В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Сперанский М.Введение к уложению государственных законов
"Введение к уложению государственных законов" – высшее достижение реформаторского периода (первого десятилетия) правления Александра I.

Жалобы и предложения

Напишите нам свои впечатления о библиотеке Университета и свои предложения по ее улучшению [email protected].
Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторЛешкевич Т.Г.
НазваниеФилософия науки: традиции и новации
Год издания2001
РазделКниги
Рейтинг0.58 из 10.00
Zip архивскачать (597 Кб)
  Поиск по произведению

Тема 26. «Дилемма теоретика» К. Гемпеля и «теорема о неполноте» К. Геделя

Гемпель и его «Дилемма теоретика». — Анализ процедуры объясне­ ния. — Элементы научного объяснения, — Причинные и вероятност­ ные объяснения. — Экспланандум и эксплананс. — Оправдание теле­ ологических объяснений и понятие эмерджентности. — Теорема о неполноте К. Геделя. Комментарии С. Клини, О. Нагеля, Г. Брутяна.

Плодотворным в научном отношении продолжателем деятельности Венского кружка стал немецкоамериканский философ Карл Густав Гемпель (1905—1997), которого считают представителем аналитической фило­ софии. Гемпелю удалось четко сформулировать и в полной мере проанали­зировать ряд основных проблем логического позитивизма. Он получил ис­ ходное образование в области физики и математики. Испытал влияние взгля­ дов Шлика, Рейхенбаха и Карнапа. Исследователи сообщают, что он был членом берлинской группы Рейхенбаха школы логического позитивизма. Однако Гемпель также учился в Вене у Морила Шлика, поэтому в своих взглядах он совмещает идеи обеих групп. В 1934 г., получив в Берлине сте­ пень доктора философии, эмигрирует в США, затем преподает в Чикаго, НьюЙорке, Йельском университете. С 1955 по 1973 г. работает в Принстон ском университете (и сегодня факультет философии возглавляет бывший студент Гемпеля Поль Бенасерафф). После выхода на пенсию продолжал преподавать в университете Питсбурга и в качестве приглашаемого про­ фессора читал лекции в университетах Колумбии и Гарварда.

Гемпель внес существенный вклад в методологию и философию науки. Его работа «Критерии смысла» (1950) и более поздняя его точка зрения состоит в том, что различие между значением и бессмыслицей предпола­ гает различные степени осмысленности. В качестве исходных единиц дол­ жны рассматриваться не отдельные утверждения, а системы утвержде­ ний 1 . Гемпель обращает особое внимание на понятие подтвержде­ ния, которое в позитивистской традиции было отброшено по причине его сходства с верификацией. Другой проблемой, представлявшей для него интерес, была проблема выяснения отношений между «теоретическими терминами» и «терминами наблюдения». Как, например, термин «элект­ рон» соответствует наблюдаемым сущностям и качествам, имеет наблю­ дательный смысл? Чтобы найти ответ на поставленный вопрос, он вво­ дит понятие «интерггретативная система».

В так называемой «Дилемме теоретика» Гемпель показал, что при при­ нятии редукционизма, сводящего значение теоретических терминов к значению совокупности терминов наблюдения, теоретические понятия оказываются лишними для науки. Но если же при введении и обоснова­нии теоретических терминов полагаться на интуицию, то они вновь ока­ жутся излишними. «Дилемма теоретика» сильно поколебала позиции по­ зитивизма, так как стало ясно, что теоретические термины не могут быть сведены к терминам наблюдения. И никакая комбинация терминов на­ блюдения не может исчерпать теоретических терминов.

Эти положения имели огромное значение для теоретической ориен­ тации всего направления философии науки. «Дилемма теоретика», по мне­ нию исследователей, может быть представлена в следующем виде:

  1. Теоретические термины либо выполняют свою функцию, либо не выполняют ее.
  2. Если теоретические термины не выполняют своей функции, то они не нужны.
  3. Если теоретические термины выполняют свои функции, то они устанавливают связи между наблюдаемыми явлениями.
  4. Но эти связи могут быть установлены и без теоретических терми­ нов.
  5. Если же эмпирические связи могут быть установлены и без теоре­ тических терминов, то теоретические термины не нужны.
  6. Следовательно, теоретические термины не нужны и когда они вы­ полняют свои функции, и когда они не выполняют этих функций 2 .

Гемпель совершенно справедливо утверждал, что «научное исследова­ ние в различных своих областях стремится не просто обобщить опреде­ ленные события в мире нашего опыта: оно пытается выявить регулярно­ сти в течении этих событий и установить общие законы, которые могут быть использованы для предсказания, ретросказания и объяснения. Боль­ших успехов он достиг в анализе объяснения на основании модели, кото­ рая сейчас известна как «дедуктивная модель», или «модель охватываю­ щих законов». Согласно этой модели событие объясняется, когда утверж­ дение, описывающее это событие', дедуцируется из общих законов и ут­ верждений, описывающих предшествующие условия; общий закон явля­ ется объясняющим, если он дедуцируется из более исчерпывающего за­ кона. Гемпель впервые четко связал объяснение с дедуктивным выводом, дедуктивный вывод с законом, а также сформулировал условия адекват­ ности объяснения 3 .

Гемпель затронул и проблему неопределенности в том ее аспекте, когда необходимы размышления о модели принятия решений. В частности, он предложил понятие «эпистемологической пользы» для объяснения поня­тий «принятия гипотезы» в модели принятия решения в условиях неопре­ деленности. Эти доводы послужили ответом на возникшую полемику по отношению к проблеме исторического объяснения и объяснения чело­ веческих действий. Они были изложены к его работе «Дедуктивнономологическое в противовес статистическому объяснению» (1962).

Считается, что результаты исследований Гемпеля по проблеме объяс­нения стали основной частью его наследия. Его известное (переведенное на русский язык) произведение «Мотивы и "охватывающие" законы в историческом объяснении» ставит проблему отличия законов и объясне­ ний в естествознании от истории, что само по себе опровергает идею унифицированной науки и ее единого языка. Совместно с П. Оппенгей мом Гемпель построил теорию дедуктивнономологического объяснения. Суть ее в следующем: некоторое явление считается объясненным, если описывающие его предложения логически выводятся из законов и началь­ ных условий.

В работе «Функция общих законов истории» Гемпель утверждает, что «общие законы имеют достаточно аналогичные функции в истории и в естественных науках, что они образуют неотъемлемый инструмент исто­ рического исследования и что они даже составляют общие основания различных процедур, которые часто рассматриваются как специфические для социальных наук в отличие от естественных» 4 .

Тема объяснения исторических законов не могла не волновать его как мыслителя и методолога, тем более что годы его жизни приходились на весьма бурное время, когда именно вопрос о том, какой будет челове­ческая история и какую из возможностей реализует человечество, был чрезвычайно актуальным и насущно важным. Он был далек от того, что бы предписывать истории схемы последующего развития, однако пробле­ ма, связанная с поиском закономерности исторического процесса, вы­зывала у него пристальный интерес.

И Гемпель, и Оппенгейм, как и многие другие прогрессивные деятели науки, были противниками нацистского режима. Перебравшись в Брюс­сель, Гемпель и Оппенгейм плодотворно работали совместно несколько лет. Как вспоминает Оппенгейм, за годы, проведенные в Брюсселе, они приобрели приятный опыт совместных поездок на философские конгрес­сы в Париж, Копенгаген и Кембридж, что дало счастливую возможность встретить таких ученых, как Нильс Бор, Отто Нейрат, Карл Поппер и Сюзан Стеббинг. В сентябре 1937г. Гемпель уехал в США, где получил годичную стажировку в университете Чикаго.

В воспоминаниях 1969 г. Поля Оппенгейма о Карле Густаве Гемпеле, которого друзья звали Петером, дается высокая оценка научным дости­жениям и личностным качествам Гемпеля, подчеркивается его толеран­тность, абсолютная надежность и в большом и в малом, безмерное тру­ долюбие в работе, даже в ущерб своему отдыху. Когда произошел шутли­ вый спор между друзьями о том, смог ли бы Петер совершить убийство, были высказаны две причины отрицательного ответа на данный вопрос: первая и очевидная причина — это его доброта, и вторая — отсутствие у него времени.

Когда в 1939 г. Оппенгейм переехал в США, их совместное сотрудниче­ ство продолжалось, и особый исследовательский интерес был направлен на формулировку точного определения «степени подтверждения». «Но все это время мы слышали от Карнапа, что он работает практически над той же самой проблемой, и нам было интересно — чтобы не сказать боль­ше — продвигается ли он в том же направлении. К счастью, скоро мы смогли это узнать, поскольку Карнап пригласил Петера провести оста­ток лета с ним в его загородном доме в СантаФе. Мы договорились, что Петер телеграфирует: «Остановить работу», — если увидит, что Карнап продвинулся далеко вперед, или если обнаружит значительный недоста­ток в нашем подходе. Несколькими днями позже пришла роковая теле­грамма.... Однако на самом деле мы не остановили работу, а изменили наш подход. И результаты были опубликованы в том же журнале «Фило­софия науки», в котором Карнап впервые представил свой подход к про­блеме. Карнап прозвал наше понятие (по инициалам авторов — Hempel , Helmer , Oppenheim ) «понятием подтверждения Н 2 О» 5 .

Анализируя весь исторический арсенал процедуры объяснения, Гемпель пришел к выводу о необходимости различения метафор, не имеющих объяснительного значения, набросков объяснений, среди которых были научно приемлемые и псевдообъяснения, или наброски псевдообъясне­ний и, наконец, удовлетворительные объяснения. Он предусмотрел не­обходимость процедуры дополнения, предполагающую форму постепен­но растущего уточнения используемых формулировок, чтобы набросок объяснения можно было бы подтвердить или опровергнуть, а также ука­зать приблизительно тип исследования. Он обращает внимание и на про­цедуру реконструкции. Здесь важно осознать, каковы лежащие в основе объяснительные гипотезы, и оценить их область и эмпирическую базу. «Вос­ крешение допущений, похороненных под надгробными плитами «следо­вательно», «потому что», «поэтому» и т.п., часто показывает, — замечает логик, — что предлагаемые объяснения слабо обоснованы или неприем­ лемы. Во многих случаях эта процедура выявляет ошибку утверждения. <...> Например, географические или экономические условия жизни группы лю­ дей можно принять в расчет при объяснении некоторых общих черт, ска­ жем, их искусства или морального кодекса; но это не означает, что та­ким образом мы подробно объяснили художественные достижения этой группы людей или систему их морального кодекса» 6 . Из описания геогра­ фических или экономических условий невозможно вывести подробное объяснение аспектов культурной жизни.

Гемпель выявляет еще одно обстоятельство или одну часто приме­няемую методологическую процедуру, которая не всегда успешно спо­ собствует правильному объяснению. Это обособление одной или несколь­ ких важных групп фактов, которые должны быть указаны в исходных условиях и утверждении того, что рассматриваемое событие «детерми­нируется» и, следовательно, должно объясняться в терминах только этой группы фактов. Он указывает на имеющее место использование по­добного трюка.

Основной тезис Гемпеля состоит в том, что в истории не в меньшей степени, чем в другой области эмпирического исследования, научное объяс­ нение может быть получено только с помощью соответствующих общих гипотез или теорий, представляющих собой совокупность систематически связанных гипотез. При этом он понимает, что такой подход контрастиру­ ет с известной точкой зрения, что настоящее объяснение в истории дос­ тигается с помощью метода, специфически отличающего социальные на­ уки от естественных, а именно метода эмпатического мышления. «Исто­ рик, как говорят, представляет себя на месте людей, включенных в со­бытия, которые он хочет объяснить; он пытается как можно более пол­но осознать обстоятельства, в которых они действовали, и мотивы, ру­ ководившие их действиями; и с помощью воображаемого самоотождеств­ ления с его героями он приходит к пониманию, а следовательно, и к адекватному объяснению интересующих его событий». То есть историк пытается осознать, каким образом он сам действовал бы в данных усло­виях и под влиянием определенных мотивов своего героя, он на время обобщает свои чувства и общее правило и использует последнее в каче­ стве объяснительного принципа для истолкования действий рассматрива­ емых людей. Эта процедура в некоторых случаях, отмечает Гемпель, мо­жет оказаться эмпирически полезной, но ее использование не гарантиру­ ет правильности полученного таким образом исторического объяснения. Историк может, например, быть неспособным почувствовать себя в роли исторической личности, которая больна паранойей 7 .

Тем не менее подобный метод часто применяется и профессионала­ ми, и непрофессионалами, сам по себе не составляя объяснения. По сути, это эвристический метод. «Его функция состоит в предположении некото­ рых психологических гипотез».

Гемпель считает возможным отождествлять понятия «общий закон» и «гипотеза универсальной формы». Сам же закон он определяет следую­ щим образом: в каждом случае, когда событие определенного вида П (при­ чина) имеет место в определенном месте и в определенный момент вре­ мени, событие определенного вида С (следствие) будет иметь место в том месте и в тот момент времени, которое определенным образом связано с местом и временем появления первого события.

Гемпель проводит чрезвычайно плодотворный анализ процедуры объяс­ нения. Основной функцией законов естественных наук, по его мнению, является связь событий в структуре, обычно называемой объяснением и предсказанием. Объяснение состоит в указании причин или детерминиру­ ющих факторов. Полное описание индивидуального события требует ут­ верждений обо всех свойствах, характеризующих пространственную об­ ласть или индивидуальный объект в течение всего периода времени, в который происходит рассматриваемое событие. Эта задача никем не мо­жет быть выполнена полностью, замечает Гемпель. Индивидуальное со­ бытие невозможно объяснить полностью с учетом всех характеристик с помощью универсальных гипотез (законов).

Гемпель считает, что история может «схватить уникальную индивиду­ альность» объектов своего изучения не более, чем физика или химия. При этом следует отличать подлинное объяснение от псевдообъяснений, ко­ торые опираются на такие понятия, как энтелехия, историческая мис­ сия, предопределение судьбы. По мнению Гемпеля, объяснения подоб­ ного рода основываются скорее на метафорах, чем на законах, они вы­ ражают образные и эмоциональные впечатления вместо проникновения в фактуальные связи; они подставляют смутные аналогии и интуитивную «приемлемость» на место дедукции из проверяемых утверждений и явля­ ются, следовательно, неприемлемыми в качестве научного объяснения.

Научное объяснение включает в себя следующие элементы:

  • а) эмпирическую проверку предложений, говорящих об определен­ ных условиях;
  • б) эмпирическую проверку универсальных гипотез, на которых осно­ вывается объяснение;
  • в) исследование того, является ли объяснение логически убедительным. Предсказание, в отличие от объяснения, состоит в утверждении о не­ котором будущем событии. Здесь даны исходные условия, а следствие еще не имеет место, но должно быть установлено. Гедель обращает внимание на то, что процедуры в объяснении и предсказании переворачиваются. И можно говорить об их структурном равенстве. Очень редко, однако, объяснения формулируются столь полно, что могут проявить свой предсказательный характер, чаще объяснения неполны. Историческое объяс­ нение также имеет целью показать, что рассматриваемое событие было не просто «делом случая», но ожидалось в силу определенных предше­ ствующих или одновременных условий. Ожидание, на которое ссылают­ ся, не является пророчеством или божественным предсказанием; это рациональное научное предчувствие, основывающееся на предположе­ нии об общих законах.

Гемпель, пытаясь разобраться в причинах того, почему большинство объяснений в истории и социологии не включает утверждения о предпо­лагаемых законах, приходит к следующим выводам. Вопервых, данные законы часто относят к законам социальной психологии и рассматрива­ ют как само собой разумеющиеся. Вовторых, очень трудно бывает сфор­ мулировать лежащие в основе предположения явным образом с доста­точной точностью. Если конкретная революция объясняется с помощью ссылки на возрастающее недовольство со стороны большей части насе­ления определенными доминирующими условиями жизни, ясно, что в этом объяснении предполагается общая регулярность, но мы с трудом можем сформулировать то, какая степень и какая форма недо­вольства предполагается и какими должны быть условия жизни, чтобы произошла революция. Аналогичные замечания применимы ко всем ис­торическим объяснениям в терминах классовой борьбы, экономических или географических условий, интересов определенных групп населения и т.п. Все они основываются на предположении универсальных гипотез, свя­зывающих определенные характеристики индивидуальной жизни или жиз­ ни группы людей с другими, содержание гипотез скрыто в предполагае­мых конкретных объяснениях, его можно реконструировать только весь­ ма приблизительно.

Объяснения в истории могут рассматриваться и как причинные, и как вероятностные. Гемпель более склоняется к тому мнению, что представ­ ляется возможным и оправданным трактовать некоторые объяснения, предлагаемые в истории, как основанные на предположении скорее ве­роятностных гипотез, чем на общих «детерминистических» законах, т.е. законах в форме универсальных условий. Он повторяет вновь и вновь, что объяснения, включающие понятия, не функционирующие в эмпиричес­ки проверяемых гипотезах, такие как «энтелехия» в биологии, «истори­ческое предназначение нации» или «самореализация абсолютного разу­ма» в истории, являются метафорами, не обладающими познавательным содержанием. Поэтому в большинстве случаев объяснительный анализ исторических событий есть лишь набросок объяснения, состоящий из более или менее смутного указания законов и исходных гипотез.

Обращение к столь распространенному методу понимания, по Гемпелю, не эффективно, хотя и обусловлено тем, что историк старается представить изучаемое явление как нечто правдоподобное или «естествен­ ное». В истории, как и везде в эмпирических науках, объяснение явления состоит в подведении его под общие эмпирические законы — таков его общий вывод.

Гемпель также обращает внимание на широко применяемую процеду­ ру интерпретации, приписывания значения, анализу понятий «детерми­нация» и «зависимость». При этом он отмечает, что только установление конкретных законов может наполнить общий тезис научным содержани­ ем, сделать его доступным эмпирической проверке и обеспечить его объяс­ нительной функцией. Гемпель обращает внимание и на то, что истори­ческие исследования часто используют общие законы, установленные в физике, химии, биологии. Например, поражение армии объясняют отсутствием пищи, изменением погоды, болезнями и т.п. Определение дат в истории с помощью годичных колец деревьев основывается на примене­нии определенных биологических закономерностей. Различные методы эмпирической проверки подлинности документов, картин, монет исполь­ зуют физические и химические теории. Однако во всех случаях прошлое никогда не доступно прямому изучению и описанию.

Всячески стараясь подчеркнуть методологическое единство эмпири­ческих наук, Гемпель приходит к двум выводам. Это, вопервых, «нео­правданность разфаничения в эмпирической науке «чистого описания» и «гипотетического обобщения и построения теорий», ибо они нераздель­но связаны в процессе научного познания; вовторых, вывод о несостоя­ тельности попытки установления четких границ между различными обла­ стями научного исследования и автономного развития каждой из областей.

В «Логике объяснения» — другой серьезной работе Карла Гемпеля — утверждается, что объяснить явления в мире нашего опыта — значит от­ветить скорее на вопрос «почему?», чем просто на вопрос «что?». Это одна из важнейших задач любого рационального исследования. Наука все­ гда стремилась выйти за пределы описания и прорваться к объяснению. Акцент на процедуре объяснения — своего рода реакция на тезис, выдви­ нутый первым позитивизмом, в частности О. Контом, который призывал описывать и предсказывать. Но если объяснение — одна из главных задач науки, то в чем же ее характеристики и основные функции?

Объяснение опирается на общие законы. Данное положение Гемпель иллюстрирует тем, что обращает внимание на пример, когда человеку в лодке часть весла, находящаяся под водой, представляется надломанной вверх. Это явление объясняется с помощью общих законов — в основном закона преломления и закона оптической плотности сред: вода обладает большей оптической плотностью, чем воздух. Поэтому вопрос «Почему так происходит?» понимается в смысле: «Согласно каким о/бщим законам так происходит?» Однако вопрос «почему?» может возникать и по отно­ шению к самым общим законам. Например, почему распространение света подчиняется закону преломления? Отвечая на него, представители клас­ сической физики будут руководствоваться волновой теорией света. Таким образом, объяснение закономерности осуществляется на основе подве­ дения ее под другую более общую закономерность. На основе этого Гем­ пель выводит двухчастную структуру объяснения:

  • экспланандум — описание явления;
  • эксплананс — класс предложений, которые приводятся для объяс­ нения данного явления 8 .

Эксплананс, в свою очередь, разбивается на два подкласса: один из них описывает условия; другой — общие законы.

Экспланандум должен быть логически выводим из эксплананса — та­ ково логическое условие адекватности. Эксплананс должен подтверждать­ ся всем имеющимся эмпирическим материалом, должен быть истин­ным— это эмпирическое условие адекватности.

Неполные объяснения опускают часть эксплананса как очевидную. При­ чинные или детерминистские законы отличаются от статистических тем, что последние устанавливают то, что в перспективе определенный про­цент всех случаев, удовлетворяющих данному набору условий, будет со­провождаться явлением определенного типа.

Гемпель прав в том, что принцип причинного объяснения срабатыва­ ет и в естественных, и в общественных науках. Он даже предлагает устра­ нить формальное различие между мотивационным и причинным объяс­ нением. Объяснение действий в терминах мотивов агента иногда рассмат­ривается как особый вид телеологического объяснения. Но термин «телео­ логическое» ошибочен, если он не подразумевает причинного объясне­ния. Тем не менее телеологическое объяснение совершенно необходимо, особенно в биологии, так как оно состоит в объяснении характеристик организма посредством ссылок на определенные цели, которым эти ха­рактеристики служат. Они существенны для сохранения жизни организма или сохранения вида.

Гемпель предпринимает очень любопытное оправдание телеологиче­ ских объяснений. «Возможно, — пишет он, — одной из причин устойчиво­ сти телеологических рассуждений в биологии является плодотворность телеологического подхода как эвристического: биологические исследова­ния, будучи психологически мотивированы телеологической ориентаци­ей в плане поиска целей в природе, часто приводят к важным результа­там, которые могут быть выражены с помощью нетелеологической тер, минологии и которые увеличивают наше научное знание причинных свя­зей между биологическими явлениями. <...> Другой аспект обращения к телеологическим рассуждениям — их антропоморфный характер. Телеоло­ гическое объяснение заставляет нас почувствовать, что мы действитель­но понимаем объясняемое явление, так как оно рассматривается в по­нятиях цели и задачи, с которыми мы знакомы из нашего собственного опыта целесообразного поведения» 9 .

А вот понимание процедуры объяснения как сведения чегото незнако­мого к знакомому, по мнению автора, ошибочно. Ссылка на незнакомые нам гравитационные поля представляет собой существенный элемент объяс­ нения. Гемпель уделяет особое внимание понятию эмерджентности, исполь­ зуемому для характеристики явлений как «новых» и неожиданных в психо­ логическом смысле, и как необъяснимых, непредсказуемых — в теорети­ческом. Однако с ученым можно не согласиться в той части его выводов, когда он утверждает, что «эмерджентность какойлибо характеристики яв­ления не есть онтологическое свойство самого явления; скорее это показа­ тель пределов нашего знания в данное время; следовательно, он имеет относительный характер, а не абсолютный» 10 . На самом деле эмерджент­ность в значении принципиальной непредсказуемости и неопределенности укоренена бытийственно. Она может быть понята как неустранимый атри­ бут универсума, который располагает такого рода объектами, сложность которых, а также траектория их поведения принципиально непредсказуе­ мы. Они вариативны в весьма широких пределах.

Логикоконцептуальное наследие мыслителя богато и еще ждет свое­го освоения и полноценного использования в контексте эпистемологии и философии науки. Для современников Гемпель был самым последним, долгое время остававшимся в живых, членом Венского кружка. Он про­ жил до 92 лет и умер от пневмонии.

Австрийский логик и математик Курт Гедель (1906—1978), занимаясь математической логикой, теорией множеств, теорией моделей, пришел к важнейшему результату — доказательству неполноты достаточно бога­тых непротиворечивых формальных систем. Он показал, что в таких сис­ темах имеются правильно построенные предложения, которые в рамках этих систем не могут быть ни доказаны, ни опровергнуты. В сокровищни­ це интеллектуального наследия современников оказалась сформулиро­ ванная им в 1931 г. известная теорема о неполноте. Она гласит: если фор­ мальная система непротиворечива, то она неполна.

, Поскольку в любом языке существуют истинные недоказуемые выс­ казывания, то вторая его теорема утверждает: если формальная система непротиворечива, то невозможно доказать ее непротиворечивость средства­ ми, формализуемыми в этой системе. Данные выводы обосновывают прин­ ципиальную невозможность полной формализации научного знания в целом. Косвенным образом они приводят к опровержению и переосмыс­лению тех основных установок второго этапа философии науки, согласно которым научное знание после соответствующих операций очищения дол­жно предстать в виде единой унифицированной модели, изложенной сред­ ствами научного языка.

В связи с этим весьма интересны комментарии известного математика С. Клини по отношению к теореме Геделя. Мы видим, подчеркивал С. Кли ни, что в формальной системе заложена как бы невыговоренная фор­ мальными средствами информация, что «любая формальная система со­ держит неразрешимое предположение, выражающее значение заранее указанного предиката для аргумента, зависящего от данной системы»". Поэтому эта теорема показывает, что формализация не может быть пол­ ностью выполнена, вследствие чего теорема может считаться первым шагом в изучении надформалистичности систем. С другой стороны, по­ средством данной теоремы Геделем проводится «сведение классической логики к интуиционистской» 12 .

Э. Нагель видит основной результат теоремы о неполноте в том, что Гедель показывает невозможность математического доказательства непро­ тиворечивости любой системы, тем самым указывая на некоторую прин­ципиальную ограниченность возможностей аксиоматического метода как такового. Он показывает, что система PrincipaMathematica , как и всякая иная система, средствами которой можно построить арифметику, суще­ ственно неполна. Это значит, что для любой данной непротиворечивой системы арифметических аксиом имеются истинные арифметические предложения, не выводимые из аксиом этой системы. Таким образом, теорема Геделя показывает, что никакое расширение арифметической системы не может сделать ее полной 13 .

Г. Брутян, анализируя теорему К. Геделя, обращает особое внимание на то, что «для всякой системы аксиом теории множеств всегда найдутся конкретные утверждения, которые верны, но из этой системы аксиом не вытекают. Именно то и утверждает теорема Геделя, и не только в отно­ шении аксиоматической арифметики» 14 .

Итак, невозможность существования полных формализуемых систем, недостаточность математического доказательства и, как следствие, не­ возможность непротиворечивых систем — вот суть революционных выво­ дов теоремы Геделя в контексте логики и эпистемологии. В переводе на язык традиционной метафизики они лишь подтверждают то, что развитие бесконечно, а универсум как систему формализовать полностью, непро­тиворечивым образом и без остатка нельзя. Развитие потенциально обре­менено новообразованиями, не содержащимися в предшествующем кон­ тинууме.

Литература

  1. Гемпель К.Г. Логика объяснения. М., 1998. С. 730.
  2. См.: Хинтикка Я., Ниинилуото И. Теоретические термины и их Рамсейэлимпнацпя: Очерк по логике науки // Философские науки. 1973. № 1.
  3. Гемпель К.Г. Указ. соч. С. 9.
  4. Там же. С. 16.
  5. Там же. С, 14.
  6. Там же. С. 25.
  7. Там же. С. 2627. 3 Там же. С. 9091.
  8. Там же. С. 103.
  9. Там же. С. 111.
  10. Клина С. Математическая логика. М.. 1973. С. 73.
  11. Там же. С. 326, 308.
  12. Нагель Э., Ньюмен Д. Теорема Геделя. М., 1970.
  13. Брутян Г. А. Письмо Курта Геделя //Вопросы философии. 1984. № 12. С. 125.

Тема 27. Язык как знаковая реальность

Синхронные и диахронные способы передачи опыта. Коммуникация и трансляция. — Язык как знаковая реальность. — Мир языка. — Объектязык и субъектязык. — Язык науки. — Проблема классифика­ ции языков научной теории. — Знак и значение. — Взаимосвязь языка и мышления. — Гипотеза именного происхождения языка. — Бытие язы­ ка. — М. Бахтин о специфике предложений и высказываний.

Французский философ Мишель Фуко (19261984) в своем известном произведении «Слова и вещи» обратился к современникам с будоража­ щими мышление и воображение вопросами: «Что такое язык? Говорит ли все то, что безмолвствует в мире в наших жестах, во всей загадочной символике нашего поведения, в наших снах и наших болезнях, — говорит ли все это и на каком языке, сообразно какой грамматике? Все ли способно к означению... Каково отношение между языком и бытием...» В этих вопросах представлена не только «археология знания» самого М. Фуко, в них заложена программа комплексного исследования языка силами уче­ ных разных направлений. Уже сейчас очевидно, что известное утвержде­ние Витгенштейна «Мир — это язык» и библейское «В начале было Сло­ во», а также герметическое «Слово сильнее оружия» наделяют непрехо­ дящей значимостью проблемы, связанные с выявлением статуса языка, охватывая смысловые поля эпистемологии, религии, тайной мудрости древних. Совершенно очевидно, что в любой момент существования об­ щество нуждается в специальном означающем механизме. Он может быть представлен двумя способами передачи опыта: в синхронном оперативном адресном языковом общении как средстве согласования деятельности индивидов и в общении диахронном как средстве передачи от поколения к поколению наличной суммы информации, «суммы обстоятельств». За первым типом общения закрепилось название коммуникация, за вторым — трансляция. Различие между коммуникацией и трансляцией весьма суще­ственно. Основной режим коммуникации — отрицательная обратная связь, т.е. коррекция программ, известных двум сторонам общения. Здесь язык выступает как самостоятельная сила. Основной режим трансляции — пе­ редача программ, известных одной стороне общения и неизвестных дру­гой. Язык функционирует как «прозрачное средство» выражения мысли. Знание в традиционном смысле связано с трансляцией, а не с коммуни­ кацией. Оба типа общения предполагают знак и используют язык как ос­ новную, всегда сопутствующую социальности знаковую реальность.

В хрестоматийном смысле язык — это знаковая реальность, система знаков, служащая средством человеческого общения. Он является специ­ фическим средством хранения, передачи информации, а также средством управления человеческим поведением. И если онтология озабочена необ­ ходимостью объяснить происхождение языка, то эпистемология — про­ блемой «как язык зацепляет мир» (что, впрочем, есть оборотная сторо­ на вопроса «как возможно человеческое познание?»).

Понять знаковую природу языка можно из факта недостаточности био­ логического кодирования. Социальность, проявляющаяся как отношение людей по поводу вещей и отношение людей по поводу людей, не ассими­ лируется генами. Люди вынуждены использовать внебиологические сред­ ства воспроизведения социальности в смене поколений. Знак и есть свое­ образная «наследственная сущность» внебиологического социального ко­ дирования, обеспечивающая трансляцию всего тс>го, что необходимо об­ ществу, но не может быть передано по биокоду.

Язык — явление общественное. Он никем не придумывается и не изоб­ ретается, а стихийно становится вместе с социальностью, человеческим колле кривом. В языке задаются и отражаются требования социальности. Разве может быть значим язык, произвольно сконструированный отдель­ ным человеком? Как продукт творчества единичного индивида язык — это бессмыслица. Он не имеет всеобщности и поэтому часто воспринима­ ется как тарабарщина. «Язык есть практическое, существующее для дру­ гих людей и лишь тем самым... и для меня самого, действительное сознание», «язык так же древен, как и сознание», «язык есть непосредствен­ ная действительность мысли», — гласят известные классические положе­ ния. И они во многом справедливы. Различия в условиях человеческой жиз­ недеятельности неизбежно находят отражение в языке. В связи с особыми практическими потребностями и различными природными и социально экономическими условиями язык приобретает такую характеристику, как избирательность. Именно слабая связь с реальностью и практической де­ятельностью считается недостатком лингвистики и логической семанти­ ки, стремящихся к объяснению механизмов функционирования языка.

У народов Крайнего Севера, например, существует спецификация для названий снега и отсутствует таковая для названий цветковых растений, не имеющих в их жизни важного значения. Отсюда понятно стремление к изучению прагматических аспектов функционирования языка.

Язык выступает в качестве необходимого связующего звена между прак­ тикой и сознанием. Он воспроизводит реальность, означая и закрепляя в чередовании знаков информацию о тех связях и отношениях вещей, ко­ торые вычленились в процессе взаимодействия «мир — человек».

Благодаря употреблению знаков, мир внешних предметов перемещает­ся в другое измерение и предстает как универсум знаковых моделей. Начи­ ная со стоицизма, как отмечает М. Фуко, система знаков была троичной, в ней различалось означающее, означаемое и «случай». С XVII в. диспозиция знаков становится бинарной, поскольку она определяется связью означа­ ющих» и означаемого. Язык, существующий в своем свободном, исходном бытии как письмо, как клеймо на вещах, как примета мира, порождает две другие формы. Выше исходного слоя располагаются комментарии, ис­пользующие имеющиеся знаки, но в новом употреблении, а ниже — текст, примат которого предполагается комментарием. Начиная с XVII в. остро встает проблема: как знак может быть связан с тем, что он означает? Клас­ сическая эпоха на этот вопрос пытается ответить анализом представлений, а современная указывает на анализ смысла и значения. Тем самым язык оказывается ничем иным, как особым случаем представления (для людей классической эпохи) и значения (для нас) 1 .

Ф. де Соссюр характеризовал языковую реальность как единство про­ тивоположных сторон: знака и значения, языка и речи, социального и индивидуального. Двуединая природа языка, или двуслойность его струк­ туры, указывает на его предметность и операциональность. Словесные знаки фиксируют предмет и «одевают» мысли. Функция фиксатора ч опе­ ратора является общей для всех типов языков, как естественных, так и искусственных.

Для любого лингвиста очевидно, что в языке присутствуют формы, явно принадлежащие только специфической материи языка. &гим во мно­ гом объясняется различный грамматический строй языка. Можно гово­ рить, что мир живого языка представляет собой относительно автоном­ную иерархическую систему, элементами которой выступают и звукоти пы, и фонемы, и морфемы, и лексемы, а структурными принципами — алгоритмы человеческой речи. Вычленение, разделение, упорядочивание, оценка — это сфера духовного преобразования. Языковые средства, обращенные на то, чтобы сформулировать представление или понятие о пред­ мете, придают явлениям при их осмыслении определенную направлен­ ность. И если при использовании материальных орудий на практике про­ исходят материальные предметные изменения, то при использовании язы­ ка субъект также меняет ситуацию. Он переводит ее из одной смысловой формы в другую. Даже когда всего лишь переориентируется направлен ч ность внимания говорящего, движение в смысловом поле содержания весьма заметно.

Этот факт наиболее очевиден в игровом общении. В игре ребенок пере­ носит значение одной вещи на другую. Палочка становится лошадью, на ней, а не на настоящей лошади, скачет ребенок. Однако такой перенос значения есть выражение слабости ребенка, так как он заставляет одну вещь воздействовать на другую идеально, только в смысловом поле. В ряде патологий сознание утрачивает способность переиначивать ситуацию в смысловом плане, преобразовывать ее, двигаться в смысловых изменени­ ях и возвращаться в мир реальной предметности. Мышление больных за­ стревает в ситуации, не видя ее условности, оно не в состоянии заце­ питься за действительные связи. Все это лишний раз подчеркивает огром­ ное значение идеальных преобразований.

Язык как практическое сознание соединяет в единое целое знание объективного (объектязык) и знание субъективного (субъектязык). Объектязык и субъектязык актуализируют себя в речевой деятельности. В результате возникает трехчленная формула: (объектязык » речевая дея­ тельность » субъектязык). Первое (объектязык) понимается как часть социальной знаковой деятельности, существующей независимо от инди­ вида и втягиваемой в сферу индивидуальной речевой деятельности. Субъ­ ектязык есть непосредственная личностная оболочка мысли, представ­ ляющая собой своеобразную речеоперативную модель ситуации. Опери­ рование с объектязыком, хранящимся в книгах, памяти компьютеров и прочих материальных формах, позволяет оперировать с информацией в «чистом виде» без примеси впечатлений интерпретатора и издержек рече­ вых преобразований. Субъектязык как подлинная действительность мыс­ ли — это индивидуальный и субъективный перевод объектязыка. Он со­ вершается в актах речи, в системе высказываний. Степень адекватности такого перевода имеет широкую шкалу приближений, поскольку она за­ висит от индивидуального опыта, характеристик личности, богатства ее связей с миром культуры.

Подразделение языка на объектязык и субъектязык, как отмечает Д. Пивоваров, в значительной мере снимает коварный вопрос, можно ли мыслить несуществующие объекты и где искать их референты. Несуще­ ствующий объект («круглый квадрат») — плод речевых процедур со знака­ми объектязыка. Сначала он преобразуется индивидом в знаковый субъек­ тивный образ, а потом возвращается в состав объектязыка, где и стано­ вится референтом несуществующего объекта, и даже «фактом» обще­ ственного сознания. Объектязык— онтология для субъектязыка 2 .

Язык является необходимым посредником научного познания. И это обусловливает две проблемы. Вопервых, стремление сделать язык нейтральным, отшлифовать его, лишить индивидуальности, чтобы он мог стать точным отражением онтологии. Идеал такой системы закреплен в пози­тивистской мечте о языке как копии мира. Подобная установка стала ос­ новным программным требованием Венского кружка. Вовторых, стрем­ ление обнаружить всеобщность независимой от грамматики, так называ­ емой глубинной логики языка. Речь идет не о том, чтобы построить некий всеобщий язык, как то предполагалось в классическую эпоху, но о том, чтобы распредметить формы и связи мышления вообще вне какоголибо единичного языка.

Однако истины дискурса (речемысли) оказываются в «плену» мента­ литета. Язык, став плотной исторической реальностью, образует собой вместилище традиций, привычек, темного духа народа, вбирает в себя роковую память. Выражая свои мысли словами, над которыми они не властны, используя словесные формы, изменения которых довлеют над ними, люди полагают, что их речь повинуется им, в то время как они сами подчиняются ее требованиям. Все это подталкивает к выявлению языка в собственном бытии. В современном мышлении методы интерпре­ тации, как считает М. Фуко, противостоят приемам формализации: пер­ вые — с претензией заставить язык говорить из собственных глубин, при­ близиться к тому, что говорится в нем, но без его участия; вторые — с претензией контролировать всякий возможный язык, обуздать его посред­ ством закона, определяющего то, что возможно сказать. Обе ветви столь современны нам, что невозможно поставить вопрос о простом выборе междупрошлым, которое верило в смысл, и настоящим, которое от­ крыло означающее 3 .

Язык изучается многими дисциплинами. Лингвистика, логика, психо­логия, антропология, семиотика предлагают свои данные к обобщению в философской теории. Под языком прежде всего понимается естествен­ ный человеческий язык в противоположность искусственному, формали­ зованному языку или языку животных. Когда употребляют термин «язык», то, как правило, различают два оттенка его значения. Первый — язык как класс знаковых систем, средоточие универсальных свойств всех конкрет­ных языков. И второй — язык как этническая или идиоэтническая знако­ вая система, используемая в некотором социуме в данное время и в оп­ ределенных пространственных границах.

О языке науки говорят, имея в виду специфический понятийный аппа­рат научной теории и приемлемые в ней средства доказательства. При этом остается проблема более точного исследования выразительных возмож­ностей языка, а также достаточно четкое осознавание, какие предпосыл­ки, идеализации и гипотезы допускаются, когда ученые принимают тот или иной язык. Следует разбираться и в допускающих способностях язы­ ка, т.е. речь идет о той принципиальной возможности, в рамках которой мы чтото можем, а чтото и не можем выразить посредством данного языка. С этой точки зрения сам процесс продвижения к истине есть также и своеобразная успешность «выразительных возможностей языка».

Многие ученые считают, что само развитие науки непосредственно связано с развитием языковых средств выражения, с выработкой более совершенного языка и с переводом знаний с прежнего языка на новый. Ученые говорят об эмпирическом и теоретическом языках, языке на­ блюдений и описаний, количественных языках. Языки, используемые в ходе эксперимента, называются экспериментальными. В науке четко про­ является тенденция перехода от использования языка наблюдений к экс­ периментальному языку, или языку эксперимента. Убедительным приме­ ром тому служит язык современной физики, который содержит в себе термины, обозначающие явления и свойства, само существование кото­ рых было установлено в ходе проведения различных экспериментов.

В философии и методологии науки обращалось особое внимание на логическое упорядочивание и сжатое описание фактов. Вместе с тем оче­ видно, что реализация языковой функции упорядочивания и логической концентрации, сжатого описания фактического матриада ведет к значи­ тельной трансформации в смысловом семантическом континууме, к опре­ деленному пересмотру самого события или цепочки событий. Это, в свою очередь, высвечивает новое содержание, первоначально погруженное в «море» фактов. Когда описательные языки содержат в себе претензию ука­ зывать на закономерности, объединяющие данные факты, то в таком случае говорят о помологических языках.

Столь многообразная спецификация различных типов языков вызва­ ла к жизни проблему классификации языков научной теории. Одним из ее плодотворных решений было заключение о классификации языков на­учной теории на основе ее внутренней структуры. Таким образом, язы­ки стали различаться с учетом того, в какой из подсистем теории они преимущественно используются. В связи с этим выделяются следующие классы языков:

  1. Ассерторический — язык утверждения. С его помощью формулируются основные утверждения данной теории. Ассертори­ ческие языки делятся на формализованные и неформализованные. Примерами первых служат любые формальные логические языки. Примерами вторых — фрагменты естественных языков, содержа­ щих утвердительные предположения, дополненные научными тер­ минами.
  2. Модельный язык, который служит для построения моделей и других элементов модельнорепрезентативной подсистемы. Эти языки имеют развитые средства описания и также подразделяются на формализованные и неформализованные. Формализованные ос­новываются на использовании средств математической символики.
  3. Процедурный язык, занимающий подчиненный ранг клас­сификации и служащий для описания измерительных, эксперимен­ тальных процедур, а также правил преобразования языковых вы­ ражений, процессов постановки и решения задач. Особенностью процедурных языков является однозначность предписаний.
  4. Аксео логический язык, создающий возможность опи­ сания различных оценок элементов теории, располагает средства­ ми сравнения процессов и процедур в структуре самой научной теории.
  5. Эротетический язык, который ответственен за форму­лировку вопросов, проблем, задач или заданий.
  6. Эвристический язык, осуществляющий описание эври­ стической части теории, т.е. исследовательского поиска в условиях неопределенности. Именно с помощью эвристических языков про­ изводится столь важная процедура, как постановка проблемы.

Такая развитая классификация подтверждает тенденцию усложнения языка науки.

Знак и значение — осевые составляющие языка. В науке под значением понимается смысловое содержание слова. Значение предполагает наличие системы определенных смыслообразующих констант, обеспечивающих относительное постоянство структуры речевой деятельности и ее при­ надлежность к тому или иному классу предметов. В логике или семиотике под значением языкового выражения понимают тот предмет или класс предметов, который называется или обозначается этим выражением, а под смыслом выражения — его мыслительное содержание.

Знак определяется как материальный предмет (явление, событие), выступающий в качестве представителя некоего другого предмета и ис­ пользуемый для приобретения, хранения, переработки и передачи ин­формации. Языковой знак квалифицируют как материальноидеальное образование, репрезентирующее предмет, свойство, отношение действи­ тельности. Совокупность данных знаков, их особым образом организо­ванная знаковая система и образует язык.

Не менее острой проблемой оказывается вопрос о связи мышления с формами своего выражения в языке. Взаимосвязь языка и мышления при­ знается самыми различными лингвистическими и философскими направ­ лениями. Однако вопрос о характере связи и о той роли, которую играет каждое из этих явлений в процессе взаимодействия, решается поразному.

Тот факт, что мышление манифестируется посредством многочис­ ленных языков, существенно отличающихся друг от друга, послужил ос­ нованием для теорий, согласно которым язык является определяющим по отношению к мышлению. Такова точка зрения Гумбольдта и неогум больдианства в его двух ветвях: американской и европейской. По Гумболь­ дту, деятельность мышления и языка представляет собой неразрывное единство, однако определяющая роль отводится языку. Если мы согла­симся с Гумбольдтом и признаем, что язык определяет и формирует мышление, то, коль скоро языки разных народов различны, невозмо­жен, исходя из предположения Гумбольдта, единый строй мышления. Следствием такой теории является отрицание общечеловече­ ского характера мышления, т.е. отрицание общего для всех живущих на Земле универсальнопонятийного логического строя мышления. Од­нако историческая практика фиксирует общность понятийного мышле­ ния для всех современных народов, несмотря на различия в языках. Язык отягощает мысль не только наличием материальнознакового элемента, на что всегда обращалось особое внимание, но и коллективными, интер­ субъективными требованиями к ней. В живом процессе общения имеются смысловые всеобщие для сознания моменты: передается предметная информация, выражается оценка, содержится обращение — все это необыкновенно важные вехи поисковой деятельности мышления и про­ цесса целеобразования.

Для логического позитивизма свойственна позиция, абсолютизирую­ щая самодостаточность языка. Неопозитивизм признает язык в качестве единственно данной человеку реальности, и все философские пробле­ мы, по мнению неопозитивистов, возникают в результате непонимания языка, его неправильного употребления. Для их решения достаточно опи­сать и обосновать основные требования экспликации языковых структур.

Вместе с тем не мир зависим от «языковой картины», а язык есть отражение мира естественного и мира искусственного. Очень хорошо та­ кая взаимосвязь видна в тех случаях, когда тот или иной язык в силу опре­ деленных исторических причин получает распространение в иных райо­нах земного шара. Например, языковая картина, сложившаяся в испанс­ ком языке на родине его носителей, т.е. на Пиренейском полуострове, после завоевания Америки испанцами стала претерпевать существенные изменения. Зафиксированные ранее в лексике значения стали приводить­ ся в соответствие с новыми природными и социальноэкономическими условиями Южной Америки, в которой оказались носители испанского языка. В результате между лексическими системами испанского языка на Пиренейском полуострове и в Южной Америке возникли значительные различия. Сопровождались ли эти сдвиги столь очевидными различиями в универсалиях мышления? Вряд ли.

Язык и мышление образуют диалектически противоречивое единство. Они обусловливают друг друга, что порождает известную форму­ лу: «Как нет языка без мышления, так не бывает и мышления без языка». В ней, в свою очередь, закреплена тенденция сводить процесс мышления только к вербальному языку и убеждение, что мысли человека могут су­ществовать только на базе языкового материала, в форме отдельных слов и выражений. Вербалисты — сторонники существования мышления толь­ ко на базе языка — связывают мысль с ее звуковым комплексом. Однако еще Л. Выгодский замечал: «Речевое мышление не исчерпывает ни всех форм мысли, ни всех форм речи. Есть большая часть мышления, которая не будет иметь непосредственного отношения к речевому мышлению. Сюда следует отнести инструментальное и техническое мышление и вообще всю область так называемого практического интеллекта...» 4.

Исследователи выделяют невербализированное, визуальное мышле­ние и показывают, что мышление без слов так же возможно, как и мыш­ление на базе слов. Словесное мышление — это только один из типов мышления. «Не все говорящие мыслят», — вспоминается в связи с этим сентенция, часто адресуемая уникальному существу — попугаю. И если бы слова в полной мере представляли процесс мышления, тогда воис­тину «великий болтун был бы великим мыслителем». А патологии нейрофизиологических процессов, когда человек «работает на подкорке», вскрывали бы неизведанные глубины мышления. Современные исследо­ватели вопроса соотношения мышления и языка закрепляют определя­ющую роль за мышлением. Язык представляет собой относительно самостоятельное явление, обладающее внутренними законами и собствен­ ной организацией.

Существует гипотеза об именном происхождении языка. Она основыва­ ется на признании в качестве основы появления языка коллективной де­ятельности и опирается на трудовую теорию антропосоциогенеза. Любая сложная ситуация в жизнедеятельности, например охота на дикого зве­ря, для ее благополучного исхода требовала фиксированного разделения индивидов на группы и закрепления за ними с помощью имени част­ ных операций. В психике первобытного человека устанавливалась прочная рефлекторная связь между определенной трудовой ситуацией и опреде­ ленным звуком — именем. Там, где не было имениадреса, совместная деятельность была невозможна. Имяадрес выступало в качестве ключе­ вой структуры языка, средства распределения и фиксации социальных ролей. Имя выглядело носителем социальности, а определенный в имени чело­век— временным его исполнителем.

Гипотеза об именном происхождении языка дает возможность по но­вому взглянуть и на современный процесс освоения человеком достиже­ний культуры. Он распадается на три типа: личностноименной, профес­ сиональноименной и универсальнопонятийный 5 . По л и ч н о с т н о именным правилам человек приобщается к социальной деятельно­ сти через вечное имя — различитель. Человек отождествляет себя с пред­ шествующими носителями данного имени и целиком растворяется в тех социальных ролях и обязанностях, которые передаются ему с именем. Например, быть матерью, отцом, сыном, дочерью, старейшиной рода, Папой Римским — эти имена заставляют индивида жестко следовать отве­ денным социальным ролям.

Профессионально именные правила включают чело­ века в социальную деятельность по профессиональной составляющей, которую он осваивает, подражая деятельности старших: учитель, уче­ник, врач, военачальник, прислуга и т.п.

Универсальнопонятийный тип обеспечивает вхожде­ние в жизнь и социальную деятельность по универсальной «гражданской» составляющей. Опираясь на универсальнопонятийный тип, человек сам себя распредмечивает, реализует, дает возможные выходы своим лично­ стным качествам. Здесь он может выступать от имени любой профессии или любого личного имени.

С точки зрения исторического возраста личностноименной тип — наи­ более древняя знаковая структура. Профессиональный тип мышления пред­ ставляет собой традиционный тип культуры, более распространенный на Востоке и поддерживаемый такой структурой, как кастовость. Универ­ сальнопонятийный способ освоения культуры — наиболее молодой, он. характерен в основном для европейского типа мышления.

Каким образом взаимоотносятся слова и мысли, однозначно сказать невозможно. Мысли, бесспорно, есть внутренние, свернутые программы слов или импульсы вербального процесса, но они также и состояния моз­ га, которые достаточно явно фиксируются. Так, в ситуации крайнего пе­ ревозбуждения мысли агрессивны, а, напротив, в ситуации депрессий мысль не обладает энергетической силой, способной заставить человека эффективно работать и действовать. В ситуации усталости или переутомле­ ния можно наблюдать леность мысли, которая, впрочем, очевидна и при других показателях, например, при приливе в кору головного мозга кро­ ви, что часто сопровождает процесс обильной еды. Все это говорит о вли­ янии физиологии на мыслительную деятельность. Но как известно еще с древности, со времен постановки психофизиологической проблемы, к физиологии все быть сведено не может.

Универсальным элементом любого языка является его категориаль­ная структура. Терминологические обличил могут быть весьма различ­ ны, однако все они смысловым образом воссоздают категориальный слой языка, иначе говоря, относят все многообразие лексикопредметного выражения по ведомству инвариантных для человеческого мышления категорий. Это могут быть категории необходимости, возможности, мо­ дальности, случайности, причинности, детерминации, феноменально­ сти и пр. Тогда лексикопредметное воплощение содержания, т.е. выра­ жение его в словах и словосочетаниях, оказывается языковой оболоч­ кой, а категориальнологическое 1 наполнение есть глубинное содержа­ ние языковых форм.

Язык науки, надстраиваясь над естественным языком, в свою очередь подчинен определенной иерархии, которая обусловлена иерархичностью самого научного знания. Многообразные науки, среди которых социаль­ ногуманитарные, естественные, технические, психологические и логи­ коматематические науки имеют самостоятельные предметные сферы, предопределяют и необходимость существования специфических языков. Язык — это способ объективированного выражения содержания науки. Как знаковая система, язык создан или создается (в случае возникновения новой дисциплинарной области, что сейчас не редкое явление в связи с процессами компьютеризации) с учетом потребностей данной дисципли­ нарной области и служит эффективным средством мышления.

Наиболее распространенные пути создания искусственных языков сво­ дятся, вопервых, к терминологизации слов естественного языка, и, во вторых, к калькированию терминов иноязычного происхождения. Одна­ ко доступ к реальности на основе знаковой системы, на основе понима­ ния культуры как гипертекста рождает проблему «непереводимости» язы­ ков. Язык не всегда располагает адекватными средствами воспроизведения альтернативного опыта, в базовой лексике языка могут отсутствовать те или иные символические фрагменты.

Остроту данной проблемы в большей мере почувствовал О. Шпенглер, сформулировав парадокс понимания чужой культуры: если будем ее перево­ дить, то что от нее останется, а если не будем — то как ее понимать! Выход может быть найдет при условии разведения трех плоскостей бытия языка.

Первая предполагает существование языка в сознании членов ре­чевого коллектива в виде системы эталонных элементов, используемых говорящими с, целью передачи желаемого смысла, а слу­шающими — с целью распознавания и овладевания смыслом ре­ чевой ткани.

Вторая плоскость предполагает существование языка во множе­стве текстов, которые допускают абстрагирующую деятельность сознания всех членов речевого коллектива, всех представителей культуры, одним словом, могут быть распредмечены и актуализи­рованы в заложенных в них смыслах.

Третья форма бытия языка предполагает его существование во мно , жестве лингвистических правил, в учебниках, словарях, грамма­тиках, во всем том арсенале, что требуется при глубоком изуче­нии своего языка или знакомстве с чужим. В этом аспекте язык выступает как предмет научной реконструкции и описания. До недавнего времени считалось, что необходимым элементом, фор­мулирующим корпус текстов, являются предложения. Лингвисты были единодушны в оценке предложения как единицы текста или речи. Ибо предложение обеспечивало переход от плоскости обитания языка как зна­ ковой конструкции в плоскость смыслообразования, в мир общения. Вместе с тем очевидно, что за пределами отдельно взятых предложений суще­ствует и проявляется множество разнообразных смыслообразующих эле­ментов. И можно ли свести глобальность и могущество языка только к деятельности по построению предложений? Поэтому М. Бахтин обратил внимание на другую форму языка— форму высказывания конкретных участников речевой деятельности 6 . В отличие от предложений, высказыва­ ния привязаны к конкретной сфере деятельности не только содержани­ем, но и стилем, отбором лексических средств, фразеологией, компози­ цией. И каждая сфера вырабатывает свои типы высказываний, придержи­ вается их и характеризует ими речевую деятельность своего сообщества. Предложения имеют грамматическую законченность, но ими нельзя об­мениваться; высказываниями, напротив, обмениваться необходимо. Гра­ ницы предложения никак не определяются сменой речевых субъектов. Вы­ сказывание же сплошь сконцентрировано на индивидуальности субъекта либо на той функции, которая для него репрезентативна. Именно по­средством высказывания определяется речевая воля говорящего. Именно высказывание содержит тот экспрессивный момент, который отсутствует у предложения как у единицы языка. Высказывание характеризуется не только и не столько словарной формой, но прежде всего «стилистиче­ским ореолом». И что наиболее существенно, так это «ответственность» каждого последующего высказывания за предшествующие ему высказы­вания, ибо они характеризуются также предметносмысловой исчерпан­ностью темы высказывания и претендуют на целостность, а следователь­но — непротиворечивость, антиэклектичность и упорядоченность. В этом контексте видна организующая дискурс (мыслеречь) функция высказы­вания, в отличие от ассоциативного речевого потока, не сопровождаемо­го замыслом и речевой волей говорящего.

Существенным признаком высказывания является его обращенность к адресату и учет жанровой «концепции адресата», который должен быть многосторонним: это и осведомленность адресата о предмете высказыва­ния, и приоритеты речевых стилей, и возможности смыслообразования, и допустимая степень эмоциональности. Казалось бы, преимуществом обладают объектнонейтральные высказывания. Однако последние, ниве­лируя индивидуальность адресата, преодолевая ограничения фамильяр­ ных и интимных жанров, тем не менее работают с адресатом как абст­ рактным собирательным персонажем, общение с которым необходимо дистанцировано.

Эти и многие другие аспекты функционирования языка показывают, насколько тесна его связь с коллективной ментальностью, с сознанием индивида, с деятельностными ориентациями сообщества. Для философии науки принципиально важным остается изучение специфики языка как эффективного средства репрезентации, кодирования базовой когнитив­ ной системы, выяснения специфики научного дискурса и взаимосвязи языковых и внеязыковых механизмов построения смысла. Острота про­блемы соотношения формальных языковых конструкций и действитель­ ности, аналитичности и синтетичности высказываний остается. Представ­ ление об универсальной репрезентативности формализованных языков, об их идеальности изобилует парадоксальными конструкциями. Оно вы­ зывает к жизни альтернативную концепцию репрезентации (представле­ ния предметности), указывающую на то, что отношение языковых струк­тур к внешнему .миру не сводится лишь к обозначению, указанию, коди­ рованию. Оно предполагает более тонкие смыслообразующие ходы и тро­ пы, позволяющие плодотворно использовать все возможности языка для обогащения содержания эпистемологического анализа.

Литература

  1. См.: Фуко М. Слова и вещи. СПб., 1994. С. 13, 7879.
  2. См.: Пивоваров Д.В. Проблема носителя идеального образа. Свердловск, 1986. С. 107.
  3. См.: Фуко М. Указ. соч. С. 323.
  4. Выготский Л. Мышление и речь. М.; Л. 1934. С. 95.
  5. См.: Петров М. Язык, знак, культура. М., 1991.
  6. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 237280.

Тема 28. Что такое критицизм? Что такое рационализм? Карл Поппер

Критический рационализм. — Проблема демаркации (разделения) на­ уки. — Альтернатива верификации — фальсификация. — Принцип фаппибилизма. — Критицизм в общем смысле. — Рациональность как характеристика критицизма. — Взаимосвязь эпистемологии и соци­ альной философии. — Оценка фаппибилизма Лакатосом. — Ограни­чения рациональности. — Поппер о трех мирах. — Автономия эпис­ темологии.

Методологические идеи Карла Поппера (19021994) составили основу влиятельного направления западной философии — критического рационализма. Рационализм выступает и как характеристика научного знания, и как способ поведения ученых в исследовательском процессе. Критичес­ кий рационализм провозглашает принцип бескомпромиссной критики, принципиальной гипотетичности знания, ибо претензия на обладание абсолютной истиной нерациональна.

К. Поппера часто объединяют с неопозитивистской традицией, хотя он, как и Л. Витгенштейн, не был связан с деятельностью Венского круж­ ка. Эта легенда развенчивается К. Поппером в «Ответе моим критикам», а в «Автобиографии» он взял на себя ответственность за «смерть» неопо­ зитивизма. Отто Нейрат не зря назвал Поппера официальным оппонен­том Венского кружка. В противовес аналитикам К. Поппер так говорил о сути своей программы: «Хватит копаться в словах и смыслах, важно ра­зобраться в критикуемых теориях, обоснованиях и их ценности».

В центре внимания К. Поппера как философа науки находится про­блема роста научного знания. Ее решение в качестве первого шага пред­ полагает проведение демаркации, разграничения науки и ненауки. Источ­ ники сообщают, что сам термин «демаркация» был введен К. Поппером, чтобы очертить границы науки. «Я хотел провести различие между наукой и псевдонаукой, — пишет он, — прекрасно зная, что наука часто ошиба­ется и что псевдонаука может случайно натолкнуться на истину» 1 . Про­ блема демаркации (разделения) науки и ненауки вызвана желанием осво­ бодить науку от иррациональных мифообразований и квазинаучных явле­ ний, экзистенциальных предпосьшок, идеологических наслоений. Однако демаркация, понимаемая достаточно широко, связана с нахождением критерия, позволяющего провести разграничение эмпирических наук от математики, логики и метафизики. Критерий демаркации не отождествим с отношениями истинности или ложности, он лишь определяет сферу принадлежности науки к той или иной области. Индуктивная логика не устанавливает подходящего отличительного признака и подходящего кри­ терия демаркации. Критерии демаркации следует рассматривать как выд­ вижение соглашения или конвенции, отмечает К. Поппер 2 .

Уязвимым пунктом одного из критериев науки — опытной проверки — является его несамодостаточность. Это означает, что могут быть встрече­ ны такие факты, которые не подтверждают данную теорию.

От Л. Витгенштейна выстраивается цепочка рассуждений, согласно которым любая теория в своих претензиях на научность должна опирать­ ся на факты (протокольные предложения) и быть выводима из'опыта. Поп­ пер же подчеркивает бессмысленность чистых наблюдений и, в частно­ сти, то, что наблюдение всегда избирательно и целенаправленно. Поэто­ му он весьма определенно заявляет: «Критерием научного статуса тео­ рии является ее фальсифицируемость, опровержимость...» 3 . Любая хоро­ шая теория является некоторым запрещением, и чем больше теория зап­ рещает, тем она лучше, и тем более она рискует быть опровергнутой.

С другой стороны, если даже согласиться с доводами Л. Витгенштейна о примате наблюдения, тем не менее опытное знание не может обеспе­ чить полную уверенность, что теория истинна, ведь достаточно одного факта, противоречащего теории, чтобы стало возможным ее опровержение, фальсификация. Традиционный пример: биологи были уверены, что все лебеди белые, пока в Австралии не обнаружили черных лебедей.

Принимая во внимание эти обстоятельства, Карл Поппер предлагает считать альтернативой верификации принципиальную опровержимость те­ ории, ее фальсификацию. В таком случае научным оказывается не то, что дано как истина в последней инстанции, а то, что может быть опровергнуто. В отличие от научных теорий, в принципе фальсифицируемых, ненауч­ные построения (и в том числе метафизика) неопровержимы, так как опровержение доказывает эмпирический, основанный на опыте характер знания, а следовательно, его научность, т.е. связь с фактами. Далекие от идеала научности, ненаучные концепции по своей сути неопровержимы. Их не может опровергнуть какойлибо факт, ибо они по большей части с фактами дела не имеют. Сам Поппер понимал всю ответственность по­добной доктрины и писал: «Мой подход к теории знания был более рево­люционный и по этой причине более трудный для восприятия, чем я думал» 4 .

По его мнению, наука и рациональность должны быть оплотом в борь­бе против иррационального духа тоталитаризма. Идея демаркации и прин­ цип фальсифнцируемости — это два достижения К. Лоппера, снискавшие ему шумную мировую известность. Принцип фальсифицируемости составляет альтернативу принципу верификации и влечет за собой и резкую критику принципа индуктивизма, столь яростно защищаемого первыми позитиви­ стами. В противоположность индуктивизму Поппер выдвигает гипотетико дедуктивную модель научного исследования, в которой преимуществен­ное значение имеют рационально сконструированные схемы эмпириче­ских данных. Сами эмпирические данные опираются на конвенционально принятый эмпирический базис. Тем самым Поппер отказывается от узко­го эмпиризма Венского кружка. Он пытается показать равноправие и тес­ную взаимосвязь теоретического и эмпирического уровней исследования.

Теория фальсифицируемости К. Поппера была провозглашена им на Лондонском коллоквиуме в 1965 г. и на протяжении последующих лет оста­ валась центральной темой дискуссии по философии науки как в Европе, так и за ее пределами. Считается, что первым о фаллибилизме заговорил Ч. Пирс (1839—1914), однако артикулированной доктриной ее сделал К. Поппер в своем основном труде «Логика и рост научного знания» (1934). Наиболее широкое применение фаллибилизм приобрел лишь в 60е гг. Тогда поппернианское движение вылилось в широкое направление, объединив­шее собой Дж. Агасси, Дж. Уоткинса, Дж. Фрезера.

Поппер начинает свою концепцию фальсифицируемости с утвержде­ния, что теоретическое знание носит лишь предположительный гипоте­ тический характер, оно подвержено ошибкам. Рост научного знания пред­ полагает процесс выдвижения научных гипотез с последующим их опро­ вержением. Последнее отражается в принципе фаллибилизма. Поппер по­ лагает, что научные теории в принципе ошибочны, их вероятность равна нулю, какие бы строгие проверки они ни проходили. Иными словами, «нельзя ошибиться только в том, что все теории ошибочны». Вместе с тем К. Поппер стремится поместить излюбленный им принцип в контекст всех идейных течений философии науки. Он приходит к выводу, что, согласно конвенциалистской точке зрения, законы природы нельзя фаль­сифицировать наблюдением и системы нельзя разделить на фальсифици­ руемые и нефальсифицируемые, вернее, такое разделение будет неопре­деленным. Поэтому в его трактовке данного принципа ощущаются неко­ торые сдвиги.

Термин «фальсификация» означал опровержение теории ссылкой на эмпирический факт, противоречащий данной теории. Фальсифицируемость предполагала открытость любой подлинно научной теории для фальси­ фикации. «Фальсифицируемость означает, что в связи с теорией мыслит­ ся не только совокупность эмпирических данных, подтверждающих эту теорию, т.е. выводимых из нее путем дедукции, но и совокупность потен­циальных фальсификаторов, еще не зафиксированных эмпирических сви­ детельств, противоречащих этой теории» 5 . «Теория называется «эмпири­ ческой», или «фальсифицируемой», если она точно разделяет класс всех возможных базисных высказываний на два следующих непустых подклас­ са: вопервых, класс всех тех базисных высказываний, с которыми она несовместима, которые она устраняет или запрещает (мы называем его классом потенциальных фальсификаторов теории), и, вовторых, класс тех базисных высказываний, которые ей не противоречат, которые она «допускает». Более кратко наше определение можно сформулировать так: теория фальсифицируема, если класс ее потенциальных фальсификато­ ров не пуст» 6 .

От первоначального «наивного фальсификационизма» (в котором опро­ вергнутые опытом гипотезы немедленно отбрасываются) движение осу­ществлялось к усовершенствованному фальсификационизму (когда тео­ рии сравниваются по степени правдоподобия и хорошо обоснованные теории не отбрасываются сразу при обнаружении контрпримеров, а усту­ пают место более продуктивным в объяснении фактов теориям). Здесь обнаруживается потребность в новом термине корроборация, что означает подтверждение, не повышающее вероятности теории, не портящее ее Фальсифицируемость. «Корроборированной считается тео­ рия, из которой удалось вывести какиелибо эмпирические свидетельства. При прочих равных условиях та теория считается более корроборирован ной, которая: 1) имеет более широкий класс потенциальных фальсифи­ каторов; 2) прошла более строгие проверки, т.е. подтверждена более труд­ ными, более неожиданными эмпирическими свидетельствами — свиде­ тельствами, связанными с принятием гипотез, фальсифицирующих при­ знанные теории» 7 .

Любопытно, что рост научного знания Поппер рассматривает как ча­ стный случай общего мирового эволюционного процесса. Свою эволюци­ онную эпистемологию он развивал в споре с индуктивистской традицией. Научные теории не строятся посредством индуктивных процессов. Наш ум не представляет собой tabula rasa . Поппер признает возможность не­ предсказуемых и даже «иррациональных» инъекций идей. Ему принадле­ жит также суждение, что методология имеет антиэволюционный харак­тер, поскольку научная методология ведет к унификации научного знания, а эволюционный процесс направлен к возрастанию разнообразия. Поэтому попперовская методология представляет собой лишь формаль­ ный аналог эволюционной на основании того, что использует понятия изменчивости, отбора и закрепления.

Эпистемологическую позицию К. Поппера оценивают как принципи­ ально противоположную стандартам кумулятивизма. Он уверен в том, что задача науки состоит в постоянном самообновлении. Наука начинается только с проблем, и наиболее весомый ее вклад в рост научного знания, который может сделать теория, состоит из новых^ порождаемых ею про­ блем». Причем для раннего Поппера свойственен антикумулятивизм, т.е. направленность на отрицание возможности сохранения в науке преодо­ ленных теорий. На это обращают внимания исследователи, отмечающие, что «антикумулятивистский образ развития присущ ранней концепции Поппера, родившейся непосредственно из критики неопозитивизма» 8 .

Тем самым Поппер опровергает сложившийся в кумулятивистской методологии принцип линейности. Науке, по мнению ученого, не прису­ ща никакая линия развития, и каждая новая теория порождает новую линию в развитии науки. История науки представляет собой нагроможде­ ние «исторических прецедентов». Для позднего варианта попперовской эпистемологии более свойственна не антикумулятивистская, а некуму лятивистская позиция, в которой имеет место признание как прерывнос­ти, так и преемственности в развитии науки 9 .

Шаткая почва; где любое суждение и положение может быть раскри­ тиковано, признано несостоятельным и опровергнуто, где нет спаситель­ ных привязных ремней инструкций и предписаний, где принципиальная открытость для выбора не только привлекает, но и отталкивает, пугая своей новизной, сопровождает сферу критического рационализма. Это требует иного взгляда на мир, нежели служение норме, стандарту.

Критицизм в общем смысле означает умение рефлексировать в режиме отрицательной обратной связи, оборачиваясь на исходные предпосылки, в роли которых могут выступать ситуации и события, теории и идеи, утвер­ ждения и принципы. Критицизм сопряжен с установкой на принципиаль­ ное изменение собственной позиции, если она оказывается уязвимой под натиском контраргументов. «...Всякий критицизм состоит в указании на некоторые противоречия или несоответствия, и научный прогресс по большей части состоит в устранении противоречий, как только мы обна­ руживаем их... Противоречия являются средством, при помощи которого наука прогрессирует» 10 .

Однако критицизм есть также и готовность к защите и отстаиванию предложенной идеи, к нахождению аргументов, ее обосновывающих. Кри­ тицизм предполагает как диалог, так и «полилог» со множеством участ­ ников и многообразной системой аргументации. В этом своем качестве он плюралистичен.

Дж. Соросу принадлежат слова: «Все должно считаться возможным, пока не доказано, что это невозможно. Я буду называть это критическим типом мышления» 11 . Осуществление выбора предполагает постоянный процесс критического анализа, а не механическое приложение установленных правил. В критическом типе мышления абстракции занимают су­ щественное место. И хотя по исходному определению (от латинского) абстракции есть отвлечения, извлечения и в этом своем качестве упро­ щают, а быть может, и искажают действительность, они, тем не менее, являются признанным инструментарием мышления. Интерпретация аб­страктных построений часто создает дополнительные проблемы. Разум, отвлекаясь от действительности, пытается проникнуть в суть проблем, порожденных «самодостаточной» жизнью абстракций. В результате мыш­ ление, развиваясь до возможных пределов изощренности, весьма далеко отлетает от реальных жизненных проблем и коллизий. Чтобы спуститься на грешную землю, критическое мышление должно схватиться за иную интерпретацию взаимоотношения абстрактных категорий, претендующую на их максимальную адекватность действительности. Благо, что в отличие от догматического критический тип мышления признает возможным и допустимым спектр разномастных интерпретаций и побуждает к выбору лучшей из доступных альтернатив.

Качество рациональности как характеристики критицизма предполага­ ет четкое определение и осознание цели, действия, результата или про­цесса взаимодействий. Пафос критического рационализма состоит не в том, чтобы противопоставлять его эмпиризму. Напротив, именно реаль­ные эмпирические ситуации заслуживают пристального внимания при анализе и критике. Критический рационализм противопоставляется ирра­ционализму. Стандарты рациональности не одобряют расточительных и небрежных по отношению к ресурсам действий индивидов. В основе раци­ онального миропонимания полагается оптимальность как функция разума.

Расширение понятия рациональности можно обнаружить уже у Канта и Гегеля. Например, Гегелю принадлежат слова: «Все разумное мы, сле­довательно, должны вместе с тем назвать мистическим, говоря этим лишь то, что оно выходит за пределы рассудка, а отнюдь не то, что оно долж­но рассматриваться вообще как недоступное мышлению и непостижи­мое» 12 . Как отмечает Поппер, Гегель утверждал, что в природе самого разума противоречить самому себе. И не слабость наших человеческих способностей, а самая сущность всякой рациональности заставляет нас работать с противоречиями и антиномиями. Антиномичность, по Геге­лю, — это способ, при помощи которого разум развивается.

В современной ситуации достаточно сложно обсуждать проблему ра­циональности с выходом на ее ключевые дефиниции, так как общеприз­нанным является факт, что рационально ориентированные теории с рав­ным успехом включают в себя элементы иной природы — внерациональной, ценностной, идеологической, экзистенциальной, стохастической — и подчинены социокультурной детерминации.

Исходя из анализа М. Вебера, бюрократию также следует понимать как достаточно рациональный способ управления обществом. По своему предназначению она обязана опираться на букву закона и соблюдать его, А закон, как известно, есть первый признак рациональности. Однако кри­тический рационализм потому выступает как критический, что он спосо­бен критиковать не только формы, не достигшие уровня разума, но и сами разумные ограничения применительно к их целесообразности в кон­ кретной ситуации и сфере приложения. В подобной рационализации иног­ да можно усмотреть функции контроля.

В связи с этим обращает на себя внимание замечание К. Поппера, согласно которому имеющийся у нас критический разум мы должны ис­ пользовать конструктивно, т.е. «чтобы планировать, насколько возмож­ но, нашу безопасность и одновременно нашу свободу» 13 . Конечно же, речь идет об особого рода планировании, которое не может быть удов­ летворено достигнутым успехом, а как бы постоянно отодвигает планку к новым перспективам и целям. В этих напряженных исканиях, в услови­ ях, когда исследователь может потерять уверенность и усомниться, ра­зум, чувствуя себя не в силах справиться с нарастающим кризисом на­ пряжения и критицизма, расширяет самое себя. Разум обращается к ду­ шевным силам и призывает себе на помощь интуицию красоты, справед­ ливости, добра, способствующих сохранению целостности бытия.

Критический рационализм как питательная основа и механизм инно­ вации позволяет усмотреть взаимосвязь эпистемологии и социальной фи­ лософии К. Поппера. Так, всевластие критического разума в эпистемоло­ гии интерпретируется социальной философией как принцип демократии, обладающий статусом всеобщности. Он распространен на множество под­ вергаемых критике реальных эмпирических ситуаций и социальнополи­ тических отношений, охватывает множество индивидуальностей — потен­ циальных субъектов критикорефлексивного процесса.

Конкретизируя последнее, следует признать необходимость опреде­ленного рода идеализации. В частности, ученый, от имени которого раз­ворачивается критикорациональный процесс, представляет идеальный тип исследователя и обладает достаточно сильными гуманистическими и нравственными устоями, достаточным уровнем компетенции интеллек­та и в силах избежать как соблазна авторитарности, так и «комфорта» бездумного общения с миром.

В качестве особой сферы приложения критического потенциала разу­ ма нужно выделить институциональность, т.е. существующие обществен­ ные институты, с функционированием которых и отождествляется сам социальный порядок. Итак, в компетенции критического разума.не толь­ко полемика с персонами и доктринами, но и активное вмешательство в деятельность социальных институтов, что весьма контрастно позиции «благоговения» и нерефлексивного подчинения, требуемых в условиях «закрытого общества». «Случилось так, — писал К. Поппер, — что мы од­ нажды стали полагаться на разум и использовать способность к критике, и как только мы почувствовали голос личной ответственности, а вместе с ней и ответственности за содействие прогрессу знания, мы уже не мо­ жем вернуться к государству, основанному на бессознательном подчине­ нии племенной магии... Если мы повернем назад, нам придется пройти весь путь — мы будем вынуждены вернуться в животное состояние» 14 .

Однако это не единственное пересечение плоскостей эпистемологии и социального познания. Знаменитая идея демаркации — разделения рационального и внерационального, науки и ненауки, проведенная К. Поп пером в эпистемологии, имела эффект, далеко выходящий за рамки сугу­ бо научного познания. Возникла потребность в универсализации демарка­ции, т.е. в проведении демаркационной линии между двумя типами обще­ ства — открытым и закрытым — понимая при этом, что они составляют ткань единого мирового исторического процесса развития.

Центральная в эпистемологии К. Поппера идея фальсификации, выс­тупающая в роли критерия научности (то, что может быть опровержимо в принципе — научно, а то, что нет — догма), потребовала самокоррек­ции и от общественного организма. Идея фальсификации, играющая ог­ромную роль во всей современной философии науки, в приложении к социальному анализу задает весьма значимые ориентиры самокоррекции общественного целого. Идея, тематика и механизмы самокоррекции с подачи знаменитого философа науки К. Поппера стали чрезвычайно ак­туальны применительно к реалиям жизни в том числе и современного российского общества. С точки зрения фальсификации политические дея­ тели только и должны мечтать о том, чтобы их проекты были как можно более тщательнее и детальнее проанализированы и представлены крити­ ческому опровержению. Вскрытые ошибки и просчеты повлекут за собой более жизнеспособные и адекватные объективным условиям социальнополитические решения.

Перекрестный огонь критики, который сопровождает стремление уче­ ного к научной истине, должен иметь место и в социальной жизни, по отношению к реальным событиям и процессам. Все идеи, приобретаю­щие популярность в социуме, должны быть подвергнуты рационально критическому дискуссионному обсуждению. Некритическое принятие гло­ бальных социальных идей может привести к катастрофическим послед­ствиям, каким стал, например, опыт марксизма. Критическое же обсуж­дение популярных идей, когда все разумное будет сохранено, а неразум­ное отброшено, позволит предложить иную социальную стратегию. Ее можно назвать стратегией малых преобразований. Таким образом, в пони­ мании критики как чрезвычайно влиятельной, если не сказать движущей, силы общественного развития можно также усмотреть результат влияния Поппераэпистемолога на Поппера — социального философа. Критика служит действенным инструментом изменения в сторону более рацио­ нальной и, эффективной деятельности.

Современник Карла Поппера Имре Лакатос давал весьма скептичес­ кую оценку погшерниканскому фаллибилизму. Он указывал на бесконеч­ ный регресс в доказательстве, когда основания знания отсутствуют как вверху, так и внизу теории, но возможны пробные вводы истинности и значения в любом ее месте. «Попперниканская теория может быть только предположительной. Мы никогда не знаем, мы только догадываемся. Мы можем, однако, обращать наши догадки в объекты критики, критиковать и совершенствовать их». Вопрос «Каким образом мы знаем?» становится псевдопроблемой. Новый центральный вопрос «Каким образом мы улуч­ шаем свои догадки?» достаточен, чтобы философы работали века, а вопросы «Как жить, действовать, бороться, умирать, когда остаются одни только догадки?» дают более чем достаточно работы будущим политичес­ ким философам и деятелям просвещения.

Неутомимый скептик, однако, снова спросит: «Откуда вы знаете, что вы улучшаете свои догадки?» Но теперь ответ прост: «Я догадываюсь». «Нет ничего плохого в бесконечном регрессе догадок», — так завершает свой интеллектуальный пассаж И. Лакатос 15 .

Продолжая полемику с глашатаем критического рационализма, не сле­ дует упускать из виду и то, что рациональность, возведенная в принцип организации стратегии научного познания, связана многочисленными ограничениями, что является достаточно очевидным.

Первое ограничение — необходимость достижения цели.

Второе — требование возникновения только желательных последствий, притом наблюдаемых непосредственно.

Третье— благотворность последствий как таковых.

Четвертое — возможность знать или предвидеть заранее.

К числу обстоятельств, от которых зависит развитие науки, относят­ ся—и это бросается в глаза — неизвестные нам решения множества дру­ гих неизвестных людей — исследователей либо популяризаторов науки, относительная самостоятельность и автономность средств, используемых в производстве научного знания, и тот самый мистический инсайт, о ко­ тором доподлинно свидетельствуют сами творцы.

Различение Поппером трех миров, или универсумов, еще более рель­ ефно прочерчивает сложность критикорефлексивного процесса. По мне­ нию ученого, можно различать три мира: вопервых, мир ограниченных объектов или физических состояний; вовторых, мир состояний созна­ния, мыслительных, ментальных состояний и, возможно, диспозиций к действию; втретьих, мир объективного содержаний мышления, прежде всего содержания научных идей, поэтических мыслей и произведений ис­кусства. «Обитателями моего третьего мира являются прежде всего теоре­ тические системы, другими важными его жителями являются проблемы и проблемные ситуации. Однако его наиболее важными обитателями яв­ ляются критические рассуждения, и состояние дискуссий, и состояние критических споров» 16 .

Эпистемология как теория научного знания связана с третьим ми­ ром, существующим достаточно автономно. Три главных тезиса, которые приводит ученый, служат тому подтверждением.

  1. Традиционная эпистемология с ее концентрацией внимания на втором мире, или знании в субъективном смысле, не имеет отно­ шения к исследованию научного знания.
  2. Для эпистемологии рещающее значение имеет исследование тре­ тьего мира объективного знания, являющегося в значительной сте­ пени автономным.
  3. Объективная эпистемология, исследующая третий мир, может в значительной степени пролить свет на второй мир субъективного сознания, особенно на субъективные процессы мышления уче­ных, но обратное неверно.

Любопытны и дополнительные аргументы, которые предлагает Поппер:

  • третий мир есть естественный продукт человеческого существа, подобно тому как паутина оказывается продуктом поведения паука;
  • третий мир в значительной степени автономен, хотя мы постоян­ но воздействуем на него и подвергаем воздействию со стороны;
  • посредством взаимодействия между нами и третьим миром проис­ ходит ррст объективного знания, существует тесная аналогия между ростом знания и биологическим ростом, т.е. эволюцией растений и животных.

Из утверждения автономии третьего мира вытекает следующая фор­ мула роста научного знания: Р, ТТ ЕЕ Р 2 , где Р, — проблема; ТТ — предположительная теория, которая может быть ошибочной; ЕЕ — про­цесс устранения ошибок; Р 2 — новая проблема.

«Автономия третьего мира и обратное воздействие третьего мира на второй и даже на первый миры представляет собой один из самых важных фактов роста знания», — утверждает К. Поппер 17 .

Таким образом, в современной философии науки достаточно адекват­ но осознается обстоятельство, что действительный процесс развития на­уки, в целом охватывающий множество разрозненных теорий и концеп­ ций, противится жесткому регламентирующему контролю. Субъекты на­ учного процесса действуют не под прессом предписаний, приказов и по­ становлений, они внутренне мотивированы имманентной логикой кон­ курентных верификационнофальсификационных сопоставлений, прин­ципиально открыты для поиска и осуществления новых возможностей.

Литература

  1. Поппер А". Логика и рост научного знания. М., 1983. С. 240.
  2. Там же. С. 59.
  3. Там же: С. 245.
  4. Поппер К. Реализм и цель науки //Современная философия науки. М., 1996. С. 92.
  5. Там же. С. 89.
  6. Поппер К. Логика и рост научного знания. С. 115.
  7. Поппер К Реализм и цель науки. С. 90.
  8. Кузта Е.Б. Критический анализ эпистемологических концепций постпози­ тивизма. М., 1988. С. 116.
  9. Майзель Б.Н. Проблема познания в философских работах К. Поппера 60х гг. // Вопросы философии. 1975. №6.
  10. Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. 2. М., 1992. С. 50.
  11. Сорос Дж. Советская система: к открытому обществу. М., 1991. С. 52.
  12. Гегель Г.Ф.В. Энциклопедия философских наук: В 2т. М., 19741975. Т. 1. С..213.
  13. Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. 2. С. 248.
  14. Там же. С. 247248.
  15. Лакапюс II . Бесконечный регресс и основания математики // Современная философия науки. М., 1996. С. 115.
  16. Поппер К. Логика и рост научного знания. С. 441. 17 Там же. С. 446447,455.
СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования