В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Огден Т.Мечтание и интерпретация
Томас Огден, известный психоаналитик и блестящий автор, в своей книге исследует ткань аналитического переживания, сотканую из нитей жизни и смерти, мечтаний и интерпретаций, приватности и общения, индивидуального и межличностного, поверхностно обыденного и глубоко личного, свободы эксперимента и укорененности в существующих формах и, наконец, любви и красоты образного языка самого по себе и необходимости использования языка как терапевтического средства. Чтобы передать словами переживание жизни, нужно, чтобы сами слова были живыми.

Полезный совет

Если у Вас есть хорошие книги и учебники  в электронном виде, которыми Вы хотите поделиться со всеми - присылайте их в Библиотеку Научной Литературы [email protected].

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторКошен О.
НазваниеМалый народ и революция
Год издания2004
РазделКниги
Рейтинг0.10 из 10.00
Zip архивскачать (841 Кб)
  Поиск по произведению

Общечеловеческий патриотизм *

Революция — это не результат стечения внешних обстоятельств и тем более не личное произведение каких-то честолюбцев. Значит, остается лишь один путь объяснений: обратиться к причинам одновре­менно внутреннего и высшего по отношению к че­ловеку порядка, которые исходят из самых глубин человека и в то же время господствуют над ним: это будет феномен религиозного порядка. Энтузи­азм, «фанатизм» — это последняя соломинка для историка, исчерпавшего все средства, но пытающе­ гося объяснить причину революционных актов. И не является ли, на самом деле, этот энтузиазм, если судить только по словам, самым естественным из всех — любовью к родине? Патриотизм — это ору­дие Революции; игнорирование его, видение лишь отрицательной, «патологической» стороны — таков, на взгляд г-на Альбера Сореля, недостаток «Проис­ хождения современной Франции» 1 Тэна, и, напро­ тив, «отчаянный патриотизм» будет, под пером г-на Олара, соответствовать «военным обстоятельствам».

  • * В оригинале у Кошена — Le patriotisme humani - taire , то есть буквально «гуманитарный патриотизм». Во избежание путаницы с названием группы научных дисциплин я в большинстве случаев перевожу это слово как «общечеловеческий» и «всемирный». Впро­ чем, в настояшее время слово «гуманитарный» все чаще применяется в русском языке и в том смысле, в ка­ ком его употребляет Кошен, когда речь идет об абст­ ракции — «человечестве вообще». — Прим. перев.

Однако обычно к этому патриотизму относятся с подозрением; он озадачивает и смущает; с одной стороны, нет патриотизма более кровожадного и грубого — если отбросить самый упорный шови­ низм. И в то же время самые нежные наши паци­ фисты, самые чувствительные наши гуманисты-че­ ловеколюбцы приветствуют его. За что такое исклю­ чение? И если Дантон такой же патриот, как и другие, почему бы не взять примеры «националь­ ной бойни» в Аббатстве в сентябре 1792 г., совсем по-иному показательные, нежели битвы Империи?

А потому, объясняет нам сам г-н Олар, что Дан­ тон — патриот не в обычном смысле слова: «Рево­ люция соединила разные народы, составляющие французское королевство, в один народ, француз­ский народ, и слила эти малые родины в одну ро­ дину, во французскую нацию, единую и неделимую. Едва возникнув, эта новая нация прониклась иде­ ей федерации всех наций мира в единую челове­ ческую семью, где каждая национальная группа сохранит свою индивидуальность. И тогда-то начали популярно говорить, что все народы — братья, что они должны любить друг друга, помогать друг дру­ гу, а не ненавидеть и убивать друг друга. Вот что такое патриот в 1789 и 1790 гг.» 2 .

  • 1 Ср.: Annales revolutionnaires , avril — juin 1908, ста­ тья г-на Матьеза [ Mathiez ].
  • 2 Речь, произнесенная 9 июля 1904 г. ( Bibl . nat ., L a 32/796).

Это как раз тот, которого в 1908 г. называют гу­ манитарием. Вы, конечно, узнали этот знакомый си­ луэт, немного напыщенный и во фраке а-ля Жо­рес. Но, в конце концов, это именно он — и идея та же самая.

У слова «патриотизм» в конце XVIII века два значения. С 1788, нет, с 1770 г. существует некий патриотизм — а именно Патриотизм обществ мыс­ ли, не имеющий ничего общего с нашим, кроме име­ ни. Чтобы в этом убедиться, достаточно поглядеть на него в деле. Это он в 1789 и 1790 гг. убивал «из принципов», согласно максимам Руссо, все живые организмы старой Франции, начиная с провинций, корпораций, сословий и кончая последними ремес­ленными цехами, это он «лишил нацию скелета», как говорил Талейран, раздробил ее достаточно полно, чтобы заставить ее безропотно нести чудо­вищное административное ярмо, которое она та­щит уже сто лет и которое дает такой удобный повод к кесарским или сектантским тираниям. Он уничтожил маленькие патриотизмы во имя боль­ шого, во имя национального единства — единствен­ ной ныне существующей связи из тех многих, что раньше связывали француза с его страной. Отсю­да и название «патриотизм», значение которого здесь только отрицательное: речь идет скорее о том, чтобы уничтожить малые родины, нежели о том, чтобы заставить жить большую; и большая ничего не выигрывает от этого разгрома, напротив: излишне говорить, что во Франции такое единство возникло до 1789 г. — и даже слишком хорошо прививалось уже в провинциальной жизни — и банально повто­ рять, что с тех пор оно стало бедствием, первой при­ чиной прилива крови к голове и отлива от конеч­ ностей.

И в самом деле, этот патриотизм заботится во­ все не об интересах Франции. Нет ничего поучитель­ нее его короткой истории: он рождается в 1770 г. во время парламентских смут, в философских обще­ ствах. Тогда, до ноября 1788 г., он был главным образом провинциальным. Действительно именно в провинциях вокруг взбунтовавшихся парламентов и Штатов, образуются «союзы», «Союзные пакты», которые «заставляют говорить» волей-неволей про­ тив «министерского деспотизма» «Нацию» — бретон­ цев, жителей Дофинэ или провансальцев. Никогда вокруг этих маленьких народностей не поднимали та­ кого шума; и это доходит до такой степени, что у некоторых пробуждается провинциальный дух, дре­ мавший со времен Фронды, попадается на эту при­манку и принимает за вторую молодость философ­ ское движение, которое должно было его прикон­ чить. Нет ничего любопытнее, чем, например, союз (в июле 1788 г.) дворянства Бретани с адвокатами- философами Ренна, Договора герцогини Анны и «Общественного Договора». В течение трех месяцев они боролись бок о бок; на четвертый месяц герцо­ гиня Анна решила, что уже заняла свой трон; на пятый она погибла, не сопротивляясь, задушенная своими новыми солдатами. Ибо патриотизм сменил вывеску: парламентский в 1788 г., чтобы вербовать го­ рода, в 1789 г. он стал Национальным, чтобы разъе­ динить провинции и корпорации. И этот расширяю­ щийся патриотизм тем не ограничивается. Как вер­но говорит г-н Олар, в 1791 г., накануне войны, это уже европейский патриотизм: якобинцы тогда виде­ ли себя во главе Европейской республики. Если их патриотизм остановился на полпути, то это по непред­ виденным причинам: потому что французские про­ винции покорились — а нации других стран сопротивлялись — якобинскому единству. Если он защи­ щал французские границы, то это потому, что они тогда совпадали с границами Всемирной Революции; это, впрочем, чисто случайное совпадение: достаточ­ но почитать обращения и циркуляры якобинцев, на­ писанные за полгода до войны, чтобы это понять.

В Главном обществе — две партии: одни хотят войны, потому что это война. Беспрецедентная вой­ на, «война народов против королей» 1 — то есть «Фи­ лософия», «Принципы», их учение и их секта по­дымают войска, командуют армиями и силою во­ царяются среди соседних народов. Другие войны не хотят из соображений предосторожности: «Или вы ни во что не ставите, — говорит Робеспьер 2 янва­ря 1792 г., — неограниченное право карать и ми­ ловать, которым закон наделит наших военных пат­ рициев с того момента, когда нация вступит в вой­ну? Или вы ни во что не ставите власть полиции, которую она вверит военачальникам во всех наших пограничных городах?» — и если победят, «то имен­ но тогда будет объявлена гораздо более серьезная война истинным друзьям свободы, и именно тогда восторжествует коварная система эгоизма и интриг» 2 . Опасайтесь «милитаризма», пробуждения прежней дисциплины и старых чувств по отношению к вра­гу! — вот, в двух словах, суть его возражений.

И ответ в том же духе; сторонники войны гово­ рят, что надо рассчитывать на «патриотизм» солдат — видите новый смысл слова? — и, чтобы поддержать его, на союз с национальной гвардией: «В наших армиях будет царить такое общественное мнение, которому предатели будут вынуждены подчиняться и которому они не осмелятся противиться открыто» — читайте: будут такие общества, чтобы изобличать еретиков и возбуждать вялых, как в национальной гвардии, и такими же средствами. Наконец, рассчи­ тывают на зарубежных братьев: «Верьте, братья и друзья, что за границей у Французской революции больше сторонников, чем кажется, они просто не отваживаются показаться» 1 . Превосходные доводы, мы видим, и с той и с другой стороны; но где тут интересы Франции? Я вижу только интересы секты.

  • 1 «Крестовый поход личной свободы», — говорит Бриссо (речь от 30 декабря 1791 г., Bibl . nat , L b 40/666); «восстание против всех королей вселенной», — гово­ рит Дантон ( Taine , Origines ..., 6 d . 1907, t . VI , p . 211).
  • 2 Arch , nat ., ADXV 1 73, речь 2 января 1792 г.

Этот самый патриотизм с тех подсменил убеж­дения и имя, но не принципы; сегодня он называ­ется гуманитаризмом* и работает над разложени­ем этой самой Франции, которая в какой-то момент послужила ему орудием и укрытием.

Но ведь эти два патриотизма, общечеловеческий и французский, боролись бок о бок в 1792 г.? Во время войны в Европе второй ведь был на службе у первого? — несомненно, и он не в первый и не в последний раз поработал на чужака. Он воевал в 1792 г. в пользу гуманитарной секты, как за сто лет до того — во славу великого короля, и как воевал спустя пятнадцать лет за сумасбродства Наполео­на: героически, со славой и глупо.

Впрочем, если они и соединились по случай­ ному стечению обстоятельств, то уж во всяком слу­ чае никогда не были друзьями. Они с самого начала не доверяют друг другу. Патриот обществ, кото­рый все время кого-то изобличает, разглагольству­ет и не сражается, ни в чем не похож на патриота из военного лагеря, и не совсем симпатичен ему, который никого не гильотинирует и — сражается. Они работают, каждый на своем месте, один — сво­ ими фразами и пиками, против несчастных фран­цузов, которыми набиты тюрьмы, другой — своим ружьем, против пруссаков и англичан. И даже, ког­да второй выполнил свою задачу и победителем вернулся к родному очагу, он увидел на лице у со­брата такую скверную мину, что отправил его раз­глагольствовать в Кайенну*.

  • 1 Arch , nat ., ADXV 1, 73, якобинский циркуляр от 17 января 1792 г. Ср. Bibl . nat ., L b 40/666, речь Брис- со перед якобинцами 30 декабря 1791 г.
  • * А теперь говорят: «общечеловеческие ценнос­ ти». — Прим. перев.

У каждого из них, с самого их возникновения, свои приемы, свой собственный облик, и потому попытки слияния провалились. В 1792 г. хотели якобинизировать армию волонтерами, военными клубами, доносами, организованными и вдохнов­ляемыми руководителями, — Камиль Руссе пока­зал, насколько это было успешно. Напротив, когда якобинцы хотели воевать с Вандеей, известно, чем это кончилось: якобинские генералы Лешель, Рос- синьолъ, Ронсен и другие герои наткнулись на косы крестьян Ларопгжаклена и были отправлены назад, к своим клубам и трибунам. Пришлось вызывать настоящих солдат, тех, что сражались при Майн-це. Каждый принял это к сведению и отныне оста­вался в своей сфере; один воюет с врагами Фран­ции, как и всегда это делал. Другой изобретает особую войну, войну с врагами человечества, бес­прецедентную войну. У нее свое оружие — пики, свои бои — заседания, свои поля битвы — тюрьмы, свой специальный корпус — революционная армия, свои противники — «внутренние враги»: Фанатизм, Умеренность, Федерализм, Деспотизм и другие страшные «измы». Именно это называют «войной свободы», «войной на войне», той, что должна ут­ вердить всеобщие мир и счастье. Это будет послед­ няя война из всех: «Если еще льется кровь, — го­ворит Бийо, — она по крайней мере послужит в последний раз тому, чтобы скрепить навсегда пра­ва человечества. Это будет последняя смертельная жертва, которую ему придется оплакать, потому что она принесена для того, чтобы упрочить возвраще­ние на землю той оценки и того уважения, которо­го заслуживают люди, того доверия, которое оно внушает... и гражданской гармонии, которая тесно связывает всех граждан очарованием такого прекрас­ ного бытия».

  • * Имеется в виду место ссылки во Французской Гвиане, куда был отправлен, например, Бийо-Варенн, деятель Революции. — Прим. перев.

Было бы, конечно, весьма интересно изучить по­ ближе эту новую войну, ибо она — единственная в своем роде, и потому что только тогда был виден в действии, во всей красе этот Общечеловеческий Патриотизм, который в наши дни показывается лишь в сюртуке конферансье, за зеленым столом со ста­каном подсахаренной воды.

Отметим лишь его выдающуюся черту: жесто­кость. Этого и следовало ожидать: можно помило­вать врага страны, даже врага партии — но что де­ лать с врагами человеческого рода, кроме как истре­ бить их? Истребить — самое точное слово — любыми средствами: «Речь идет не о том, чтобы наказать их, но скорее о том, чтобы их уничтожить» 1 , — говорит Кугон. «Не надо никого ссылать, надо истребить всех заговорщиков» 1 , — говорит Колло. В этой войне нет никакого закона — ни справедливости, ни чести, ни жалости. Признать хоть один из них — значит «юри­ дически убить родину и человечество» 2 . «Что обще­ го, — говорит Робеспьер, — между свободой и дес­ потизмом, между преступлением и добродетелью? Можно еще себе представить, что солдаты, сража­ющиеся за деспотов, протянут руку побежденным солдатам, чтобы отвести их в госпиталь; но сопос­тавить свободного человека с тираном или его при­спешником, храбрость с трусостью, добродетель с преступлением — этого нельзя себе вообразить, это невозможно... между солдатами свободы и рабами тирании должна быть дистанция» 3 .

  • Moniteur , 11 июня 1794 г.

И, чтобы как следует подчеркнуть эту дистан­цию, постановляют расстреливать пленных. Новая война, по словам одного якобинского оратора, — это война «Нации с разбойниками»; разбойники — этим словом отныне будут обозначать врагов человече­ ства; это, собственно говоря, уже больше и не люди.

И с ними соответственно обращаются. Отсюда эти грубые оскорбления, такие шокирующие для насто­ ящих солдат, и, однако, естественные: новая война зверски груба, не столько из чувства, сколько из прин­ ципа. Она возводит в принцип низость противника, в то время как раньше признавались его воинская честь и достоинство. Враги — это «монстры», «свирепые животные, стремящиеся пожрать человеческий род» 4 ; Питт объявлен «врагом человечества» 5 .

  • 1 Moniteur , 30 сентября 1793 г.
  • 2 Там же, 11 июня 1794 г.
  • 3 Там же, 24 июня 1794 г.
  • 4 Там же, 15 октября 1793 г.
  • 5 Там же, 16 сентября 1793 г.

Отсюда это презрение к человеческим правам, эти убийства парламентеров, военнопленных. По­этому истребляют мужчин, женщин, даже детей — детей в Бисетре, в сентябре 1793 г., 300 несчастных малышей в нантском пакгаузе, — и ужас обычно мешает заметить это странное свойство. Мы виде­ли крестьянские войны, гибель людей в огне во время штурмов, жестокости проконсула. Мы никог­ да, кроме как в ту эпоху, не видали таких группи­ровок людей — республиканские власти и патрио­тические клубы, — которые настолько привыкли к убийствам, что могли хладнокровно заниматься этим в течение многих месяцев, оптом и в розницу, словно уборкой мусора.

И тем не менее это не сумасшедшие и вовсе не звери; среди них немало мелких буржуа, очень похожих на других. Но что за удивительная у них выучка? В Нанте «чистые» — их около двадцати, с Каррье, кроме 80 пик из «армии Марата» — это люди, которые раздели догола 100 девушек и мо­лодых женщин, от шестнадцати до тридцати лет, среди которых были беременные и кормящие, при­вязали их к знаменитым габарам* и затем, открыв клапаны, смотрели, как они погружаются в воду, и отрубали саблями руки, которые те умоляюще про­ тягивали через отверстия в борту судна. В Нанте рас­ стреливают от 150 до 200 вандейских крестьян в день, — спокойно сообщает Каррье. А топят их до 800 человек зараз. В Лионе патриотам пришлось от­ казаться от картечных обстрелов, потому что дра­гуны, чьей обязанностью было добивать саблями уцелевших, восставали из-за отвращения, и пото­му что мертвых бросали в Рону, поскольку не хва­тало рук закапывать их, и потому что жители при­брежных селений ниже по течению жаловались на заразу и смрад: по завершении первой недели на отмели возле Ивура было обнаружено 150 трупов. Та же жалоба в Аррасе, где кровь с гильотины на­полняла смрадом квартал. Генерал Тюрро в Вандее распорядился «мужчин, женщин и детей колоть штыками, и все сжигать» 1 , и т. д.

  • * Габары — небольшие речные и морские плос­кодонные грузовые баржи, а также парусные грузо­ вые суда. — Прим. перев,

Такова работа Общечеловеческого Патриотиз­ ма. Эти кровавые оргии возмущают нас, потому что мы судим о них с позиций обычного патриотизма, а это неверно. Какой-нибудь «гуманист» мог бы нам объяснить, что они законны: гуманитарная [во имя человечества вообще. — Перев.] война — единствен­ ная, которая убивает, чтобы убивать, — у нее есть на это право, и именно этим она отличается от на­циональной войны. «Бей без жалости, гражданин, все, что связано с монархией, — говорит молодому солдату председатель якобинцев. — Не клади ружья, пока не ступишь на могилу всех наших врагов, — это веление человечества» 2 . Это из человечности Ма­ рат требует 260 000 голов 3 . «Какое имеет значение, что меня назовут кровопийцей! — восклицает Дан­тон. — Что ж! Если это нужно, будем пить кровь врагов человечества!» 4 Каррье пишет Конвенту, что «разбойники потерпели столь полное поражение, что сотнями подходят к нашим аванпостам. Я прини­маю решение расстрелять их. Столько же приходит из Анжера; я готовлю им ту же участь и приглашаю Франкастеля сделать то же...» 1 Не ужасно ли это? Представьте себе, как бы возопил г-н Жорес при чтении подобного письма от генерала Д'Амада?* Однако Конвент рукоплещет и велит распечатать это письмо, и г-н Жорес нисколько не негодует, насколько мне известно, в своей «Социалистичес­кой истории»; а почему — видно из заключения, которое делает Каррье: «Я очищаю землю свобо­ ды от этих чудовищ из принципа человечности». Вот ответ; Конвент, Каррье и г-н Жорес правы: гене­рал Д'Амад не может совершить ничего подобно­го, потому что он сражается только за Францию. Каррье — это гуманист, который гильотинирует, расстреливает и топит во имя человеческого рода, добродетели, всеобщего счастья, народа как тако­вого и т. п. Каждому свое.

  • 1 Bruas . Societe populaire de Saumur , p . 27.
  • 2 Moniteur, 16 июня 1794 г .
  • 3 Marat, t. II, p. 261.
  • 4 Moniteur , 13 марта 1793 г.

Так постараемся же различать два патриотиз­ма — общечеловеческий, или социальный, и наци­ональный; первый легко узнать по его жестокости, а второй по его самоотверженности. Путать их — значит оскорблять второй, который не производит массовых избиений, и ошибаться в первом, кото­ рый имеет право их производить. Они случайно сме­ шались в 1793 г. По сути же они всегда принципи­ально противоположны.

Можно ли сказать, по крайней мере, что это два родственных чувства, две разновидности политиче­ ского энтузиазма? Не думаю. У энтузиазма вообще два вида: самопожертвование ради идеи, которую пламенно принимаешь, — это вера; и принесение в жертву этой идее других людей — это фанатизм.

  • 1 Moniteur , 20 декабря 1794 г. Это пересказ пись­ ма, прочитанного Реалем на процессе.
  • * О. Кошен писал эти строки во время завоева­ ния Марокко. — Прим. Ш. Шарпаптъе.

Якобинский патриотизм — только второго вида. Никогда и никакое политическое рвение не цени­ло так мало человеческие жизни — и в то же время веры не становилось соответственно больше: напро­ тив, ее нет. Взгляните на этих великих убийц пе­ред их судьями. Ни у кого не хватает духа сказать им в лицо: «Что ж! Да, я грабил, мучил, убивал бес­ порядочно, безжалостно, без меры, за идею, кото­рую я считаю правой. Я ни о чем не жалею, ничего не беру обратно, ничего не отрицаю. Делайте со мной что хотите». Ни один так не говорит — потому что ни у кого из них в сердце нет положительной сто­ роны фанатизма — веры, потому что ни один из них не любит и даже не знает того, чему служил. Они защищаются, как обычные убийцы: лгут, отпира­ются, оговаривают своих братьев. Их главный ар­ гумент, законный, но жалкий, если смотреть с точки зрения обычной морали, — что они не могли ща­дить других, не погубив при этом самих себя, что они действовали по приказанию, что к тому же все говорили тогда, как они, — одним словом, это пол­ная противоположность свободной вере: они ссы­лаются на то, что их принудили. Какой контраст с теми тысячами священников и верующих, которые никого не убивали за свою веру и которые скорее умрут, нежели примут присягу, которую их вера за­ прещает.

Что же, наши патриоты — трусы? — конечно, и можно ли к ним по-другому относиться? Ведь если за идею пролил кровь других людей, ты уже не име­ ешь права жалеть своей крови. И, однако, у этой тру­ сости есть одно основание: их Патриотизм — отнюдь не вера, потому что он отрицательного свойства.

Якобинская Родина — это Общество по Руссо, то есть, в конце концов, федерация эгоистов — там нет ничего прекрасного, ничего достойного любви, ничего для сердца. Якобинский патриотизм — это лишь ветвь философской морали, взятой у Юма и Гоббса и основанной, по признанию самих этих верховных жрецов, на великом принципе «Самолю­ бия». Выгода, говорит политик; жадность, говорит экономист; страсти, говорит моралист; природа, повторяет в унисон хор философов, — таковы дви­жущие силы; а цель — более счастливое, а не бо­лее совершенное состояние; средство — разрушать, а не строить; и за все это не умирают.

Но тогда почему же убивают? Откуда рождает­ся, как поддерживается этот голый фанатизм, у которого есть только скорлупа ненависти, а ядра — любви и самопожертвования — нет, у которого есть лишь инквизиторы и нет мучеников? Здесь исто­ рия оказывается бессильной и отваживается конста­ тировать, не понимая. Она отчетливо видит факты, признает их логическую связь с принципами, при­знает, что это Человечество должно убивать, а эта Свобода — принуждать. Она не замечает истоков, природы тех чувств, которые могут подчинить сер­дце человека, целого народа, этой страшной логи­ке. Объяснять 1793 год якобинским «Патриотиз­мом», значит снова объяснять тайну загадкой.

Приложение

Об источниках и о методе изучения актов революционного правительства

Первая часть предисловия к книге

« Les Actes du gouvernement revolutionnaire

(23aout 1793-27 juillet 1794) »

Предмет . Революционное правительство

1. Народ

Цель этого сборника — сделать доступными для исследования главные акты революционного пра­ вительства (август 1793 — август 1794). Чтобы обо­ сновать эти рамки и привлекательность этой темы, нам нужно отдавать себе отчет о природе и духе этого своеобразного режима — потребуется суммар­ ное изложение, необходимое для самого изучения наших источников, к которому мы еще вернемся и которое дополним в последнем томе.

Выбранная нами начальная дата — 23 августа 1793 г. — это дата принятия декрета об ополчении, который обрекает всех французов на постоянную рек­ визицию людей и имущества ради общественного спасения, то есть осуществляет социальную фикцию единой коллективной воли, подменяющей не толь­ко юридически, но и фактически каждую личную волю. Это основной акт нового правления, акт со­ циализации, лишь продолжением которого будут за­ коны Террора и лишь средством — революционное правительство. Оно устраивает политический и эко­ номический эксперимент, подобного которому не было до сих пор. На уровне политики это самоуп­ равление народа, прямая демократия: раб при коро­ ле в 1789 г., свободный при законе 1791 г., народ ста­ новится хозяином в 1793 г. Управляя самостоятель­ но, он отменяет общественные свободы, которые были лишь гарантиями для него против тех, кто управлял раньше: если отменено право голоса, то это потому, что он уже царствует; отменено право на защиту, по­ тому что он судит, отменена свобода печати, потому что он говорит. Мы не настаиваем на этой прозрач­ной теории, к которой прокламации и законы тер­ рористов будут лишь пространными комментариями. Политика революционного правительства име­ет эквивалент в экономике — это социализм. Кол­лектив отныне занимается своими собственными делами и обходится без частных лиц. Запретив тор­ говлю зерном (3-11 сентября 1793 г.), он обобществ­ ляет сельскохозяйственные запасы; установив частич­ ный (29 сентября 1793 г.), а затем полный максимум* (24 февраля 1794 г.), — коммерческую деятельность; всеобщей мобилизацией рук и талантов (16 апреля 1794 г.) обобществляет сам процесс производства: это конец единоличной деятельности для народа в полях, цехах и конторах, как для короля — в Лувре.

  • * Законом о максимуме были установлены пре­ дельные цены на зерно. — Прим. перев.

Этот режим сам себя характеризовал как «ре­ волюционный порядок», «догматизм разума», «дес­ потизм свободы»; можно добавить: «казнь благопо­лучия». Так нужно было ради «спасения Франции», говорят его апологеты, по примеру его инициато­ров; без этих энергичных мер неприятель захватил бы Париж — не будем оспаривать эту гипотезу. Но французы тогда, очевидно, были другого мнения, поскольку эта система потребовала столь чрезвы­чайного развития средств принуждения, что полу­чила имя — Террор. Мы придерживаемся именно этого достаточно очевидного факта и изучаем про­блему, которую он ставит, и это единственное, что должно нас занимать, если признать верным, что роль исторической науки заключается в объяснении того, что было, а не в гадании, что могло бы быть. Царство безличного — ад; демократия — безличный владыка — управляет «наоборот»; государство — без­ личный народ — работает в убыток: вот две боль­шие истины, которые отрицает учение революции и которые демонстрирует ее история. Как мог этот парадокс заставить себя признать вопреки здраво­му смыслу, затем вопреки правам и интересам людей — и растянуться на два года?

А потому, что это не везде и не для всех было парадоксом. В этом есть своя правда, которую надо уметь различать, иначе ничего нельзя будет понять в демократическом феномене. Если хорошенько присмотреться, борьба начинается с 1789 г., с 1750 г., и скорее между двумя социальными сословиями, нежели между двумя учениями или двумя партия­ми. Прежде чем стать идеалом, демократия была фактом: рождение, развитие союзов особого рода — «философских обществ», как говорили тогда, «об­ществ мысли», как сказали бы сегодня; их суть — это, действительно, словесные дискуссии, а не ре­альные дела, а их цель — мнение, а не результат. Из этого принципиального положения вытекает по отношению к обществу обратная ориентация, ос­ новные законы которой мы указывали в другом ме­ сте 1 . В последнем томе мы вернемся к любопыт­ ному феномену «философии», «свободомыслия», ко­ торый заслуживает внимания социологов, ибо это, возможно, единственный из находящихся в их ве­дении фактов, который свободен от всяких религи­озных, экономических, этнических и т. п. влияний: свободомыслие одинаково в Париже в 1750 и в Пекине в 1914 гг.; и эта идентичность сущности в таких разных средах происходит от определенных условий объединения и коллективной работы, чью формулу которых дает «Общественный договор» Руссо, и образчиком которых может служить лю­бая ложа 1780 г. или народное общество 1793 г.

Мы здесь настаиваем лишь на крайних послед­ствиях этого феномена: создании, путем интеллек­ туальной тренировки и социального отбора, во-пер­ вых, некоторого нравственного состояния, затем совокупности политических направлений, которые, будучи по своей природе неподвластными услови­ ям реальной жизни и общества, от этого не перестают быть делом некоей группы, результатом некоей кол­ лективной работы, такой же бессознательной и объек­ тивной, как обычаи или фольклор. Террористичес­кое законодательство в столь малой мере есть дело отдельных теоретиков или сговорившихся политиков, что основные декреты Конвента очень часто лишь узаконивают уже совершенные поступки: так слу­чилось с законом о подозрительных (17 сентября 1793 г.), который общества применяли в Понтарлье уже 10 сентября, в Лиможе в тот же день, в Монпе-лье 17-го и которого общества Баланса и Кастра настойчиво требовали 3-го и 17-го, и т. д. 1 ; так слу­ чилось с законами о максимуме, за которые прого­лосовали во всех обществах за год до этого и кото­рые были применены большинством этих обществ; с законом об обобществлении продовольствия, чей план, набросанный вчерне 9 октября 1793 г. южными обществами 2 , скопировал Конвент в ноябре 1793 г., и т. д. На все большие общественно значимые про­ блемы у «социального» общественного мнения готов ответ — такой же спонтанный, такой же естествен­ный, как и ответ реального общественного мнения, но гораздо более ясный и быстрый — однако всегда противоположный, как противоположны условия, в которых формируются одно и другое.

  • La Revue francaise , 22 сентября 1912.

Вопрос в конечном счете заключается в том, чтобы узнать, которое из двух будет повелевать. Но это конфликт, не имеющий аналогов, его нельзя смешивать с борьбой учений или партии — рево­люция против реакции, разум против догмы, сво­бода против власти. Здесь речь идет не столько о том, кто победит, сколько о том, на каких позици­ях будут биться. Общества мысли — это не социа­лизм, но это та среда, где социализм может в бе­ зопасности взойти, вырасти и воцариться, когда ничто этого не предвещает, как в ложах 1750 г. Реальное общество — это не контрреволюция, но та позиция, где революция проиграет, где власть, иерархии выиг­ рают, даже если все будет революционизировано, люди и законы, как во Франции в термидоре 11 i tviii , как только было сброшено якобинское иго.

  • 1 Sauzay. Persecution revolutionnaire dans le Doubs , 1869, t. V, p. 2. Archives departementales de la Haute- Vienne , Herault, Dr6me et Tarn : serie L, registres des societes.
  • 2 См.: с. 244, n ° 118.

Часто говорят, что общественное мнение быва­ ет разным в зависимости от условий, в которых оно формируется, от способа проведения опроса. Одни и те же люди будут судить по-разному: находясь в обществе мысли, то есть вне контакта с реальнос­тью, не имея другой ближайшей цели, кроме лиш­ него голоса, который надо завоевать, аудитории, ко­ торую надо убедить, — или каждый отдельно, буду­ чи при своем деле, в своей семье, со своими задачами: это вопрос ситуации, а не учения или убеждения.

Но обычно ограничиваются этим избитым за­ мечанием; то есть вопреки собирательным выра­ жениям — «народ», «общественное мнение» и т. п., желают рассматривать лишь один миг и одного человека, никогда группу и продолжительность. Ко­ нечно, этот момент, этот человек — случайные, ничем не отличающиеся от других: значит, это об­ щий факт. Но они от этого не становятся менее уни­ кальными в своем роде, отдельными: значит, это не коллективный факт. Не надо смешивать всех и пер­ вого встречного, всегда и все равно когда.

Чтобы разглядеть социальный закон, надо понять, что этот бессознательный фактор общественного мнения — положение участника обсуждения — сохра­ няется: общество постоянно; что он устраняет все другие: общество закрыто; что он укрепляется: обще­ ство вербует людей и «очищается», ассимилирует и исключает людей и идеи, и все время в одной задан­ ной им плоскости. И тогда незаметная для одного случая, в одном пункте разница становится пропас­ тью; точка зрения одного момента становится ориен­ тацией, законом особого мира и особой среды. Раз­ вивается такое умонастроение, устанавливаются такие отношения, создается такая духовная и умственная жизнь, которые являются просто загадкой для ре­ ального мира и в итоге сводятся к изначальной про­ тивоположности между обществом мысли и реаль­ ным обществом. В первом преуспеет лишь то, о чем говорят как о таковом, что сообщают как таковое, даже если это ничто; во втором, в мире труда и старания, нужно только то, что есть как таковое, даже если оно и не выражается словами.

По какой дороге пойдет общественное мнение, или, вернее, какая из видов общественности — со­циальная (кружковая) или реальная — будет при­знана сувереном, объявлена Народом, или Наци­ей? Таков вопрос, поставленный в 1789 г., на ко­торый был дан решительный ответ осенью 1793 г.

Большое политическое событие этой осени — официальное воцарение социальной, кружковой об­ щественности. Новая сила, которая была тайной в ложах 1789 г., официозной в клубах 1792 г., боль­ше не допускает никакого раздела; нет больше ни народа, ни общественного мнения вне, помимо ее. Общества присваивают и бесконтрольно осуществ­ляют все права, которые новый режим только что отнял у массы избирателей. Народ потерял право избирать своих магистратов в законные сроки и в законных формах; общества же приобретают пра­во очищать их как вздумается и сколько угодно 1 .

  • 1 Инвеститура этого права была главной целью миссий того лета и единственной целью миссии 29 де­ кабря: ведь роль представителей ограничивалась пред- седательствованием во время работы обществ — и ра­ тифицированием выборов после работы. Если им приходится, особенно во II году, очищать само об­ щество, то это по воле не его главы, а «ядра», еще более чистого и действующего с одобрения Парижа.

Народ систематически обезоруживали, вплоть до последнего охотничьего ружья; общества же воору­ жаются. Даже больше: формируя специальные кор­пуса, «революционные армии», которые они очи­щают, направляют, за кем надзирают в войне с «внутренним врагом» 1 . Верно и то, что они никог­да не были ни такими многочисленными — около 1900 в январе 1794 г., согласно переписи министер­ства внутренних дел 2 , — ни такими дисциплиниро­ ванными, «объединенными», как с поражения жи­рондистской ереси, ни столь посещаемыми, как после сентябрьского «страха» 3 , сразу же после аре­ ста подозрительных. В них укрываются, как в цер­кви во времена права убежища, — все остальное может быть в любой момент реквизировано, кон­фисковано, арестовано.

Так, прежде чем сменить правительство в 1794 г., Франция поменяла в 1793 г. народ. Правит такая сила, которая, конечно, была коллективной идеей и волей, — следовательно, общественностью и на­родом, а не группой и не партией, — но которая не есть общественность. Место народа занял такой народ, который более чужд его инстинктам, инте­ресам и духу, чем англичане из Йорка или прусса­ ки из Браунигвейга. Что же тут удивительного, если законодательство, сделанное по меркам одного, оказывается для другого смирительной рубашкой, что счастье одного — это террор для другого, что законы, необходимые одному, невозможны для другого?

  • 1 Archives de la Guerre [Военный Архив], subdiv . de l ' Ouest , carton de l ' Armee revolutionnaire : донесение, приложенное к письму военного министра от 20 ок­ тября 1793 г.; ср. письмо из Парижа от 3 октября (об очистке парижскими якобинцами штаба). Ведомости обществ Лиможа (7 ноября), Баланса (28 сент.), Мон- пелье (13 сент., 14 сент. и далее), Лон-ле-Сонье (8- 10 дек, и далее), Кастра (17-22 окт. и далее), Дижона (28 ноября и далее). Эта последняя ведомость содер­ жит все подробности этой работы: создание «ядра» революционной армии, очищение субъектов, пред­ ставленных этим ядром, и т. п. ( Archives de la Haute - Vienne , Dr 6 me , Herault , Jura , Tarn , Cote - d ' Or ).
  • 2 Arch, nat., reg. F* a 548.
  • 3 Этот термин употребляется в письме общества Сент-Ирие обществу Лиможа от 5 февраля 1794 ( Archives de la Haute - Vienne , L . 824).

2. Власть

Но тут-то и возникает главное затруднение: при­ менить эти невозможные законы; эту опасную за­дачу возлагает на Малый Народ сама его победа. Действительно, теперь речь идет уже не о том, чтобы, как в золотой век масонских лож, добиваться одоб­рения «республики словесности», града облаков, путем безобидных умственных построений; но уже о том, чтобы править людьми, распоряжаться ин­ тересами: и совсем не для этого созданы обществен­ ное мнение и его литература. При первом же кон­такте с этим миром расчет законодателей опровер­гается, причем опровержения не заставляют себя ждать и неделю.

Например: плохо снабжаются рынки; Конвент декретом от 11 сентября 1793 г. запрещает торгов­лю зерном вне рынков: рынки тотчас же пустеют. Когда стали дефицитными и дорогими продоволь­ ственные товары, Конвент декретом от 29 сентября снижает розничные цены в расчете на то, что сни­зятся и оптовые, поскольку продавцы испугаются, что не смогут сбыть товар; но оптовые цены оста-

242

лись на прежнем уровне, и менее чем через неде­ лю лавки были пусты, а мелкая торговля осталась ни с чем. Тот же закон, устанавливая предельные цены на мясо, «доводит до предела» скот: тотчас же начинается массовый убой скотины, даже двух­месячных телят, даже быков-производителей, даже скота немясных пород, поскольку откорм животных больше не приносит никакой выгоды; и Конвент спешно отменяет этот декрет, чтобы спасти ското­ водство (23 октября). Но тогда мясники, на кото­ рых действие максимума продолжало распростра­ няться, не могут больше покупать и прекращают забивать; все это влечет за собой кризис кожевен­ ной промышленности, затем сапожных мастерских, затем мастерских по пошиву обмундирования, не говоря уже о кризисе в мясной торговле, даже бо­ лее остром, нежели в хлебной (февраль 1794 г.). 11 апреля 1794 г. Комитет общественного спасения объявляет, что по всей территории подлежит рек­ визиции в пользу Парижа и армии каждая восьмая годовалая свинья, которую он поручает ее хозяину в ожидании выдачи по максимуму. Это большая операция: нужно отобрать, взять на учет, пометить, затем организовать оплату, сбор, транспортировку, содержание, убой, засолку, на что требуется много циркуляров, инспекторов и агентов. А когда спустя несколько месяцев комиссар появляется, свинья уже мертва или умирает: хозяин, вынужденный прода­ вать ее по низкой цене, был бы только в убытке, если бы кормил ее, и, конечно, ни за что бы не стал этого делать. Республике доставались скелеты, впро­ чем, солить их было уже слишком поздно: насту­ пила жара.

И так далее: все мероприятия по обобществле­ нию ведут в подобный тупик. Если бы эти грубые уроки получали люди, то они заставили бы их при­ задуматься; но социальный феномен не размышляет. Он прокладывает себе дорогу от катастрофы к ка­ тастрофе, воздвигая целый лес противоестественных законов, успех которых в обществах и в Конвенте столь же предопределен, как абсурдно или невоз­можно их применение в реальной жизни.

Старое министерское правительство не было готово к подобной задаче и пало перед этими дву­мя противоположными необходимостями. Это был анархический кризис лета 1793 г., когда каждый департамент, каждый город, каждое заинтересован­ ное лицо и т. п. тянет в свою сторону и смеется над властью, не являющейся уже моральным ав­торитетом, но еще не ставшей социальным деспо­тизмом.

Но наконец федерализм был побежден. Ведь у нового государства свои способы правления, свое правительство — как и свой народ — тоже, однако, странный, на свой лад: ибо революционный поря­док держится не чем иным, как разрушением ре­ального порядка. Сила, царящая в Комитете обще­ственного спасения во II году, не больше является «государем», чем та, что восстала в 1789 г., явля­лась «народом».

Обычно считается, что хаос царит там, где ца­рит анархия в прямом смысле слова — отсутствие всякой власти, власти человека или учения. Это ошибка: анархия может соединяться с порядком в двух формах: единстве руководства и единстве об­щественного мнения; и самое маленькое общество мысли совершает это чудо. Действительно, закон отбора и вовлечения, о котором мы уже говорили, действует только постепенно: «прогресс просвещения», завоевание реального человека социальным человеком проходит ряд ступеней и этапов, начиная с умственной социализации «философа» в 1789 г., моральной — «патриота» в 1792 г. идо материаль­ной социализации «гражданина» в 1793 г.

Отсюда и разница среди братьев в усердии и при­ годности: на 100 записанных не наберется и 30 со­блюдающих правила, и пяти деятельных, и как раз эти являются хозяевами общества; они выбирают новых членов, достигая таким образом нужного им большинства, они назначают заседания бюро, со­ставляют резолюции, руководят голосованием, без перебоев, без ущемления принципов, без упреков собратьев, потому что отсутствующие считаются присоединившимися, да к тому же разве нет в за­пасе массы способов убрать того, кто мешает? Не­ большого сговора достаточно, чтобы его устранить. Худшее, что может сделать отдельный индепен-дент, — это с достоинством удалиться.

Так в большом обществе как бы само собою образуется другое — малое, но более активное и сплоченное, которому не составит труда управлять большим без его ведома. Оно состоит из самых пла­ менных, самых усердных и активных деятелей из­бирательной кухни. Всякий раз, как общество со­бирается, они уже собирались до того, утром, по­видали своих друзей, составили план, дали лозунг, возбудили вялых, нажали на неуверенных. Посколь­ ку их соглашение достигнуто уже давно, у них в руках все лучшие карты: они усмирили бюро, утвер­ дили дату и распорядок дня. Обсуждение свободно, конечно, но риск этой свободы сильно уменьшен, и со стороны «суверена» можно почти не бояться без­рассудных поступков: общественная воля свободна, как локомотив на рельсах.

У утой системы есть имя. У нас в XVIII веке масоны называли ее системой внутренних орденов, а современные английские политики — системой внутренних кружков ( inner circles ). Она базируется на том законе социальной практики, что любому офи­ циальному голосованию предшествует (и определя­ ет его) подготовительное, официозное обсуждение, что любая постоянная общественная группа, любой «народ» — это «непосвященные» в отличие от груп­ пы «посвященных», более узкой, сплоченной и все ясно видящей.

Таково происхождение новой власти и всей со­ вокупности политических методов, перечень которых имеется во многих известных работах 1 : это «королев­ ское искусство» наших франкмасонов, «наука пред­выборных махинаций» американских демократов — методы, схожие в том, что они воздействуют на элек­ торат бессознательным, механическим образом: от­ сюда названия — «машина», «механизм», данные этой системе и ее приемам, и «кукловоды» ( wire ­ pullers ) — агентам внутренних кружков, секретарям, руководителям комитетов. Именно благодаря этим методам осуществилось это чудо: обеспечение об­щественного порядка без нарушения анархических принципов; правоверность, основанная без веры; дис­ циплина, установленная без лояльности.

Чтобы обеспечить единство мысли без догмы и без кредо, надо соблюдать правило: приступать к субъекту лишь во имя уже принятого коллективно­го решения.

  • 1 Ostrogorski М . La democratic et ('organisation des partis politiques, Paris, Calmann-Levy, 1903, 2 vol. in- 8; Bryce James, The American Commonwealth, New York, the Macmillan Company; London, MacmiHan and C° Ltd, 1907 (third edition, 2 vol. in-8).

Это прием «совершившегося факта» английских практиков, великий прием «патриотов» со времен движения 1788 г., например: чтобы добиться при­соединения провинции к такому-то решению ма­шины, приступают к городам — одному за другим, начиная с тех, в которых можно быть уверенными, и нажимая на остальные при помощи уже достиг­нутых соглашений. Такая же работа снежного кома внутри каждого городского сословия помогает ув­лечь одни за другими все корпорации и цеха, кото­ рые в них входят. Она взяла на себя выборы 1789 г., которые усложнение выборной системы сделало бы невозможными без подталкивания со стороны ма­шины. Он приобретает почти что силу закона со II года, когда национальный агент такой-то посыла­ет 60 заупрямившимся общинам циркуляры следу­ющего содержания: только вы противитесь. К тому же сама природа этих невыполнимых законов и не допускает других аргументов, кроме этого, который может сразу покончить со всякими легко приходя­щими на ум возражениями.

Он создает правоверность нового рода: «соот­ветствие», «правильность», которая отличается от старой — например, от религиозной догмы, — тем, что она не признает никаких компромиссов, таких как разрыв между духом и буквой, между правилом и фактом: это согласие подразумеваемое, грубое, по формуле cut and dried *, как говорят английские практики. Догма относительна, изменяется, «эволю­ ционирует» вместе с голосованиями. Затем, она буквальна, она заставляет принять некую манеру поведения, язык и ни в коей мере убеждение: «свя­занный» снаружи, брат свободен изнутри. Таковы были наказы 1789 г., эти литературные шедевры cut and dried , похожие друг на друга даже по строению фраз. Таковы были тысячи мероприятий «Народа», таких определенных и единодушных в период пос­ ледующей борьбы, вплоть до триумфа этой систе­ мы в 1793 г. Можно узнать демократическую идею закона — чисто формальную концепцию, которой мы больше обязаны практике обществ, нежели те­ ориям Жан-Жака: это общественная воля, то, за что проголосовали, социальное принуждение как тако­вое, без обсуждения и без содержания — догма без веры.

  • * «Скошено и высушено» (англ.). — Прим. перев.

К тому же аргумент совершившегося факта — это по преимуществу социальный аргумент: только аргумент чужого мнения свободен от любой при­ меси личного убеждения. Оспариваемый личными мотивами, какими бы они ни были, начиная с со­ вести порядочного человека и кончая стаканом вина пьянчужки, — он обеспечивает во внутренних круж­ ках голосование без всякого мотива, основывающе­ еся на невежестве, глупости и страхе.

Этот аргумент работает, а опора растет только при двух условиях. Первое: тайна со стороны внут­ реннего кружка. Какое-либо мнение может быть навязано как всеобщее, лишь если будут считать, что оно кем-нибудь да поддержано. Чтобы тянуть за веревочки, их надо скрыть: первый закон меха­ нического управления группой голосующих — за­ теряться в ней; тот, кто вносит предложение, будет «каким-то гражданином», а клака будет разброса­ на среди присутствующих. Хотят ли в 1791 г. убить общественную жизнь? Тогда требовали подтверж­ дения подписей, которое открывает внутренний кру­ жок (декрет 10—18—22 мая); или, напротив, хотят дать обществам преимущество перед учрежденными корпорациями? Корпорации — а не общества — вынуждены подписываться индивидуально и обсуж­ дать публично (декрет 2 сентября 1792 г.). Когда подпись гарантируется, секрета больше нет, и ма­шина не может действовать. «Агитаторы, зная, что придется подписываться, станут бояться быть узнан­ ными» 1 , ибо, «когда становятся известны предво­дители восстания, оно в тот же момент прекраща­ется»; в любом обществе главные руководители — те, «кто прячется за занавесом» 2 .

Так новая власть не только не есть авторитет и может обойтись без того, чтобы ее «узнали» как законного господина, но она гибнет, едва ее узна­ют; этот факт в демократии соответствует принци­пу: при этом строе нет господина, нет ни предста­вителей, ни вождей. Народ свободен.

А второе условие, необходимое для работы ма­ шины, — это та самая свобода «суверена», как только она выходит за те узкие рамки, в которых он спо­собен ею воспользоваться, то есть в новой респуб­лике, которая принципиально отменяет эти рамки: народ решает весь целиком, обо всем, непрерыв­но. Но на обсуждение просто физически не хвати­ло бы времени, если бы уже не наличествовали необходимые знания: тогда очень нужно, чтобы действие машины и аргумент совершившегося фак­ та заняли место невозможных дебатов. Таким об­разом, работа внутреннего кружка очень проста — это увеличение принципиальной свободы, которая ему так необходима. Все, что ее ограничивает, ме­шает ему: авторитет доктрины или учителя, сила традиций или опыта, легальные границы, даже физические границы права на обсуждение: народ все еще делает вид, что серьезно принимает реше­ния? Это потому, что он еще недостаточно свобо­ ден; перегружают повестку дня, возвышают дискус­ сию до самых философических облаков — и опус­кают до мельчайших административных деталей (большая и малая повестки дня якобинцев); туда приглашают неграмотных, пусть это даже стоит де­ нег (дантоновские 40 су); увеличивают число и про­ должительность заседаний (непрерывность): к 10 ча­ сам вечера зал пустеет; самые независимые, компе­тентные, занятые, добросовестные ушли: наступает время машины.

  • 1 Bourdon de l'Oise a la Convention, 19 oct. 1794.
  • 2 Moniteur , 7 nov ., 27 sept . 1794, p . 205, 30.

Тут открывается практическая сторона так на­зываемых «благородных» идей, демократического оптимизма, который приписывает народу все доб­родетели и дает ему все права. Для настоящего де­мократа наилучшей гарантией против независимо­сти человека является, повторяю, свобода гражда­нина. Секрет нового порядка — в простодушном высказывании Гамбетты, выгравированном на арке Карусель: «Теперь мы знаем, что всеобщее изби­рательное право — это мы».

Верно: всеобщее избирательное право — это они. Только им даже необязательно самим это знать и говорить. Ибо они всегда будут здесь, вследствие самого этого режима, чьим необходимым произве­ дением, а не авторами, они являются. Согласно идее свободы, нужно, чтобы признанная власть исчез­ла, то есть чтобы народ непрерывно что-то обсуж­дал, без господина, без избранников, без предста­ вителей: это общество мысли. Как только общество основывается, в нем неизбежно формируется внут­ ренний кружок, и незаметно для него руководит им. Там, где царит свобода, там правит машина. Таков революционный порядок, неопровержимый, как ло­ гика, твердый, как человеческая слабость, в кото­рой вся его сила: от толпы приверженцев, на самом деле, он не требует ничего, кроме того, чтобы ему не мешали, предоставили всю полноту действия; от «кукловодов» внутренних кружков — ничего, кро­ме как без зазрения совести оперировать аргумен­ том «совершившегося факта», заботиться о поддер­ жании социального «соответствия», сосредоточивая на каждом личном убеждении, изолированном сво­бодой, груз пассивных соглашений, собранных ма­шиной. Нет более легкой работы, чем у этой поли­ции мнений: нет ни одного руководителя ложи, кружка или синдиката, который бы в этом велико­лепно не отчитывался. Это в чистом виде вопрос официозных отношений, учетных карточек и отме­ток. Эта работа не предполагает ни морального превосходства руководителя, ни технических позна­ ний администратора, ни даже темперамента орато­ра; и порядочность честного человека здесь бы только мешала. Здесь с избытком хватает самого низкого и грубого вида активности — страсти и страха, того, что в 1793 г. называют «энергией». Гамбетта был прав, и вера в демократию — не пу­ стой звук: в «них» не будет недостатка, и они здесь, уверенные в своей власти — под властью свободы.

Таков принцип нового порядка.

Очевидно, что все, что мы только что сказа­ли об обществе индивидуумов, относится и к об­ществу обществ, к «ордену», как сказали бы наши франкмасоны. Изменяются лишь размеры, но не взаимоотношения и направленность. Общества од­ного ордена равны и свободны в принципе как братья одного общества, а фактически неравны, как и те. Как и те, они объединяются, «образуют федерацию», организуют «Сообщения»: и тотчас же образуется некий «Центр», который действует на «периферию», как внутренний кружок на обще­ство — механически. Конечно, эта фактическая власть устанавливается не сразу и не без борьбы: «Великому Востоку», чтобы утвердиться, потребо­ валось семь лет (1773—1780), главному обществу [ Societe mere ] на улице Сент-Оноре, чтобы унич­тожить своих соперников и очистить ряды филиа­лов, — четыре года. Можно даже сказать, что весь социальный центр находится в состоянии непрерыв­ ной борьбы с «федерализмом» периферии. Но по­беда «неделимого» против отдельных диссидентов неоспорима.

Итак, Центр царствует, единство достигнуто — тогда работа машины закончена. Таков «Великий Восток» в 1785 г. со своими 800 ложами, общество якобинцев в 1794 г. со своими 800 филиалами. Можно с уверенностью сказать, что эта машина — самое грозное и самое большое орудие угнетения, какое только возможно: ибо сфера ее деятельнос­ти не имеет границ, как у реальных обществ — у нации, корпорации, которые живут столько же, сколько духовная действительность — расовая, пле­менная идея, инстинкт, — которая создает их и под­ держивает.

Чем более многочисленны и удалены друг от друга общества, тем больше возрастает инертная масса, находящаяся в распоряжении Центра. Его фактическое действие, которое осуществляется от имени и средствами всего общества, растет с ней вместе, в то время как сила сопротивления отдель­ных людей не возрастает. Видно, что мечта об об­щечеловеческом единении, которая, впрочем, ро­дилась в обществах мысли, здесь, по крайней мере, не такая уж и напрасная: такая власть не способна навязать себя только нации. Если когда-либо кто- то и будет управлять всем человечеством, то это будут руководители обществ мысли.

3. Владыка

Таким образом, в новом государстве порядок обеспечен — и в то же время анархические принци­ пы невредимы. Больше того: порядок гарантиро­ван самой этой анархией. Тот же социальный фе­ номен, который издает невозможные законы, осно­ вывает и единственную власть, которая обеспечивает их выполнение.

Эта власть все время царила внутри малого на­ рода обществ. Ни ложа, ни клуб, ни народное об­ щество не управляются как-либо иначе. Но этот самый мир не имеет связи ни с народными мас­ сами, ни с действительностью. На страну в целом, на реальную жизнь и дела демократия действова­ ла пока только опосредованно — через своих став­ ленников — должностных лиц — и через прави­ тельство — свой инструмент. Появление нелепых законов и их последствия — голод и анархический кризис 1793 г. — разочаровали первых и сокруши­ ло второе. Было ясно, что уже сам каркас прежнего правительства становился препятствием для нового, пусть даже оно находилось в руках таких смирных лакеев, как какие-нибудь Бушот, Гойе, Парэ. Сами учреждения, за неимением людей, тормозили дело обобществления. Нужно приспособить методы к доктринам, привнести революционный импульс в само правительство — отчаянное решение, новая революция, столь же значительная, как и револю­ ция 1789 г., но на этот раз навязанная законом демократии самим якобинцам, которые следуют за ним слепо, против своей воли.

В этом отношении нет ничего интереснее уси­ лии Конвента определить роль Комитета обществен­ ного спасения, а именно на заседании 1 августа 1793 г. На первый взгляд Дантон кажется побор­ ником этой реформы. Он щедро расточает Коми­ тету миллионы и полномочия — но только не всту­ пает туда. «Я сохраню, — говорит он, — мою мысль в целости, а также возможность беспрерывно сти­ мулировать тех, кто правит». Это потому, что он ос­ тановился на старой политике 1792 г., при старом министерском манекене, который он, правда, пе­ реодевает, защищает броней от страны, которому придает гибкость для удобства демократов, — но в итоге сохраняет, почти буквально.

Робеспьер занимает противоположную позицию: он вступает в Комитет — он, который не захотел быть министром, — но отвергает щедроты Данто­ на. Никаких миллионов — пусть министры оставят их себе — на взгляд Комитета, это верно. Никаких полномочий — по крайней мере, в реальном, дей­ ствительном смысле слова: ничего, кроме права контроля. Комитет не управляет — вот принцип новой власти, бесконечно нарушаемый, но и посто­ янно возобновляемый до самого Термидора; и, пока господствовал дух Революции, это был, конечно, за­ конный принцип: господа Малого Народа не более, чем его законы, созданы для управления большим народом. Если они господствуют в мире кружковой общественности, то это благодаря талантам и сред­ствам, которые в реальном мире не имеют никакой цены и являют лишь одни недостатки. Поэтому ста­ раются избавить этот фантом, который будет пра­ вить, от всяких должностей и ответственности, даже от всяких контактов с делами. Министрам — день­ги, чиновники и солдаты, работа, расчеты и ответ­ ственность; Комитету — надзор. Но что это значит? Можно ли надзирать, не понимая? Командовать, не зная? Дантон молчит, Конвент ничего не понимает, а Робеспьер требует, не давая никаких объяснений. Однако он был прав, как стало ясно в дальнейшем, — и как показало изучение центрального и характер­ного органа нового режима, который в этот самый момент учреждался внутри Комитета общественно­ го спасения. Мы хотим поговорить о бюро надзора за исполнением законов, созданном в июле 1793 г., — всемогущем в феврале 1794 г., во время апогея ре­ волюционного правительства, парализованного госу­ дарственным переворотом 9 термидора, — его пере­писка кончается 11-го — и наконец распавшемся, то есть разрушенном декретом от 17 фруктидора.

Его происхождение просто. У секретариата Ко­ митета — как и у секретариатов всех исполнитель­ных органов — было три основных функции: реги­ стрировать поступающие карточки, распределять по компетентным службам, отмечать исходящие ответы и дальнейшее их движение. Взятая сама по себе при нормальном режиме, эта последняя функция кон­ троля — наименьшая из трех, простая формальность, во избежание повторов и дублирования. Но при царствовании нелепых законов, в разгар столкно­вения между демократией и народом, между обще­ством мысли и реальным обществом, уже ничто не делается иначе как путем террора: естественная лень бюро превратилась бы в застой, если бы там при­держивались обычных средств управления; испол­нение законов становится главной заботой власти, а «надзор за исполнением» — самой тяжелой ее задачей.

Эта новая функция порождает любопытный ор­ ган — Исполнительное бюро, самый важный образ­ чик которого находится, само собой, в Комитете общественного спасения, но чьими интересными вариантами являются: с декабря 1793 г. Продоволь­ ственная комиссия, в мае 1794 г. Сельскохозяй­ственная комиссия и вообще самые социализиро­ванные учреждения. Это в некотором роде двойник рассматриваемой службы, который воспроизводит ее подразделения, но копирует свою модель как ма­ кет: для созерцания, но не для использования. Ни осуществление, ни изучение, ни даже распределе­ние дел не входит в его роль. У него нет ни автори­тета, ни компетенции — оно здесь для того, чтобы изо дня в день констатировать достипгутые резуль­таты и также бесконечные восстания людей против противоестественного обобществления. Его работа, как говорится в одной ноте, исходящей от него са­мого 1 , «состоит в том, чтобы постоянно следить за исполнением, не для того, чтобы знать, как испол­ няются законы, но чтобы только знать, исполняются ли». «Это бюро, — говорится в одном докладе мая 1794 г., — должно расцениваться как глаз комис­сии, не должно позволять себе прямого вмешатель­ства, будет сообщать в бюро докладов о случаях невыполнения приказов, а то, в свою очередь, за­ставит комиссию подтолкнуть нерадивых участни­ков» 2 . Таким образом, Исполнительное бюро не должно даже исправлять замеченные им ошибки. Ему не нужно ни приказывать, ни управлять, ни даже сообщать.

  • 1 Note du 30mai 1794, Arch. Nat., BB30 30.
  • 2 Комиссия по торговле, проект организации. Archives nationales , DXLII 9.

Вся его работа заключается в составлении «ис­ полнительных ведомостей», то есть сводных таблиц, фиксирующих «степень исполнения» на каждую декаду какой-либо операции, заданной разным ок­ругам, если речь идет об общей мере, или хроно­логических таблиц с колонками для дат, анализа, последствий и т. д. каждого решения, если речь идет

•  частных постановлениях 1 . Именно с целью этой постоянной регистрации в феврале 1794 г. учреж­ дали «декадную корреспонденцию» — отчетность ме­ стных властей по единому вопроснику об исполне­нии законов. Чтобы заполнить пробелы этой кор­респонденции, Исполнительное бюро, начиная с

•  февраля, заводит специальную переписку, все документы которой имеют одну тему, одно содер­жание и одну и ту же форму: это так называемые «оперативные письма», составленные на листах бумаги, разлинованных в три колонки — для даты, когда нужно провести исполнение, для анализа и для отчета об исполнении 2 . Таков план этой любо­пытной машины для управления, которая работает совершенно самостоятельно, как утка Бокансона*. Внутри ее нет ни людей, ни механизмов управле­ния людьми, ни даже знания дела. Все делается ав­томатически колесным механизмом и сводится к упорядочению бумаг: исполнительные отчеты при­ходят в центральное бюро, классифицируются, со­ поставляются, подробно рассматриваются и распре­ деляются по предметам, по регионам в уже готовые ящики картотеки: «исполнительная ведомость» го­ това — и, следовательно, задача власти ясна: надо закончить сводки, заполнить пропуски.

  • 1 Archives rationales, Justice, ВВ 30 30.
  • 2 Archives de l'Aube, L m 11/531.
  • * Механическая игрушка, сконструированная фран­ цузским изобретателем Жаком де Вокансоном. Вос­ производила разнообразные функции живого орга­ низма. — Прим. перев.

Этот барометр социального соответствия — ин­струмент самый механический и пассивный: нельзя вообразить себе менее сопоставимого с привычными атрибутами власти — авторитетом вождя, компетент­ ностью администратора. И в то же время именно этот колесный механизм и есть господин машины, центр и местоположение Неделимого. Больше того, именно к методам этого бюро надо обратиться, если хочешь понять смысл новых органов власти: и каж­ дый из них революционен, лишь пока подражает, в своей сфере, Исполнительному бюро, и сопротив­ ляется естественному уклону, который ведет его к действенному управлению.

Именно ему в действительности вменяется в обязанность пускать в ход собственно силу нового режима, социализированного государства. Эта сила не в привлекательности доктрины, но в давлении факта: подчинение остальных. Признают «аргумент совершившегося факта», общественный аргумент по преимуществу, который ссылается на обществен­ ное мнение как таковое, не заботясь ни о доктри­нах, ни об интересах, которые могут его основать. Он обращается не к уму и не к сердцу, но только к пассивным силам, начиная со стадного чувства и кончая страхом. Ему подвластны те, кто подчи­няется, потому что все подчиняются, или потому что верят этому; и эту инертную массу он направ­ляет и концентрирует, чтобы подавлять ею отдель­ных упрямцев.

Эта система выгодна для руководителей, кото­рых она наделяет правами, талантами, даже попу­лярностью. Она непобедима для управляемых, при двух условиях: если они «освобождены», и oipniu тельном и демократическом смысле слова, то ecu » совершенно разъединены, изолированы друг от дру­ га, и с тех пор беззащитны перед аргументом со­ вершившегося факта. Затем, эта расчлененная масса должна быть однородной, равномерно распределен­ ной по единообразным ящикам картотеки, чтобы политическая арифметика надзора имела дело с ве­ личинами одного порядка. Известно, что эти два условия, необходимые для работы обществ мысли, были осуществлены в стране первой революцией, революцией свободы: тогда освободилось место и для второй — революции порядка, и машина, ко­ торую мы описали, смогла прийти в действие. Фун­ кция ее главного колеса на самом деле состоит в том, чтобы в любой момент, на любой вопрос, против любого инакомыслия выставлять аргумент совершившегося факта. Сводки и таблицы и не имеют другой цели. Вот секрет системы — един­ ственной, способной обеспечить союз, не разрушая свободы.

И именно социалистические законы дали ей новую силу и прибавили к аргументу соответствия, уже имевшему такую власть над отдельными людь­ ми, еще более прямое принуждение. У них есть одна особенность: любое их нарушение не только полезно виновным, но очевидно вменяется в вину невинным. Если максимум плохо выполняется в одном окру- ге, если там продают дороже, чем установлено, туда стекаются продукты из соседних округов, более послушных, где вследствие этого тоже возникает го­ лод. Так же обстоит дело и со всеобщей реквизи­цией: все, чего не потянет один, падает на плечи другого; с учетом: сколько один, припрятавший, со­ хранит, столько возьмут у другого, который ничего не скроет; с распределением: все, что один расхо­ дует сверх своего пайка, урезается от пайка друго­ го, и т. д. Все законы об обобществлении дают повод к таким же замечаниям: физически связывая граж­ дан между собой, духовно они их разъединяют. Это принцип республиканского братства: дело в ситуа­ции, а не в нравах и принципах. Сила вещей делает каждого гражданина настоящим врагом и согляда­ таем своего соседа. За десять месяцев Террора вся Франция, все ее округа, общины и люди представ­ляли собой зрелище этой войны между каторжни­ ками, скованными одной цепью, — войны, которая, впрочем, как мы увидим, была в такой же мере усло­ вием, как и результатом обобществленного строя: у всеобщей ненависти есть свое равновесие, как у любви — своя гармония.

Неожиданным следствием этого порядка вещей стало то, что правительство было избавлено от не­ обходимости прибегать к вооруженному принужде­ нию, — даже тогда, когда это больше всего казалось нужным и когда Террор усилился; революционная армия, необходимая в ноябре, чтобы отнимать у крестьян зерно, стала ненужной в марте и была рас­ формирована. Ибо каждый округ, даже каждая об­ щина, обезумевшие от голода, организовали за свой счет набеги на соседей, необходимые для исполне­ ния продовольственных законов: правительству ни­ чего не остается, как разрешить и пустить это на самотек. Отныне для него достаточным средством против восстания одних будет нищета других. По тому же принципу, начиная с марта месяца, Комитет общественного спасения поручает учет зерна в од­ ном округе комиссарам из другого; по тому же принципу он командирует в какой-либо департамент только представителей другого, и т. д. Здесь — целая система управления, основанная на алчности, слсж ке, ненависти» примеров действия которой можно привести сколько угодно, и которую можно, под­ водя итог, назвать «чужеродным правлением».

Теперь видно, какие возможности и какое зна­ чение дает новый порядок надзору за исполнени­ ем. Если виновник больше не считается с велени­ ями своей совести — со своей верой, лояльностью, Богом и королем, — ему есть отчего опасаться сви­ детелей своего поведения, й он не может больше полагаться На свою изолированность, на безразли­ чие других, поскольку он причиняет им непосред­ ственный, очевидный ущерб. Таким образом, власть заранее заручается эффективным и постоянным присутствием коллектива, и надзор и поддержка против «непатриотичности» ему обеспечены; и ей достаточно проконстатировать и заявить, чтобы на­ травить на эгоизм каждого эгоизм всех, Именно это — сдерживание страсти страхом — при социаяъ- иой демократии называется добродетелью: нельзя сказать, что это зло, так как преступления не было. Но это нечто худшее.

Такова, в сущности» функция Бюро надзора за исполнением, функция беспрецедентная и свойствен­ ная именно этому режиму. Повторю еще раз: это бюро Не управляет, не руководит: это самое ничтож­ ное — но в то же время самое главное колесо ма­шины, социальный орган по преимуществу, центр и душа Неделимого: его действие утверждается вме­ сте с действием самого режима. Вначале «домаивтее», «внутреннее», ограниченное внутренним надзором за министерствами, оно становится национальным и универсальным весной 1794 г., когда министерства исчезают и обобществление распространяется на все области, охватывает мельчайшие округа. В после­ днем томе нашей работы мы представим этапы раз­ вития этого органа, в которых и заключается сама история Террора. Предыдущих указаний достаточ­но, чтобы объяснить предмет и рамки нашего сбор­ ника — так же, как и происхождение и ценность наших источников.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования