В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Баиов А.К.Вклад России в победу союзников
Автор предлагаемой книги - А. К. Байов, 1871 - 1935 гг., ординарный профессор Российской военной академии, в течение многих лет занимал кафедру русского военного искусства в Академии генерального штаба. Продолжая работу известных военных ученых, профессора Масловского и профессора Мышлаевского, генерал Байов создал курс истории русского военного искусства, как самостоятельный отдел военной науки.

Поисковая система

Поисковая система библиотеки может давать сбои если в строке поиска указать часто употребляемое слово.
Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторКругликов В.А.
НазваниеЛицо египетской пустыни
Год издания2005
РазделСтатьи
Рейтинг0.04 из 10.00
Zip архивскачать (125 Кб)
  Поиск по произведению

Лицо египетской пустыни (заметки к наивной эстетической антропологии тела)

Выхожу один я на дорогу,
Сквозь туман кремнистый пусть блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит

М.Ю.Лермонтов

...Взгляни-ка на дорогу! Кого ты там видишь?
- Никого, - сказала Алиса.
- Мне бы такое зрение! - заметил Король
с завистью. - Увидеть Никого!

Л.Кэррол

Если человек пожелает заглянуть за поверхность вещей, если его умственный взор воспламеняется страстным желанием рассмотреть детали мира, находящегося за своей видимой и обозримой пленкой, если ему до кровавого звона в ушах придется напрягать свой слух, чтобы услышать то, что находится за порогом слушания, если это желание обращается в навязчивую и возможно даже в параноидальную идею и переживается как страсть, несмотря на очевидную непреодолимость такой преграды, то несуразные и даже дикие видения, мысли, образы, шумы и звуки начинают роиться во всем его существе.

И чем непреодолимей предстает такая преграда, тем сильнее желание преодолеть ее, тем сильнее воспаляется сознание человека и горячится его мысль. Прямым размышлением эту преграду не одолеешь. Времена нынешней мысли не те. В качестве обходного маневра попробую изобразить наивность представления в стиле ассерторических суждений.

Фантазии на темы глаза и слуха

Лев Шестов в своей статье о Достоевском поминает о многоглазом и глазастом ангеле смерти, который порой слетает к человеку и в этот момент смертельного ужаса, бывает, фантазирует Шестов, оставляет человеку "еще два глаза из бесчисленных собственных глаз" для того, чтобы тот смог обрести кроме естественного зрения и зрение искусственное, чтобы он смог видеть как видят существа из иных миров, чтобы смог увидеть свободно то, "что является, когда исчезает и исчезает, когда является, чтоб человек смог увидеть точно, что есть жизнь, а что есть смерть, чтоб не путал он состояние жизни с состоянием сна". Этим двойным трансцендентным зрением были наделены, считал Шестов, и Гоголь, и Достоевский. Ангел смерти избирательно дарит некоторым способность видеть невидимое.

Для того чтобы действительно увидеть пустыню, необходимо именно такое зрение, такие глаза для видения невидимого.

Но можно продолжить фантазию Шестова о том, что ангел смерти отдал из своих многочисленных глаз два своему избраннику, и даже вспомнить, что тот, кто диктует Иоанну книгу, кто есть Первый и Последний, во всех посланиях семи церквям заключает их точным адресом: "имеющий ухо да слышит, что Дух говорит церквам...". Вспомнить и предположить, что этот, чье имя не произносится, уже наделил избранных точно направленным органом – "имеющий ухо", - т.е. особым органом, растущим прямо из сердечной мышцы. А может Первый-Последний в какой-то момент обращает сердце человеческое в непосредственное УХО, чтобы человек смог слышать всей своей плотью? Ведь в норме русского общения есть и такое выражение: "я весь внимание" (т.е. весь одно большое Ухо).

Именно такое Ухо необходимо, чтобы услышать пустыню как пространство, в котором есть не слышимое, но звучащее, чтобы воспринять то, что слышится, когда не звучит и не звучит, когда слышится.

Но если глаз предназначен для пространства и есть органическая пульсация человека вовне, он дает человеку возможность выйти из себя, обратиться в летящий луч, то ухо предназначено для того, чтобы вобрать в себя то, что длится; оно предназначено для протяжения времени, для того, чтобы шум мира, лежащего вне человека, входил в него. Если Глаз открывает дверь мира объектного, то Ухо ловит и улавливает шум и звуки, раздающиеся за дверью этого объектного мира.

Глаз активен, он заставляет тело совершать деяния, он ведет и приводит к событиям, он вовлекает тело в события, он перемещает человека. Но эти события совершаются при выходе человека из себя, на выходе из своей антропосной субстанции.

Ухо пассивно, но может быть напряженным. И вбирая в себя шум времени, ведет к вдвижению человека внутри него. В силу своей пассивности Ухо проводит мир объектного сквозь пленку - кожу - непосредственно в тело, в котором в результате такого вдвижения может произойти или происходит событие изменения как обмен услышанного на кристаллизацию плоти, или событие превращения как перемещения масс плоти внутри тела вокруг услышанного.

В силу своей природной активности Глаз не может быть в недеянии, не может не-действовать. Глаз всегда в работе над простирающимся перед ним в течение всей жизни индивида. Для того, чтобы он не уставал, не портился, для того, чтобы глаз давал возможность человеку не выходить вовне, отдыхать от внешнего мира - ему природа подарила веки. Наличие век заставляет поставить вопрос: что видит глаз, когда веко закрывает его?

Глаз не видит Всё, и это означает, что смотрящий луч гаснет, он отключается, может быть, на время, то есть Глаз попадает в состояние шока или обморока, в лучшем случае - засыпает. Фактически это всегда, может быть временная, но смерть Глаза. Или... когда веко закрывает Глаз, он как бы поворачивается либо вверх и продолжает смотреть, но начинает смотреть внутрь головы, либо вниз и также продолжает смотреть, но начинает смотреть внутрь тела.

Ежедневная практика видения обнаруживает также наличие у Глаза не только физически материальных век, но и век не органофизических, не-материальных, которые за неимением более подходящего понятия можно было бы назвать волевыми . Этот метафорический эпитет достаточно точно обозначает ту идеальную природу этих век, в которой "мыслящему тростнику" нужно выразить существующие в слитном виде мысль и желание, мысль и волеизъявление, мысле-желание. Благодаря наличию этих век человек может включать Глаз как физический орган к смотрению и переключать его. Подобным же образом включается Глаз, способный к внутреннему зрению (т.е. метафизический) и переключается от фонового к целенаправленному и эйдетическому видению.

Нормальный, обычный взгляд - смотрение, рассматривание, схватывание взглядом, - целенаправлен. Но при этом, мы еще часто упоминаем наличие "бокового зрения". Пространство "бокового зрения" Глаз не рассматривает, не всматривается в него, но, тем не менее, в смытом (размытом) виде видит его. Это пространство служит интерьером для Глаза-взгляда-взора и объекта его рассмотрения или наблюдения, составляет фон видимого, обозримого; этот фон в любую секунду сам может стать пространственной точкой, местом рассматривания. По-видимому, эйдетическое зрение, как видение воображаемого, само по себе возможно в силу действия волевых век. Во всяком случае, образы парамнезии также свидетельствуют в пользу наличия волевых век. И именно они, закрывая реальную конкретную цель рассматривания видимого мира, отключая "боковое зрение", выставляют шторки перед фоном видимого и одновременно включают деятельность Глаза по рассматриванию возможного.

Наличие волевых век для нашего Глаза (физического и метафизического) необходимый его элемент, поскольку он по природе активен, но ограничен масштабом, объемом и наполненностью окружающей его реальности. Для ориентирования себя в этом масштабе и объеме, поскольку у Глаза нет способности рассматривания одновременно, - в один и тот же квант времени целое и части (детали мира), - волевые веки дают Глазу возможность различения в мире и теле (натуральном, физическом, а не только метафизическом), а также проявления и осуществления своего "мыслеволия".

Метафизическому Глазу волевые веки дают возможность о-сматривать и рас-сматривать, наблюдать и направлять взгляд, перебирать умственно, стрелять (убивать) взглядом все те смыслы и содержание культуры, на которые устремлено или хочется устремить внутреннее видение.

Волевые веки необходимы Глазу и более всего присущи ему.

Но если мы обратимся к способу жизни Уха, то и в фактуре физического и метафизического слышания, слуха есть нечто аналогичное волевым векам Глаза. Более того, вполне определенно можно говорить и об очевидном наличии в органе слуха "ментально-волевых" приспособлений. В отличие от Глаза Ухо действительно пассивно. Ухо не есть луч, оно активно не бросает себя в мир; оно вбирает мир в себя. В принципе, Ухо - орган ожидания . В мире, в реальности что-то происходит, движется, разворачивается; в нем свершаются события. Они не могут происходить в тишине. Абсолютная тишина - это отсутствие событий. В движении происходящего всегда есть побочный результат или сопровождение как необходимое условие, избыток происходящего. Это - шум. И орган ожидания - Ухо - ждет этот шум.

Но Ухо не только орган ожидания. Оно почти всегда в состоянии открытости и фактически является Входом, в отличие от Глаза, который-то больше является Вы-ходом. Ухо - это устье, отверстие, дверь для шума (и голоса), в нем есть нечто, что может закрывать и открывать эту дверь, т.е. аналогичное волевым векам Глаза. Это нечто можно назвать волевой заглушкой мембраны метафизического Уха, поскольку есть нечто, что заставляет физическую барабанную перепонку среднего уха не воспринимать и в целом Уху не слышать тот шум, который человек не хочет слышать. У нормального физического Уха есть способность не слышать постоянный или периодически звучащий на одной ноте шум и слышать в этот же момент шум (звук), который человек хочет слышать. В известном феномене фонового звучания музыка звучит и может даже не раздражать слух человека, вслушивающегося, скажем, в данный момент в речь собеседника. Этот давно уже известный эффект фонового звучания и позволяет утверждать, что метафизическое Ухо обладает волевой заглушкой, посредством которой человек в определенной степени может регулировать направление своего слуха. Ведь часто человек слышит, не слушая, и слушает, но не слышит.

В Ухе (а в физическом - это нервные волокна) есть нечто, напрягающее его по направлению к адресу шума (звука). Человек вслушивается, пытается на фоне тишины, или с-тронутого, чуть звучащего пространства, скажем, леса, расслышать то ли звук тревоги, опасности, то ли звук радости, смеха, речи, звук его специфического интереса. Для метафизического Уха тоже свойственна способность напряжения. Так, человек способен услышать не только биение своего сердца, но он способен услышать (если захочет и сможет) голос Бога, шум космогонических событий, шум социокультурного пространства и "шум времени" так, как его слышал Осип Мандельштам. Мне представляется, что это также действие фантастической заглушки, которая, если нужно напрячь слух, "выставить Ухо", максимально открывает внутреннюю дверцу и удерживает эту тяжелую дверцу на весу, чтобы мембрана не трепетала, а находилась в состоянии замирания.

Напряженное Ухо - это максимально пустое Ухо, оно наполнено пустотой до краев и все замерло для вложения в него шума и звуков. В нем есть пустота сосуда. Разве не похоже происходящее в Ухе (мета- и физическом) на то, что "из глины делают сосуды, но употребление сосудов зависит от пустоты в них. Пробивают двери и окна, чтобы сделать дом, но пользование домом зависит от пустоты в нем. Вот почему полезность (чего-либо) имеющегося зависит от пустоты" [1]. Пустота Уха предельна при напряжении слуха - недаром существует выражение "прочистите уши", чтобы слышать. Пустое Ухо максимально очищено от наступательных потоков информационного ила. Напрягаясь в очищении от ненужных сведений, ненужного знания, преобразуясь в максимально пустое, метафизическое Ухо одновременно становится максимально заполненным полнотой напряженности.

Пустое Ухо - не глухое. Глухое физическое ухо наполнено шумами, тресками, скрипами, а глухое метафизическое Ухо - это отсутствие слуха, это отсутствие того Уха, о котором сказано "имеющий ухо, да слышит".

Именно пустое, напряженное Ухо с необходимостью может, способно услышать пустыню.

Поскольку Ухо лишено внешней активности и в основном оно орган ожидания, оно - открытая дверь, устье, что принимает, поглощает, ущелье для вложения, то оно преимущественно женское в человеке. Заманивая, завлекая своей открытостью содержательные смыслы внешнего мира, которые в звуко-шуме с эйфорической возбужденностью падают в раковину физического Уха, проносятся по его каналам к среднему уху, через барабанную перепонку (мембрану) неудержимо тянутся, стремятся войти в магнитный, притягивающий, турбулентно-взвихренный поток, роящийся в улитке: физическое Ухо выполняет роль лона, владеющего знаками звуко-шумов, тем, что в него попало. Подобным же образом проявляются эротические свойства метафизического Уха, когда "слышат сердцем" и в него попадают в силу магнетизма происходящих в нем внутренних процессов знаки шумов внешнего мира, следы голоса, раздающегося вовне, в пустоте и пустыне, отголоски событий в жизни Глаза. И мета- и физическое Ухо эротогенно, но оно лишь проводник Эрота: недаром говорят, что женщины больше любят ушами, а мужчины - глазами, и механизм эротических свойств Уха блистательно развернул Э.Ростан в своем "Сирано де Бержераке". Но Ухо - сексуальный партнер не Глаза, а Голоса.

Безусловно, как Ухо по преимуществу женскость в человеке, так и Глаз в нем преимущественно мужское. Известно, что зрение человека бинокулярно и его Глаз - это Глаз преследователя. Природа Глаза - агрессивность. Фалличность Глаза проявляется и видна в его свойстве быть Взглядом. И это есть указание на то, что Глаз не может быть пустым. Глаз всегда полон. Пустой глаз - это не Глаз, это кусок стекла, осколок зеркала. Глаз полон, поскольку он всегда Луч, который зажигает в Глазу пламя черного, красного или белого света, что рождает и соответствующий цветовой луч. Глаз - это стержень направленного пламени, цветовая стрела, которую посылает в мир, вовне свет.

Глаз может проникать, проницать, быть острым лучом, стержнем, быть пронзительным. Глаз может быть тупым. Тупой Глаз - это луч обрубленный, с торцом, вылезшим наружу; Глаз может быть чистым, когда через его стекловидное тело видно, как в нем горит огонь красного, зеленого, синего, черного или другого, но чистого цвета. Он может вспыхнуть или потухнуть, как гаснут глаза на склоне лет. Глаз может быть горячим, холодным, теплым, и поскольку он всегда сгущенный, текучий, движущийся стержень, в нем происходят события, события вглядывания, рассматривания, всматривания, взирания, события Взгляда. В этом, собственно, фалличность и властность Глаза, осуществляющего себя во Взгляде.

Если Ухо - орган ожидания, то Глаз - орган движения , перемещения, проницания, проникновения. Если Ухо предназначено для улавливания окончания, завершения длительности периода, когда сталкиваются два объема времени (их столкновение и есть шум, звук), т.е. оно предназначено времени, то назначение Глаза - для пространства. Есть целый ряд свойств Уха, связанных с качеством шума, звука, голоса, с тональностью, с интонацией, тембром, их наполненностью витальными и энергетическими импульсами. И есть ряд свойств Глаза, связанных с цветом и светом, с красочностью мира, с расползанием света по деталям и преломлениям пространства. Об этом нужно говорить отдельно. Сейчас же замечу, что из приведенных ассерторических наивных фантазмов ясно, что Глаз хочет видеть, а Ухо желает слышать пустоту. Но как? На этот вопрос отвечает наличие у Глаза и Уха особого общего свойства - свойства миражирования. Даже когда нет пустоты, человек может видеть и слышать ее. Волевые веки при сильном желании закрывают глаза, "включают" Третий глаз, и человек визуализирует пространство, даже если оно заполнено. Более того, именно полное место волевые веки подвергают опустыниванию, поскольку закрывают Глаз, отключают реальность, и в появлении обнаружившегося Ничто ("ничтоты") метафизический Глаз начинает выстраивать видения. Известно, что эти свойства человека получили название галлюцинаций, которые дифференцируют на: зрительные, слуховые, обонятельные, осязательные. Но здесь для меня важна не психология, а возможное содержание в движении сознания в Глазе и Ухе. Слуховые галлюцинации человека - это, фактически, способность Уха к миражированию временных периодов, это - (и здесь приходится воспользоваться очень неловким словом) аудиоизация Ухом времени, аудиоизация Ухом пустоты посредством действия волевой заглушки.

Тогда видится невидимое и слышится неслышимое.

Возможно, что страсть к миражированию пространства и времени лежит в основе влечения человека к наркотизму.

По-другому - способность к миражированию пространства и времени у человека выдает наличие у антропоида страсти к Ничто, устремленность в Ничтоту и поскольку на этой грешной земле Ничтоту более всего напоминает ПУСТЫНЯ, то миражирование глазом и Ухом выдает страсть человека к заглядыванию в Пустыню, разглядыванию ее, слушанию ее, страсть к осмыслению Пустыни.

Пустыня и юродивый

Я стою в чистом поле -
чистое поле - пустыня,
Я стою в чистом поле -
ветер веет в пустыню:
грем и топ,
стук железа

(А.Ремизов) 

Мати моя пустыня...

(Д.Мережковский)

Мать-пустыня, куда уходили только)
избранные, горькая, огненная...

(А.Ремизов)

Пустота и пустыня

Если я задаюсь вопросом о пустоте, то передо мной сразу же возникает трудность, убивающая возможность: как описать неописуемое? Разумеется, можно пустоту обговорить, наговорить, спонтанным потоком словесного недержания наболтать и затем наболтанное (или из массива наболтанного) записать. Но это вряд ли будет мышлением о пустоте, это скорее явится своеобразным монтажированием словесного массива, разрезанного и склеенного таким образом, чтобы в вербальных периодах отразилось и запечатлелось чувствование пустоты. Ведь наболтанное есть говорение, а говорить мысля, как правило возможно и успешно удается, когда есть воля к мысли, когда воля к мысли разворачивается в одномоментности с волей к артикулированию, когда есть конкретность (подробности и детальность) предмета говорения плюс наличие подлинного ауратического слушателя, пустое сознание которого заряжено энергией втягивания, когда оно выявляется тем, что можно назвать эффектом воронки. Тогда место мысли располагается и обнаруживается на кончике языка, тщетно (или с успехом) бьющегося о стенку зубов. Но все же главное - это конкретность предмета, в данном случае пустоты. Однако в ней по определению нет конкретности. И тогда мы ее привязываем (и, к сожалению, как-то очерчиваем) к какой-либо, чаще всего произвольной, конкретике.

Мы начинаем говорить о пустоте сосуда (древний Восток и прежде всего Китай), о пустоте космоса (греки), о вакууме - пустоте без воздуха (латиняне) и о пустоте земли (люди Нового времени).

Прежде чем перейти к конкретному мышлению о пустоте спрошу себя:

  • можно ли увидеть или услышать Пустоту?
  • как увидеть или услышать Пустоту?
  • что можно увидеть или услышать от Пустоты?

Но когда приходит время отвечать на так неосторожно поставленные вопросы, Разум пытается не согласовываться с очевидностью, которая для первого же случая отвечает - увидеть Пустоту невозможно. Поэтому зависть короля как нормального антропоида к зрению Алисы, которая "может видеть никого", вполне обоснована.

Если я заглядываю в пустой сосуд, пустую комнату, в любое пустое замкнутое пространство, в "устое место", я вижу его окоемы, его края, то, что обрубает, завершает длительность пустоты. Чтобы Глаз видел, луч из его хрусталика должен упираться в нечто плотное.

Когда я вижу Пустоту, я ее не вижу.

Глаз проницает, пронзает ее, летящей стрелой, лучом света из себя он заполняет Пустоту. Глаз собою исключает Пустоту как таковую. А что же наш метафизический Глаз, Третий Глаз, обладающий волевым веком? И здесь нас ожидает полная аналогия: мета-Глаз также заполняет Пустоту трансцендентного собою, своим сверхчувственным лучом, заполняет ее образами запредельных переживаний и приходит к такому же результату видения.

Когда мета-Глаз видит Пустоту, он ее не видит.

В обоих случаях и Глаз, и мета-Глаз заполняет различные пустоты пространственными образами, в которые преломляется и развоплощается его световой луч.

Наш Глаз хочет, стремится видеть Пустоту, но поскольку он - Глаз преследователя, то он только может выискивать, следовать Взглядом за ч-е-м-л-и-б-о, т.е. нечто конкретное, нечто отдельное, нечто конечное, находящееся (или располагающееся) в безмерном, бесконечном. А безмерность - это и есть Пустота как пустое пространство. "Пространство как-то унижает", - заметил где-то Розанов.

Но если в отношении Глаза очевидная невозможность увидеть Пустоту могла подвергнуться сомнению в силу того, что человеческий Глаз формировался кода-то как биологический инструмент, аппарат для улавливания света, то Ухо биологически всегда было предназначено и формировалось как аппарат для улавливания изменений во времени, улавливания шума и звука. Ухо, как мы знаем, орган ожидания, и вопрос - а может ли Ухо слышать Пустоту? - как раз и открывает поле содержательных поисков.

Здесь нет очевидности невозможного. Более того, на первый взгляд, Ухо и сопряжено с Пустотой. Пустота - сфера, океан Ничтоты, в котором Ухо бытует, живет. Без Пустоты Ухо как орган слуха, аппарат для улавливания шумо-звука, невозможно; без нее Ухо невозможно и как орган ожидания.

Однако что-то мешает сказать со всей определенностью, что Ухо слышит Пустоту. Ощутив это "мешающее что-то", задаешься вопросом - разве Ухо слышит Пустоту? То свое природное окружение, в котором живет? - Неизвестно и почти очевидно, что не слышит. Ухо ловит, улавливает то, что происходит в Пустоте, а не самое пустое.

Итак, оказывается, есть глухая и полная невозможность увидеть и услышать Пустоту. Эта невозможность есть и отсутствие какого-либо другого способа увидеть и услышать Пустоту.

И Глаз может увидеть в Пустоте Нечто (объемность и/или длительность).

И Ухо может услышать шумо-звуки происходящего в Пустоте.

Несмотря на то, что я упираюсь лбом Разума в эту тупую очевидность антропо-устройства Глаза и Уха, у меня все же остается неудовлетворенность желания увидеть и услышать Пустоту. Это неукротимое желание заглянуть за точку, эта неутоленная жажда услышать не-раздающееся заставляет постоянно искать другие косвенные не-прямые пути видения и слышания Пустоты как пустоты.

Но другие - это как? Ощутить всем телом, заставить кожу, лицо, всю плоть создать свои аппараты, инструменты ощущений и чувствований, уловить и обнаружить Пустоту как нечто, как предметность, схватывания ее как Пустоты, а не того, что в ней? Но антропоморфное устройство человека задает рамки невозможности в создании такого аппарата. И хитроумный Разум идет привычным банальным путем: раз невозможно впрямую, значит следует попытаться увидеть и услышать Пустоту при помощи каких-нибудь приспособлений, органических, но во мне скрытых или же искусственных, сконструированных специально для такого постижения.

Одно из таких важнейших органических приспособлений уже есть в наличии у развитого мышления - это язык, семантически развитый и богатый. Разглядеть пустоту как предметность при его помощи (именно у-видеть ее) можно попробовать, заполняя Пустоту знаками других предметов не-пустоты. Уловить Пустоту как шумо-звук (т.е. услышать ее) можно попробовать, погружаясь в фонетику конкретного языка, в данном случае русского, в то, что услышалось в русском языке и впечаталось в само конкретное слово: Пустота. И есть смысл попробовать слово "пустота" "на язык", "на губы", "на голос", в произнесении. Здесь я предлагаю читателю произвести наедине с собой следующий артикуляционный экзерсис.

ПУСТО-ТА

В этом слове конечный слог "-та" толкает к монотонному его повторению и тогда получается:

-та-та-та-та-та-та-ПУСТО-та-та-та (теряется "П") - Уста-

-та-та-та-та-та-Ус-та-та-та-та-

-Ус - это растительность, ландшафт верхней губы.

Под Усом - провал, дыра, пропасть, в которую летишь, если с нее падаешь, и задевая за уступы, кричишь:

-та-та-та-та-та-та-...

Так возникают - УСТА.

Уста, вообще устье - вход, узкий проем между затвердевшими краями плоти. Но крик может ритмически организоваться:

-та-та - та-та - та

-та-та - та-та -та... -и здесь после последнего "-та" взряв воздуха губами: П-П-П-П-У-Ух, - П-П-П-У-Ух. Прорвался Ух! дух! воздух! на устья, из уст. Уста соединились и взрывной, глухой согласный "П" при помощи "ух" обратился в "Пуст", и дальше снова: -та-та-та-та-Пусто-та...

В результате этого экзерсиса можно только сказать - ну и что? Разве все это как-то прояснило Пустоту? Разве удалось услышать ее? То, что удалось услышать, больше похоже на отражение Пустоты, ее эхо. Таких знаков можно насобирать достаточно много, смысл которых свидетельствует лишь о том, что Пустота есть некое устье, выделяющее из себя разнообразную предметность. Так, например: пуск - начало движения,

и пушка - орудие начала движения;

и даже Пушкин - начало движения русской литературы;

и выпушки - этакий китч Пустоты в одежде, мундирах, истечение ее избытка, в пошлость (ведь всякое благородство в своей избыточности обращается в пошлость).

Так, прорыв духа/освобождение воздуха ("п-п-п-у-ух") из основания Пустоты дал целый сонм синонимов свойств и жизни свободы как в семантическом плане, так и в реальной жизненной речевой практике:

- пуск -

- от-пуск-ать (на волю)

- вы-пуск-ать (из неволи)

- в-пуск-ать (загонять в неволю, в замкнутость)

- при-пуск-ать (чуть-чуть освободить. Выражаясь "по-достоевски", это очень подлое слово, обозначающее - освободить не освобождая; подальше держаться от него, даже если "припускают" только овощи);

и есть - от-пущ-ение (грехов, когда освобождают душу от бремени преступления, проступков, поступков, отпускают душу на волю, очищают ее);

и есть прекрасное - вы-ПУСТ-ить и от-ПУСТ-ить.

Однако, замечаю, что все эти знаки шумо-звука выявляются из горизонта "Пустоты сосуда", когда есть смысл порожнести, незанятости свободного в длительности места, т.е. из Пустоты, больше ощущаемой в рамках конфуцианской установки Пустоты (как Дао и Дао как Пустоты).

Но вслушиваюсь в Пустоту через ее фонетический знак - вербально огласованную единицу (Пустота), - выявленные доминанты ведут меня к визионерскому наполнению уловленного Ухом из монотонности Голоса, превращающего в речевой суггестивный поток одно слово Пусто-пустота. Оно и трансцендируется в постоянстве повторения, обретая энергетику запредельной витальности, аналогично религиозной практике при молитвословии, состоящей в многократном вбирании в себя Иисусовой молитвы или магического буддистского ОУМ.

Итак, здесь вычленяется из русской речевой практики:

  • пустота - пустыня - пускать (деноминант к "пусто") - первоначальное значение: сделать пустым, незанятым, свободным;
  • пустота: отсутствие содержимого;
  • пустыня - пустынь, пустонное место, топос пустоты.

Так с-трансцендированный смысл приводит к пониманию, что уловленное Ухом, также как уловленное Глазом, есть уже не просто пустота сосуда, но есть Пустыня, как пустое пространство и как сгущение отсутствия. Стремление удовлетворить желание увидеть и услышать пустоту обращается в чувство и желание постичь ее хотя бы через Пустыню. Метафизическое Ухо выставляет заглушку и переводит желание узнать Пустыню из позиции ожидания в позицию агрессии, и таким образом Ухо передает свою неудовлетворенность Глазу. Вообще говоря, страсть постижения в человеке совершает сама по себе челночные движения, перемещаясь от женского к мужскому, от Инь к Ян и обратно по принципу того механизма "дзюн-гяку" (туда-обратно), который заложен в основе пульсирования жизни.

Пустыня в русском языке обозначает место отсутствия всего: вещей, предметов, живых существ и неживых и особенно место отсутствия антропоса, не только всякого гуманоида, но и вообще всякого витального существа. Пустыня есть место отсутствия бытия. Вдумаемся в это слово - О Т С У Т С Т В И Е . Во-первых, этот мощный отрицающий префикс "ОТ", который толкает взгляд назад, который предполагает и удаление, уход от данного места. Во-вторых, "ОТ" дает мощную суггестивную установку на счистку, очищение места, всего и всякого, как мелкого, так и крупного, всех деталей, вещиц, предметиков, мельчайших существ, и глыб, составляющих основу места. И вот, в-третьих, взгляд видит и ухо слышит, что в этом месте нет сути , нет основ, нет этих глыб, нет существенности, нет содержания. Пустыня - это отсутствие содержания, содержательности. В пустыне нечему и некому Быть.

Пустыня есть только форма, голая форма.

И в ней отсутствует само бытие.

Но, может быть, в пустыне есть Бытие Ничто?

А форма - это хотя бы, по крайней мере, очертания, контуры.

Но, во-первых, если пустыня - отсутствие, - то в ней и отсутствие даже и Ничтоты. А, во-вторых, если отсутствие, то, следовательно, невозможно говорить о каком-либо " есть" . В пустыне - только "нет". Пустыня - только форма.

Но если пустыня только форма, то в трансцендентальной конкретике она неописуема. Тогда о пустыне можно сказать, что не о чем говорить. Ведь о форме не говорят. На нее можно лишь указать. Ее можно лишь назвать. И сама "пустыня" и есть только место отсутствия всего. И другими словами о форме пустыни можно лишь сказать, указав, что:

Пустыня равна Месту.

Но у этой формы, значит, есть длительность и простирание. Собственно о-граничение длительности этого места и есть форма пустыни, границы очерчивают и обнаруживают форму простирания, о-пустынивания. И снаружи мы можем увидеть пустыню только как пустоту сосуда, в который мы заглядываем и рассматриваем. Но человеческий Глаз не может обозреть и тем более рассмотреть пустыню как пустоту сосуда. Это - прерогатива Бога; она подвластна лишь взгляду Бога, которому человек тщетно пытается уподобиться. В европейской пейзажной живописи, раскрывающей пространственность (изо- или преображающей его), практически любая картина пытается показать, представить Глазу и взгляду человека (зрителя) взгляд Бога, рассматривающего место пространства, подвергшееся властной акции взгляда Художника. Взгляд Художника пытается сымитировать и передать нам взгляд Бога. Если западный человек пытался заглянуть в Пустыню, то в восприятии человека Востока, о чем и свидетельствует китайская и японская живопись, ландшафта как самостоятельного природой выстроенного и обустроенного Места нет. Ландшафт в живописи Востока, как предметность возникает из пустого пространства. И картины Н.Рериха - это, фактически, Глаз русского европейца в Азии. Можно предположить, что ощущение Пустыни и желание видеть ее как пустоту в античности было сращено с ощущением хаоса. Недаром древнегреческий "Хаос" ( chaos ) прежде всего осмысливался как "разверстое пространство", "пустое протяжение", как бесконечное пустое мировое пространство. Человек находился внутри и даже, как часто он чувствовал, в центре Хаоса, в центре космической пустыни. Уже тогда он страстно искал Глаз Бога (или глаза какого-либо одного из божеств пантеона), ловил его взгляд. Может быть, установление близкой связи с богом, а на этом фактически и строилась, и образовывалась тесная встреча взгляда человека и взгляда Бога, предоставляло возможность ощутить границы в Пустыне космоса. Встреча двоих "глаза в глаза" удостоверяла, что Бог "видит все", и его взгляд вполне обосновано и успокоительно очерчивал и замыкал разверстое пространство вселенной и служил гарантом не-покинутости Антропоса. И по мере обустроения Хаоса, сдвижения того взгляда, который человек считал взглядом Бога, человек начал заселять разверстое пространство вселенной земными предметами и вещами. Фактически человеческий Глаз вдруг обнаружил, что на пустом пространстве Земли уже есть места наполненные, не пустые, места ландшафта. Взгляд человека продолжал творить и создавать ландшафт в пустом топосе Земли. По мере роста знания о границах и ландшафтной полноте Земли здесь и там обнаруживались топосы не просто неизведанные, нор топосы, свободные от обычной предметной очерченности, не заполненные тем, что уже в восприятии и сознании мыслилось уже как детальность и конкретика, образующие ландшафт.

Однако, когда человеческий Глаз обнаруживает ландшафт как окружающую его среду, то вдруг оказывается, что Глаз может увязнуть в ландшафтном устроении, что страстная тоска к пустоте, видению и слышанию пустоты не умерла. Взгляд человека тогда обнаруживает, что кроме ландшафта есть незаполненные свободные пространства. Глаз человека в силу своей агрессивной природы начинает осваивать Пустыни земли, заглядывая в них и своим взглядом разрушая Пустыню как топос пустоты.

Русский гуманитарий и Египет

Интерес в русском сознании к пустыне идет от евангельских и ветхозаветных текстов. Из них российским мышлением в первую очередь воспринималось суггестивное содержание представлений о пустыне. В этом содержании главную роль играли знаки формы происходящих в пустыне событий. Из них важнейшими мне видятся следующие: пророки или были пустынниками, или жили в пустыне, являлись из пустыни; из пустыни шел "глас Божий"; Иоанн Креститель, которому европейская цивилизация и православие обязаны жестом крещения, фактически являл собою первое метафизическое ландшафтное разрушение пустыни; мотив пустыни постоянно присутствует в новозаветных евангелиях; Иисус был искушаем в пустыне и спасен был в Египет. Характерно, что в сакральных текстах пустыня не описывается, глаз пустынника или даже глаз Бога не показывает нам наполнение пустыни, она только отмечается, указывается как пустое место, как полное отсутствие, отсутствие объектов. В лучшем случае отмечается, что освещает пустыню не свет, а огонь, черный ветер, и состоит она из огня, песка и камня. Для русского глаза, однако, где вся земля покрыта лесами, зеленью, рельефна в своих складках, с широкими и необозримыми просторами, нет ощущения, что человек находится в центре земли. Он внутри ее, но не в центре. Фактически для этого глаза вся земля была не-пустыней, были ландшафт без антропоида как Другого. Пустыня для русского - свободное расстилающееся место. Поскольку в нем нет ничего антропоидно-другого, что задержало бы умственный взгляд, то возможны и движение Мысли и фантастическая Игра видений. Возможны и сами видения. Пустыня как пустая земля, поскольку в ней нет конкретных объектов и субъектов, обладающих волей, - абстрактна и трансцендентна сама по себе.

В русском сознании выявляется и ре-активная позиция к пустыне, страх и боязнь ее, желание убежать от соблазнов пустыни. Пустыня суггестивна по отношению к Глазу и Уху, она провоцирует Глаз своей неясностью, неизвестностью, незнаемостью и напрягает, настораживает Ухо. Николай Ставрогин (главный персонаж "Бесов" Ф.Достоевского) мечтает поселиться в швейцарском кантоне Ури, в горах: "Место очень скучно, ущелье; горы теснят зрение и мысль. Очень мрачное... Я нездоров, но от галлюцинаций надеюсь избавиться с тамошним воздухом" [2].

Вот это - нестеснение умственного взгляда, возможность к устроению и полаганию видений, бегство от неизбежного визионерства (визионерством, кстати говоря, полны откровения Пророков) и страсть к визионерству, неуемному, неустранимому, неизбежному и неостанавливаемому ничем и никем, - все это находится в подспуде русского ощущения и переживания пустыни.

Русский взгляд видит в пустыне только мираж и ищет только мираж. Миражированием он создает ландшафт из пустыни и в пустыне. Но только для того, чтобы вновь убрать ландшафт, вновь его разрушить и создать из ландшафта пустыню. Русское ухо слышит в пустыне голос и звон пустоты. Сгущение пустоты в единицу времени рождает шум, затем шумо-звук, затем гром как голов, который раздается и простирается по всей пустыне.

Русский взгляд в пустыне: полная абсолютная прозрачность - сгущение прозрачности и - взгляд видит одно и то же, одно и то же .., т.е. Ничто. Тогда наступает усталость Глаза, взгляд угасает. Приходит замутнение прозрачности, появляется радужность в глазном зрачке, образуется пленка радужности, и взгляд Глаза уже не проникает сквозь прозрачность, а останавливается на этой радужной пленке. Взгляд нашел себе упор в самом себе. И из этого упора, радужной пленки, возникают противовесы Пустыни:

ровность и плавность, однообразие бархан,

голубое, излишне голубое небо, желтый песок

бездонность неба
юркие обитатели пустыни

острые гребни скал, извилистость разноцветных улочек города в пустыне

золотистые шпили, кресты, купола синее море, вода речки, втекающая в него

бездонность колодца и моря
мертвая жизнь людей

Марево - основное в пустыне. Из него творится мираж.

Радикальная редукционная оговорка .

Артикуляционные упражнения с русским словом "пустота" сами собой. По прихоти ассоциативной увязки звуков, привели меня к русскому его образному материальному представлению - Пустыне. И вместо пути расширительного знания о предмете у меня остается узкая тропа в глубины расщелины Пустоты-Пустыни, чтобы не воспарять к вершинам познания, но опускаться внутрь трясины не-знания. Мне придется совершать нисхождение в пещеру без всяческой разнообразной экипировки сравнительно-аналитического порядка, а лишь с помощью только своего собственного тела, т.е. русского языка. Поэтому различные вопросы инокультурного воздействия на понимание пустыни отводятся в сторону, хотя вполне возможно, что именно те или иные воздействия послужили причиной того содержания, которое вкладывается в русско-российское образное представление о пустыне. Равным же образом и в дальнейшем продвижении могущие возникнуть недоумения и вопросы по поводу канона русскости (был ли он? один ли? Что входит в канон или каноны русскости? Насколько релевантно выделение смысла "русскости" среди других культурных канонов? и проч.) также отводятся в сторону по той простой причине, что в цели данной мыслительной работы совершенно не входит стремление дать генетическое и дискурсивное представление о своеобразии каких-либо упорядочений данного культурного топоса. Здесь задача другая, она наивна и проста: мыслительно освоить культурный факт устремленности к пустоте-пустыне, вдруг ярко проявившийся в русской интеллектуальной ситуации рубежа веков.

" Скифы из Сфинкса" (Хлебников). В эссе "Русский Нил" Вас. Розанов рассказывает о якобы существовавшем "архилиберальнейшем" издателе, который издавал "книжки по естествознанию и социологии" и "имел обыкновение каждые два года хоть раз ездить на берега Нила", в Египет, чтобы "отдохнуть и погулять", прикоснувшись к остаткам древней цивилизации как образцу "сочности, жизни, цвета". Этот образец поражает и самого Розанова в его исследованиях Древнего Египта. Возможно, рассказ Розанова чистая мистификация, но замечательно, что он обратил внимание на поразительный культурный факт во времени русского "серебряного века". Действительно, начиная с Вл.Соловьева и вплоть до 1918 года в северную Африку устремляется русский гуманитарий, особенно тот, кто был грешен перед истиной и красотой. При этом в Африке в целом для русского все - Египет: Алжир, Марокко, Тунис, Абиссиния, весь север Африки. Вл.Соловьев, А.Белый, К.Бальмонт, М.Кузьмин, Н.Гумилев - посещают Египет; Вас.Розанов, О.Мандельштам, М.Волошин так или иначе обращаются к теме Египта. Разумеется, эту увлеченность древней цивилизацией, этот вдруг проявившийся интерес к Египту в среде русских гуманитариев можно было бы объяснить воздействиями французской культуры, в которой на протяжении всего XIX века существовала даже определенная мода на Африку. Но французам приходилось еще и воевать в Алжире, Марокко, Сахаре. Однако разве указание на влияние другой культуры или воздействие интеллектуальной моды объясняет, почему, как писал Розанов, "любителю Сен-Симона и социализма" нужно регулярно ездить в Египет и "бродить около старых сфинксов"? Более того, их тексты, в которых зафиксировался опыт посещения или изучения Египта или мечты о нем, прямо и недвусмысленно указывают, что в Египте русского гуманитария интересовали пирамиды не как пирамиды, но как пирамиды Пустыни и даже именно Пустыня. И в этом "бегстве в Египет" больше всего поражает возникающее недоумение: а почему же русский гуманитарий так стремился именно в это пространство, в эту пустыню, а не, скажем, в азиатские пустыни? И разве пустынных пространств мало в России, где протяженность и расстояния обступали и вели взгляд российского человека в даль и ширь и давали ему возможность ощутить проклятую и трагическую связанность с землей, увидеть свою оставленность и осмыслить себя как точку в безмерном и нескончаемом топосе мира?

Вот один из первых и главных "грешников истины" Вл.Соловьев, упершись взглядом в древнейшие мистические тексты в Британском музее в 1875 г., внезапно волевыми веками прерывает чтение и видит:

Вдруг золотой лазурью все полно,
И предо мной она сияет снова -
Одно ее лицо - оно одно.

Мыслитель-поэт видит кого-то, какое-то женское лицо. Но эту женщину не называет. Вероятно, видение нечеткое, мираж не вполне еще мираж. Это "одно ее лицо" сияет, но больше ничем не поражает того, кто его видит. Возможно, это "одно ее лицо" еще не лицо, а только женская голова, повернутая в фас с сияющими глазами. Но само видение так неудержимо влечет увидевшего к себе, этот властный Взгляд прекрасного сияния так приказывает разглядеть Себя, что мыслитель бросает все свои занятия в Британском музее, срывается с места и мчится в Египет, чтобы в Пустыне - именно в Пустыне, в этой "золотой лазури" (которая, правда, располагается где-то в 40 минутах езды от центра Каира) - увидеть это лицо воочию и полностью, встретиться с этим лицом "глаза в глаза", встретиться с этим необыкновенным сиянием. Я вижу, как бредет он в сторону от дороги по песчаным барханам, подняв вверх восторженно свою косматую голову и пытается огненным (непременно огненным) взглядом уловить то Сгущение Отсутствия, что складывается из солнца, золотой лазури неба и песка, и из которого выплывает явное, безмерное прекрасное женское лицо, как космическая любовь-мудрость-благодать, т.е. София. Три свидания с Софией у Соловьева: в детстве - в церкви, в молодости - среди моря книг (можно сказать, в пустыне письменной речи) и в действительной Пустыне Египта.

Ясно, что:

в ландшафте София не видится и
в ландшафте практически невозможен мираж.

И даже человек с таким мощным Третьим глазом, с такими могучими волевыми веками вне Пустыни мог видеть лишь сияние лица Софии, подобно тому как Алиса могла видеть не только Чеширского кота, но и улыбку его. Но что же видел он, когда узрел сияющее лицо Софии в Пустыне?

Что есть, что было, что грядет вовеки -
Все обнял тут один недвижный взор...

............

Все видел я и все одно лишь было -
Один лишь образ женской красоты...
Безмерное в его размер входило, -
Передо мной, во мне - одна лишь ты.

Но видеть Всё (Das All) в "золотой лазури" как сгущение космической пустоты - это фактически видеть то самое королевское "Никого".

Если опыт первого видения божественной Софии Соловьев испытал в церкви, к чему его предуготовило церковное действо, то это еще не было миражом. Приуготовленность шла извне, от всей сферы бытия, в центре которой он очутился в точке стояния, а не от приказа своего мыслеволия, не от указания собственного Духа волевым векам; именно видение в Британском музее уже было частичным миражом. Миражирование всегда совершается как событие именно в соответствии с направленным желанием. Но этот мираж был не отчетлив, не ясен, он только дал ощущение безмерной радости, но радости очень призрачной, что была только приманкой, манком. Требовалось сейчас же мчаться туда, где неразличимость космической пустоты и вправду существовала, т.е. в Пустыню. И он срывается в каирскую Пустыню, так как он "хотел видеть знаменитый фаворский свет и видел" [3].

Видения Соловьева Божественной Софии в Лондоне и Каире происходят с ним в 22 года, кода еще создана лишь магистерская диссертация. Уже в это время он мудр, странен, с оригинальным и ярко выраженным метафизическим складом ума. Вообще, замечательна личность Соловьева тем впечатлением, которое он производил на современников. Худой, с внешностью аскета, профетической речью, которая начиналась тихим голосом: возбуждаясь собственными мыслями и тем, как соединяла его мысль в процессе артикуляции абстрагированные знания с мистическими фактами веры, культуры, реальности, он входил в состояние пафоса, заражая магикой своей речи слушателей. Это человек веселого нрава, склонный к иронии, смеется заразительным, особенным прекрасно-проникновенным, то трагически-грустным смехом с оттенком потусторонности и инфернальности; он эксцентричен и ясно "не от мира сего". Он не только склонен к поэзии, романтике, но он поэт действительный. По свидетельствам современников, его лекции артистичны, художественны. В беседах он был способен выстраивать философские конструкции как вариации на тему, с одинаковой силой развивая антиномические черты одной и той же проблемы. Его поэзия - это во многом ироническая рефлексия как по поводу собственных серьезных построений, так и по поводу своих мистических видений, своих визионерских постижений, медиумических способностей и известной всем его медиумической практики. К нему безусловно приложимо апостольское: "Никто не обольщай самого себя. Если кто из вас думает мудрым быть в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым" [4]. Фактически один из основателей русской трансцендентальной философии (кстати говоря, наряду с другим ее начальным и странным представителем - Николаем Федоровым) по складу своего мышления и образа бытия Вл. Соловьев представлял ту линию развития русского любомудрия, которая брала свое начало в фольклорно-мифологической практике и обыденной религиозной жизни. Как определенная техника движения мысли эта практика формировалась в ауре скоморохов, странников, мудрецов из Низа, в монашеском феномене старчества, из мыслительной жизни низового культурного бытия. Этот способ мышления технически отпечатался в специфическую форму, оформился в практику бытия, жизни и речения русского Юродивого, как индивида Божьей милостью, как Божьего человека.

Вл. Соловьев - мыслитель-поэт. И в этом качестве он - отдельный человек, т.е. Идиот в том самом первоначальном смысле греческого слова: отдельный, частный человек, странный как сторонний, отставленный от других в сторону отличием от разумно-конвенционального бытия. Он живет среди жизни других не вместе с ними и не внутри нее, не так же, как все. Парадоксальным взглядом на реальность, парадоксальным подвигом Юродства он смотрит на жизнь других со стороны, так как его жизнь интенционально другая по сравнению с жизнью общности. Его подвиг Юродства и есть зрение, видение другого Глаза, Юродивый - Глаз православного Бога, который не прямо, но именно через Юродивого осматривает жизнь русских людей, русскую жизнь (католицизм и Запад в целом не знает феномена Юродства, помечает Георгий Федотов).

Именно потому, что Юродивый блаженен (в самом этом слове слито воедино высокое и низкое, верх и низ; блаженный - святой, благий, на нем благодать Божья, и блаженный - мающийся глупостью, безумец) - он человек Убогий, т.е. живущий у Бога, около него. В этом качестве он не нужен никому, ибо ни с кем личностно не связан (или обрубил личностные связи); он - абсолютно свободен. Русский юродивый подобен странствующему дервишу-суфию или восточному (дзенскому) отшельнику, но отшельничающему "в миру". Он не нужен никому из людей, поскольку непредсказуем, бывает непонятно агрессивен к ближним (за что часто бывал бит каменьями), и только Бог мог его призреть. Но Юродивый и выполнял функцию связки, он напрямую связывал людей с Богом, через него лился чистый голос с Земли к Небу и с Неба к Земле, он являлся медиумом и медиатором между миром дольним и горним.

Юродивый - это жест культуры, демонстрирующей реальную свободу как образец бытия. Ему можно все: говорить, когда все молчат, смеяться, когда все плачут, и плакать, когда все в радости, поносить правителей и толпу, ему можно быть непотребным, "эффектировать имморализм" ("похаб ся творя"). Юродивый - рефлексивный жест культуры, лишенной рефлексивных начал собственного устроения и бытия.

Г. Федотов удивляется тому, что в житиях святых юродивых на Руси стерты личностные черты, представлены, как правило, шаблонные описания их подвига парадокса. Но именно персонально культура не могла сказаться как жест при отсутствии в ней способности к самооценке, к самосознанию. Русский пифический юродивый с необходимостью вынужден был быть максимально эксцентричным, поскольку эта, такая странная сама по себе, становящаяся в сгущении отсутствия культура истекала из собственной Пустоты, "самовозбуждалась" (Розанов) от паров тумана сырой родины-земли.

Юродивый - живой парадокс. И более всего его отделяет от остальных (за что ему даны прощение и свобода от всех и всего) - его способности к слышаниям и видениям , способности к про-рочеству и про-видению, про-зрению. Но он может, способен ТАК слышать и видеть и может поведать об этом. Поэтому как Другой он необходим своему роду. У него нет времени, так как его язык не совпадает с языком со-временников, у него нет и со-пространственников. Родившись в своем народе, в своем роде, он выламывается из него, выпадает или род отделяет его от себя, от-страняет. В житиях святых юродивых они часто представлялись чужестранцами.

Юродивый - принципиальный пророк. В русской религиозной практике часты (как отмечает тот же Г. Федотов) юродства "на время", когда духовный человек, монах или послушник, с еретической, нонконформистской направленностью мышления вдруг "на время" погружается в состояние и статус Юродивого, обретает его, если может Слышать и Видеть и поведать о слышанном и виденном. Разумеется, вообще "есть некоторый всемирный пифизм, не как особенность Дельф, но как принадлежность истории, и может быть, как существенное качество мира, космоса" [5], который был присущ и древним грекам, и тому же Египту. Но эта культивация пифической деятельности, культивация ведовства, волхования и вещунья, культивация космического слышания и видения мира прочно обосновалась и получила особое воплощение в становлении и развитии иудаизма. И только благодаря развитой и богатой культуре пророчества в иудаизме смог появиться странный бродяга-царь Иудейский, который обрушил меняльные столы, выгнал торгующих из Храма, тем самым фактически огородил и создал место Пустоты, сакрализовав его, как резиденцию Бога, как место встречи "глаза в глаза", встречи уха (верующего) и Божьего гласа.

В России, зародившись в Новгороде, высокое юродство культивируется в церковной среде; в XV веке "юродивые в Москве были многочисленны, составляли особый класс...", но уже к концу XVI века, "лишаясь духовной поддержки церковной интеллигенции, гонимое полицией, юродство спускается в народ и претерпевает процесс вырождения" [6].

Пророчество, пифизм и высокое Юродство, в котором человек мыслил всем телом собственной жизни в российской культуре, получили новый импульс в развившейся поэтической и литературно-мыслительной деятельности XIX века. Собственно, черты высокого юродства можно наблюдать у большинства русских поэтов. Вот у Лермонтова:

Бывают тягостные ночи:
Без сна, горят и плачут очи,
На сердце - жадная тоска;
Дрожа, холодная рука
Подушку жаркую объемлет;
Невольный страх власы подъемлет;
Болезненный, безумный крик
Из груди рвется - и язык
Лепечет громко без сознания
Давно забытые названья...

В.Розанов, начиная эту цитату со слов "и язык" замечает: "Что "пишу", что "написал"? Даже и не разберешь: какой-то набор слов, точно бормотанье (подч. мною - В.К.) пьяного человека. Да, они все, т.е. эти три (Гоголь, Лермонтов, Достоевский - В.К.), - были пьяны, т.е. о п ь я н е н ы..." [7]. Лепетать - это значит бормотать. Но Розанов в силу других задач своего письма не обратил внимания на некое несоответствие: из груди поэта рвется безумный крик, а уста (язык) - лепечут (ведь лепетать - это не только несвязно бормотать, но это тихое говорение, радостное, смущенное или испуганное, это говорение от внезапности); рвется-то крик, а язык лепечет. Но крик этот - в принципе не развернутый бутон смысла, это зародыш мыслей и образов, которые накрепко сцеплены в нем, как атомы в молекуле. Крик наталкивается на преграду языка; вероятно, ему закрывает путь волевая заглушка собственного уха человека, а язык вынужден под давлением крика выстраивать фонетическую графику, давая возможность ему не выпасть бурным водопадом, но просочиться в ручейках вербальной орнаменталистики. Но крик не может выплеснуться, возможно, и потому, что человека окружает не соответствующий, чуждый цвет, разлитый в атмосфере. Так, у многих людей крик - белого цвета, у других - серый, ядовито-зеленый, у некоторых женщин крик алый. Уместен вопрос: видит ли человек, когда он в крике и, вообще, смотрит ли он? Из опыта крика ясно - когда человек кричит, он ничего не видит: волевые веки выключают его физический орган зрения, и Взгляд не только направлен вовнутрь, но Взгляд внутри обнаруживает преграду-ужас, ужас как преграду, что и рождает человеческий крик. Или же глаза человека раскрыты, даже распахнуты, и он видит то, от чего заходится в крике, что рождает его крик. В обоих случаях ясно, что Глаз человека не смотрит, его видение - это не Взгляд, это не мыслеволие, его Глаз (внутри или снаружи) видит не потому, что он хочет видеть. Глаз видит не в силу желания видеть, а в силу агрессии объекта. Глаз переживает акт насилия над собой, причем насилия гомосексуального порядка. Более того, возникает подозрение, что в случае крика Взгляд Глаза встречается наконец-то с собственным Взглядом. Возможно, здесь рушится перегородка того парадокса реальности, когда Взгляд, пытаясь в зеркале смотреть "себе в глаза", видит свои глаза, но не видит себя...

Как видит Ухо? (Отступление) .

В картине "Крик (1893) норвежца Эдварда Мунка, художника с сумеречным сознанием, обладавшим даром высокого бормотанья при помощи линии и страдавшим душевным расстройством, графика крика представлена впрямую, без каких-либо обходных приемов. И в этой картине (по которой отсчитывают начало экспрессионизма), и в ее гравюрном варианте глаза Кричащей широко распахнуты. Но это не глаза живого человека - это два стеклянных глаза мертвеца: веки, физические веки не подвластны Взгляду, лицу Кричащей, их должно привести в движение рукой, их должно прикрыть. И женщина прикрывает ладонями рук ..., но не свой распахнутый рот и ртутные мертвые глаза, а... уши. Видно, что крик рвется из ушей, из всего лица и тела человека. Здесь все тело - крик. Человек прикрывает свои уши ладонями рук недаром: он никак не мог ожидать, что уши станут глазами, что они возьмут на себя функцию глаз, что именно уши будут видеть и смотреть. Зрителю видно, что уши в этот миг здесь обладают способностью к Взгляду. Как же тут не закричать, как тут не родиться крику, мощному и раздирающему человека изнутри! "Я писал картину за картиной по впечатлениям, оставшимся в моем глазу в минуту взволнованности, писал линиями и красками, оставшимися где-то в моем внутреннем оке, на глазной сетчатке ...", - как-то неумело признался Мунк [8]. Это важное свидетельство о внутреннем Глазе и, фактически, о волевых веках, тем не менее не раскрывает, почему линии и краски в этой картине зашлись криком. Крик, рвущийся из ушей стоящей на мосту - передний план - женщины, этот крик изгибает ее фигуру согласно тем линиям Взгляда ушей, который направлен и властно устремлен в ландшафт, растилающийся позади нее.

Замечательно, что линии Крика, рвущегося из Уха, совершенно отличаются от обычных линий, которые разворачивает Глаз художника. Если сравнить их со спиралевидно закрученными из линий света июньской ночи звезд-андрогинами в картине Ван-Гога "Звездная ночь" (1889 г.), то ясно видно, что у Ван-Гога они - порождение Глаза, точнее, порождение Взгляда Глаза. У Мунка же Ухо (уши) Кричащей стало видеть, а рот Кричащей здесь не рупор, как обычно у человека в крике. Кричащие уши женщины змеящимися линиями видят ландшафт за ее спиной, смотрят на него и двигают его, изламывая в такт движению раздающегося в теле Кричащей неимоверного потустороннего, чуждого природе данной телесности звука. При этом Взгляд этого Уха (ушей) стремится опустошить лежащий за затылком ландшафт, обратить его в космическую пустыню, наполнить его Пустотой как отсутствием сгущения. Это не вполне удается, и центральная точка в этом ландшафте (если смотреть из перспективы взгляда зрителя), следуя за искривлением лучей Крика, обращается в плоско лежащую фигуру, которая удивительными образом напоминает рисунок пустой раковины Уха.

Когда Ухо становится Глазом и обретает Взгляд, обращается из Места Слабости в человеке в Место Силы, превращается из органа ожидания в орган стремительного движения, в орган нападения - это подобно тому катастрофическому повороту, который переживается индивидуумом в процессе транссексуализации.

Разумеется, можно сказать, что Мунк совсем не так рисовал Крик, что он стремился передать страх и ужас перед собственным голосом, что рвется изнутри Криком. Можно, конечно, отслеживать состояния Мунка, которые зафиксировались в этой картине. И это вполне благородное занятие. Но картина, которой уже больше ста лет, давно отчуждена от персоны "Эдвард Мунк" и в ней осталось и есть нечто, что ощутилось "взволнованностью" Мунка, и это нечто - Крик, живущий и раздающийся в человеке. Наверное, можно рассматривать прямо этот Крик: что он такое? как он раздается? куда стремится? как живет? А для моего специфического интереса к данной работе можно рассматривать и как Крик входит в руку живописца, который порой неведомо для себя начинает бормотать кистью, линиями и красками. (Мунк страдал бессонницей и признавался: "Случается, что утром я нахожу картину, которую я написал ночью. Многие из лучших своих картин я написал, почти не зная когда" [9].)

Живописец, к счастью, не пророк. Природа его материала и инструментарий (линии, краски) активно противостоят потребности пророчески бормотать. (Впрочем, когда живописец насилует эту природу материала и инструментария, то случается иное, совсем другое искусство. В этом плане на одном уровне "дурной" социальной зараженности одинаково предстают, скажем: Репин, Герасимов, Иогансон, Рабин, Булатов, Бахчанян. Однако бормотанье живописца - это тот же самый способ высокого Юродства, в котором пророческие и прорицательные инварианты с течением времени обращаются в символы и мифологемы сверхчувственного характера.

Однако, когда органы не замещают друг друга, когда они не трансформируются друг в друга, не отмирают, и когда пророческое бормотанье сильнее самого бормотанья, то Крик "нормального" Юродивого, как в случае с Лермонтовым, льется в слова, в ритмику речи. Эта речь с необходимостью связана со звуком (внешнее) и с автозвуком (внутреннее), т.е. с голосом. В прорывах собственного голоса и к самому себе, и к другому есть, как мы уже видели, свои проблемы, особенно, если он (голос) рвется не по приказу Глаза, а по приказу Уха, органа ожидания, который по природе своей не способен к приказу, к власти.

И сказал Господь Моисею:
что ты вопиешь ко Мне?

(кн. Исхода, гл. 14, ст. 15)

Голос и пустыня . Возможны ли Крик и бормотанье в пустыне? Вот В.Хлебников пишет: "...Ка делал шум битвы: в зеркало бросал камень, грохотал подносом, дико ржал и кричал на "а-а-а" [10]. "Ка" - у древних египтян животворный элемент человеческой сущности, жизненная сила души человека, его жизненное второе "Я", изображался с головой ибиса.

Представим себе: видимость в Египетской пустыне (а также в Ливийской и Сахаре, а, скажем, Каир находится в пределах Сахары) как правило нечеткая, довольно регулярные ветры, даже умеренные, вздымают пыль и песок и резко ухудшают видимость. Зато, как свидетельствует Фромантен, эти ветры - хамсин, хабуб (сирокко), торнадо ощущаются то как дыхание лихорадочного больного, то как живое дыхание жара из пасти земли. Глаз при такой видимости начинает метаться и закрываться не в силу мысле-волия, а в силу возросшей опасности от агрессии земли - андрогина, что бросает в глаза пыль и песок. Это дыхание Пустыни и есть шум, который ловит напряженный орган ожидания как сигнал тревоги: постоянно закрывающиеся глаза передают свою заботу о различении мира теперь уже ушам. Но для Пустыни, особенно в минуту безветрия и ночью, характерно полное безмолвие, абсолютная "мертвая тишина". Что же такое тишина, собственно говоря, не знает никто. И, возможно, абсолютная тишина - это звук шума, лежащего за порогом восприятия, ультразвук шума, и это уже не просто Белый сильный шум, происходящий и совершающийся вне возможностей человеческой чувственности. Так же как звуки микрошума (шепот, шелест, шуршание), издаваемые движениями малых- и тем более микроорганизмов, инфразвуки шума лежат в зоне, не охватываемой способностями нашей телесности. Во всяком случае такие феномены, как "звуковой ветер", также как и полное отсутствие звука (который обычно является тенью любого сильного движения воздушных масс в пустом пространстве), при сильных ветрах и ураганах дают возможность предположить о наличии тотальной шумовой среды, не доступной человеческой чувственности, что и есть тишина в Пустыне. Но именно поскольку шум здесь тотален как трансцензусное соитие тела земли и тела космоса, слух человека находится на пределе напряжения. И если Глаз приказал Уху сторожить, то, страстно и напряженно вслушиваясь в эту космопустынную тишину, Ухо вылавливает иногда отдельные звуки, как голоса, которые могут являться и на самом деле есть лишь обрывки звуков от тотального шума.

Ухо же в этом случае не обращается в Глаз, потому что приказ напряженно ловить звуковые волны идет не от столкновения Глаза с ужасом от разворачивающегося перед ним видения, а приказ слушать-сторожить дан Глазом в соответствии с подобным же желанием Уха у-слышать. Глаз здесь фактически не закрылся (он ведь тоже насторожен), а затаился и бросает Взгляд не в силу самосохранения; направленность мысле-волия Глаза и Уха гармонизированы совпадением.

Но вот - день, жара и несильный ветер, а то и безветрие. Как правило, путешественники по пустыне отмечают одну и ту же деталь ощущения - монотонность. Движение не порывисто, не напряжено, а мерное по ритму. Если путник верхом на верблюде, который значительно выше лошади (не вскочить в седло), то обзор для него шире, дальше и больше, но зато для глаза движущегося удлиняется расстояние шага между видимыми точками, претендующими выражать ландшафт пустыни и быть им. Для Глаза все становится ее более скучным. Если путник на лошади или пешком, он также принужден натыкаться на один тон окружающей его жизни Пустыни во всем. Один и тот же тон отсутствия или полу-отсутствия звуков, один и тот же тон окраски: желтый песок, голубое небо, "золото в лазури", ровные однообразные волны бархан, перемежающиеся волнообразными скоплениями охряных голых каменных глыб, и в целом - доминанта монотонности для всего живого тела, вдвинутого в пустое тело земле-неба.

От этой доминирующей монотонности Глаз постоянно скучает, прикрывается в полудреме. Взгляд тупеет, а вынужденное бодрствовать физическое Ухо, поскольку слышен только один тон дыхания Пустыни, волевой заглушкой пытается отключить от себя доносящееся извне монотонное звучание. Пустая протяженность чистоты в Пустыне, которая дышит, издает звучание, должна вообще как-то находить выход, и каким-то образом Голос Пустыни должен найти возможность соединиться с человеком, пройти к нему и проникнуть в него. И звук этого Голоса Пустыни проходит в человеке, растягивается в полостях органов слуха и звукообразования. Расположенная выше гортани система полостей ("надставная трубка" - глоточная, ротовая, носовая) для образования Голоса работает в определенном режиме механизмов (миэластическом и/или нейрохронаксическом) звукообразования. Поскольку же в Пустыне в силу чистоты и протяженности множества пустых, но различных (по форме, направленности и очертаниям) пространств можно обнаружить сложнейшую систему полостей, где движущиеся массы раскаленного воздуха, песка и солнечного света постоянно образуют складки между полостями, то эти движущиеся складки в соприкосновении друг с другом (или еще каким-то икс-образным способом) включены в создание шума и звука. И нет никакого сомнения, что между голосовым полостным аппаратом человека и полостным аппаратом звукообразования Пустыни есть соответствие и, уж совершенно определенно, есть взаимореагирование.

Находясь в напряжении, физическое Ухо "перепрыгивает" порог слуха и вслушивается в ультра- и/или инфразвуковой шум космоса Пустыни и слышит идущий от жаркого дыхания песков и скал Крик как Голос пустыни, вбирает его в себя, и этот Крик космической пустоты погружается в антропоида. Задержаться в нем просто так Крик не может: антропосное ухо пространственно не вмещает его в себя и не выдерживает его, Крик рвется через волевые веки изнутри Глаза наружу. Глаз начинает бессознательно бормотать при помощи Взгляда: он всматривается в марево и видит... мираж. Бормотанье Глаза - это видовая галлюцинация в результате Крика, упавшего изо рта Пустыни на мое Ухо:

Я пашни Хапи озаливил,
Я к солнцу вас, ромету [11]* , вывел,
Я начерчу на камне стен,
Что я кум Солнца Эхнатэн.
От суеверий облаков
Ра светлый лик очистил...
И с шепотом тихим Ушепти [12]**
Повторит за мною: ты прав!
О, Эхнатэн, кум Солнца слабогрудый! [13]

Судя по Хлебникову, который не был в Египетской пустыне, но прекрасно знал прикаспийские пустыни, здесь происходит наложение двух проявлений Крика: он обращается в бормотанье Глаза (визуализируется пространство в мираж) как проводника Голоса Пустыни и одновременно обращается в речевое бормотанье, когда уста лепечут, язык бормочет.

Вообще говоря, Крик в пустыне возможен потому, что Глаз не желает читать этот монотонный, заунывный текст, но сама Пустыня заставляет путника читать себя.

Не желает ли Истина
В сердце своем опьянения? ...
Из древнеегипетской лирики

(пер. А.А.Ахматовой)

" Скифы из Сфинкса " (продолжение). Возможности для появления и такие проявления Крика в Пустыне, чистота места, его сакральность, обеспечивающие максимум условий для аудио- и визуального миражирования, образуют и многократно усиливают возможности сферы проживания "вечного мгновения" высокого Юродства. Для русских гуманитариев рубежа двух веков, этих своеобразных скифов из "Сфинкса" (России), влечение к Египту - это желание Юродивого. Желания последнего кажутся порой неожиданными, непонятными, чудесными, нелепыми, странными. Но в вербализованных пассажах его пророчеств всегда можно заметить знаки попыток увидеть и рассмотреть будущее, увидеть и услышать живое пространство времени, располагающегося ЗА настоящим моментом. Вот эта страстная забота о будущем, характерная для индивидуального глаза Юродивого, удивительно соотносима с той доминантой заботы, что выражала целостный стиль жизни древнеегипетского сообщества. "Египетская культура есть воплощение заботливости - душевного коррелята дали, заботливости о будущем. Увековечивание тела умершего - сохранение длительности его личности, его "ка", - отмечалось О.Шпенглером и не только им. И если такая сила направленности в будущую жизнь, безвозвратно отделенную от настоящей разломом (смертью), сила заботы проявлялась в стране пустынь, то Глаз и Ухо пустоты не могли обойтись без практики пророчества. И бормотанье Пустыни материализовалось, сгустив отсутствие до предела, в безносое, загадочно улыбающееся, с инфернальными глазами лицо фараона Хефрена (3 тыс. до н.э.) колоссальной фигуры сфинкса-льва, прародителя бесчисленных сфинксов Древнего Египта.

Человек вышел из пустоты и ушел в вечную жизнь

...из безмерной полости пространства космо-земли в полость бесконечности времени (вечность).

Но в африканских пустынях, где все, "астрал, элементали - иное, иное клише "видения", нежели в Европе (А.Белый), русский пифически устроенный гуманитарий мог встретиться со своим собратом - Юродивым.

"Сейчас видели ужасного араба. Он полз на четвереньках по дороге, выгибая спину верблюжьим горбом; злые на нас его покосились глазки, и он сердито что-то про себя промычал; может быть, это какой-нибудь "марабу"; "марабу" - юродивый мудрец; его почитают при жизни, а по смерти хоронят в полях, воздвигая белоснежный куполок; такая могила тоже называется "марабу". С "марабу" связана целая культура воинствующего мусульманства" [14].

Но марабу - и птица из семейства аистовых, а в Др. Египте часто все сакральное сплетено с пернатыми. Словари сообщают: Марабут - в средние века в Северной Африке - мусульманский монах- воин, ныне - дервиш. ...Бормотософемы, изрекаемые в экстазе миражирования хронотопа, переживались Магометом в его эпилептических полетах над мирами.

(Удивительно: Алжир, Тунис, Сахара, Египет - Восток ли? Какова аберрация якобы узнавания! Раз арабы - значит Восток, пришли из Малой Азии - значит Восток?! И, может быть, эта маркировка неадекватна Африке - этого Юга по отношению к Европе, этого Юго-Запада по отношению к России. И тогда эта маркировка: “Восток”- ложь, есть прилепленная маска, которая закрыла Африку для понимания и не дала возможности увидеть европейскому глазу инаковость, незнаемость Африки как своеобычной культуры.)

Что же происходит?

Египетская пустыня - подземная полость земли, вывернутая наружу; в этой наружности есть родственные персонажи Юродства, которые бормочут так же, как наш, русский деревенский сумасшедший или старец. Он тот, кто не боится никого и ничего, и кто "в пламенных песках ... чего-то ищет" и "чему-то внемлет жадным слухом с довольством тайным на челе" (Тютчев). Что-то недоставало русскому Юродивому в пустынных пространствах родной земли. А здесь, может быть, имелось в избытке?

Возможно, русское пустынное пространство ландшафтно. И хоть пустынник, поселившийся где-нибудь на севере, в диких, без живой души на многие версты, лесах и не видит лес, пригорки, овраги, озера, реки как ландшафт, но этот ландшафт есть сам по себе, без его Глаза-Взгляда, без его Уха-Слуха, в нем есть и проходит событийная жизнь природы и, следовательно, - нет той чистой пустоты, которая была бы смертна, которая бы одна и определяла возможность встречи моего глаза с Глазом горним, моего уха с Голосом небес. Но так может ощущать простодушное, низкое Юродство. А искушенный русский гуманитарий рубежа двух эпох, отравленный Европой до мозга костей, объевшийся ею и уже не преемлющий ее и в первую очередь так сложившуюся рациональность, рвется к истокам всякой истины, истины не рационально добытой, не объяснимой, понятной и понимаемой, истины от-КРОВЕ-ния, истины от-КРЫВА-ющейся. Для этого же необходимо поднять градус Юродства, приблизиться к сердцу космо-земли, уподобиться путнику, идущему в пропасть, в бездну, найти ту точку чистого пустого пространства, в которой безотказно бы действовали ментально-волевые приспособления органов жизни и где было бы возможно напрямую, без мешающего шума настоящего и ландшафта культуры увидеть фаворский свет и услышать голос Божественной Мудрости-Любви (Софии). Ведь ситуация складывалась, прямо скажем, неприглядная - даже без анализа причин, без генеалогии случившегося, культурные факты 18-19 веков свидетельствовали как сами за себя, так и против себя:

  • российского платонизма нет;
  • развернутого представления о когитальности нет;
  • метафизики как анализа сознания нет;
  • православное богословие закостенело бубнит о троице и анализирует отношения человека с Богом в рамках потлача и в стиле дореформаторских ересей, опираясь на самодостаточность и самоочевидность византизма;
  • литературы в чистоте своего жанра, как особой профессиональной сферы, не смешивающейся с учительством жизни, нет;
  • искусства (музыка, театр, живопись, архитектура) нет, или оно вторично или только-только начинается;
  • поэзии... впрочем, поэзия есть и поэзия действительная, а не только пророческая. Но она все равно с особым свойством лирики: как бы расплывается и в ритмике слова, и в прозе, и в искусстве, и в мудрости жизни. И благодаря искусству поэзии пифизм и высокое Юродство получили особенное развитие в русском духе.

Да, конечно, были Нил Сорский и Гоголь, Серафим Саровский и Пушкин, Иосиф Волоцкий и Достоевский, ев Толстой и многое другое, а также чистая, первоклассная поэзия. Но поэзия вообще наполовину пифична, а русская - в особенности, и в ней-то, разумеется, расцветало высокое Юродство. И были: бродяга "рекущий" Василий Блаженный и пифист-мыслитель Петр Чаадаев, бормочущие и выборматывающие постижения, единицы мудрости и фактов будущих событий. Если не было метафизики, картезианской или кантианской разрабтанности, то была мощная, хотя и не вполне очевидная традиция Бормотософии, которая зародилась и жила сначала в городском низе, затем возвысилась до кельи иеромонахов (вспомним огненного протоп. Аввакума); затем Бормотософия в прямом Юродстве гаснет и испаряется в ядовитых туманах петербургских низин, а оживает в культурном слое: среди политиков (декабристов), поэтов, литераторов, художников.

Русская дума в своих наиболее выразительных образцах на пути становления от Аввакума к Достоевскому, Толстому и далее есть бормотософия - особая мыслительная деятельность: если Кант - философ, то Чаадаев - мыслитель, если Фихте и Гегель - философы, то Достоевский и Толстой - мыслители. И бормотософия - это специфически свойственное русскому духу философствование в вербализованных видениях, слышаниях, откровениях, в крике, воплях, "умозрениях в красках", линиях, звуках и речевых потоках.

Уместен вопрос: для чего она тогда?

Ощущая неприглядность такого культурного ландшафта, наиболее выразительный и рефлексивно проговаривающийся странник в Египетской пустыне, Андрей Белый, предлагает свое бормотософское объяснение необходимости наркотического опьянения истиной в пустыне: "И опять тайна веков заглядывает в глаз, голос все тот же внушает: "Будь в Египте". Там, у пирамид, можно взглянуть в лицо (нубийской) ливийской пустыни - взглянуть на мир с вершины пирамиды " (подч. мной - В.К.) [15].

...Беспредельная опьяненность Истиной в чистоте, в пустоте, в полной воле, когда ничто не есть ограждение, когда жизнь обретает после разлома (смерти) слова мудрости, любви, беспечальности...

...среди скал и песка чистого, смертного, жаром пышущего солнца и дикого ночного холода, раскалывающего камни, где щелкают почти немотствующие птицы ибис и марабу, Голос пустыни падал на напряженное ухо, вставал стеклянным глазом сфинкса перед путником, жаждущим откровения.

"На опушке бреда" (Набоков),

или несколько образцов бормотософии

I

"...на верблюде весь белый застывает феллах; мертвое, странное, величественное зрелище [16]

Пустыня, место, лишенное предметов, объектов (в ней нет даже квасу), вытягивает из языка не конкретность, а сплошь абстрактные слова для своего описания.

Пустыня не органична, не есть организм; она - мета-ботаника, в ней живут живые мертвецы ...

Человек сам делает пустыню. Не пустынные существа и вещества - верблюд, ящерица, змеи, кустарники, камни, песок, птицы, - а человек делает пустыню пустыней.

Пустыня не ландшафт, не земное, "землистое" пространство, оно - пространство времени. Пустыню создают; мир - делает пустыню. Русский глаз производит простирание и растирание ландшафта в пыль. Пустыня есть место-время, место-вечность, место-бесконечность; в ней "Голос безмолвия" рождается из пустоты по формуле: тишина - микрошум - шум - шумо-звук - звук - гром. Или в обратном порядке.

Искусство Древнего Египта (все, кроме портретов) - оживленная геометрия ...

II

"... стыдно, до стыда хорошо; деньги, сроки, обязательства - и провал мира: рой летящих тысячелетий; множество туристов, толпа феллахов-грабителей, чудовищно великолепно-дурацкий отель у подножия пирамид равны нулю; они не способны ни на йоту заглушить "Голос Безмолвия", исходящий из Сфинкса. Вопиющим стыдом стоят пирамиды Гизеха и Хеопса перед нами, а Сфинкс ..." [17].

... Евангелие от феллаха: Сначала был хаос, и небо - богиня Нут, и земля - Геб: и упала Нут на Геба, и совокупилась с ним. И родились Исида и Нефтида, Осирис и Сет, и после рождения их осталась на Земле (у Геба) жароточащая полость, откуда днем Ра гневается на людей, а ночью холодом обжигающий огненный вихрь дышит в оскалы оазисов. Эта полость была Пустыня, и в ней жила Смерть, и из смерти явилась жизнь ... Пустыня - провал, в нее пропадает все ...

... ландшафт равен нулю; в пустыне пропадает история...

III

Пустыня есть метафизика ландшафта. Пустыня есть тело земли. Она - земля, только что родившаяся, только что появившаяся. В ней еще ничего нет, в ней не за что зацепиться взглядом. Взгляд в ней еще не может ни перед чем остановиться. Пустыня - это полость без кожи. Пустыня - это кожа земли в движении. Это рябь тяжелых масс воды, почвы, песка. Пустыня - родина скорпионов и скарабеев. Рябь поверхности кожи земли должна закончиться, коже должно застыть и тогда Взгляд может встать, остановиться. Но он может остановиться, если ему будет в пустыне упор. Из упирания Взгляда может появиться ландшафт. Пустыня на теле Земли - исток и была всегда, а ландшафт - "архитектура природы" (Бодлер).

IV

Скольжение Взгляда по ряби кожи земли (а он не может не скользить, он обречен на скольжение, так как он есть Свет - льющийся, истекающий, обо-зревающий) может остановиться, если есть какой-нибудь упор. От ряби на поверхности Земли могут образоваться и образуются на теле Земли Места силы. Сначала одно Место силы, а это Место силы образуется сгущением, стягиванием кожи Земли в узелок, в узел, в морщины.

Но здесь же образуется Место слабости, которое тоже пространственно, растянуто другой массой - водой. (В глазе всегда кроме света есть вода. Взгляд - это Свет в воде, в водной массе. Но Взгляд - это и огонь, опаляющий и сжигающий. Взгляд со светом в воде - это взгляд созерцающий, если вода прозрачна, чиста. Взгляд замутненный не-чистой водой, как рассеивание Света, затуманивает взор, Глаз и отражает Взгляд вовнутрь себя, фактически отталкивает Взгляд, не пропускает его и даже если Взгляд-огонь, он плавит и кипятит мутноту воды, теряя силу Огня, или же отбрасывается вовнутрь, поворачивает силу своей направленности).

Место силы есть Голова у тела Земли, но больше оно похоже на Нос лица, где рядом с Местом силы открывается пропасть, Место слабости, т.е. Рот.

V

Русский Глаз сам по себе обладает удивительными мысле-волиями:

  • особое стремление к визионерству как неутолимое желание видеть кошмары;
  • установление и делание пустыни в нормальном ландшафте;
  • миражирование в пустыне и стремление жить в мираже.

Русские чувство-мыслители или мысле-чувствователи ощущали и предполагали наступление нового жизненного мира - мира царство мертвых. Вот-вот начнется особая жизнь мертвецов, которая не то, чтобы не добра или не зла, но которая просто противоположна жизни живых. Они же должны услышать ее, упредить хотя бы в слове о ней, ведь она и манит как всякое неизвестное, как всякий кошмар. Но она непредставима, и мы знаем только важнейшее российское свойство - безудерж души до самого предела, когда наступает или может наступить "беспредел", безудерж души в святости и добре, в низости и во злобе:"Пишу Вам под впечатлением Египта: странная страна; здесь одно замечательное явление: груда пепла; груда пепла - старый Египет; груда пепла - феллахи (пепла крепких египетских костей); феллахи, лицом и фигурой схожие с древними египтянами, - самый декадентский народ на свете; рослые, крепкие, красивые, живописные, грязные, развращенные, лживые, понимающие лишь побои да ругань, феллахи не способны никому и ничему сопротивляться; ужасаются, негодуют на миролюбивую дряблость феллахов; у них есть лишь одна сила: побеждать уступая; они предавались всем народам; и все, коснувшись Египта, мгновенно деморализовались..." [18].

Замечательно, что в этом бормотософическом фрагменте (незаконченном, оборванном мною - В.К.) даже синтаксис бормочет. И вот обрывки из этих захлебывающихся моно-описаний, где в одной фразе слова подталкивают друг друга, сбивая с ног, мчатся через пространство двух страниц не к концу фразы, а чтобы показать жуть и безумие танцующих смыслообразов: " ... в этом месте (на ступенях пирамиды) ужасна иллюзия зрения: над головой видишь не более трех-четырех ступеней; вниз - то же самое; ступени загнуты: пирамида видится повешенной в воздухе планетой, не имеющей касанья с землей ...

(... в этом месте прерываю Белого: Египет - Россия - на одной оси времени; XX век до н.э. упирается другим коном в XX век н.э.; там пески желтые, янтарные, и пирамиды как носы и фаллосы земли, - здесь - бескрайние изумрудные пустыни пространства и в них города, как пирамиды, и пирамиды эти как многочисленные мощные груди "матери-сыра-земли"; там пирамиды как обиталище другой живой жизни после разлома (смерти), здесь пирамиды - мавзолей, кремлевская стена- как прочерк вечности, ее зачеркивание...)

"… ты - вот-вот-вот свергнешься через головы тебя держащих людей, головой вниз, вверх пятами; мы вдруг ощутили дикий ужас от небывалости своего положения; это странное физиологическое ощущение, переходящее в моральное чувство вывернутости тебя наизнанку, называют здешние арабы пирамидной болезнью, ...а хотелось низринуться, несмотря ни на что, потому что все, что ни есть, как вскричало: Ужас, яма и петля тебе, человек!" [19].

VI

В пустыне точка присутствия взгляда центральна по отношению ко всей длительности и протяженности пустыни.

Помещение человека, помещение тебя в пустоте образует точку центра. И потому прав и Х. Борхес: “Если попадаю в пустыню, то непременно в самый центр”.

VI I

Пустыня - это не топофилия и не топофобия, а сакрализация топоса как такового, в котором священна протяженность Ничто. Необозримость пустого пространства тянет, растягивает глаз, вытягивает из него луч Взгляда, расширяет угол зрения, укрупняет видимые объемы, исключает из возможности видения и слышания детали, песчинки мира.

VII I

"Сухие, высокие старики пустынь были мудрые люди. Великий жар безмолвной души связался с великим жаром палящего солнца, полнокровных, полносочных звезд; и стало что-то одно, между Землею и Небом, не Земля и не Небо...

Стала молитва. Стало чувство Бога.

Стала религия" [20].

IX I

"Заботится ли солнце о земле?

Не из чего не видно: оно ее "притягивает прямо пропорционально массе и обратно пропорционально квадратам расстояний".

Таким образом, 1-й ответ о солнце и о земле Коперника был глуп.

Просто - глуп.

Он "сосчитал". Но "счет" в применении к нравственному явлению я нахожу просто глупым" [21].

"Где место суши? В мировом океане.

Где место гор? На равнине.

Где место леса? В степи.

Где место ландшафта? В пустоте Земли. Вот так итоги и истоки.

А вот еще услышал умную глупость на вокзале:

Россия - понедельник истории. Так простенько и со вкусом невинности.

Где место Понедельника? В неделе.

А другого, следующего Понедельника? В другой неделе. Первый понедельник движется, мчится ко второму. И в нем умирает.

Смерть.

Тьфу" [22].

[1] Древнекитайская философия. Т.1. С.118.

[2] Достоевский Ф. ПСС. Т. 10. С. 513.

[3] См.: Лосев А.Ф. Вл.Соловьев. М., С. 168.

[4] I посл. к коринфянам св. ап. Павла. Гл. III. Ст. 18.

[5] Розанов В.В. Мысли о литературе. М., 1989. С. 244.

[6] Федотов Г. Святые древней Руси. М., 1990. С. 205-209.

[7] Розанов В.В. Там же.

[8] Мастера искусств об искусстве. М., 1969. Т. 5/2. С. 190.

[9] Мунк Э. О творческом процессе//Мастера искусств об искусстве. С. 191.

[10] Хлебников В. Творения. П., 1986. С. 526.

[11]* Ромету - древнеегип. - люди.

[12]** Ушепти (ушебти) - статуэтки, заместители умерших в загробном мире.

[13] Хлебников В. Творения. С. 533.

[14] Путешествие на Восток. Письма Андрея Белого//Восток-Запад. М., 1988. С. 157.

[15] Путешествие на Восток. Письма Андрея Белого. С. 157-158; комментатор Н.В.Котрелев прямо связывает "Будь в Египте" с поэмой Вл.Соловьева "Три свидания"//Там же. С. 158).

[16] Там же. С. 159.

[17] Там же. С. 161.

[18] Там же. С. 164.

[19] Белый А. Между двух революций. М., 1990. С. 395.

[20] Розанов В.В. Библейская поэзия//Розанов В.В. Уединенное. М., 1990. С. 455.

[21] Розанов В.В. Апокалипсис нашего времени//Там же. С. 406.

[22] Розанов В.В. Загробное. Серг. Посад. 1919.


наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу

© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования