «дядей», Филипсом. Он неоднократно отзывался с большой симпатией об этом «славном старике», который оказывал ему и материальную помощь в трудные минуты жизни.

Однако и отец Маркса взирал уже порою с тайным страхом на «демона» в душе любимца-сына. Но он умер через несколько дней после того, как Карлу исполнилось двадцать лет. Его мучили не мелкие заботы и тревоги матери-наседки, мечтавшей об удачной карьере для сына, а смутный страх перед гранитной твердостью характера Карла, чуждой его собственной мягкой душе. Еврей, уроженец рейнских провинций, юрист, он был, казалось бы, трижды забронирован от всех соблаз­ нов юнкерства восточного берега Эльбы. Однако Генрих Маркс был прусским патриотом, не в том пошлом смысле, какой теперь имеет это слово, — он был прусским патриотом старого закала, ка­ких старейшие из нас еще знавали в лице Вальдека и Циглера: он был насквозь пропитан буржуаз­ной культурой, искренно верил в просветительные реформы в духе «старого Фрица» 1 — словом, был одним из тех «идеологов», которых не без основания ненавидел Наполеон. А то, что Наполе­он называл «идеологическими бреднями», разжигало ненависть отца Маркса к завоевателю, и это несмотря на то, что последний даровал рейнским евреям гражданское равноправие, а Рейнской провинции — кодекс Наполеона, их ревниво охраняемое сокровище, на которое непрерывно пося­гала старопрусская реакция.

  • Ф ридриха II. — Ред.

Вера Генриха Маркса в «гений» прусской монархии не была поколеблена и тем, что прусское правительство, по-видимому, вынудило его переменить религию ради службы. Это неоднократно утверждали даже лица, в общем осведомленные, — очевидно, с целью оправдать или хотя бы из­винить то, что не нуждается ни в оправдании, ни в извинении. Даже с чисто религиозной точки зрения человеку, который вместе с Локком, Лейбницем и Лессингом исповедовал «чистую веру в бога», нечего было делать в синагоге. Он скорее мог обрести себе приют под сенью прусской гос­подствующей церкви, ибо в ней в то время царил довольно терпимый рационализм, так называе­ мая религия разума, оставившая некоторый отпечаток даже на прусском цензурном законе 1819 г.

Но отречение от еврейства при тогдашних обстоятельствах было актом не только религиозной, но и главным образом общественной эмансипации. В великой умственной работе наших лучших мыслителей и поэтов еврейство не принимало участия. Скромный светоч Моисея Мендельсона тщетно силился осветить своему «народу» путь в область немецкой духовной жизни. Как раз в те годы, когда Генрих Маркс принял христианство, в Берлине образовался кружок еврейской моло­дежи, которая пошла по стопам Мендельсона. Но и ее попытки кончились неудачей, хотя среди этой молодежи были такие люди, как Эдуард Ганс и Генрих Гейне. Ганс, рулевой этого небольшо­го судна, первый спустил флаг и принял христианство. Гейне, правда, послал ему вслед суровое проклятие: «Еще вчера ты был герой, сегодня — негодяй», — однако и сам вскоре был вынужден заплатить ту же цену за «входной билет в европейскую культуру». Оба сыграли историческую роль в духовном развитии Германии своего века. Имена же их прежних товарищей, сохранивших верность еврейству, давно забыты.

Вот почему в течение многих десятков лет переход в христианство был в смысле культуры ша­гом вперед для свободомыслящих в еврействе. Именно в таком, а не ином смысле следует пони­мать крещение Генриха Маркса и его семьи в 1824 г . 1 Возможно, впрочем, что и некоторые внеш­ние обстоятельства обусловили собой если не самый переход, то время, когда он свершился. Скупка евреями поместий и земель, чрезвычайно усилившаяся в двадцатые годы, в период кризиса в сельском хозяйстве, вызвала в Рейнской провинции сильную ненависть к евреям. Человек столь безупречной честности, как старый Маркс, не только не считал нужным подвергаться этой нена­висти, но даже полагал, что не имеет на это права из-за своих детей. А может быть, тут сыграла роль и смерть его матери. Она умерла как раз в это время, освободив его от необходимости блюсти тот пиетет по отношению к родителям, который вполне соответст­вовал его характеру. Возможно также, что на решение Генриха Маркса отчасти повлияло и то об­стоятельство, что в том году, когда он перешел в христианство, его старший сын достиг школьно­го возраста.

  • 1 В 1824 г. Генрих Маркс крестил своих детей, сам же он принял лютеранство в 1816 г., а его жена — в 1825 г. — Ред.

Так или иначе, нет сомнения, что Генрих Маркс воспитывал в себе современный гуманизм, ос­вободивший его от всей узости еврейства, и эту свободу он оставил как ценное наследство своему Карлу. В письмах его к сыну-студенту, довольно многочисленных, нет и следа особенностей или недостатков еврейского характера. Письма эти по-старомодному сентиментальны, пространны и написаны еще в стиле XVIII века: как истый немец, он восторжен в любви и шумлив в гневе. Да­лекий от мещанской узости взглядов, отец охотно касается в письмах умственных интересов сына и восстает решительно — и вполне основательно — только против его влечения сделаться «за­урядным рифмоплетом». Тешась мечтами о будущем своего Карла, старик «с поблекшими воло­сами и несколько подавленным духом» не мог, конечно, не задавать себе порой вопроса, соответ­ствует ли сердце Карла его голове, присуши ли ему земные, более нежные чувства, которые при­носят столько утешения в этой юдоли скорби.

Со своей точки зрения он имел право сомневаться в этом: истинная любовь к сыну, которую он «лелеял в глубине сердца», делала его не слепым, а ясновидящим. Но человеку не дано предвидеть конечных результатов своих действий, поэтому Генрих Маркс не думал и не мог предположить, что сам он, щедро наделив сына дарами буржуазного воспитания, развязывал крылья опасному «демону», относительно которого он сомневался, «небесного» ли он или же «фаустовского» про­ исхождения. Карл Маркс уже в отцовском доме преодолел шутя много такого, что стоило Лассалю или Гейне первых и тягчайших жизненных битв, раны от которых у них так никогда и не зарубце­вались.

Труднее выяснить, что дала подраставшему Марксу школа. Карл Маркс никогда впоследствии не упоминал ни об одном из своих школьных товарищей, и мы также не располагаем воспомина­ниями кого-либо из них о Марксе. Довольно рано он окончил гимназию в своем родном городе; его выпускное свидетельство помечено 25 августа 1835 г. 1 Как водится, оно напутствует даровито­го юношу благословением и добрыми пожеланиями и содержит шаблонные отзывы об его успехах по отдельным предметам. Все же в школьном свидетельстве отмечено, что Карл Маркс хорошо переводил и объяснял труднейшие места в древних классиках, особенно такие, где трудность за­ключается не столько в своеобразии языка, сколько в содержании и логической связи мыслей; его латинское сочинение обнаруживает богатство мысли и глубокое проникновение в сущность предмета, но перегружено не относящи­мися к предмету замечаниями.

  • У Меринга ошибка: выпускное свидетельство Маркса помечено 24 сентября 1835 г. — Ред.

На экзаменах у него не ладилось дело с законом Божиим и отчасти с историей. Зато в немецком сочинении он высказал мысль, которая показалась «интересной» и экзаменаторам, а нам должна казаться еще интереснее. Темой этого сочинения были «Размышления юноши при выборе профес­сии». Отзыв экзаменаторов гласил, что работа Карла Маркса обращает на себя внимание богатст­вом мыслей и хорошим, планомерным распределением материала, но что автор снова проявляет присущий ему недостаток — чрезмерное стремление к красочности, образности выражений. Затем дословно приведена одна фраза: «Мы не всегда можем избрать ту профессию, к которой чувству­ем призвание; наши отношения в обществе до известной степени уже начинают устанавливаться еще до того, как мы в состоянии оказать на них определяющее воздействие» 1 . Так уже в детском уме Маркса мелькнула зарницею мысль, всестороннее развитие которой составляет бессмертную заслугу его зрелых лет.

2 Женни фон Вестфален

Осенью 1835 г. Карл Маркс поступил в Боннский университет, где в первый год, по-видимому, не столько изучал юридические науки, сколько просто «пребывал в университете».

Непосредственными сведениями о боннском периоде жизни Карла мы не располагаем, но, судя по тому, как это отразилось в письмах отца Маркса, молодая кровь заявляла о своих правах. О «безрассудствах» и «беспутстве» отец писал позднее, и под сердитую руку. Тогда же он только жаловался, что сын присылает ему «счета a la Карл, без связи и без подведенного итога». Счета, впрочем, и впоследствии не сходились у этого классического теоретика денежного обращения.

По истечении первого веселого года в Бонне Маркс в благословенном возрасте — восемнадца­ти лет — сделался женихом своей подруги детских игр, близкой приятельницы его старшей сест­ры Софьи, которая содействовала союзу юных сердец. Помолвка Маркса казалась тоже сума­сбродной студенческой выходкой, но была на самом деле первой и самой прекрасной победой, одержанной прирожденным властителем. Отец Маркса находил вначале победу сына совершенно «непонятной» и лишь тогда уразумел ее, когда открыл, что и в невесте Карла есть «нечто гениальное» и что она, не в пример заурядным девушкам, способна приносить жертвы.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, 1956, стр. 3. — Ред.

Жени фон Вестфален отличалась, действительно, не только необыкновенной красотой, но и столь же необыкновенным умом и характером. Она была на четыре года старше Карла Маркса, но все же ей было немногим более двадцати лет, она находилась в расцвете юной красоты, ее окру­жали поклонники, и, как дочери высокопоставленного чиновника, ей было обеспечено блестящее будущее. И всем этим она пожертвовала, как выражался старик Маркс, ради «неверного и полного опасностей будущего». Отцу иногда даже казалось, что и в ее душе живет тот же страх и тревога, которые беспокоили и его. Но он глубоко верил в этого «ангела» и «волшебницу» и пророчил сы­ну, что она не променяет его ни на какого князя.

Будущее оказалось на деле еще более неверным и опасным, чем оно рисовалось Генриху Мар­ксу в минуты самых тяжелых предчувствий. Однако Женни фон Вестфален, сияющая детской прелестью на своем юношеском портрете, с непоколебимым, геройским мужеством хранила вер­ность своему избраннику среди самых тяжких жизненных страданий. В заурядном смысле слова она, может быть, и не облегчала ему тяжелого бремени жизни, ибо была избалована с детства и не всегда умела справляться с мелкими житейскими невзгодами, как справилась бы на ее месте зака­ленная пролетарка. Но в другом, более высоком смысле — в отношении понимания его творчест­ва, она стала достойной подругой своего мужа. Все ее письма, сколько их ни сохранилось, дышат неподдельной женственностью. Это была натура в духе Гёте, одинаково искренняя и правдивая во всех своих душевных проявлениях — от очаровательной общительности в радостные дни до тра­гической скорби Ниобы 1 , когда нужда отняла у нее ребенка и она не имела денег даже на скром­ную могилу для него. Красота Женни была гордостью ее мужа, и, после того как они прожили вместе почти целый человеческий век, он писал ей в 1863 г. из Трира, куда ездил на похороны своей матери: «Каждый день хожу на поклонение святым местам — старому домику Вестфаленов (на Римской улице): этот домик влечет меня больше, чем все римские древности, потому что он напоминает мне счастливое время юности, он таил когда-то мое самое драгоценное сокровище. Кроме того, со всех сторон, изо дня в день, меня спрашивают, куда девалась первая красавица Трира и царица балов. Чертовски приятно мужу сознавать, что жена его в воображении целого го­рода продолжает жить как зачарованная принцесса» 2 . И, уже умирая, этот человек, совершенно чуждый сентиментальности, с потрясающей скорбью говорил о лучшей части своей жизни, заключенной для него в этой женщине.

  • 1 Ниоба — в античной мифологии образ матери, потерявшей всех своих детей, олицетворение материнской скорби. — Ред.
  • 2 См. «Воспоминания о Марксе и Энгельсе», 1956, стр. 264. — Ред.

Молодые люди обручились, не спросясь родителей невесты, что немало смущало совестливого отца Маркса. Но очень скоро последовало согласие и Вестфаленов. Тайный советник Людвиг фон Вестфален, несмотря на свое имя и звание, не принадлежал ни к восточноэльбскому юнкерству, ни к старопрусской бюрократии. Отец его, Филипп Вестфален, был одной из замечательных фигур немецкой военной истории. Он состоял в должности тайного секретаря при великом герцоге Фер­динанде Брауншвейгском. Последний во время Семилетней войны командовал сборной армией самого пестрого состава, нанятой на английские деньги, и успешно защищал Западную Германию от завоевательских аппетитов Людовика XV и маркизы Помпадур. Назло всем немецким и анг­лийским армейским генералам Филипп Вестфален стал фактически во главе генерального штаба герцога. Его заслуги были столь признаны, что английский король хотел назначить его генерал-адъютантом армии, но Вестфален отклонил это предложение. Он лишь настолько укротил свой бюргерский дух, что принял пожалованное ему дворянство; сделал он это, однако, только из тех соображений, которые вынудили и Гердера и Шиллера пойти на такое же унижение: Филипп Вестфален пошел на этот компромисс для того, чтобы иметь возможность жениться на дочери шотландского барона, гостившей в лагере герцога Фердинанда у своей сестры, жены генерала анг­лийских вспомогательных войск.

Сыном этой четы был Людвиг фон Вестфален. Он унаследовал историческое имя от отца, но и имена предков его матери будили великие исторические воспоминания: один из этих предков по прямой восходящей линии был сожжен на костре в борьбе за реформацию в Шотландии; другой, граф Арчибалд Аргайль, был обезглавлен как бунтовщик на рыночной площади в Эдинбурге во время освободительной борьбы против Якова II. Подобные семейные традиции сами по себе вы­ водили Людвига фон Вестфалена из узкого круга ограниченного юнкерства, одновременно нищего и гордого, и кичливой бюрократии. Вначале он состоял на службе при герцоге Брауншвейгском и даже не подумал оставить службу, когда это маленькое герцогство было превращено Наполеоном в Вестфальское королевство. Он, очевидно, менее дорожил прирожденными Вельфами, чем ре­формами, которыми завоеватели — французы пытались исцелить язвы его родины. Но и к самому иноземному владычеству он относился также отрицательно и в 1813 г. изведал на себе тяжелую руку маршала Даву. Затем он служил ландратом в Зальцведеле, где у него 12 февраля 1814 г. ро­дилась дочь Женни, а два года спустя был переведен в качестве правительственного советника в Трир. Усердствуя на первых порах, прусский государст­венный канцлер Гарденберг понял, что во вновь приобретенную Рейнскую провинцию, сердцем еще приверженную Франции, следует направлять дельных людей, чуждых юнкерским предрас­судкам.

Карл Маркс в течение всей своей жизни отзывался о Людвиге фон Вестфалене с большой при­ знательностью и сердечностью. Не только потому, что Вестфален был отцом его жены, называл он его «дорогим другом, заменившим ему отца» и уверял в своей «сыновней любви». Вестфален дек­ламировал от первой до последней строчки целые песни из Гомера, знал наизусть большую часть драм Шекспира как по-немецки, так и по-английски. В «старом вестфаленском доме» Карл Маркс находил духовную пищу, которой не мог дать ему родительский дом и тем более школа. Сам он был с давних пор любимцем старика Вестфалена, который, может быть, и потому еще дал согла­сие на помолвку, что помнил о счастливом браке собственных родителей. Ведь в глазах общества девушка из стародворянского баронского рода тоже сделала неподходящую партию, выйдя замуж за гражданского тайного секретаря, бедняка и притом не дворянина.

Старший сын Людвига фон Вестфалена отнюдь не унаследовал высоких душевных качеств от­ца. Он был типичный бюрократ и карьерист. Мало того, в эпоху реакции 50-х годов, занимая пост прусского министра внутренних дел, он отстаивал феодальные поползновения самого закостене­лого провинциального юнкерства даже против министра-президента Мантёйфеля, куда более ум­ного и хитрого бюрократа. Со своей сестрой Женни Фердинанд фон Вестфален, который был на пятнадцать лет старше ее, не поддерживал близких отношений. Он ей приходился сводным братом от первого брака их отца.

Истинным ее братом был Эдгар фон Вестфален, который по своим убеждениям был левее отца, как Фердинанд — правее. Ему приходилось подписывать коммунистические воззвания своего шу­рина. Он не сделался, однако, постоянным товарищем Карла Маркса; перекочевав за океан, он ис­пытал там много превратностей судьбы, возвращался и снова уезжал, появлялся неожиданно в разных местах и вообще, судя по всему, что о нем рассказывают, не уживался в рамках размерен­ной будничной жизни. Но сестре своей Женни и ее мужу Карлу Марксу он был верным другом, горячо любил их, и своего первенца-сына они назвали его именем.

Глава вторая
Ученик Гегеля

1 Первый год в Берлине

Еще до помолвки Карла Маркса отец его решил, что свои научные занятия Карл будет продол­жать в Берлине: сохранилась официальная бумага, помеченная 1 июля 1836 г., в которой Генрих Маркс не только разрешает, но и выражает желание, чтобы сын его Карл перешел на следующий семестр в Берлинский университет и слушал там начатый в Бонне курс юридических и финансо­вых наук.

Помолвка Карла скорее укрепила, чем поколебала, это решение старика Маркса: он был чело­век осмотрительный и, так как свадьба отложена была надолго, считал более благоразумным дер­жать влюбленных подальше друг от друга. Быть может, он выбрал Берлин из прусского патрио­тизма, а еще и потому, что Берлинский университет не знал разгульной жизни старого студенчест­ва, которую Карл Маркс, по мнению заботливого отца, достаточно изведал в Бонне: «В сравнении с здешним домом труда другие университеты — сущие кабаки» 1 — говорил Людвиг Фейербах.

Во всяком случае юный студент не сам выбрал Берлин для продолжения университетских заня­тий. Карл Маркс любил тот солнечный край, где он родился, а прусская столица была ему против­на всю жизнь. Не могла привлечь его туда и философия Гегеля, которая после смерти своего осно­вателя еще более неограниченно господствовала в Берлинском университете, чем при его жизни: Гегель был ему совершенно чужд. К этому присоединялась разлука с любимой девушкой. Правда, он обещал, что удовольствуется ее согласием выйти за него впоследствии замуж, а пока воздер­жится от всяких внешних проявлений своих чувств.

  • 1 « L . Feuerbach in seinem Briefwechsel und Nachlass », Leipzig 1874, S 183 («Л. Фейербах в его переписке и литера­турном наследстве», Лейпциг 1874, стр. 183). — Ред .

Но клятвы вообще «писаны на воде», а подобные клятвы влюбленных в особенности: Маркс рас­сказывал впоследствии своим детям, что в любви к их матери он был в те годы подлинно неисто­вым Роландом и его юный пыл не знал покоя, пока он не добился разрешения переписываться с невестой.

Однако первое письмо от нее он получил только через год после приезда в Берлин. Об этом го­де мы имеем в некоторых отношениях более точные и подробные сведения, чем о каком бы то ни было из более ранних или более поздних лет жизни Маркса. Сведения эти дает пространное пись­мо, которое Маркс написал родителям 10 ноября 1837 г., чтобы дать им представление «в конце прожитого здесь года о том, как он был проведен». Этот замечательный документ показывает нам в юноше уже цельного человека, который боролся за истину, отдавая этой борьбе все свои душев­ные и физические силы. Он обнаруживает ненасытную жажду знаний, неиссякаемую энергию, беспощадную самокритику и тот воинственный дух, который умеет заглушать голос сердца, когда оно заблуждается.

22 октября 1836 г. Карл Маркс был внесен в списки студентов. Но лекции его, по-видимому, мало интересовали: в течение девяти семестров он записался не более чем на двенадцать курсов, главным образом по обязательным юридическим дисциплинам, да и из них, надо полагать, слушал немногие. Из официальных преподавателей, пожалуй, только один Эдуард Ганс имел некоторое влияние на духовное развитие Карла Маркса. У Ганса он прослушал уголовное и прусское госу­дарственное право, и сам Ганс засвидетельствовал «исключительное прилежание», с которым Маркс посещал его лекции. Но гораздо убедительнее подобных аттестаций является та беспощад­ная полемика, которую Маркс вел в своих первых сочинениях с исторической школой права. Про­тив ее узости и тупости, против ее вредного влияния на развитие права и законодательства напра­вил свое красноречие и философски образованный юрист Ганс.

Однако, по собственным словам Маркса, юриспруденция как дисциплина стояла для него в университете на втором плане: главными предметами он считал историю и философию, но и по этим двум дисциплинам он мало посещал лекции и записался лишь на обязательный курс логики у Габлера, официального преемника Гегеля и самого посредственного из всех его посредственных подголосков. Уже в университете Маркс работал самостоятельно: в два семестра он овладел запа­сом знаний, которые нельзя было бы усвоить и в течение двадцати семестров, если воспринимать их маленькими порциями, на лекциях, по системе академической кормежки.

По приезде в Берлин Маркса прежде всего захватил «новый мир, мир любви». «Опьяненный любовью и бедный надеждами», он излил свои чувства в трех тетрадях стихов, которые все были посвящены «моей дорогой, вечно любимой Женни фон Вестфален». К ней в руки эти стихи попали уже в декабре 1836 г., и она чи­ тала их, «обливаясь слезами блаженства и печали», как писала в Берлин сестра Маркса Софья, Сам автор год спустя в большом письме к родителям отзывался очень непочтительно об этом детище своей музы: «Неопределенные, бесформенные чувства, отсутствие естественности, сплошное со­чинительство из головы, полная противоположность между тем, что есть, и тем, что должно быть, риторические размышления вместо поэтических мыслей...». Весь этот список прегрешений раз­вертывает сам юный поэт. Правда, он оговаривается, что в стихах есть, «может быть, также неко­торая теплота чувства и жажда смелого полета...» 1 , но если эти похвальные качества и могут слу­жить смягчающим обстоятельством, то лишь в том смысле и в той мере, как относительно «Песен к Лауре» Шиллера.

В общем эти юношеские стихотворения дышат тривиальной романтикой, сквозь которую редко пробивается искренний тон. При этом техника стиха тяжела и неуклюжа, что после Гейне и Пла- тена уже не было извинительно. Такими сбивчивыми путями развивалось вначале художественное дарование Маркса, которым он обладал в высокой мере и которое проявлял именно в своих науч­ных сочинениях. По силе и образности языка Маркс мог поспорить с лучшими мастерами немец­кой литературы. Он придавал также большое значение эстетическому чувству меры в своих про­изведениях — не в пример скудным умам, считающим скучное изложение основным условием творчества ученого. Но среди многочисленных даров, положенных музами в колыбель Маркса, все же не было дара стихотворной речи.

Впрочем, в своем большом письме к родителям от 10 ноября 1837 г. Маркс писал, что поэзия могла и должна была быть только попутным занятием. Он считал своей обязанностью изучать юриспруденцию и прежде всего чувствовал желание испробовать свои силы в философии. Он изу­чил Гейнекция, Тибо и источники, перевел на немецкий язык две первые книги пандектов и попы­тался провести некоторую систему философии права через всю область права. Этот «злополучный opus» был им доведен, как он утверждал, почти до трехсот листов, хотя это, вероятно, только опи­ска. В конце концов Маркс убедился в «ложности всего этого» и бросился в объятия философии с целью создать новую метафизику, но потом снова убедился в тщетности этих стараний. При этом он имел привычку делать выписки из всех книг, которые прочитывал, — из «Лаокоона» Лессинга, «Эрвина» Зольгера, «Истории искусств» Винкельмана, «Истории немецкого народа» Людена — и на полях набрасы­вал свои размышления по поводу прочитанного. Одновременно с этим он переводил «Германию» Тацита, «Элегии» Овидия и самостоятельно, т. е. по грамматикам, — правда, пока безуспешно, — начал изучать английский и итальянский языки. Читал «Уголовное право» Клейна и его «Анна­лы», а также все новинки литературы, но последнее только между прочим. Конец семестра снова посвящен был Марксом «пляскам муз и музыке сатиров», причем внезапно перед ним блеснуло, как далекий дворец фей, царство подлинной поэзии, и его собственное творчество рассыпалось в прах.

  • С м. К. Маркс и Ф . Энгельс, Из ранних произведений, 1956, стр. 7. — Ред.

В итоге этого первого семестра «немало было проведено бессонных ночей, немало было пере­ жито битв, немало испытано внутренних и внешних побуждений», но было сделано мало приобре­ тений. Маркс забросил в этот период природу, искусство, весь мир, оттолкнул от себя друзей. К тому же его юный организм переутомился, и по совету врача Маркс переехал в Штралау, в то вре­мя еще тихую рыбачью деревушку. Там он скоро поправился, и снова началась напряженная ду­ховная борьба. Во втором семестре он тоже поглощал массу самых разнообразных знаний, но все определеннее выступала в его занятиях философия Гегеля как точка опоры среди смены явлений. Когда Маркс впервые знакомился с нею по отрывкам, ему не нравилась ее «причудливая дикая мелодия»; но во время нового заболевания он проштудировал ее с начала до конца и, кроме того, записался в «Докторский клуб» младогегельянцев. Там, среди идейных споров, он все теснее при­мыкал к «современной мировой философии», причем, правда, в нем самом замолкло все богатство звуков и его охватило «настоящее неистовство иронии после того, как столь многое подверглось отрицанию».

Все это Карл раскрыл своим родителям и закончил письмо просьбой о разрешении вернуться домой сейчас же, а не на пасху следующего года, как ему раньше позволил отец. Ему хотелось по­толковать с отцом о том, что душа его «в смятении». Только «милая близость» родителей помогла бы ему умиротворить «потревоженные призраки» 1 .

Письмо это теперь драгоценно для нас, ибо в нем, как в зеркале, отразился Маркс, каким он был в молодые годы; но на родителей оно произвело неблагоприятное впечатление. Отец, уже прихва­рывавший в то время, вновь увидел перед собой «демона», которого издавна боялся в сыне. Он стал вдвойне страшиться этого призрака, с тех пор как полюбил «некую особу», как свое дитя, с тех пор как весьма почтенное семейство одобрило союз, по-видимому суливший любимому существу жизнь, полную опасностей, и весьма туманное будущее. Он никогда не был до такой степени упрям, чтобы предписывать сыну жизненный путь, лишь бы Карл избрал такой, который даст ему возможность выполнить «священный долг». Но отец видел перед собой только взбаламученное море без надежного места, где можно было бы бросить якорь.

  • С м. К. Маркс и Ф . Энгельс, Из ранних произведений, 1956, стр. 6—16. — Ред.

И потому, несмотря на «слабость», которую он сознавал в себе больше чем кто-либо, Генрих Маркс решил «раз в жизни выказать суровость», и его ответ от 1 декабря 1 , «суровый» в свойст­венной ему манере, написан в чрезвычайно преувеличенных выражениях вперемежку с горестны­ми вздохами. Отец спрашивал Карла, как он выполнил возложенную на него задачу, и тут же от­вечал сам: «Из рук вон плохо!!! Беспорядочное метанье из одной области знания в другую, тупое высиживание мыслей при тусклом свете ночника; одичалость в ученом ночном халате и с нечеса­ными волосами вместо одичалости за кружкой пива; отталкивающая нелюдимость и забвение вся­кого приличия, даже уважения к отцу. Искусство светского общения с людьми ограничено стена­ ми грязной комнаты. Здесь, среди классического беспорядка, любовные письма Женни и доброже­ лательные, быть может, писанные слезами увещания отца служат, вероятно, для раскуривания трубки, хотя и это лучше, чем если бы они по небрежности попали в руки посторонних». Тут пе­чаль обессилила отца, и, чтобы остаться беспощадным, он вынужден был подкрепиться пилюля­ми, прописанными ему доктором. Далее Карлу делается строгий выговор за неумение распоря­жаться деньгами: «Можно подумать, что мы крезы: за один год сынок изволил истратить чуть ли не 700 талеров, тогда как богачи не тратят и 500». Конечно, Карл не мот и не кутила, но разве мо­жет человек, который чуть ли не каждую неделю изобретает новые системы и разрушает старые, заниматься такими пустяками? Его наверное надувают на каждом шагу, и всякий, кому только не лень, запускает руку в его карман.

Дальше следуют еще рассуждения в таком же духе, и письмо заканчивается неумолимым отка­зом в разрешении приехать домой.

«Ехать сюда в данный момент нелепо. Я знаю, что ты все равно неаккуратно посещаешь лек­ции, хотя, вероятно, платишь за них, но я хочу по крайней мере соблюсти внешнее приличие. Я не раб общественного мнения, но и не люблю злословия на мой счет». На пасхальные каникулы Карл может приехать, или даже дней на десять раньше, так как его отец не педант.

Во всех этих жалобах звучал укор сыну в бессердечности. И впоследствии Маркса не раз в этом укоряли, а так как здесь этот упрек был брошен в первый раз и, пожалуй, с наибольшим основанием, то лучше сразу ска­ зать по этому поводу то немногое, что необходимо сказать.

  • У Меринга неточность: письмо Генриха Маркса датировано 9 декабря. — Ред.

Модный лозунг «право изживать себя» изобретен нашей изощренной культурой, чтобы прикрасить трусливый эгоизм. Этот лозунг, ко­нечно, не является удовлетворительным ответом, так же как более старого происхождения слова о «правах гения», который может позволить себе больше, чем обыкновенные смертные. Наоборот, источником неутомимой борьбы за высшее познание являлась у Карла Маркса его глубочайшая восприимчивость. Он был «недостаточно толстокож», как он сам однажды резко выразился, чтобы повернуться спиной к «страдающему человечеству», или, как высказал ту же мысль Гуттен: бог для того обременил его душой, чтобы каждая боль болела у него сильнее, чтобы каждое горе он принимал ближе к сердцу, чем другие люди. Никто не сделал так много, как Карл Маркс, для того чтобы вырвать с корнем «страдания человечества». Его плавание в открытом море было сплошь бурным: корабль его вечно страдал от непогоды, от ураганного огня неприятеля, и хотя флаг его всегда гордо развевался на мачте, но жизнь на борту этого корабля не была легкой и спокойной ни для команды, ни для капитана.

Поэтому отнюдь нельзя сказать, что Маркс был равнодушен к своим близким. Боевой дух мог заглушить в нем на время голос сердца, но не подавить его окончательно. Часто, уже в зрелом воз­ расте, Маркс с болью жаловался, что под гнетом его сурового жизненного удела те, которые ему всех ближе, страдают больше, чем он сам. И молодой студент не остался глух к жалобам отца: он отказался не только от немедленной поездки в Трир, но не приехал и на пасхальные каникулы, что огорчило его мать, но весьма порадовало отца, гнев и досада которого скоро почти улеглись. Правда, жалобы слышатся и в последующих письмах отца, но он уже отказывается от преувеличе­ний. Отец сам признает, что в искусстве отвлеченных рассуждений ему не по силам состязаться с Карлом; для того же, чтобы изучать терминологию, прежде чем проникнуть в святилище, он слишком стар. Только в одном пункте, писал он, не поможет никакая трансцендентность, а как раз в этом вопросе — в вопросе о презренном металле — сын благоразумно хранит гордое молчание. По-видимому, Карл все еще не понимает ценности денег для семейного человека. Но, заявляет отец, из-за усталости он «готов сложить оружие». Смысл этих слов был более серьезен, чем можно было предположить по легкому юмору, который вновь сквозил в строках его письма.

Письмо помечено 10 февраля 1838 г.; Генрих Маркс только что поднялся после болезни, про­лежав пять недель в постели. Но улучшение было непродолжительное: недуг — по-видимому, бо­лезнь печени — вернулся снова, и три месяца спустя, 10 мая 1838 г., отец Карла Маркса скончал­ся. Смерть пришла вовремя и избавила сразу родительское сердце от огорчении и разочарований, которые разбивали бы его по частям.

Карл Маркс всегда с нежной признательностью вспоминал об отце. И как отец хранил глубоко в сердце любовь к сыну, так и образ отца жил в душе сына до самой могилы.

2 Младогегельянцы

С весны 1838 г., когда он потерял отца, Карл Маркс прожил в Берлине еще три года. Все это время он вращался среди членов «Докторского клуба», умственная жизнь которого открыла ему дорогу к гегелевской философии.

Учение Гегеля тогда считалось еще прусской государственной философией. Министр по делам просвещения Альтенштейн и тайный советник при нем Иоганн Шульце взяли это учение под свое высокое покровительство. Гегель возвеличивал государство как воплощение нравственной идеи, как абсолютно разумное и абсолютную самоцель. Этим он присваивал ему высшие права по от­ношению к отдельным личностям, для которых верховный долг — быть членами государства. Это учение о государстве приходилось чрезвычайно по душе прусской бюрократии, оно бросало оза­ряющий свет даже на грехи такого рода, как травля «демагогов» 1 .

Гегель в своей философии вовсе не занимался лицемерием. Тот факт, что монархия, в которой государственные чиновники трудятся каждый по мере своих сил, казалась ему идеальнейшей формой правления, объясняется уровнем политического развития самого Гегеля. Все же он считал необходимым некоторое косвенное участие господствующих классов в делах правления, однако со строгим сословным ограничением. О всеобщем народном представительстве в современном конституционном смысле он не хотел и слышать, подобно прусскому королю и его оракулу Мет-терниху.

Но система, которую Гегель смастерил лично для себя, находилась в непримиримом противо­речии с диалектическим методом, который он проповедовал как философ. Вместе с понятием бы­ тия дано и понятие небытия, а из борьбы обоих возникает высшее понятие становления. Все суще­ствует и в то же время не существует, ибо все течет, все постоянно изменяется, непрерывно возни­ кает и проходит. История для Гегеля есть также непрерывно преобразующийся, восходящий от низшего к высшему процесс развития. И этот процесс Гегель с его универсальной образованно­стью пытался проследить в самых различных областях исторической науки, правда, лишь в форме, соответствующей его идеалистическому мировоззрению: с точки зрения Гегеля исторические события представляют собой разные ступени развития абсолютной идеи; ее он считал животворящей душой всего мира, никак иначе эту абсолютную идею не определяя.

  • Так реакционеры называли участников либерально-демократического движения в Германии. — Ред.

Таким образом, союз между философией Гегеля и государством Фридрихов Вильгельмов был скорее браком по расчету. Он длился лишь до тех пор, пока обе стороны признавали его целесооб­разность. Так дело приблизительно и обстояло в дни карлсбадских постановлений 1 и преследова­ния «демагогов». Но уже июльская революция 1830 г. дала такой сильный толчок европейскому развитию, что метод Гегеля оказался несравненно состоятельнее его системы. Как только даже те слабые отголоски июльской революции, которые появились в Германии, были задушены и над страной поэтов и мыслителей снова навис могильный покой, прусское юнкерство поспешило еще раз сыграть против современной философии на старом хламе средневековой романтики. Это было тем легче для него, что восхищение Гегелем исходило не столько от самого прусского юнкерства, сколько от более или менее просвещенной бюрократии. В самом деле, Гегель при всем возвеличе­нии чиновничьего государства нисколько не способствовал поддержке религиозных верований в народе — этой альфе и омеге традиций феодалов и в конечном счете всех эксплуататорских клас­сов.

На религиозной почве и произошло первое столкновение. Гегель полагал, что рассказы из свя­щенного писания следует рассматривать как светскую литературу и что знание реальных фактов из действительной жизни ничего общего с верой не имеет. Ученик же его, молодой шваб Давид Штраус, со своей стороны принял всерьез слова учителя: он требовал, чтобы евангельские расска­зы были подвергнуты исторической критике. Правомерность этого требования он доказал своей книгой «Жизнь Иисуса», которая вышла в свет в 1835 г. и произвела огромное впечатление. Тем самым Штраус примкнул к буржуазному Просвещению, о действительном «свете» которого так презрительно отзывался Гегель. Но дар диалектического мышления помог Штраусу поставить во­прос несравненно глубже, чем ставил его старик Реймарус, лессинговский «Неназванный». Штра­ ус уже не усматривал в христианстве простого обмана и в апостолах — шайки мошенников, а объ­ яснял мифическую часть евангелия бессознательным творчеством первых христианских общин. Но все же многое в евангелии он еще признавал историческим повествованием о жизни Иисуса, а самого Иисуса считал исторической личностью. Во всех крупнейших событиях жизни Христа Штраус на­ходил зерно исторической правды.

  • 1 Реакционные постановления, выработанные в августе 1819 г. в Карлсбаде (Карловы Вары) на конференции пред­ставителей государств Германского союза, устанавливавшие предварительную цензуру, надзор над университетами, запрещение студенческих обществ и усиление репрессий против «демагогов». — Ред.

В политическом смысле Штраус был совершенно безобиден и оставался вне политики до конца жизни. Несколько резче звучала политическая нота в «Hallische Jahrbucher» («Галлеском ежегод­нике»), органе младогегельянцев, основанном Арнольдом Руге и Теодором Эхтермейером в 1838 г. Журнал этот, правда, тоже посвящен был литературе и философии и являлся вначале толь­ко противовесом берлинскому «Jahrbucher fur wissenschaftliche Kritik » («Ежегоднику научной кри­тики»), заржавленному органу правых гегельянцев. Арнольд Руге, перед которым скоро отступил на второй план рано умерший Эхтермейер, в прошлом принимал уже участие в студенческом движении и в годину безумной травли «демагогов» поплатился шестилетним тюремным заключе­ нием в Кепенике и Кольберге. Руге, впрочем, не отнесся к своей судьбе трагично. Получив приват- доцентуру в Галле, он выгодно женился и обеспечил себе полный достаток, что побудило его, во­преки всему, признать прусский государственный строй справедливым и свободным. Руге в сущ­ности ничего не имел против того, чтобы на нем оправдалась злая шутка старопрусских мандари­ нов, уверявших, будто в Пруссии никто так быстро не делает карьеры, как обращенный «демагог». Этого, однако, не случилось.

Руге не был самостоятельным мыслителем, а тем более революционером; но он был честолю­бив, образован, трудолюбив и обладал боевым задором как раз в той мере, какая требуется для хо­рошего руководства научным периодическим органом. Он сам однажды не без меткости назвал себя оптовым торговцем в области духа. «Hallische Jahrbucher» сделался под его редакторством сборным пунктом для всех беспокойных умов, которые обладали мало приятным с точки зрения государственного порядка умением вносить живую струю в прессу. Давид Штраус привлекал чи­тателей несравненно больше, чем все богословы, с пеной у рта отстаивавшие божественную непо­грешимость евангелия. Хотя сам Руге уверял, что его журнал остается «гегельянски-христианским и гегельянски-прусским», но министр по делам просвещения Альтенштейн, и без того прижатый к стене романтической реакцией 1 , не верил в его миролюбие и не внял неотступной просьбе Руге о зачислении его на государственную службу в знак признания его заслуг. Тогда мудрый «Hallische Jahrbucher» снова проникся сознанием необходимости разбить оковы, которые держали в плену прусскую свободу и правосудие.

  • 1 Романтическая реакция — направление в общественно-политической жизни Германии в первой половине XIX в., идеализировавшее порядки и нравы средневековья. — Ред.

К числу сотрудников «Hallische Jahrbucher» принадлежали и берлинские младогегельянцы, сре­ди которых Карл Маркс провел три года своей молодости. «Докторский клуб» состоял из доцен­тов, учителей и писателей. Все это были люди в расцвете лет и сил. Рутенберг, которого Карл Маркс в одном из писем к отцу назвал «самым близким» своим другом в Берлине, преподавал гео­графию в берлинском кадетском корпусе. Его уволили будто бы за то, что он однажды утром был подобран пьяным в канаве, а на самом деле потому, что его заподозрили в писании «неблагонаме­ренных» статей в лейпцигских или гамбургских газетах. Эдуард Мейен сотрудничал в одном не­долго просуществовавшем журнале, где Маркс поместил два своих стихотворения, к счастью, единственных увидевших свет 1 . Не выяснено в точности, входил ли в состав этого кружка уже в те годы, когда Маркс был студентом Берлинского университета, также и Макс Штирнер, препода­вавший в женской школе. Прямых доказательств личного знакомства Маркса с Штирнером не имеется. Вопрос этот и не представляет большого интереса: какой-либо духовной общности меж­ду ними никогда не было. Действительно же большое влияние оказали на Маркса наиболее вы­дающиеся члены «Докторского клуба»: Бруно Бауэр, приват-доцент Берлинского университета, и Карл Фридрих Кёппен, преподаватель реального училища в Доротеенштадте.

Карлу Марксу едва исполнилось двадцать лет, когда он примкнул к «Докторскому клубу». Но, как это часто бывало и в позднейшие годы его жизни, вступив в новый круг людей, он сразу сде­лался его духовным центром. Бауэр и Кёппен были старше его лет на десять, но они скоро призна­ли умственное превосходство Маркса и не желали себе лучшего боевого товарища, чем этот юно­ша, который еще многому мог научиться и действительно научился у них. «Своему другу, Карлу Генриху Марксу из Трира» посвятил Кёппен неистовый памфлет, выпущенный им в 1840 г. по по­ воду столетней годовщины со дня рождения короля Фридриха Прусского 2 .

Кёппен был на редкость талантливый историк, о чем и ныне свидетельствуют его статьи в «Hallische Jahrbucher»; ему мы обязаны первой подлинно исторической оценкой эпохи красного террора в великой французской революции. Он очень верно и удачно критиковал современных ему историков: Лео, Ранке, Раумера, Шлоссера. Он и сам пробовал силы в различных отраслях ис­торического исследования — от литературного введения в нордическую мифологию, достойного занять место рядом с исследованиями Якоба Гримма и Людвига Уланда, до большой книги о Будде, которую хвалил и Шопенгау­эр, вообще не жаловавший старого гегельянца. Если такой умный человек, как Кёппен, жаждал, чтобы «возродился дух» злейшего деспота прусской истории и «огненным мечом истребил всех противников, препятствующих нам войти в страну обетованную», то это показывает, в каком странном мире перевернутых понятий жили берлинские младогегельянцы.

  • 1 Имеются в виду «Неистовые песни» К. Маркса, напечатанные в берлинском журнале «Athenaum» («Атенеум») в 1841 г. — Ред .
  • 2 Имеется в виду книга Кёппена «Friedrich der Grosse und seine Widersacher » («Фридрих Великий и его противники»). — Ред.

При этом, однако, не следует забывать о двух обстоятельствах. Романтическая реакция и все, что примыкало к ней, всячески старались очернить память «старого Фрица». Это был, как выра­жался Кёппен, «ужасающий кошачий концерт: старо- и новозаветные трубы, назидательные вар­ганы и нравоучительные волынки, исторические фаготы и прочая дрянь, в том числе гимны сво­ боде, распеваемые древнетевтонским пивным басом». А кроме того, тогда еще не существовало ни одного критического научного исследования, которое хотя бы попыталось дать справедливую оценку жизни и деятельности этого прусского короля. Впрочем, такого исследования и не могло быть, так как главнейшие источники, по которым можно было бы воссоздать его историю, еще не были открыты для пользования. Фридриха считали «просвещенным» государем, и поэтому одни ненавидели его, а другие восхищались им.

Действительной целью, которую преследовал Кёппен в своем памфлете, был возврат к Просве­щению XVIII века. Руге говорил о Бауэре, Кёппене и Марксе, что их отличительным признаком является связь с буржуазным Просвещением. Они представляли собой философскую партию Го­ ры 1 и чертили грозное «Мене, текел, фарес» на немецком грозовом небе. Кёппен опровергал «по­шлые тирады» против философии XVIII века, доказывал, что хотя немецкие деятели просвещения и скучны, но мы все же многим обязаны им; беда лишь в том, что они были недостаточно просве­щенными. Кёппен старался втолковать это главным образом тупым почитателям Гегеля, «каю­щимся идеологам», «старым браминам логики», которые, поджав под себя ноги, восседали в веч­ной неподвижности, однообразно бормотали себе под нос, перечитывая снова и снова три священ­ные книги Вед, и лишь бросали время от времени похотливые взгляды в сторону пляшущих бая­дерок. Неудивительно, что в органе правых гегельянцев Варнхаген назвал памфлет Кёппена «омерзительным». Его особенно задел грубый отзыв Кёппена о «болотных кротах», этих червях без религии, без отечества, без убеждений, без совести, без сердца, ни теплых, ни холодных, не умеющих ни скорбеть, ни радоваться, ни любить, ни ненавидеть, не верующих ни в бога, ни в черта, о жалких людишках, которые бродят перед вратами ада, ибо их не хотят впустить даже в ад — до такой степени они ничтожны.

  • 1 Гора (монтаньяры) — революционно-демократическая группировка в Конвенте во время французской буржуаз­ной революции конца XVIII века. — Ред.

Кёппен прославлял «великого монарха» только как «великого философа», но при этом попал впросак в большей степени, чем было допустимо даже при тогдашней малой осведомленности. Он писал: «Фридрих не обладал, подобно Канту, двойным разумом: теоретическим, — выступавшим довольно искренно и смело со всеми своими сомнениями, вопросами и отрицаниями, и практиче­ским, — играющим роль как бы официально поставленного над первым опекуна, который загла­живает его грехи и утаивает его студенческие проказы. Только самый незрелый ученик способен утверждать, что теоретически-философский разум Фридриха крайне трансцендентен по сравне­ нию с королевски-практическим и что старый Фриц нередко забывал об отшельнике из Сан-Суси 1 . В нем, напротив, король никогда не отставал от философа» 2 . В настоящее время всякий, кто риск­нул бы повторить это утверждение Кёппена, уличил бы себя тем самым в ученической незрелости даже с точки зрения прусской исторической науки. Но и для 1840 г. было большим промахом по­ставить просветительную работу целой жизни такого человека, как Кант, ниже просветительских забав деспота Боруссии 3 , которым он предавался при участии французских эстетов, унижавшихся до роли его придворных шутов.

В этом промахе Кёппена сказались разобщенность, скудость и пустота берлинской жизни, во­обще пагубно отражавшейся на тамошних младогегельянцах. Это особенно сильно и сказалось у Кёппена на его написанном с глубокою искренностью боевом памфлете, хотя он, казалось бы, должен был проявить большую устойчивость, чем остальные. В Берлине буржуазное самосозна­ние не имело еще той могучей опоры, какую в Рейнской провинции ему создавала уже сильно раз­витая промышленность. И когда борьба перешла на практическую почву, прусская столица оказа­лась на заднем плане по сравнению не только с Кёльном, но и с Лейпцигом и даже Кёнигсбергом. «Они воображают, будто пользуются невесть какой свободой, — писал о тогдашних берлинцах житель Восточной Пруссии Валесроде, — позволяя себе, на манер ротозеев, вышучивать в кафе видных сановников, короля, текущие события и т. п.». Берлин был прежде всего городом военных и резиденцией монарха, и его мелкобуржуазное население мстило злобными мелочными сплетнями за свое трусливое раболепство при виде придворной ка­реты. Очагом такого рода оппозиции был сплетнический салон того самого Варнхагена, который открещивался даже от такого просвещения, каким являлось просветительство Фридриха, как его понимал Кёппен.

  • 1 Загородный дворец Фридриха II.— Ред.
  • 2 См. С. F . Корреп, Friedrich der Grosse und seine Widersacher , Leipzig , 1840, S . 13—14 (К. Ф. Кёппен, Фридрих Ве­ликий и его противники. Лейпциг 1840, стр. 13—14). — Ред.
  • 3 Латинское название Пруссии. — Ред .

Нет никаких сомнений, что юный Маркс разделял взгляды, высказанные в памфлете, в котором впервые с почетом было названо публике его имя. С Кёппеном он был очень близок и позаимство­вал многие писательские приемы у старшего товарища. Они и впоследствии остались добрыми друзьями, хотя пути их скоро разошлись. Когда Маркс двадцать лет спустя посетил Берлин, он нашел Кёппена «все тем же старым Кёппеном», и они весело отпраздновали встречу. Некоторое время спустя, в 1863 г., Кёппен умер.

3 Философия самосознания

Подлинным главой берлинских младогегельянцев был, однако, не Кёппен, а Бруно Бауэр. Как самый выдающийся ученик Гегеля он и пользовался соответственным почетом, особенно когда с высокомерием умозрительного философа ополчился на швабскую манеру Штрауса в «Жизни Ии­суса» и получил от Штрауса резкий отпор. Министр по делам просвещения Альтенштейн взял под свою защиту его многообещавший талант.

При всем том Бруно Бауэр не был честолюбцем, и Штраус ошибался, пророча ему, что он кон­чит «окостенелой схоластикой» ортодоксального вождя Генгстенберга. Напротив, летом 1839 г. у Бруно Бауэра завязалась литературная полемика с Генгстенбергом, который хотел возвести ветхо­заветного бога мести и гнева в сан бога христиан. Спор их, правда, не выходил за пределы акаде­мической полемики; все же ослабевший под старость и запуганный Альтенштейн предпочел уб­ рать своего любимца подальше от подозрительных — столь же мстительных, сколь и правоверных — ортодоксов. Осенью 1839 г. он послал Бруно Бауэра в Боннский университет приват-доцентом с намерением не далее чем через год произвести его в профессора.

Но Бруно Бауэр, как это особенно видно из его писем к Марксу, переживал в то время идейную эволюцию, которая завела его гораздо дальше, чем Штрауса. Он приступил к критике евангелия и смел с лица земли последние развалины здания, еще сохраненные Штраусом. Бруно Бауэр утвер­ждал, что во всех четырех евангелиях нет ни единого атома исторической правды и что все опи­санное в них — вольное литературное творчество евангелистов. Далее он доказывал, что христи­анство, ставшее мировой религией, не было навязано древнему греко-римскому миру, а было его собственным созданием. Этим Бауэр проложил единственно возможный путь для научного исследования возникновения христианства. Недаром модный и салонный придворный богослов Гарнак, причесывая в настоящее время евангелие в ин­тересах господствующих классов, не постеснялся обозвать «жалким» прогресс, достигнутый на указанном Бруно Бауэром пути.

В то время, когда эти мысли созревали в голове Бруно Бауэра, Карл Маркс был его неразлуч­ным спутником. Сам Бауэр видел в друге, который был моложе его на девять лет, наиболее спо­собного боевого товарища. Не успел он обжиться в Бонне, как начал настойчиво звать туда и Мар­ кса. Профессорский клуб в Бонне, — писал Бауэр, — «чистейшей воды филистерия» в сравнении с берлинским «Докторским клубом», в котором все же больше духовных интересов. И в Бонне он много смеется, но еще ни разу не смеялся так, как в Берлине, когда просто ходил с Марксом по улицам, Бауэр торопил Маркса сдать скорее свой «пустячный экзамен», для которого нужно толь­ко прочесть Аристотеля, Спинозу, Лейбница и больше ничего. Не стоит долго возиться с таким вздором и относиться серьезно к сущему фарсу. С боннскими философами, писал он, Маркс спра­вится шутя, а главное — необходимо теперь же, не откладывая, начать издавать вдвоем радикаль­ный журнал. Берлинское пустословие и пресность «Hallische Jahrbucher» становятся невыносимы­ми; жаль Руге, но почему он не вышвырнет из своего журнала всю эту мелюзгу?

Тон этих писем иногда был довольно революционным, но Бауэр всегда имел в виду только фи­ лософскую революцию и рассчитывал скорее на содействие, нежели на противодействие государ­ ственной власти. Еще в декабре 1839 г. он писал Марксу, что Пруссии, по-видимому, суждено ид­ти вперед лишь при помощи иенских битв 1 , причем таковые не должны непременно происходить на полях, усеянных трупами. Несколько месяцев спустя, когда умер его покровитель Альтенштейн и почти одновременно с ним старый корол ь 2 , Бауэр стал взывать к высшей идее германской госу­дарственности, к семейным традициям правящей династии Гогенцоллернов, которые уже в тече­ние четырех столетий не щадя сил стараются установить надлежащие отношения между церковью и государством. Бауэр заявил, что наука будет неустанно отстаивать идею государства от посяга­тельств церкви: государство может иногда заблуждаться и относиться к науке подозрительно, да­же прибегать к насильственным мерам, но ему присуще быть разумным, и заблуждения его длятся недолго. На это изъявление преданности новый король ответил тем, что назначил преемником Альтенштейна правоверного реакционера Эйххорна; последний же поспешил пожертвовать свободой науки, поскольку она зависит от государ­ства, т. е. академической свободой, чтобы удовлетворить домогательства церкви.

  • 1 В битве при Иене (1806 г.) прусская армия была разгромлена войсками Наполеона. Это поражение ускорило проведение в Пруссии некоторых буржуазных реформ (1807—1812 гг.). — Ред .
  • 2 Фридрих Вильгельм III. — Ред.

Политическая беспочвенность была присуща Бауэру гораздо более, чем Кёппену, который мог ошибаться относительно одного Гогенцоллерна, переросшего мерку своей семьи, но никак не от­носительно «семейных традиций» этой династии. Кёппен не завяз так глубоко в гегелевской идео­логии, как Бауэр. Не следует, однако, упускать из виду, что политическая близорукость Бауэра яв­ляется лишь оборотной стороной его философской прозорливости. Он видел в евангелии духов­ный осадок той эпохи, в которую оно возникло. С чисто идеологической точки зрения он был лишь последователен, полагая, что если христианство с его мутью греко-римской философии мог­ло преодолеть античную культуру, то легче будет стряхнуть с себя бремя христианско-германской культуры при помощи ясной и свободной критики, представленной новейшей диалектикой.

Эту внушительную убежденность давала ему философия самосознания. Под таким названием сплотились некогда греческие философские школы, возникшие в период национального упадка Греции и наиболее способствовавшие оплодотворению христианской религии: скептики, эпику­рейцы и стоики. По умозрительной глубине они не могли состязаться с Платоном, а по универ­ сальности знаний — с Аристотелем, и поэтому Гегель относился к ним довольно презрительно. Их общей целью было освободить единичную личность, оторванную катастрофой от всего, что ее раньше связывало и поддерживало, дать ей независимость от всего внешнего и сосредоточить ее интересы на собственной внутренней жизни, научить ее искать счастья в умственном и душевном спокойствии, незыблемом, даже если целый мир рушится на голову.

Но на развалинах погибшего мира, говорит Бауэр, измученное «я» как единственная сила испу­галось самого себя и выделило свое самосознание, противопоставив его себе как чуждое всемогу­щество. Повелителю мира в Риме, присвоившему себе все права, властелину жизни и смерти, оно дало брата — правда, враждебного, но все-таки брата — в евангельском господе, который одним дуновением своим побеждает законы природы и своих врагов и уже на земле провозглашает себя царем и судией мира. Однако человечество воспиталось под игом христианства лишь затем, чтобы еще основательнее подготовить путь к свободе и глубже объять ее, когда она, наконец, будет за­ воевана: вернувшееся к самому себе, само себя понявшее и постигшее свою сущность бесконечное самосознание имеет власть над созданиями своего самоотчуждения.

Отбросив иносказательность тогдашней философской речи, можно понятнее и проще объяс­нить, что именно привлекало Бауэра, Кёппена и Маркса в греческой философии самосознания. В сущности они и через нее примыкали к буржуазному Просвещению. Старогреческие школы самосознания имели далеко не таких гениальных представителей, как древнейшие натурфилософы в лице Демокрита и Гераклита или позднее представители умозрительной философии в Аристотеле и Платоне, но все же они сыграли крупную историческую роль. Они открыли человеческому духу далекие горизонты, сло­мали национальные рамки эллинизма, разбили социальные грани рабства, в узах которого еще на­ходились и Аристотель и Платон. Они оплодотворили первобытное христианство, религию стра­дающих и угнетенных, которая, лишь переродившись в церковь эксплуататоров и угнетателей, признала авторитет Платона и Аристотеля. Как ни отрицательно относился Гегель к философии самосознания, но и он признавал большое значение внутренней свободы личности среди беспро­светного гнета римского мирового владычества, когда грубой рукой было сметено все прекрасное и благородное в духовной индивидуальности. Поэтому уже буржуазное Просвещение XVIII века приняло на вооружение греческую философию самосознания, сомнения скептиков, вражду к рели­ гии эпикурейцев и республиканские взгляды стоиков.

Кёппен берет ту же ноту, говоря о своем герое эпохи Просвещения, короле Фридрихе: «Эпику­рейство, стоицизм и скептицизм — нервы, мускулы и внутренности античного организма; их есте­ственное, непосредственное единство обусловливало красоту и нравственность древности, и они распались, когда распался этот организм. Все эти три учения Фридрих воспринял и претворил в себе с изумительной силой. Они легли в основу его мировоззрения, его характера и жизни». И то­му, что Кёппен говорит здесь о связи этих трех философских систем с греческой жизнью, Маркс придавал «более глубокий смысл». Сам он, конечно, иначе подходил к проблеме, занимавшей его не меньше, чем его старших друзей. Он не искал «человеческого самосознания как верховного божества», кроме же него да не будет иного, ни в искажающем вогнутом зеркале религии, ни в до­сужем философствовании деспота, а предпочел обратиться к историческим источникам этой фи­лософии, в которой и он видел ключ к подлинной истории греческого духа.

4 Докторская диссертация

Когда осенью 1839 г. Бруно Бауэр убеждал Маркса сдать, наконец, «пустячный экзамен», он имел некоторое основание выражать нетерпение, ибо Маркс пробыл в университете уже восемь семестров. Но вряд ли он предполагал, что Маркс действительно боится этого экзамена: иначе он не был бы уверен, что его юный друг с налета разобьет в пух и прах боннских профессоров философии.

Характерной чертой Маркса и в то время и до конца его жизни было то, что неутолимая жажда знания заставляла его быстро набрасываться на самые трудные проблемы, а неумолимая самокри­тика мешала ему столь же быстро преодолевать их. Работая таким образом, он, по-видимому, оку­нулся в самую глубь греческой философии. Уяснить же себе вполне хотя бы только три системы самосознания было не так легко, чтобы справиться с этим в несколько семестров. Бауэр, сам рабо­тавший необычайно быстро — слишком быстро для долговечности его произведений, — недоста­точно оценил это. Но даже Энгельс, более чуткий в этом отношении, все же впоследствии выра­жал подчас нетерпение, когда Маркс погружался в беспредельную самокритику.

И помимо того в «пустячном экзамене» оказалась другого рода сложность — если не для Бау­эра, то для Маркса. Еще при жизни отца Маркс решил посвятить себя науке, что не устраняло полностью необходимость приобрести практическую профессию. Однако со смертью Альтен-штейна исчезла самая заманчивая сторона «профессорства», более всего искупавшая многочис­ленные теневые стороны его, т. е. сравнительная свобода философствования с университетской кафедры. А как мало других преимуществ давал академический парик, об этом весьма красноре­чиво писал и Бауэр из Бонна.

Вскоре Бауэру пришлось самому впервые изведать «независимость» прусского профессора в области научных исследований. После смерти Альтенштейна в мае 1840 г. министерством по де­лам просвещения управлял в течение нескольких месяцев заведующий делами министерства Ла-денберг. Он настолько уважал память своего старого начальника, что хотел исполнить данное им обещание и пытался провести Бауэра в профессора Боннского университета. Но затем министром по делам просвещения был назначен Эйххорн, и богословский факультет в Бонне отказался при­нять в свою среду Бауэра, ссылаясь на то, что это нарушило бы его единство. Отказ был предъяв­лен с той «геройской» отвагой, которую немецкие профессора всегда готовы проявить, когда они могут быть уверены в том, что высшее начальство втайне одобряет их.

Бауэру сообщили об этом решении факультета как раз перед его возвращением в Бонн из Бер­лина, где он проводил осенние каникулы. Тогда в кругу его друзей стали обсуждать вопрос, не знаменует ли это непоправимый разрыв между религией и наукой и совместима ли с совестью служителя науки принадлежность к богословскому факультету. Но сам Бауэр упорствовал в своем оптимизме по отношению к прусскому государственному строю и отклонил официозное предложение заняться литературным трудом и принимать поддержку из го­сударственных средств. Он вернулся в Бонн полный боевого задора и надеялся, что совместно с Марксом, который вскоре должен был последовать за ним, ему удастся вызвать кризис.

Своего намерения издавать радикальную газету оба они не оставили, но виды Маркса на акаде­мическую карьеру в рейнском университете были весьма плохи. Ему заранее приходилось счи­таться с тем, что боннские профессора встретят его враждебно, видя в нем друга и единомышлен­ ника Бауэра, а заискивание перед Ладенбергом или Эйххорном, рекомендуемое ему Бауэром, было совершенно не по нем: в таких вопросах Маркс всегда проявлял особую строгость. Но если бы да­же он и склонен был вступить на этот скользкий путь, то можно было заранее предвидеть, что он поскользнется на нем. Эйххорн скоро обнаружил себя во всей своей красе: чтобы окончательно добить одряхлевших и окостенелых гегельянцев, он призвал в Берлинский университет старика Шеллинга, к тому времени уже уверовавшего в откровение, и приказал проучить галлеских сту­дентов, которые подали всеподданнейшую петицию на имя короля как своего ректора с ходатай­ством о назначении Штрауса профессором в Галле.

При таких перспективах Маркс со своими младогегельянскими воззрениями вообще отказался от мысли сдавать экзамен при прусском университете. Но если он не желал, чтобы над ним измы­вались послушные соратники какого-нибудь Эйххорна, то это не значило, что он складывал ору­жие и отказывался от борьбы. Напротив! Он решил получить докторский диплом в одном из ма­леньких университетов, одновременно с тем напечатать диссертацию в доказательство своих спо­собностей и прилежания, снабдить ее вызывающе смелым предисловием, а затем поселиться в Бонне и вместе с Бауэром издавать задуманную ими газету. При этом и университет не был бы со­вершенно закрыт для него; по. университетскому уставу ему достаточно было в качестве Doctor promotus 1 «иностранного» университета выполнить лишь еще некоторые формальности, чтобы получить право читать лекции в университете в качестве приват-доцента.

Этот план Маркс и привел в исполнение. 15 апреля 1841 г. ему заочно была присуждена в Иене докторская степень на основании диссертации о различии между натурфилософией Демокрита и Эпикура. То была лишь первая часть более крупного труда, в котором Маркс хотел представить весь цикл эпикурейской, стоической и скептической философии в связи со всем греческим спеку­лятивным мышлением. Пока же он показал эту связь лишь на одном примере и притом лишь в отношении более древней системы мышления.

  • — произведенного в звание доктора. — Ред.

Из древнейших натурфилософов Греции наиболее последовательно проводил материализм Де­мокрит. Из ничего ничего не будет; ничто из того, что существует, не может быть уничтожено. Всякое изменение есть лишь соединение или же разделение частей. Ничто не происходит случай­но; все имеет причину и вытекает из нее по необходимости. Ничто не существует, кроме атомов и пустого пространства, все прочее есть мнение. Атомы неисчислимы и бесконечно разнообразны по форме. В вечном падении в бесконечном пространстве более крупные атомы, падающие быст­рее, сталкиваются с меньшими; возникающие отсюда движения в стороны, а также вихри полага­ют начало образованию миров. Несчетные миры образуются и распадаются то рядом один с дру­гим, то сменяя один другой.

Эпикур перенял у Демокрита его взгляд на природу, но с некоторыми изменениями. Наиболее известное из этих изменений заключалось в теории так называемого «отклонения атомов». Эпикур утверждал, что атомы падают не вертикально, а несколько отклоняясь от прямой линии. За такое утверждение физически невозможного Эпикура жестоко вышучивали все критики от Цицерона и Плутарха до Лейбница и Канта; они видели в нем подголоска Демокрита, только исказившего об­лик своего учителя.

Но наряду с этим было и другое течение. Око усматривало в философии Эпикура законченней­шую материалистическую систему древности благодаря тому обстоятельству, что она сохранилась в дидактической поэме Лукреция, от философии же Демокрита бури веков донесли до нас лишь немногие обломки. Тот же Кант, обозвав отклонение атомов «бесстыдной» выдумкой, видел в Эпикуре выдающегося представителя сенсуализма в противоположность Платону — выдающему­ся философу интеллектуального начала.

Маркс совсем не оспаривал неразумия физической системы Эпикура. Он признавал допущен­ную им «безграничную беспечность при объяснении отдельных физических явлений», но разъяс­нял, что для Эпикура одно только чувственное восприятие является пробным камнем истины. Эпикур, например, считал, что солнце — величиной в два фута, потому что такой его величина представляется взору. Но Маркс не отделывался от таких очевидных нелепостей каким-нибудь непочтительным отзывом, а старался нащупать философский разум в неразумии его физической системы. Он поступал по своему собственному прекрасному совету, содержащемуся в примечании к его диссертации, в котором он выступил в защиту своего учителя Гегеля. В этом примечании он говорит, что последователи философа, допускавшего компромиссы, должны не обвинять учителя, а объяснять его приспособление несовершенством принципа, в котором оно коренится, и таким образом превратить в завоевание науки то, что ка­жется компромиссом совести.

То, что для Демокрита было целью, для Эпикура было только средством к цели. Для него важно не познание природы, а такой взгляд на природу, который мог служить опорой для его философ­ской системы. Если философия самосознания, какою ее знала древность, распадается на три шко­лы, то, по Гегелю, эпикурейцы являются представителями отвлеченно-индивидуального, стоики же — отвлеченно-общего самосознания; те и другие — односторонние догматики, против одно­сторонности которых и ополчился скептицизм. Или, как определил эту связь один из новейших историков греческой философии: в эпикурействе и стоицизме непримиримо противостоят друг другу, предъявляя одинаковые притязания, индивидуальная и общая стороны субъективного духа — атомистическая изоляция индивида и его пантеистическое растворение в целом; в скептицизме же эта противоположность нейтрализуется.

Несмотря на общую цель, эпикурейцы и стоики далеко расходились вследствие различия их ис­ходных точек зрения. Растворение в целом превращало стоиков в философских детерминистов, для которых сама собою разумелась необходимость всего существующего; политически же они были решительными республиканцами. В области религиозной стоики, однако, еще не освободи­лись от суеверной мистики. Они примыкали к Гераклиту, у которого растворение в целом выли­лось в форму самого резкого самосознания, но в остальном обходились с ним так же бесцеремон­но, как эпикурейцы с Демокритом. Напротив, принцип обособленного индивида эпикурейцев пре­вращал их в философских индетерминистов. Они признавали за отдельной личностью свободу во­ли, а в политическом отношении были весьма терпимы: библейское изречение «всяка душа вла­стям предержащим да повинуется» есть наследие Эпикура; зато в области религии они уже сбро­сили с себя все путы.

Маркс в ряде своих блестящих исследований изложил «различие между натурфилософией Де­мокрита и натурфилософией Эпикура». Для Демокрита, по толкованию Маркса, важно только ма­териальное существование атомов; Эпикур же выясняет и самое понятие атома — как его мате­рию, так и его форму, наряду с его бытием и его сущность. В атоме он видел не только материаль­ную основу мира явлений, но и символ обособленного индивида, формальный принцип самосоз­ нания абстрактной единичности. Если из вертикального падения атома Демокрит выводит необхо­ димость всего сущего, то, по Эпикуру, атомы несколько отклоняются от прямой линии падения, ибо иначе где же — как говорил в своей дидактической поэме Лукреций, лучший истолкователь эпикурейской философии, — будет свободная воля, вырванная у судьбы воля живых существ? Это противоречие между атомом как явлением и атомом как сущностью проходит через всю философию Эпикура и приводит к тому безгранично произвольному объяснению физических явлений, которое вызывало насмешки уже в древности. Лишь в небесных телах разрешаются все противоречия эпикурейской натурфилософии, но об их всеобщее и вечное существование разбивается и принцип самосознания абстрактной единичности. А потому Эпикур сбрасывает с себя всякую материальную личину и в качестве «величайшего греческого просветителя», как называет его Маркс, борется против рели­гии, которая пугает смертных грозными взглядами с небесных высот.

Уже в этом первом труде сказался творческий ум Маркса даже и там, и в особенности там, где в частностях можно оспаривать его толкование Эпикура. Ибо возражать можно, собственно, только против того, что Маркс глубже продумал основной принцип Эпикура и сделал из него более ясные выводы, чем сам Эпикур. Гегель называл эпикурейскую философию принципиальным недомыс­ лием. Родоначальник этой философии, как всякий самоучка, придавал большое значение обычной житейской речи и не прибегал, конечно, к спекулятивным ухищрениям гегелевской философии, при помощи которых разъяснял эпикуреизм Маркс. Диссертация Маркса — аттестат зрелости, вы­данный учеником Гегеля самому себе; он уверенно пользовался диалектическим методом, и его язык обнаруживает ту проникновенную силу, которая все же была присуща Гегелю, но которую давно утратили его ученики.

Однако в этом своем труде Маркс стоит еще целиком на идеалистической почве гегелевской философии. Современного читателя с первого взгляда поражает неодобрительное суждение Мар­кса о Демокрите. Маркс говорит о нем, что он лишь выдвинул гипотезу, которая является резуль­татом опыта, а не его энергическим принципом, и потому остается без осуществления и в даль­нейшем не определяет собою реального исследования природы. В противоположность своему от­ношению к Демокриту Маркс восхваляет Эпикура, говоря, что он создал науку об атомах, несмот­ря на его произвольное толкование физических явлений и несмотря на его самосознание абстракт­ной единичности, которое, как признает и сам Маркс, уничтожает подлинную науку, поскольку единичность не является господствующим началом в природе вещей.

В наши дни уже нет надобности доказывать, что, поскольку атомистика как учение о недели­мых элементах и о возникновении всех явлений путем движения их легла в основу современного научного исследования, поскольку ею объясняются законы распространения звука, света, тепла, химические и физические изменения в вещах, постольку основоположником этой науки был Де­мокрит, а не Эпикур. Но для тогдашнего Маркса философия, или, вернее, умозрительная филосо­фия, была в такой мере наукой, что привела его к взгляду, который мы теперь вряд ли бы поняли, если бы в нем не сказалась также важнейшая черта характера Маркса.

Жить всегда значило для Маркса работать, а работать всегда значило бороться. От Демокрита его отталкивало отсутствие «энергического принципа»; в этом, как он говорил впоследствии, «главный недостаток всего предшествующего материализма» 1 . Последний рассматривал предмет, действительность, чувственность лишь в форме объекта, созерцания, а не субъективно, не как практику, не как чувственную деятельность человека. В Эпикуре же Маркса притягивал именно «энергический принцип», побуждавший этого философа восставать против гнетущей силы рели­гии и дерзостно противиться ей:

«И ни молва о богах, ни молньи, ни рокотом грозным Небо — его запугать не могли...» 2

Огневым и необузданным боевым задором дышит предисловие, которым Маркс намеревался снабдить свою диссертацию, посвятив ее тестю: «Философия, пока в ее покоряющем весь мир, аб­солютно свободном сердце бьется хоть одна еще капля крови, всегда будет заявлять — вместе с Эпикуром — своим противникам: «Нечестив не тот, кто отвергает богов толпы, а тот, кто присое­диняется к мнению толпы о богах»». Философия открыто разделяет признание Прометея:

«По правде, всех богов я ненавижу».

Тем же, которые жалуются на изменившееся, по-видимому, к худшему положение философии в

обществе, она отвечает, как Прометей слуге богов, Гермесу:

«Знай хорошо, что я б не променял Своих скорбей на рабское служенье».

«Прометей — самый благородный святой и мученик в философском календаре» 3 , — так заклю­ чает Маркс свое задорное предисловие, испугавшее даже его друга, Бруно Бауэра. Но то, что каза­лось Бауэру «излишним задором», было на самом деле исповедью человека, которому суждено было стать вторым Прометеем по своей борьбе и страданиям.

  • С м. К. Маркс и Ф . Энгельс, Соч., 2 изд., т. 3, стр. 1. — Ред.
  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, 1956, стр. 64. — Ред.
  • Там же, стр. 24, 25. — Ред .

5 «Anekdota» и «rheinische zeitung»

He успел Маркс положить в карман свой новый диплом, как его жизненные планы, связанные с получением этого диплома, были разрушены вследствие новых насилий, учиненных романтиче­ской реакцией.

Летом 1841 г. под давлением Эйххорна богословские факультеты принялись постыдно травить Бруно Бауэра за его критику евангелия. За исключением университетов в Галле и Кенигсберге, все другие изменили принципу протестантской свободы преподавания, и Бауэру пришлось сдаться. Но этим и для Маркса закрывалась всякая возможность обосноваться в Боннском университете.

Одновременно провалился и план издания радикальной газеты. Новый король 1 слыл «сторон­ником» свободы печати, по его указанию был выработан смягченный цензурный устав, опублико­ ванный в конце 1841 г. Но при этом король ставил условием, чтобы свобода печати не выходила за рамки романтического настроения. Тем же летом 1841 г. он показал, как он понимает свободу пе­чати. По его распоряжению Руге предписывалось издавать свой «Jahrbucher», печатавшийся в Лейпциге у Виганда, под прусской цензурой; в противном случае ему грозило запрещение журна­ ла в прусских владениях. Это настолько просветило Руге насчет «свободной и справедливой Прус­ сии», что он переселился в Дрезден и там с июля 1841 г. стал издавать свой журнал под названием «Deutsche Jahrbucher» («Немецкий ежегодник»). С этого времени тон его издания сделался более резким, чем прежде, и потому Бауэр и Маркс, которым раньше именно этой резкости в журнале недоставало, решили сотрудничать в нем, вместо того чтобы основывать свой собственный.

Свою докторскую диссертацию Маркс не напечатал. Непосредственная цель ее отпала, и, по позднейшему заявлению автора, печатание было отложено до того времени, когда эта работа зай­мет надлежащее место в общем изложении эпикурейской, стоической и скептической философии. Но выполнению замысла Маркса помешали «политические и философские занятия совсем иного рода».

К этим занятиям относилась прежде всего попытка доказать, что не только старик Эпикур, но и старик Гегель был завзятым атеистом. В ноябре 1841 г. у Виганда был издан «Ультиматум», оза­главленный «Трубный глас страшного суда над Гегелем, атеистом и антихристом». Под маской оскорбленного в своих правоверных чувствах автора этот анонимный памфлет оплакивал в тоне библейских пророков атеизм Гегеля, доказывая весьма убедительно выдержками из его со­чинений, что он действительно был атеистом. Памфлет произвел сенсацию, тем более что вначале никто, даже Руге, не догадывался, кто скрывается под маской. В действительности «Трубный глас» был написан Бруно Бауэром, который вместе с Марксом намеревался продолжить свой кри­тический разбор Гегеля и доказать наглядно на его «Эстетике», «Философии права» и других про­изведениях, что не правые, а левые гегельянцы унаследовали истинный дух учителя.

  • Фридрих Вильгельм IV. — Ред.

Тем временем памфлет был запрещен к продаже, и Виганд создавал затруднения для выпуска продолжения. Вдобавок Маркс заболел, а тесть его уже три месяца не вставал с постели и 3 марта 1842 г. скончался. Вследствие всех этих обстоятельств Марксу не удавалось «сделать что-нибудь путное». Однако 10 февраля 1842 г. он все же послал Руге «маленькую статейку» и предоставил себя по мере сил в распоряжение «Deutsche Jahrbucher». Темой статьи была обновленная и смяг­ченная по королевскому приказу цензурная инструкция. Этой статьей Маркс начал свою полити­ческую деятельность. Он подверг новую инструкцию уничтожающей критике, шаг за шагом дока­зывая ее логическую бессмысленность, прятавшуюся под оболочкой романтической напыщенно­ сти. Это резко противоречило ликованию «мнимолиберальных» филистеров и даже многих младо­ гегельянцев, уже «вообразивших, будто солнце стоит высоко на небе», — так они обрадовались «королевскому умонастроению», выраженному в инструкции.

В приложенном к рукописи письме Маркс просил поспешить печатанием, «если цензура не на­ложит цензурного запрета на мою цензуру». Предчувствие не обмануло его. 25 февраля Руге отве­тил ему, что «Deutsche Jahrbucher» отдан под строжайшую цензуру: «Ваша статья стала невоз­можностью». Руге писал далее, что у него много таких поневоле непринятых статей и он даже на­мерен эту коллекцию «отборно красивых и пикантных вещей» выпустить в свет в Швейцарии под названием «Anekdota philosophica». Маркс в письме от 5 марта чрезвычайно одобрил этот план: «При внезапном возрождении саксонской цензуры, — писал он, — очевидно, совершенно невоз­можно печатание моего «Трактата о христианском искусстве», который должен был появиться в качестве второй части «Трубного гласа»» 1 . Он предложил поместить статью в измененной редак­ции в «Anekdota» и обещал для того же сборника критику гегелевского естественного права, по­скольку оно касается внутреннего государственного строя, направленную против конституцион­ной монархии, этого ублюдка, который от начала до конца сам себе противоречит и сам себя уничтожает. Руге охотно принял все его предложения, но, кроме статьи о цензурной инструкции, ничего не получил.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. I , 1938, стр. 498. — Ред.

В письме от 20 марта Маркс говорит, что ему бы хотелось освободить статью о христианском искусстве от библейски напыщенного тона и тяжелой скованности гегелевской формой изложе­ния, заменив ее более свободной, а потому и более основательной формой изложения. Он обещал сделать это к половине апреля. 27 апреля он пишет, что статья «почти готова», и просит Руге по­дождать несколько дней; он прибавляет еще, что пришлет статью в весьма сокращенном виде, так как в работе она разрослась чуть не до размеров книги. Затем 9 июля Маркс пишет, что не пытался бы оправдаться, если бы за него не говорили «неприятные посторонние обстоятельства»; при этом он дает слово не браться ни за какое дело, пока не окончит статьи для «Anekdota». Наконец, в письме от 21 октября Руге пишет, что сборник готов и выйдет в издании «Литературного бюро» в Цюрихе; для статьи Маркса он все же приберег местечко, хотя Маркс до сих пор кормил его больше надеждами, чем их выполнением; но он отлично понимает, что Маркс может сделать очень много, если только возьмется за дело.

Подобно Кёппену и Бруно Бауэру, Руге, который был на шестнадцать лет старше Маркса, питал глубокое уважение к его молодому таланту, хотя Маркс и подвергал жестоким испытаниям его редакторское терпение. Удобным автором Маркс никогда не был ни для своих сотрудников, ни для издателей, но никому из них и в голову не приходило относить задержки за счет его небреж­ности или лени, так как они объяснялись лишь чрезвычайным обилием мыслей и ненасытной са­мокритикой Маркса.

В данном случае выступало еще одно обстоятельство, оправдывавшее Маркса и в глазах Руге: Маркс захвачен был интересами, несравненно более волнующими, чем философия. Своей статьей о цензурной инструкции он вступил на путь политической борьбы и продолжал ее теперь в «Rheinische Zeitung» («Рейнской газете»), вместо того чтобы по-прежнему прясть философскую нить в «Anekdota».

«Rheinische Zeitung» стала выходить в Кёльне с 1 января 1842 г. Вначале она была не оппозици­онным, а скорее правительственным органом. Со времени епископских волнений 1 в Кёльне в 30-х годах «Kolnische Zeitung» («Кёльнская газета»), имевшая восемь тысяч подписчиков, защи­ щала притязания ультрамонтанской 1 партии, чрезвычайно могущественной на Рейне и доставляв­ шей немало хлопот жандармской политике правительства. Делалось это не из священного вооду­шевления и преданности католицизму, а из коммерческих соображений, в угоду читателям, кото­рые и знать ничего не хотели о благодати «берлинского провидения». Монополия «Kolnische Zei - tung » держалась очень крепко; издатель устранял всех конкурентов, покупая их газеты даже когда они субсидировались из Берлина. Та же участь грозила и «Rheinische Allgemeine Zeitung » («Рейн­ской всеобщей газете»). Она получила разрешение на издание в декабре 1839 г., причем разреше­ние было дано именно с целью подорвать единовластие «Kolnische Zeitung». В последнюю мину­ту, однако, образовалось акционерное общество зажиточных обывателей Кёльна для коренного преобразования газеты. Власти этому покровительствовали и временно сохранили за газетой, пе­реименованной просто в «Rheinische Zeitung», разрешение, выданное ее предшественнице.

  • 1 Речь идет о конфликте, возникшем между прусским правительством и католической церковью в связи с вопросом о вероисповедании детей при смешанных браках. Начавшись в 1837 г. арестом архиепископа кёльнского, обвиненного в государственной измене за отказ подчиниться требованиям прусского короля Фридриха Вильгельма III, этот кон­фликт закончился при Фридрихе Вильгельме IV капитуляцией прусского правительства. — Ред.

Кёльнская буржуазия отнюдь не имела в виду чинить какие-либо неприятности прусской вла­сти, которая для населения Рейнской провинции все еще оставалась чужевластием. Дела шли хо­рошо, и буржуазия забыла о своих французских симпатиях, а когда основался Таможенный союз 2 , она даже стала требовать господства Пруссии над всей Германией. Политические притязания ее были крайне умеренны. На первом плане стояли экономические требования, клонившиеся к об­легчению развития капиталистического производства на Рейне, уже тогда высокоразвитого: бе­режливость в управлении государственными финансами, развитие железнодорожной сети, пони­жение судебных пошлин и почтового тарифа, общий флаг и общие консулы для государств, вхо­дящих в состав Таможенного союза, и прочие обычные пожелания буржуазии.

Оказалось, однако, что двое молодых людей, которым поручено было подобрать состав редак­ции, референдарий Георг Юнг и асессор Дагоберт Оппенхейм, были ярыми младогегельянцами и находились под влиянием Мозеса Гесса, так же, как они, рейнского купеческого сына. Последний помимо гегелевской философии был знаком и с французским социализмом. Сотрудников они вер­бовали среди своих единомышленников, в том числе и среди берлинских младогегельянцев. Из них Рутенберг вошел даже в состав редакции, и ему поручено было заведование отделом внутренней политики. Его рекомен­довал Маркс, которому эта рекомендация не принесла особой чести.

  • 1 — католической. — Ред .
  • 2 Союз германских государств, установивших общую таможенную границу. Главенствующую роль в нем играла Пруссия. Союз охватывал почти все германские государства и в дальнейшем способствовал политическому объедине­ нию Германии. — Ред.

Маркс, по-видимому, стоял с самого начала очень близко к «Rheinische Zeitung». В конце марта он собирался переселиться из Трира в Кёльн, но тамошняя жизнь казалась ему слишком шумной, и он обосновался в Бонне, откуда Бруно Бауэр тем временем уехал: «... Ведь было бы жаль, если бы здесь никого не оставалось, на кого могли бы злиться святые» 1 . Из Бонна Маркс начал посы­лать статьи в «Rheinische Zeitung» и вскоре затмил всех прочих сотрудников.

Газета сделалась орудием младогегельянцев, первоначально, по-видимому, благодаря личным связям Юнга и Оппенхейма. Все же трудно допустить, что это произошло помимо согласия, а тем более без ведома владельцев предприятия. Последние, нужно думать, были достаточно хитры для того, чтобы сообразить, что более даровитых сотрудников в тогдашней Германии им не найти. Младогегельянцы увлекались пруссофильством, а то, что в их статьях могло казаться непонятным или же подозрительным кёльнской буржуазии, она, по всей вероятности, считала невинным чуда­чеством. Как бы то ни было, но пайщики не заявляли никаких протестов, когда в первые же неде­ли существования газеты из Берлина стали сыпаться жалобы на «разрушительное направление» газеты, а в конце первой четверти года ей пригрозили запрещением. Берлинское провидение осо­бенно испугалось, когда в газете появился Рутенберг. Он слыл опасным революционером и состо­ял под строгим политическим надзором. Еще в мартовские дни 1848 г. Фридрих Вильгельм IV дрожал перед ним, считая его главным зачинщиком революции. И если сокрушительный удар был на время отложен, то этим газета была прежде всего обязана министру по делам просвещения: при всей своей реакционности Эйххорн стоял за необходимость противодействовать ультрамонтан- ским тенденциям «Kolnische Zeitung», Направление «Rheinische Zeitung» он считал, пожалуй, «еще более ненадежным», но полагал, что она играет идеями, которые не могут соблазнить людей, стоящих на твердой почве в жизни.

В этом, конечно, меньше всего можно было упрекнуть те статьи, которые писал для «Rheinische Zeitung» Маркс. Его практическое отношение к каждому вопросу, по-видимому, более мирило пайщиков газеты с младогегельянством, чем статьи Бруно Бауэра или Макса Штирнера. Иначе не­понятно было бы, почему уже через несколько месяцев после появления первой его статьи они предложили ему в октябре 1842 г. стать во главе газеты.

  • См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, 1936, стр. 246. — Ред.

Здесь Маркс впервые проявил свое несравненное уменье исходить из реального положения ве­щей и вносить движение в окаменелую жизнь, заставляя танцевать под свою собственную мело­дию.

Ландтаг

В пяти больших статьях Маркс взялся осветить дебаты рейнского провинциального ландтага, ровно за год до того заседавшего девять недель в Дюссельдорфе. Провинциальные ландтаги были бессильные, фиктивные представительные учреждения, которыми прусский король пытался при­крыть тот факт, что он нарушил обещание 1815 г. и не дал стране конституции. Заседали они при закрытых дверях и имели некоторое, весьма скромное, влияние разве только в обсуждении мелких общинных дел. С тех пор как в 1837 г. начались в Кёльне и Познани столкновения с католической церковью, ландтаги вообще больше не созывались; от рейнского и познанского ландтагов можно было еще скорее, чем от других, ждать оппозиции, хотя бы и в ультрамонтанском духе.

От всяких либеральных вожделений эти почтенные учреждения были застрахованы уже тем, что непременным условием избрания в ландтаг было владение землей. При этом половину всего состава ландтага составляли дворяне-землевладельцы, треть — городское население, имевшее зе­мельный ценз, и одну шестую — крестьяне. Впрочем, этот достойный принцип не проводился в полной своей красе во всех провинциях, и как раз во вновь завоеванной Рейнской провинции пришлось сделать некоторые уступки духу времени. Но и там всегда сказывалось то, что дворян­ство владело больше чем третью всех голосов в ландтаге, а так как решения обязательно принима­лись лишь большинством двух третей всего состава, то нельзя было ничего сделать против воли дворянства. Городской земельный ценз был еще ограничен условием, чтобы земля находилась не менее десяти лет во владении избираемого; кроме того, правительство имело право не утвердить избрание любого городского служащего.

Эти ландтаги заслужили всеобщее презрение, однако Фридрих Вильгельм IV, вступив на пре­стол, вновь созвал их на 1841 г. Он даже несколько расширил их права — впрочем, лишь с целью надуть кредиторов государства, которым еще в 1820 г. дано было обязательство заключать новые займы лишь с согласия и под гарантией сословных собраний дальнейшего созыва. В своей знаме­ нитой брошюре Иоганн Якоби обратился к провинциальным ландтагам, убеждая их считать своим правом провозглашение обещанной королем конституции. Но ландтаги оставались глухи к его призыву.

Даже рейнский ландтаг бездействовал, и притом как раз по церковно-политическому вопросу, внушавшему правительству наибольшие опасения. Большинством двух третей голосов он откло­нил предложение, вполне естественное и разумное как с либеральной, так и с ультрамонтанской точки зрения, — либо предать суду незаконно арестованного кёльнского архиепископа, либо вер­нуть его в свою епархию. Вопрос о конституции вообще не затрагивался. Из Кёльна поступила в ландтаг петиция, покрытая более чем тысячью подписей и требовавшая свободного доступа пуб­лики на заседания ландтага, ежедневных и несокращенных газетных отчетов о заседаниях, сво­бодного обсуждения в публичной печати хода прений и всех вообще внутриполитических вопро­ сов и, наконец, закона о печати вместо цензуры. С этой петицией ландтаг поступил самым жалким образом: он ходатайствовал перед королем лишь о разрешении называть имена ораторов в отчетах о заседаниях ландтага, но не об упразднении цензуры с заменою ее законом о печати, а лишь о цензурном законе, который бы обуздал произвол цензоров. Трусость ландтага получила заслужен­ную кару — король отказал даже в этом.

Ландтаг оживал лишь тогда, когда дело касалось интересов землевладения. Конечно, о восста­новлении феодального величия нечего было и думать. Всякие попытки в этом направлении были ненавистны населению рейнских провинций: оно их не потерпело бы, как доносили о том в Бер­лин чиновники, присылаемые на Рейн из восточных провинций. Особенно крепко держалось насе­ление Рейнской провинции за право свободного дележа земли, не поступаясь им ни в пользу «дво­рянского сословия», ни в пользу «крестьянского сословия», хотя это дробление до бесконечности и угрожало привести, как не без основания предостерегало правительство, к распылению земель­ного фонда. Предложение правительства поставить известные пределы дележу земли в «целях со­хранения сильного крестьянского сословия» было отклонено большинством 49 голосов против 8. Зато ландтаг вознаградил себя на внесенных правительством законах о краже леса и браконьерст­ве («нарушения» в лесу, на охоте и в поле). Тут уж законодательная власть без стыда и совести служила частному интересу крупного землевладения.

Маркс начал свою тяжбу с рейнским ландтагом по заранее выработанному обширному плану. Первая серия — из шести больших статей — была посвящена дебатам о свободе печати и об опуб­ ликовании прений ландтага. Разрешение публиковать их в печати, не называя имен ораторов, было одной из маленьких реформ, которыми король пробовал подбодрить ландтаги. Но он натолкнулся при этом на сильнейшее сопротивление в самих ландтагах. Правда, рейнский ландтаг не заходил так далеко, как бранденбургский и померанский, просто отказавшиеся печатать протоколы своих заседаний. Однако он тоже обнаружил нелепое самомнение и усматривал в депутатах существа высшего порядка, не подлежащие прежде всего критике собственных избирателей. «Ландтаг не переносит света. Во мраке частной жизни мы чув­ствуем себя лучше. Если вся провинция настолько доверчива, что вверяет свои права отдельным лицам, то эти отдельные лица, конечно, настолько снисходительны, что принимают доверие про­винции, но было бы настоящим сумасбродством требовать, чтобы они отплатили той же монетой и с полным доверием отдали самих себя, свои труды, свою личность на суд той самой провин­ции...» 1 . Маркс с великолепным юмором вышучивал этот, как он его называл впоследствии, «пар­ламентский кретинизм», который он не выкосил всю свою жизнь.

Шпага, обнаженная Марксом в защиту свободы печати, была сверкающей и острой, как ни у одного публициста до и после него. Руге без всякой зависти признавал, что «никогда еще не было и даже не может быть сказано ничего более глубокого и ничего более основательного о свободе печати и в ее защиту. Мы должны поздравить себя с появлением в нашей публицистике статьи, свидетельствующей о столь основательном образовании, размахе и умении превосходно разби­раться в обычной путанице понятий». В одном месте Маркс, между прочим, говорит о приволь­ном, ласковом климате своей родины, и на этих статьях о ландтаге до сих пор лежит светлый от­блеск, точно от игры солнечных лучей на покрытых виноградниками прирейнских холмах. Если Гегель говорил о «жалкой, все разлагающей субъективности дурной прессы», то Маркс возвра­щался назад к буржуазному Просвещению, доказывая в «Rheinische Zeitung», что философия Кан­ та — это немецкая теория французской революции 2 . Но Маркс возвращался к этому вопросу, обо­ гащенный всеми политическими и социальными перспективами, которые открывала ему истори­ческая диалектика Гегеля. Достаточно сравнить его статьи в «Rheinische Zeitung» с «Четырьмя во­ просами» Якоби, чтобы увидеть, как далеко вперед ушел Маркс. О королевском обещании консти­ туции в 1815 г., о котором твердит Якоби, как о краеугольном камне всего вопроса о конституции, Маркс не счел нужным даже упомянуть.

Как бы Маркс ни превозносил свободную печать — эти зоркие глаза народа, в противополож­ность подцензурной печати с ее основным пороком — лицемерием, из которого вытекают все прочие недостатки, в том числе и отвратительный даже с эстетической точки зрения порок пассивности, — он, однако, не обманывал себя относительно опасно­сти, грозившей и свободной печати. Один оратор, из представителей городов, требовал свободы печати как составной части свободы промыслов. Маркс писал, возражая ему: «... Разве свободна та печать, которая опускается до уровня промысла? Писатель, конечно, должен зарабатывать, чтобы иметь возможность существовать и писать, но он ни в коем случае не должен существовать и писать для того, чтобы зарабатывать..

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 1, стр. 49. — Ред. Там же, стр. 88. — Ред. .

Главнейшая свобода печати состоит в том, чтобы не быть промыслом. Писатель, который низводит печать до простого материального средства, в наказание за эту внутреннюю несвободу заслуживает внешней несвободы — цензуры; впрочем, и самое его существование является уже для него наказанием» 1 . Всею своею жизнью Маркс подтвердил то, чего он требует от писателя: чтобы работа писателя всегда была самоцелью и менее всего средством для него и других — на­столько, что когда это нужно, писатель приносит в жертву ее существованию свое личное сущест­вование.

Вторая статья о рейнском ландтаге была посвящена «архиепископской истории», по выраже­нию Маркса в письме к Юнгу. Вся серия целиком была зарезана цензурой и не появилась в печати и впоследствии, хотя Руге и предлагал поместить ее в «Anekdota». 9 июля 1842 г. Маркс пишет Ру­ ге: «Не думайте, впрочем, что мы здесь на Рейне живем в каком-то политическом Эльдорадо. Нужна непреклоннейшая настойчивость, чтобы вести такую газету, как «Rheinische Zeitung». Моя вторая статья о ландтаге, касающаяся вопроса о церковной смуте, вычеркнута цензурой. Я показал в этой статье, как защитники государства стали на церковную точку зрения, а защитники церкви — на государственную. Эта история тем неприятнее для «Rheinische Zeitung», что глупые кёльн­ские католики попали в ловушку, и выступление в защиту архиепископа могло бы привлечь под­писчиков. Впрочем, Вы не можете себе представить, до чего подлы власть имущие и как глупо в то же время они поступили с правоверным болваном. Но конец венчает дело: Пруссия перед всем светом поцеловала у папы туфлю, а наши правительственные автоматы расхаживают по улицам не краснея» 2 . Эта заключительная фраза относится к тому факту, что Фридрих Вильгельм IV, обла­давший романтическими наклонностями, вступил в мирные переговоры с римской курией, а та в благодарность оставила его в дураках по всем правилам ватиканского искусства.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., 2 изд., т. 1, стр. 76, 77. — Ред .
  • См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, 1956, стр. 248. — Ред .

Это письмо Маркса к Руге не следует, однако, толковать в том смысле, что он серьезно защи­щал архиепископа с целью поймать в ловушку кёльнских католиков. Он только был последовате­лен, объясняя бесспорно незаконный арест архиепископа за действия, относящиеся к делам церк­ви, а также требование католиков предать суду их незаконно арестованного пастыря тем, что за­щитники государства стали на церковную точку зрения, а защитники церкви — на государствен­ную. Занять правильную позицию в мире путаницы было вопросом жизни для «Rheinische Zei - tung » и потому, как это Маркс объяснял далее в том же письме к Руге, что ультрамонтанская пар­тия, с которой газета яростно боролась, была на Рейне самая опасная: оппозиция... слишком при­выкла к тому, чтобы оппонировать в рамках церкви 1 .

Третья статья, заключавшая в себе пять больших разделов, освещала дебаты ландтага по поводу закона о краже леса. В этой статье Марксу пришлось «спуститься на землю»; он попал, по его соб­ственному признанию, в затруднительное положение, будучи вынужден говорить о материальных интересах, не предусмотренных в идеологической системе Гегеля. Проблему, выдвинутую этим законом, он тогда еще не поставил так остро, как сделал бы в позднейшие годы. Дело шло о борь­бе надвигавшейся эры капитализма с последними остатками общинного землевладения и о жесто­кой войне, вызванной отчуждением собственности у народных масс. Из 207 478 уголовных дел, прошедших через суд за 1836 г. в прусском государстве, около 150 000, т. е. приблизительно три четверти, составляли дела о краже леса, о захвате выгонов, нарушении законов об охоте и о не­прикосновенности лесов.

При обсуждении закона о краже леса частное землевладение самым бесстыдным образом про­ водило в рейнском ландтаге свои эксплуататорские планы и шло даже дальше правительственного законопроекта. Маркс выступил тогда с резкой критикой в защиту «политически и социально обездоленной массы» бедняков, но не с экономическими, а с правовыми обоснованиями. Он тре­бовал сохранения за бедняками их обычного права и усматривал основу его в неустойчивом ха­рактере некоторых видов собственности, не составляющих ни исключительно частного, ни ис­ключительно общего владения, — они представляют собой то соединение частного права с об­щим, которое мы видим во всех учреждениях средневековья. Разум упразднил эти промежуточ­ные, неустойчивые виды собственности, применив к ним взятые из римского права категории от­влеченного гражданского права.

  • См. К. Маркс и Ф . Энгельс, Из ранних произведений, 1956, стр. 248. — Ред .

Но в обычном праве, которого держатся беднейшие классы населения, живет инстинктивное пра­вовое чувство. Корни его — положительные и законные.

В смысле исторического понимания эта серия статей Маркса носит еще «несколько неустойчи­вый характер», однако несмотря на это, или, вернее, именно этим, она показывает, что в конечном счете пробудило в Марксе великого борца за «беднейшие классы». В ею описании подлости лесо-владельцев, попиравших логику и разум, закон и право, а также в значительной степени и интере­сы государства, в его рассказах о том, как они наживались за счет бедняков, чувствуется глубокое возмущение тем, что «для обеспечения своей власти над нарушителями лесных правил ландтаг не только переломал праву руки и ноги, но еще пронзил ему сердце» 1 . На этом примере Маркс хотел показать, чего можно ожидать от сословного представительства частных интересов, если бы его серьезно призвали к делу законодательства.

При этом Маркс все еще крепко держался гегелевской философии права и государства. Но он не уподоблялся правоверным последователям Гегеля, не восхвалял прусское государство, возводя его в идеал. Гегельянство его заключалось в том, что он применял к прусскому государству мерку идеального государства, которое вытекало из философских предпосылок Гегеля. Маркс рассмат­ривал государство как большой организм, в котором осуществляется правовая, политическая и нравственная свобода и в котором отдельный гражданин, повинуясь законам государства, повину­ется лишь естественным законам собственного человеческого разума. При помощи этого принци­па Маркс оказался еще в состоянии справиться с дебатами ландтага по поводу закона о краже ле­са; он справился бы в том же духе и с четвертой статьей, обсуждавшей закон против браконьерст­ва. Но в пятой статье, которая должна была венчать все здание и поставить вопрос о дроблении земельной собственности — эту «проблему жизни во всем ее естественном величии», — такая точка зрения сказалась бы уже неприменимой.

Вместе с буржуазией Рейнской провинции Маркс стоял за свободный дележ земли. Ограничить свободу крестьянина в дележе земли значило бы присоединить к его физической нищете еще и правовую. Но правовая точка зрения не решала вопроса. Французский социализм давно указывал на то, что неограниченное дробление земельных участков создает беспомощный пролетариат, и ставил такое дробление на одну доску с атомистическим обособлением ремесел. Поскольку Маркс хотел заниматься этим вопросом, он непременно должен был выяснить свое отношение к социа­лизму.

  • См. К. Маркс и Ф . Энгельс , Соч., 2 изд., т. 1, стр. 158. — Ред.

Маркс, конечно, сознавал эту необходимость и, разумеется, не уклонился бы от нее, если бы выполнил полностью весь план своих работ в «Rheinische Zeitung». Но это не осуществилось. Ко­гда печаталась его третья статья в «Rheinische Zeitung», Маркс был уже редактором этой газеты и столкнулся лицом к лицу в самой жизни с загадкой социализма, прежде чем успел разрешить ее теоретически.

7 Пять месяцев борьбы

В течение лета «Rheinische Zeitung» предприняла несколько небольших экскурсов в область со­циальных вопросов — по всей вероятности, по инициативе Мозеса Гесса. Один раз она перепеча­тала из журнала Вейтлинга статью о берлинских жилищах, относя ее «к важному злободневному вопросу». В другой раз, печатая отчет о съезде ученых в Страсбурге, на котором также обсужда­лись социалистические вопросы, газета прибавила ничего не значащее примечание, что если не­имущие домогаются богатств, которыми владеет среднее сословие, то это можно сравнить с борь­бой средних классов против дворянства в 1789 г.; но на этот раз вопрос будет разрешен мирным путем.

Но и этих невинных поводов достаточно было для аугсбургской «Allgemeine Zeitung» («Всеоб­щей газеты»), чтобы обвинить «Rheinische Zeitung» в заигрывании с коммунизмом. У нее самой совесть была нечиста по этой части: она опубликовала гораздо более сомнительные вещи, принад­лежащие перу Гейне, о французском социализме и коммунизме. «Allgemeine Zeitung» была един­ственным немецким органом, имевшим национальное и даже международное значение, a « Rheinische Zeitung » являлась угрозой ее господствующему положению. И хотя мотивы ее резких нападок были далеко не возвышенные, все же нападение сделано было зло и довольно искусно. Наряду с разными намеками насчет богатых купеческих сынков, которые в простоте души играют в социалистические идеи, отнюдь однако не собираясь разделить свое имущество с кёльнскими ремесленниками и грузчиками, было выдвинуто и более серьезное обвинение: «Allgemeine Zei - tung » доказывала, что надо иметь ребяческое представление о вещах, чтобы в экономически столь отсталой стране, как Германия, грозить среднему классу, едва начинающему свободно дышать, судьбой французского дворянства 1789 г.

Дать отпор этим злостным нападкам было первой задачей Маркса, когда он сделался редакто­ром, и задачей довольно затруднительной. У него не было никакого желания прикрывать писания, которые ему самому казались «благоглупостями», и в то же время ему еще нечего было сказать о коммунизме по существу. Поэтому он старался по мере возможности перенести войну в лагерь противника, указывая на коммунистические поползнове­ния самой «Allgemeine Zeitung». Но он при этом честно сознавался, что «Rheinische Zeitung» не дано одной фразой одолеть задачи, над разрешением которых трудятся два народа. За коммуни­стическими идеями в их теперешней форме, писал он, газета не признает даже теоретической ре­альности, а следовательно, еще менее может желать их практического осуществления или же хотя бы считать его возможным. Но тем не менее она намерена подвергнуть их основательной критике «после упорного и углубленного изучения», ибо такие произведения, как труды Леру, Консидера-на и, в особенности, остроумную книгу Прудона нельзя критиковать на основании поверхностной минутной фантазии.

Правда, впоследствии Маркс говорил, что эта полемика отбила у него охоту к работе в «Rheinische Zeitung» и он «с жадностью» ухватился за возможность вновь вернуться к своей каби­нетной деятельности. Но при этом он, как это часто бывает с воспоминаниями, слишком прибли­зил причину к следствию. В то время Маркс был еще всей душой предан своей редакторской ра­боте, и она казалась ему настолько важной, что ради нее он даже порвал со всеми старыми бер­линскими товарищами. С ними не стоило уже много возиться, с тех пор как благодаря смягчению цензурной инструкции «Докторский клуб», где все же «процветали умственные интересы», пре­вратился в общество так называемых «Свободных». Там собирались чуть не все до-мартовские литераторы, проживавшие в прусской столице. Эти взбесившиеся филистеры разыгрывали там роль политических и социальных революционеров. То, что происходило в «Докторском клубе», тревожило Маркса еще летом; он говорил, что провозгласить себя свободным — это одно: это есть требование совести; но трубить о своей свободе на весь мир — значит искать дешевой славы, а это уже иное дело. К счастью, думал он, в Берлине Бруно Бауэр, он позаботится о том, чтобы по край­ней мере не делали «глупостей».

Маркс, к сожалению, ошибся. Кёппен, по-видимому, держался в стороне от бесчинств «Сво­бодных». Но Бруно Бауэр был заодно с ними и даже не стеснялся играть роль знаменосца в их скоморошествах. Уличные процессии нищих, которые они устраивали, скандальные выходки в кабаках и притонах, непристойное издевательство над беззащитным священником, которому Бру­ но Бауэр во время венчания Штирнера подал медные кольца от своего вязаного кошелька и сказал, что они отлично могут заменить обручальные кольца, — все это делало «Свободных» предметом отчасти удивления, отчасти ужаса для пугливых филистеров. Но вместе с тем это непоправимо вредило делу, которому они якобы служили.

Такого рода проказы, достойные уличных мальчишек, отражались, конечно, самым губитель­ным образом на духовной деятельности «Свободных», и Марксу приходилось много возиться с их статьями, предназначенными для «Rheinische Zeitung». Многие из этих статей черкал красный ка­рандаш цензора, но, как писал Маркс Руге, «я сам позволил себе забраковать не меньше статей, чем цензор, ибо Мейен с компанией посылали нам кучи вздора, лишенного всякого смысла и пре­тендующего перевернуть мир; все это написано весьма неряшливо и приправлено крупицами ате­изма и коммунизма (которого эти господа никогда не изучали). При Рутенберге, с его полнейшей некритичностью, отсутствием самостоятельности и способностей, «Свободные» привыкли рас­сматривать «Rheinische Zeitung» как свой, послушный им орган, я же решил не допускать больше подобных словоизвержений на старый манер» 1 . Такова была первая причина «омрачения берлин­ского неба», как выразился Маркс.

Окончательный разрыв произошел в ноябре 1842 г., когда Гервег и Руге приехали в Берлин. Гервег совершал в то время свою знаменитую триумфальную поездку по Германии. В Кёльне он познакомился и быстро подружился с Марксом, в Дрездене встретился с Руге и с ним вместе по­ехал в Берлин. Там им, вполне естественно, пришлись не по душе бесчинства «Свободных». Руге рассорился со своим сотрудником Бруно Бауэром, который хотел «убедить его в величайших не­лепостях», вроде того, что государство, собственность и семью следует считать упраздненными как понятия, причем совершенно неважно, что с ними будет в действительности. Не понравились «Свободные» и Гервегу, и за его неуважительное к ним отношение они отомстили поэту тем, что всячески вышучивали его известную аудиенцию у короля и помолвку с богатой наследницей.

Обе стороны пытались перенести свой спор в «Rheinische Zeitung». Гервег, с ведома и согласия Руге, просил поместить заметку, в которой признавал, что «Свободные», каждый в отдельности, — большей частью отличные люди, но прибавлял, что они, как он сам и Руге откровенно сказали им, своей политической романтикой, притязаниями на гениальность и бесцеремонным рекламиро­ванием себя вредят делу и партии свободы. Маркс поместил эту заметку в своей газете, после чего Мейен от лица «Свободных» стал засыпать его грубыми письмами.

Маркс отвечал вначале по существу, стараясь направить сотрудничество «Свободных» в газете на надлежащий путь: «Я выдвинул перед ними требование: поменьше расплывчатых рассуждений, громких фраз, самодо­вольного любования собой и побольше определенности, побольше внимания к конкретной дейст­вительности, побольше знания дела. Я заявил, что считаю неподходящим, даже безнравственным, их прием — вводить контрабандой коммунистические и социалистические положения, т. е. новое мировоззрение, в случайные театральные рецензии и пр.; я потребовал совершенно иного и более основательного обсуждения коммунизма, раз уж речь идет об его обсуждении. Я выдвинул далее требование, чтобы религию критиковали больше в связи с критикой политического положения, чем политическое положение — в связи с религией, ибо это более соответствует самой сути газет­ного дела и уровню читающей публики; ведь религия сама по себе лишена содержания, ее истоки находятся не на небе, а на земле, и с уничтожением той извращенной реальности, теорией кото­рой она является, она гибнет сама собой. Наконец, я предложил им, что если уж говорить о фило­софии, то пусть они поменьше щеголяют вывеской «атеизма» (что напоминает детей, уверяющих всякого, желающего только их слушать, что они не боятся буки) и пусть лучше они пропаганди­руют содержание философии среди народа» 1 . Из этих объяснений видно, какими принципами ру­ководствовался Маркс, редактируя «Rheinische Zeitung».

  • См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, 1956, стр. 251. — Ред.

Однако, прежде чем его советы дошли по назначению, Маркс получил «наглое письмо» от Мейена с требованием не более не менее, как того, чтобы газета не, «проявляла сдержанность», а действовала «самым крайним образом», — иными словами, дала себя закрыть в угоду «Свобод­ным». Это, наконец, вывело Маркса из терпения, и он написал Руге: «От всего этого разит неверо­ятным тщеславием Мейена, не понимающего, как это для спасения политического органа можно пожертвовать несколькими берлинскими вертопрахами, и думающего вообще только о делах сво­ей клики...

Так как у нас теперь с утра до вечера ужаснейшие цензурные мучительства, переписка с мини­стерством, обер-президентские жалобы, обвинения в ландтаге, вопли акционеров и т. д. и т. д., а я остаюсь на посту только потому, что считаю своим долгом, насколько в моих силах, не дать наси­лию осуществить свои планы, — то Вы можете себе представить, что я несколько раздражен и что я ответил Мейену довольно резко» 2 . Фактически это был разрыв со «Свободными», которые в по­литическом смысле все кончили более или менее печально — начиная от Бруно Бауэра, сделавшегося впоследствии сотрудником «Kreuzzeitung» («Крестовой газеты») и «Post» («Почты»), до Эдуарда Мейена: последний умер редактором «Danziger Zeitung» («Данцигской га­зеты») и сам, жалуясь, подтрунивал над своей загубленной жизнью, говоря, что ему дозволено из­деваться только над протестантскими ортодоксами 1 , ибо критиковать папские буллы запрещает либеральный владелец газеты, опасаясь за подписчиков — католиков. Прочие «Свободные» при­строились в официозах или даже в официальных органах, как, например, Рутенберг, который не­сколько десятков лет спустя умер редактором «Preusischer Staats-Anzeiger» («Прусского государ­ственного вестника»).

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, 1956, стр. 252—253. — Ред . Там же, стр. 253. — Ред.

Но в то время, осенью 1842 г., Рутенберга еще боялись и правительство требовало его удаления. Все лето правительство терзало газету цензурными придирками, но еще не закрывало ее в надеж­де, что она умрет естественной смертью. 8 августа рейнский обер-президент фон Шапер предста­вил в Берлин сведения, что число подписчиков «Rheinische Zeitung» упало до 885. Но 15 октября редактирование «Rheinische Zeitung» перешло к Марксу, и 10 ноября Шапер уже сообщил, что число подписчиков неудержимо растет: с 885 оно повысилось до 1820, а направление газеты ста­новится все более дерзким и враждебным правительству. Вдобавок в редакцию «Rheinische Zei - tung » был доставлен крайне реакционный законопроект о браке, который она и напечатала. Ко­роль был чрезвычайно озлоблен преждевременным оглашением законопроекта, тем более что предполагавшееся затруднение развода вызвало большое недовольство в населении. Король по­требовал, чтобы газете пригрозили немедленным закрытием, если она не назовет лицо, доставив­шее ей законопроект. Но министры знали заранее, что она не пойдет на такое унижение, и не же­лали доставить ненавистной газете венец мученичества. Они удовольствовались тем, что выслали из Кёльна Рутенберга и в виде наказания потребовали назначения ответственного редактора, кото­рый бы подписывал газету вместо издателя Ренара. Одновременно с этим на место цензора Дол-лешалля, известного своей ограниченностью, назначен был асессор Витхаус.

30 ноября Маркс пишет Руге: «Рутенберг, у которого уже отняли ведение германского отдела (где деятельность его состояла главным образом в расстановке знаков препинания) и которому только по моему ходатайству передали на время французский отдел, — этот Рутенберг благодаря чудовищной глупости нашего государственного провидения имел счастье прослыть опасным, хотя ни для кого, кроме «Rheinische Zeitung» и себя самого, он опасен не был. Нам было предъявлено категорическое требование удалить Рутенберга. Прусское провидение, — этот despotisme prussien , le plus hypocrite , le plus fourbe 1 , — избавило от­ветственных издателей от неприятного шага, а новый мученик, Рутенберг, научившийся уже изо­бражать с некоторой виртуозностью мученическое сознание — соответствующим выражением лица, манерой держать себя и манерой речи, — использовал этот подвернувшийся случай. Он пи­шет во все концы мира, пишет в Берлин, что является изгнанным принципом «Rheinische Zeitung», которая начинает становиться на иную позицию по отношению к правительству» 2 . Маркс говорит так об этом инциденте в связи с тем, что его разлад с берлинскими «Свободными» обострился, но, пожалуй, он уж слишком насмехается над «мучеником» Рутенбергом.

  • И гра слов: orthod — правоверный, Ochs — бык. — Ред.

Слова Маркса о том, что удаления Рутенберга «требовали категорически» и что издатель Ренар был избавлен благодаря этому от «неприятного шага», можно понять только в том смысле, что ре­дакция подчинилась «насилию» и воздержалась от всякой попытки сохранить Рутенберга. Такая попытка не имела, конечно, никаких шансов на успех, и вполне разумно было избавить издателя от «неприятного шага»: этот книготорговец, чуждый политике, был неподходящим человеком для протокольного допроса. И письменный протест против угрозы закрытия газеты только подписан им, составил же его Маркс, как видно по рукописному черновику, хранящемуся в кёльнском го­родском архиве.

В этом документе сказано, что газета, «подчиняясь насилию», соглашается на временное удале­ние Рутенберга и назначение ответственного редактора и готова сделать все возможное, чтобы спасти себя от гибели, поскольку это совместимо с достоинством независимого органа печати. Она обещает соблюдать больше сдержанности в форме изложения, поскольку это будет допускать содержание. Протест составлен с осторожностью и дипломатичностью, второго примера которым не найти в жизни автора. Но если несправедливо придираться к каждому слову, то не менее не­справедливо было бы утверждать, что, составляя протест, молодой Маркс особенно насиловал то­гдашние свои убеждения. Этого не было даже в его словах о пруссофильских настроениях газеты. Помимо полемики с враждебной Пруссии аугсбургской «Allgemeine Zeitung» и агитации «Rheinis- che Zeitung » за включение в Таможенный союз и северо-западной Германии, прусские симпатии газеты сказывались прежде всего в постоянном упоминании заслуг северогерманской науки в противоположность поверхностному характеру французских и южногерманских теорий. «Rheinische Zeitung», — говорится в протесте, — «пер­вый рейнский и вообще южногерманский орган печати», который силится привить на юге северо­германский дух и тем содействует духовному объединению разделенных племен.

  • — прусский деспотизм, самый лицемерный, самый мошеннический. — Ред. См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, 1956, стр. 251—252. — Ред .

Ответ обер-президента Шапера был довольно немилостивый: даже если Рутенберг немедленно же будет удалей, заявил он, и на место его будет посажен более подходящий редактор, то все рав­но окончательное разрешение на издание зависит от дальнейшего поведения газеты. Для прииска­ния нового редактора срок был дан до 12 декабря, но до этого дело не дошло, ибо в середине де­кабря возгорелась новая война. Две корреспонденции из Бернкастеля о тяжелом положении мо­зельских крестьян вызвали со стороны Шапера грубые по форме и ничтожные по содержанию оп­ровержения. «Rheinische Zeitung» попыталась еще раз сделать хорошую мину при плохой игре и похвалила опровержения за «спокойно достойный тон», посрамляющий агентов полицейского го­сударства и столь же способный «рассеять недоверие, как и укрепить доверие». Но, собрав пред­варительно необходимый материал, газета поместила в середине января одну за другой пять ста­тей, где приводились неопровержимые доказательства того, что правительство жестоко подавило жалобные крики мозельских крестьян. Высший чиновник, стоявший во главе Рейнской провин­ции, был этим совершенно посрамлен. В утешение ему уже 21 января 1843 г. совет министров в присутствии короля постановил закрыть газету. Под конец года произошло несколько инцидентов, окончательно разгневавших короля: сентиментально-дерзкое письмо, присланное ему Гервегом из Кенигсберга и напечатанное в «Leipziger Allgemeine Zeitung » («Лейпцигской всеобщей газете») без ведома и против воли автора, оправдание верховным судом Иоганна Якоби по обвинению в государственной измене и оскорблении величества и, наконец, новогоднее заявление «Deutsche Jahrbucher», что он стоит за «демократию и ее практические задачи». «Jahrbucher» тотчас же был запрещен, так же как запрещена была в Пруссии «Leipziger Allgemeine Zeitung ». А затем решили заодно прикрыть и «блудную сестру ее на Рейне», тем более что она высказалась очень резко по поводу закрытия первых двух изданий.

Формально газету закрыли под предлогом, что у нее нет разрешения, — «как будто в Пруссии, где ни одна собака не может жить без своего полицейского номерка, «Rheinische Zeitung» могла бы выходить хотя бы один день, не выполнив официальных обязательных правил», — говорил Маркс. «Фактической же причиной» послужили те же старо- и новопрусские песни о возмути­тельном направлении, «старая галиматья о дурном образе мыслей, о пустой теории и прочая трескотня», как издевался Маркс. В интересах пайщиков газете разрешено было все-таки выходить до истечения трехмесячного срока. «В течение этого времени, до казни, газета подвергается двойной цензуре, — писал Маркс Руге. — Наш цензор, порядочный человек, поставлен под цензуру здешнего правительственного президента фон Герлаха, слепо по­слушного дуралея. Готовые номера нашей газеты должны представляться в полицию, где их об­нюхивают, и если только полицейский нос почует что-либо не-христианское, не-прусское, — но­мер газеты уже не может выйти в свет » 1 . Асессор Витхаус был человек очень порядочный и отка­зался от обязанностей цензора, за что кёльнский певческий кружок почтил его серенадой. На ме­сто его был прислан из Берлина секретарь министерства Сен-Поль, и он с таким усердием выпол­нял обязанности палача, что уже 18 февраля двойная цензура оказалась излишней и была упразд­нена.

Запрещение газеты было воспринято как оскорбление, нанесенное всей Рейнской провинции. Число подписчиков сразу возросло до 3200, и в Берлин полетели петиции, покрытые тысячами подписей, с ходатайствами об отвращении грозящего удара. Отправилась в Берлин и депутация от пайщиков, но она не была принята королем. Точно так же бесследно исчезли бы в мусорных кор­зинах министерства петиции населения, если бы они не вызвали выговоров чиновникам, которые имели смелость их подписать. Но печальнее всего было то обстоятельство, что пайщики снижени­ем тона газеты надеялись достичь того, чего им не удавалось добиться своими петициями. Это главным образом и побудило Маркса уже 17 марта сложить с себя обязанности редактора, что, ра­зумеется, не помешало ему до последнего момента отравлять жизнь цензуре.

Сен-Поль был молодой человек — «богема» по своему образу жизни. В Берлине он кутил со «Свободными», а в Кёльне ввязывался в драки с ночными сторожами у дверей притонов. Но он был тертый калач и скоро докопался до «доктринерского центра» «Rheinische Zeitung» и «живи­тельного источника» ее теорий. В своих донесениях в Берлин он с невольным уважением отзывал­ся о Марксе. Ум и характер Маркса, видимо, внушали ему большое почтение, несмотря на ту «глубокую ошибку мышления», которую он якобы открыл у Маркса. 2 марта Сен-Поль уже сооб­щил в Берлин, что Маркс решил «ввиду теперешних обстоятельств» порвать с «Rheinische Zei - tung » и покинуть Пруссию. Берлинские полицейские мудрецы на своих актах отметили, что это небольшая потеря для Пруссии, так как «ультрадемократические взгляды Маркса совершенно несовместимы с основными принципами прусского го­сударства», что, действительно, невозможно было оспаривать. И 18 марта достойный цензор тор­жествовал победу: «Spiritus rector 1 всего предприятия, д-р Маркс, вчера окончательно вышел из состава редакции, и место его занял Оппенхейм, весьма умеренный и, впрочем, заурядный чело­век... Я очень рад этому, так как теперь у меня уходит на цензурование газеты вчетверо меньше времени, чем прежде». Он даже написал в Берлин, делая этим лестный комплимент ушедшему ре­дактору, что теперь, когда ушел Маркс, можно спокойно предоставить газете выходить по-прежнему. Начальство Сен-Поля оказалось, однако, еще трусливее, чем он сам: ему предложено было тайно подкупить редактора «Kolnische Zeitung», некоего Гермеса, и запугать ее издателя, ко­торому успех «Rheinische Zeitung» грозил серьезней конкуренцией; и эта коварная проделка уда­лась.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, 1956, стр. 253—254. — Ред .

Сам Маркс уже 25 января — день, когда в Кёльне получено было известие о закрытии «Rheinis- che Zeitung », — пишет Руге: «Меня ничто не поразило. Вы знаете, каково с самого начала было мое мнение относительно цензурной инструкции. Я вижу в этом только последовательность; в за­крытии «Rheinische Zeitung» я вижу некоторый прогресс политического сознания и потому я ос­тавляю это дело. К тому же я стал задыхаться в этой атмосфере. Противно быть под ярмом — да­же во имя свободы; противно действовать булавочными уколами, вместо того чтобы драться ду­бинами. Мне надоели лицемерие, глупость, грубый произвол, мне надоело приспособляться, изво­рачиваться, считаться с каждой мелочной придиркой. Словом, правительство вернуло мне свобо­ду...

В Германии я не могу больше ничего предпринять. Здесь люди сами себе портят» 2 .

8 Людвиг Фейербах

В этом же письме 3 Маркс извещал о получении сборника, в котором он поместил свою первую политическую статью. Сборник этот вышел в двух томах и носил заглавие: «Anekdota zur neuesten deutschen Philosophie und Publicistik » («Неизданное из области новейшей немецкой философии и публицистики»). Сборник был издан в начале марта 1843 г. «Литературной конторой» в Цюрихе. Издательство это было основано Юлиусом Фрёбелем в качестве приюта для бежавших от немецкой цензуры.

  • 1 — вдохновитель. — Ред.
  • 2 См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, 1956, стр. 254—255. — Ред.
  • 3 Меринг допускает неточность: о получении сборника Маркс сообщил Руге в письме не от 25 января, а от 13 мар­
    та 1843 г., а сам сборник был издан не в начале марта, а в феврале 1843 г. — Ред.

В сборнике еще раз промаршировала старая гвардия младогегельянцев, хотя уже не стройными рядами. Среди них выступал смелый мыслитель, похоронивший всю философию Гегеля. Он объя­вил «абсолютный дух» отжившим духом теологии, а следовательно, чистейшей верой в привиде­ния и видел разрешение всех тайн философии в созерцании человека и природы. «Предваритель­ные тезисы к реформе философии» Людвига Фейербаха, напечатанные в «Anekdota», были откро­вением и для Маркса.

Энгельс впоследствии вел начало огромного влияния Фейербаха на духовное развитие молодо­го Маркса от знаменитой книги Фейербаха «Сущность христианства», вышедшей в свет еще в 1841 г. Об «освободительном действии» этой книги, которое надо было пережить самому, чтобы составить себе представление о нем, Энгельс говорит в следующих словах: «Воодушевление было всеобщим: все мы сразу стали фейербахианцами» 1 . Однако в тех статьях, которые Маркс помещал в «Rheinische Zeitung», еще не чувствуется влияние Фейербаха. Новее миропонимание Маркс «восторженно приветствует», несмотря на все критические оговорки, впервые только в «Deutsch- Franzosische Jahrbucher » («Немецко-французском ежегоднике»), который вышел в феврале 1844 г. и уже в своем заглавии обнаруживал некоторую связь с ходом мыслей Фейербаха.

«Предварительные тезисы», несомненно, уже содержатся в «Сущности христианства», и в этом смысле несущественно, если Энгельс и ошибся в своих воспоминаниях. Но не безразлична его ошибка тем, что она затуманивает духовную связь между Фейербахом и Марксом. Фейербах не переставал быть борцом оттого, что чувствовал себя хорошо лишь в сельском уединении. Подобно Галилею, он полагал, что город — тюрьма для натур, склонных к созерцанию; напротив, жизнь в деревне, на свободе, развертывает книгу природы перед глазами всякого, кто умеет читать ее. По­добными словами Фейербах защищался всегда от нападок на его уединенную жизнь в Брукберге. Он любил сельское уединение не в старомодном смысле этого слова: счастлив тот, кто живет в тиши, — а потому, что в одиночестве и тишине он черпал силы для борьбы. Как мыслитель он чувствовал потребность сосредоточиться, уйти от шумной житейской суеты, для того чтобы она не отвлекала его от созерцания природы — великого первоисточника жизни и ее тайн.

  • С м. К. Маркс и Ф . Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. II. 1955, стр. 348. — Ред .

Живя в сельской тиши, Фейербах все же был в первых рядах участников великой борьбы своего времени. Его статьи в журнале Руге придавали этому журналу настоящую остроту. В «Сущности христианства» он доказывал, что не религия создает человека, а человек религию, что существа высшего порядка, созданные нашей фантазией, — лишь призрачное отражение нашего собствен­ного существа. Как раз в то время, когда книга Фейербаха вышла в свет, Маркс выступил на арену политической борьбы, что бросило его в гущу житейской суеты. Но эту борьбу нельзя было вести тем оружием, какое выковал Фейербах в своей книге о христианстве. И в то время, когда гегелев­ская философия сказалась неспособной разрешить материальные вопросы, с которыми столкнулся Маркс в «Rheinische Zeitung», вышли фейербаховские «Предварительные тезисы к реформе фило­ софии». Они нанесли смертельный удар гегелевской философии — этому последнему прибежищу, последней рациональной опоре теологии. Эти тезисы произвели глубокое впечатление на Маркса, хотя он тогда же оставил за собой право критиковать их.

В письме от 13 марта он пишет Руге: «Афоризмы Фейербаха не удовлетворяют меня лишь в том отношении, что он слишком много напирает на природу и слишком мало — на политику. Ме­жду тем, это — единственный союз, благодаря которому теперешняя философия может стать ис­ тиной. Но все наладится, как это было в XVI столетии, когда рядом с энтузиастами природы суще­ ствовали и энтузиасты государства» 1 . И действительно, Фейербах в своих «Тезисах» лишь мимо­ходом касается политики, причем скорее идет позади, чем впереди Гегеля. За это взялся Маркс. Он исследовал гегелевскую философию права и государства так же основательно, как Фейербах исследовал его философию природы и религии.

И еще в одном месте письмо Маркса к Руге от 13 марта показывает, как сильно было в то время влияние Фейербаха на Маркса. Как только для него стало ясно, что он не может писать под гнетом прусской цензуры и дышать прусским воздухом, он сразу же решил не уезжать из Германии без невесты. Уже 25 января Маркс запрашивал Руге, может, ли он рассчитывать на участие в «Deut- sche Bote » («Немецком вестнике»), который Гервег в то время собирался издавать в Цюрихе. Но план Гервега не осуществился, так как его выслали из Цюриха. Руге сделал тогда Марксу другие предложения о совместной работе, в том числе общее редактирование преобразованного и пере­менившего название «Jahrbucher», и звал Маркса приехать в Лейпциг по окончании его «редакционной пытки» для личных переговоров о «месте нашего возрождения».

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, 1956, стр. 257. — Ред .

В письме от 13 марта Маркс принимает предложение приехать, а «пока» высказывается о «на­шем плане» следующим образом: «Когда был взят Париж, то одни предлагали в государи сына Наполеона, с назначением регентства, другие — Бернадота, третьи, наконец, — Луи Филиппа. Но Талейран ответил: «Либо Людовик XVIII, либо Наполеон. Это — принцип, все остальное — ин­трига».

Точно так же и я готов назвать почти все прочее, кроме Страсбурга (или, в крайнем случае, Швейцарии), не принципом, а интригой. Книги размером больше двадцати листов — это не книги для народа. Самое большее, на что здесь можно решиться, это — ежемесячные выпуски.

Даже если бы выпуск «Deutsche Jahrbucher» снова был разрешен, то в лучшем случае мы бы до­бились слабой копии почившего издания, а теперь этого уже недостаточно. Наоборот, «Deutsch- Franzosische Jahrbucher » — вот это было бы принципом, событием, чреватым последствиями, де­лом, которое может вызвать энтузиазм» 1 . Тут чувствуется отголосок «Тезисов» Фейербаха — его слов о том, что истинный философ, сливающийся с жизнью, с человеком, должен быть галло-германской крови. Нужно, чтобы сердце у него было французское, а голова немецкая. Голова ре­формирует, сердце революционизирует. Только там, где есть движение, порыв, страсть, кровь и чувственность, — там и дух. Только живой ум Лейбница, его сангвинический, материалистически- идеалистический дух впервые вырвал немцев из-под власти одолевших их педантизма и схоласти­ки.

В своем ответе от 19 марта Руге высказывает полное согласие с этим «галло-германским прин­ципом», но устройство деловой стороны предприятия все же затянулось еще на несколько меся­цев.

9 Женитьба и изгнание

В бурный год своих первых битв на арене общественной борьбы Марксу приходилось бороться и с некоторыми домашними трудностями. Он говорил об этом неохотно и всегда лишь в случаях крайней необходимости. В противоположность жалкому жребию филистера, для которого его мелкие делишки заслоняют мир, ему было дано возвышаться над самыми горькими бедствиями в служении «великим целям человечества».

  • См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, 1956, стр. 255—256. — Ред .

Жизнь в избытке давала ему случаи поупражняться в этой способности.

Уже в первом дошедшем до нас упоминании о «частных гадостях» чрезвычайно характерно от­ разилось отношение Маркса к таким вопросам. Извиняясь перед Руге в письме от 9 июля 1842 г. за неприсылку некоторых статей, обещанных для «Anekdota», Маркс перечисляет разные помехи и потом добавляет: «Остальное время было распылено и отравлено самыми неприятными домашни­ми дрязгами. Моя семья поставила передо мной ряд препятствий, из-за которых я, несмотря на ее благосостояние, оказался на время в самом тяжелом положении. Я отнюдь не стану обременять Вас рассказом обо всех этих частных гадостях; истинное счастье еще, что пакости общественного порядка делают для человека с характером совершенно невозможным раздражаться из-за гадостей частного порядка» 1 . Филистеры, которым свойственно «раздражаться из-за гадостей частного по­рядка», издавна выставляли именно это проявление необычайной силы характера как доказатель­ство «бессердечности» Маркса.

Мы не знаем точно, в чем заключались эти «самые неприятные домашние дрязги»; Маркс еще лишь раз, и опять только в общих словах, упоминает о них при переговорах об издании «Deutsch- Franzosische Jahrbucher ». Он пишет Руге, что, как только план издания твердо определится, он по­едет в Крейцнах, где живет мать его невесты со времени смерти мужа, и там женится; после свадьбы он собирается пожить еще некоторое время у своей тещи, так как «прежде чем взяться за дело, мы должны во всяком случае иметь несколько готовых работ...

Могу Вас уверить без тени романтики, что я влюблен от головы до пят, притом — серьезней­шим образом. Я обручен уже больше семи лет, и моя невеста выдержала из-за меня самую ожес­точенную, почти подточившую ее здоровье борьбу, отчасти — с ее пиетистски-аристократическими родственниками, для которых в одинаковой степени являются предметами культа и «владыка на небе» и «владыка в Берлине», отчасти — с моей собственной семьей, где за­село несколько попов и других моих врагов. Поэтому я и моя невеста выдержали в течение ряда лет больше ненужных тяжелых столкновений, чем многие лица, которые втрое старше и постоян­но говорят о своем «житейском опыте...»» 2 . Кроме этого скупого намека, нам ничего неизвестно о той борьбе, которую Марксу пришлось выдержать до женитьбы.

Издание нового журнала наладилось не без труда, но все же сравнительно быстро: Марксу даже не пришлось ездить в Лейпциг. Фрёбель решился принять на себя издание, после того как довольно состоятельный Руге во­шел компаньоном в «Литературную контору» и внес 6000 талеров. Марксу назначили редактор­ское жалованье в 500 талеров в год. С такими видами на будущее он обвенчался со своей Женни 19 июня 1843 г.

  • См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, 1956, стр. 247. — Ред. Там же, стр. 256. — Ред.

Место издания «Deutsch-Franzosische Jahrbucher» все еще не было установлено. Выбор колебал­ся между Брюсселем, Парижем и Страсбургом. Эльзасский город больше всего улыбался молодой чете Марксов, но в конце концов, после того как Фрёбель и Руге предварительно побывали в Па­риже и Брюсселе, выбор пал на Париж. Правда, в Брюсселе печать была более свободна, чем в Па­ риже, где действовали система залогов и сентябрьские законы 1 . Но зато в столице Франции редак­ ция была ближе к немецкой жизни, чем в Брюсселе. Подбадривая Маркса, Руге писал ему, что в Париже он отлично проживет на 3000 франков или немного больше.

Согласно своему намерению Маркс провел первые месяцы своего брака в доме тещи, а в ноябре молодожены переехали в Париж. Последний отголосок его пребывания на родине — письмо от 23 октября 1843 г. 2 из Крейцнаха Фейербаху, которого он просил написать для первого номера «Еже­ годника» критическую статью о Шеллинге. «Из Вашего предисловия ко второму изданию «Сущ­ности христианства» я почти с уверенностью могу сделать заключение, что Вы заняты обстоя­тельной работой о Шеллинге или хотя бы предполагаете написать еще что-нибудь об этом пустом хвастуне. В самом деле, это был бы славный дебют!

Как ловко г-н Шеллинг поймал на удочку французов — сперва слабого эклектика Кузена, позд­ нее даже даровитого Леру. Ведь Пьеру Леру и ему подобным Шеллинг все еще представляется тем человеком, который на место трансцендентного идеализма поставил разумный реализм, на место абстрактной мысли — мысль, облеченную в плоть и кровь, на место цеховой философии — миро­вую философию!..

Вы бы поэтому оказали предпринятому нами делу, а еще больше истине, большую услугу, если бы сейчас же, для первого выпуска, дали характеристику Шеллинга. Вы как раз самый подходя­щий человек для этого, так как Вы — прямая противоположность Шеллингу. Искренняя юноше­ская мысль Шеллинга, — мы должны признавать все хорошее и в нашем противнике, — для осу­ществления которой у него не было, однако, никаких способностей кроме воображения, никакой энергии кроме тщеславия, никакого возбуждающего средства кроме опиума, никакого органа кроме легко возбудимой женственной восприимчивости — эта искренняя юношеская мысль Шеллинга, которая у него осталась фантастической юноше­ской мечтой, для Вас стала истиной, действительностью, серьезным мужественным делом... Я считаю Вас поэтому необходимым, естественным, призванным их величествами природой и исто­рией, противником Шеллинга» 1 . Как приветливо написано это письмо и как ярко горит в нем ра­достная надежда на великую борьбу!

  • 1 Изданные французским правительством в сентябре 1835 г. реакционные законы, ограничивавшие деятельность
    суда присяжных и вводившие суровые меры против печати. — Ред.
  • 2 Упоминаемое письмо К. Маркса Л. Фейербаху датировано 20 октября 1843 г. — Ред .

Но Фейербах колебался. Он сначала выражал Руге свое сочувствие его новому журналу, но по­том отказался от сотрудничества. Даже ссылка на его же «галло-германский принцип» не убедила Фейербаха. Его писания более всех других возбудили гнев власть имущих, а полицейская дубинка убивала свободу философской мысли, поскольку она еще существовала в Германии. Философская оппозиция принуждена была поэтому спасаться бегством за границу, если не хотела трусливо сдаться.

  • С м. К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, 1956, стр. 258.— Ред

Сдаваться Фейербах не хотел, но на смелый прыжок в волны, омывавшие мертвую немецкую землю, он тоже не решался. День, когда Фейербах дал хотя и дружественный и участливый, но все же отрицательный ответ на пламенный призыв Маркса, был его черным днем. С этого времени он обрек себя и на духовное одиночество.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования