В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Кришнамурти Дж.Традиция и революция
Простым языком раскрывается природа двойственности и состояния ее отсутствия. В подобном состоянии исследования, когда на мгновение перестает существовать тот, кто задает вопросы, тот, кто переживает, — подобно вспышке открывается истина. Это состояние полного отсутствия мысли.

Полезный совет

Вы можете самостоятельно сформировать предметный каталог, используя поисковую систему библиотеки.

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторКириллов А.
Название«Наша эра»: в поисках присвоенного времени
Год издания2004
РазделСтатьи
Рейтинг0.17 из 10.00
Zip архивскачать (20 Кб)
  Поиск по произведению

«Наша эра»: в поисках присвоенного времени

1699 год — самый короткий год в истории — российский вклад в сокро­вищницу курьезов христианского летоисчисления. Согласно указу царя Пет­ра I, Россия перешла на европейскую систему отсчета времени, а потому в 1700 году гражданское новолетие было перенесено на 1 января. Смена гео­политических ориентиров обошлась Государству Российскому в несколько непрожитых месяцев одного года: воля императора укоротила его втрое. Предпоследний год XVII века длился всего 4 месяца. Наравне с граждански­ми учреждениями, армией и церковью время стало объектом модернизаци-онных мероприятий власти. В реформировании времени Петр не был пер­вопроходцем: три столетия назад, в памятный 7000 год от «сотворения ми­ра» (1492 г.), церковная власть уже переносила начало года с 1 марта на 1 сентября. Календарь безропотно обслуживал актуальные нужды светских и духовных властей. Легкость, с которой распоряжаются важнейшей коорди­натой бытия, заставляет задуматься о характере, форме и цели подобных темпоральных трансформаций.

Среди операций, совершаемых человеком над временем, особый интерес представляют его присвоение, осовременивание и обновление — сценарии, эмблематичные для европейской культурной традиции уже с ранних христи­анских календарных практик. Христианская цивилизация изначально была ориентирована на радикальную реконструкцию мира, а потому и время долж­но было быть обжито и обустроено заново. Возвращение к этой системе коор­динат позволит увидеть смысловое и ценностное содержание, сокрытое в из­битой и затертой формуле «наше время», «наша эра» (nostrum aevum), из ко­торой творится европейская культура в ее темпоральной конституции.

Календарь силой своего рационального устройства, порядка счета укро­щает и отмеряет время, давая возможность точной датировки и уверенность в стабильности действительности. И все же календарные гарантии незыбли-мости миропорядка не абсолютны: он не только не отменяет, а, возможно, даже усиливает эмоциональное ожидание грядущего в его поливариативнос­ти и чудесности.

Европейская система летоисчисления, привязанная к христианскому нар-ративу, столь же амбивалентна: будучи в первую очередь временем, рожден­ным из «священной истории», она сакральностью евангелических событий открывает возможность для бытия профанной истории. Само историческое время запускается ходом событий исключительных. Метаистория определяет логику разворачивания истории. Повседневность и ее структуры обретают новый смысл на фоне вневременных, фундаментальных действий, пасхаль­ных и рождественских таинств. Прежде всего речь идет о Пасхалии, вычисле­ния правил которой позволили установить единую эру от Рождестве Христо­ва — «нашу эру» или «наше время». Это акт двойного присвоения времени: с одной стороны, это эпоха Спасителя («от Р. Х.»), с другой — время, дарован­ное человечеству для Спасения, которое еще предстоит освоить («наша эра»).

Время с этих пор перестает быть «ничьим». Оно приобретает «хозяина», становится «нашим», обжитым, комфортабельным. Обустройство «своего» времени стимулирует обильную рационализацию календарных практик. Од­новременно с присвоением, время обновляется, осовременивается, становит­ся разменной единицей в событийном ряду, выходящем за границы мирской длительности (воскрешение, открывающее путь к вечности). Мы имеем дело с корпусом микро- и макроманипуляций временами. Став объектом постоян­ных пертурбаций, время становится человеческим, слишком человеческим. Оно перестает принадлежать себе, становясь заложником чудесных превраще­ний или дискурсивной производной от радикальных перемен его прочтения.

Правила прочтения времени, контроль за его ходом и системами отсче­та — неотъемлемая составляющая политического проекта упорядочивания реальности. История взаимоотношения власти и времени — это история присвоения и покорения последнего, путь от древней астрономии и астро­логии египетских жрецов, персидских магов, римских понтификов и биб­лейских волхвов, занимавшихся фиксацией и прогнозом внешних темпо­ральных длительностей, их оглашением и символизацией до прямого под­чинения времени институтам власти.

Для архаической традиции характерна модель взаимоотношения власти и времени, реализуемая в ритуале «встречи»: время приходит «само» в мир и отк­рывается через посвященного в его тайны. Оно являет себя через внешние зна­ки (движение небесных светил, сезонные климатические изменения и т.д.) и должно быть прочитано. Медиум-прорицатель, ведающий астрономическими наблюдениями и математическими расчетами, оказывается в состоянии лишь соответствовать, угадывать, предсказывать само явление «прихода» или «нас­тупления» времени, но не влиять на него. Он делает очевидным факт всевлас­тия времени, но сам над временем не властен. Астрология представляет собой систему знаний, которая закрепляет пассивное сосуществование человека в мире макроскопического времени. Главная задача экспертов по времени в этой системе координат — синхронизировать поступки людей и течение вре­мени. Жесткая привязанность древних календарей к природным периодам, ве­гетативным циклам и аграрным практикам определило созерцательный, «ожидающий» характер взаимодействия человека и времени.

Кульминацией пассивного прозябания человека в мире, порядок которо­го определяет незыблемый ход времен, стало изобретение древнегречес­ким астрономом Метоном «вечного» календаря в 433 г. до н. э. Метон отк­рыл факт совпадения Нового лунного года и дня весеннего равноденствия через каждые 235 лунных месяцев, то есть через 19 лет. Знание об этом поз­воляло провести радикальную синхронизацию: совместить две системы летоисчисления — лунную и солнечную, что делало ненужными постоянные расчеты. После того, как универсальный порядок времени был обнаружен, было достаточно лишь составить таблицу дней всех лунных месяцев и свя­зать с ними положение Солнца и Луны. Популярность данного девятнадца­тилетнего цикла, названного «Метономовым», была настолько велика, а удобство от использования столь очевидно, что каменные столбы с календа­рем соседствовали в античных городах со стелами и каменными таблицами, которые содержали юридические положения и предписания. Время сосед­ствовало с законом, по сути время само стало частью закона, определяюще­го и индивидуальную судьбу человека и жизнь социальной общности.

Кратический потенциал времени не мог остаться невостребованным. Те, кто еще вчера безропотно подчинялся его неумолимой силе, сегодня мечта­ли об освоении его символического ресурса. Покорение времени началось со слова: нарратив определял логику последовательности, а хронологичес­кие таблицы — длительность. Провозглашение времен — основа декларатив­ных отношений между властью и временем, прочитанным как вечность или как история. Уже в первых декларациях различимы очертания грядущих проектов присвоения, освоения и осовременивания времени как такового.

Кто отмеривает время, тот и извлекает из него выгоду. Древняя римская история дает многочисленные примеры политико-экономического лукавства в обхождении со временем. Несовершенство календарной системы, привя­занной к лунному циклу, вызывало регулярное смещение начала года. Дабы из­бежать этого неприятного явления, намекающего на зыбкость порядка мира, римскими понтификами был введен в календарь один дополнительный месяц — марцедониус (от лат. глагола «марцеве» — увядать), который появлялся каж­дые два года следуя за февралем (фебруариусом). Так как его длина была не­постоянной, то и число дней его составляющих было произвольным, компен­сирующим несовершенство календаря. Это спровоцировало власть на малень­кий темпоральный произвол: с конца II века до н.э. возникла и получила расп­ространение практика полуподпольной торговли римскими понтификами днями марцедониуса. Эта поразительная вольность в обращении со временем позволяла сокращать длительность полномочий неугодных консулов, а полно­мочия «понимающего» и щедрого к служителям богов продлять и растягивать, отсрочивать или интенсифицировать расплату с кредиторами, манипулиро­вать сроками сбора налогов. Время начинало приносить ощутимую выгоду.

В описанной системе отношений время лишь минимально «присвоено», а вернее «освоено» властью. Это, скорее, азартная игра на деньги, а не пол­ное владение. Элиас Канетти описывая статус времени в иерархии властных отношений замечает: «Порядок времени играет в политических структурах важнейшую роль: он является “первым атрибутом любой формы господ­ства”. Повтор как цикл напрямую связан с манипуляцией именем и произво­дит необратимое воздействие» 1 . Что такое «манипуляция именем», прекрас­но продемонстрировал известный реформатор римского календаря Гай Юлий Цезарь (выполнявший по совместительству функции императора и верховного понтифика одновременно).

  • 1 Элиас Канетти. Масса и власть. М., 1997. С. 425.

Используя свое тотальное политическое влияние, деятельный импера­тор подвергает экзекуции календарное время с целью его исправления. Сле­дуя советам и наработкам египтянина Созигена, Юлий Цезарь переносит начало Нового года на 1 января, дату для Рима весьма удачную, так как она является порогом отчета времени после вступления в должность новоизб­ранных консулов. Вписывание астрономического времени в систему респуб­ликанских инаугурационных координат дало не только самый длинный год в европейской истории («annus confusiosus», «год великого замешатель­ства» равнялся 455 дням), но и современный порядок календаря.

Политическая воля и государственная целесообразность не только овла­дели временем с целью его оптимизации и исправления, но и не забыли зак­репить имя «властелина времени» в переименованном месяце — квинтилис получил новое обозначение как июль, «Юлиус». Это был первый, но не пос­ледний в европейской практике проект тотального подчинения времени властным институциям. Новый формат взаимоотношений времени и влас­ти, заданный юлианским календарем, нашел продолжение в «никейской формуле» летоисчисления, подвергся модернизации через «григорианское опровержение» «никейской формулы» и достиг своего апогея в революци­онных календарях — французском и большевистском.

Укрощение времени в ходе манипуляций с именами — важный инстру­мент структурирования времени, механизм превращения его из природно­го в культурное. Одной из принятых официально форм летоисчисления в республиканском и имперском Риме было исчисление по консулам. Сохра­нился список консулов за 1050 лет (с 509 года до н.э. до 541 года н.э.). Время маркируется республиканскими именами первых консулов Луция Юния Брута и Луция Тарквиния Коллатина. Перестав быть «царским», время обла­чается в республиканские одежды, а новая кратическая реальность требует поименования времени. После этого время на долгий срок становится за­ложником воли императоров, автократоров и космократоров, перекраивав­ших его ткань в угоду державной воле и государственной необходимости. Время столь же привлекательно для власти, как и пространство, желание владеть им — один из базовых мотивов в реформационных и трансформаци­онных предприятиях, организуемых властью и государством.

Полный контроль над временем устанавливается через его кропотливую регламентацию, подчинение ритма и течения культурным стереотипам, со­циально-политическим иллюзиям и религиозным эсхатологиям. Все это можно объединить в понятии манипулятивной практики присвоения, об­новления и осовременивания времени, которое есть продукт социокультур­ного конструирования, подобно пространству. Присвоение времени прев­ращает его в символический капитал персоны власти или институции: поли­тический агент получает возможность отмерять время по своему усмотре­нию, извлекая из этой процедуры максимальную выгоду. Обновление време­ни — следствие и средство осуществления политико-юридических и религи­озно-идеологических новаций, заключается в радикальном пересмотре практик отсчета и регистрации времени. Осовременивание — способ заста­вить время соответствовать измененному миру, стратегия его обновления.

Европейская история знает не только реформы времени, но и реститу­цию старых временных порядков. Великий ретроград и защитник старорим­ских порядков — император Юстиниан I в 537 году н.э. реанимирует систему летоисчисления по годам правления консулов и императоров (система post consulatum). Это мероприятие венчает юстинианов проект реконструкции. Политическая жизнь Юстиниана была подчинена идеи восстановления Римской империи в ее пространственных, идеолого-юридических и социаль­но-урбанистических очертаниях. Реконструкция подразумевала возвраще­ние земель как на Западе, так и на Востоке, очищение их от варваров; вели­кое восстановление городов; систематизацию и кодификацию римского пра­ва (Кодекс Юстиниана: институции, греческая парафраза, эдикты и новел­лы); борьбу с инакомыслящими (языческие неоплатоники) и инаковерующи-ми (христиане-еретики), подрывавшими идеологическое и религиозное единство империи-церкви. Проект был воплощен в жизнь, империя восста­новлена не только в пространстве (Средиземное море вновь стало «римским озером»), но и во времени. Гражданское летоисчисление по консулам отодви­нуло на второй план даже приоритетный на тот момент христианский кален­дарь. Время превратилось в «имперское» время и оставалось таковым до 10 в.н.э., когда император Лев Философ (886—912 гг. н.э.) издал указ, запрещав­ший исчисление годов по системе «post consulatum».

Институализированная практика летоисчисления по периодам правлений консулов была сохранена при августах, причем традиция поименной «прива­тизации» отдельных частей года, заложенная Юлием Цезарем нашла своих приемников и подражателей. При Цезаре Августе шестой месяц по старому счету (секстилис) был переименован в август, плюс к этому месяцу был при­бавлен один день, изъятый по такому случаю из февраля. Последующие пре­емники «божественного Августа» не отказывали себе в удовольствии присво­ить часть календарного времени: в правлении Тиберия (14—37 гг. н.э.) сен­тябрь превращается в тибериус; при Домициане (81—96 гг. н.э.) октябрь стано­вится домицианусом; при Антонии Пие (138—161 гг. н.э.) тибериус превраща­ется в антонинус; при Аврелии Комоде (180—192 гг. н.э.) антонинус переиме­новывается в коммодус. Возникает стойкое ощущение, что люди, облаченные властью, распоряжаются временем как частью имперской собственности, пу­тем ее поименования, придавая ей статус собственности, оспаривая друг у друга не только власть над пространством и подданными, но и над временем (пусть даже в такой фрагментарной форме, как один месяц в году).

Эра 2 Диоклетиана, одного из самых последовательных и непримиримых противников и гонителей христиан парадоксальным образом связана с ранни­ми христианскими практиками летоисчисления. Эра, берущая начало от прав­ления императора — 29 августа 284 г. н.э., задала ритм и перспективу александ­рийскому календарю, по которому велись первые расчеты христианской Пас­хи. Использование гонимыми времени мучителя объяснялось его чрезвычай­ным удобством. Начало диоклетиановой эры приходилось на 1 тота 1 года (29 августа 284 г. н.э.) — первый день не только лунного, но и солнечного календаря. Оно открывало собой большой девятнадцатилетний цикл, а потому было весьма привлекательно для тех, кто искал нового мира и нового человека.

  • 2 Понятие «эра» часто интерпретируется как аббревиатура от принятой латинской формулы имперского летоисчисления ab exordio regni Augusti — aera.

Опираясь на этот цикл, патриарх Кирилл Александрийский составил Вечный церковный календарь, начало которого и приходится на пороговые даты эры Диоклетиана. Так возник 95-летний пасхальный канон, заместив­ший собой более ранний, составленный предшественником Кирилла на пат­риаршем престоле Александрии Феофилом и привязанный к решению Ни-кейского собора 3 . Стремление к математической точности и астрономичес­кой адекватности столкнуло в едином темпоральном пространстве гонителя и его жертв, привязав, их друг к другу, не давая возможности «уйти», «разой­тись» в противоположные ценностные миры.

Преодоление изначальной идеологической несовместимости происхо­дит через процедуру «освоения» времени: горькая память о жестоком отно­шении Диоклетиана к христианам заставляет убрать его имя из летописа­ния, отдав его в распоряжение мучеников за веру. Коптские христиане в Египте, Эфиопии и Судане и по сей день ведут свой календарь как «кален­дарь мучеников». Конструкт «мученичество» в данном случае выполняет тройственную роль. С одной стороны он указывает на сменившегося вла­дельца у времени, с другой — модернизирует его, указывая на актуальность и справедливость «мученичества» и историческую бесперспективность дела самого «мучителя» и, наконец, гармонизирует и согласовывает практику «мученичества» во времени с мученической мессианской жертвенностью Иисуса Христа, открывшего Новую эру через искупительную жертву.

Легализация христианства и его сближение с империей в век Константи­на Великого приводит к погружению в пучину исторического времени свя­щенного новозаветного текста. Сакральность событий, их непреходящий характер ставит непростую задачу — сохранить логику евангелического нар-ратива в динамической среде времени. Решающую роль в преодолении этой трудности сыграла позиция, занятая императором Константином Великим 4 . Он санкционировал в 325 году н.э. проведение Никейского собора, целью которого стала выработка и утверждение важнейших догматических уста­новлений христианства, направленных на преодоление еретических толко­ваний и раскола. После тринитарных и христологических споров вопрос о христианском летоисчислении был наиважнейшим.

Он стал причиной серьезных разногласий по поводу установления точ­ной даты празднования христианской Пасхи. У христианских общин не бы­ло единства по этому вопросу: малоазиатские общины праздновали Пасху как и иудеи 15 нисана, Александрийская церковь отмечала в период с 22 мар­та по 25 апреля, а Римская — с 20 марта по 21 апреля. Расхождение братьев по вере во времени не способствовало единению церкви, а напротив было дополнительным поводом к расколу. Но самое страшное, нарушалась сак­ральная последовательность евангелических событий, фиксируемых и восп­роизводимых в литургической практике.

  • 3 Пасхальный календарь Феофила был рассчитан на 100 лет.
  • 4 Позиция императора Константина определялась его стремлением к всеобщей унификации как империи, так и церкви. Находясь в особой исключительной убежденности актуальнос­ти «последнего третьего Завета» — завета Бога и империи (который со стороны империи он лично олицетворял), Константин налагает на себя кураторскую функцию по отношению к церкви: «…для меня нет ничего более важного, чем разрушить все заблуждения и заботит­ся о том, чтобы все исповедовали истинную религию» (316 г., из письма Константина вика­рию Африки Цельсу; цит. по Власов С. Константин Великий. М., 2001 г.).

Поэтому Никейский собор выработал единые правила для вычисления Пасхи и, по сути, ввел новые принципы и систему летоисчисления. Первые расчеты дней празднования христианской Пасхи, в соответствии с решением собора, сделал патриарх Александрии Феофил. По его канону, который был расписан на 100 лет, годы не были отнесены к какой-либо эре, маркированной правлением того или иного исторического агента, а обозначались порядковы­ми номерами. Это фактически стало началом летоисчисления от персоны Ии­суса Христа. Новая темпоральная конструкция, очертания которой были пока едва намечены, открыла для христианина реальность «новой» «нашей» эры.

Фундаментальной идеей никейского установления была необходимость точной фиксации главного христианского праздника Пасхи и связанных с нею переходящих двунадесятых праздников. Проблематичность точной фиксации Пасхалии объясняется исторической привязанностью событий­ного евангелического ряда, (ориентированного на последние дни Иисуса Христа — 14 нисан — распятие, 15 нисан — иудейская Пасха, 16 нисан — воск­ресение) к иудейской Пасхе, которая всегда фиксирована по наступлению полнолуния. Однако, математическое несовпадение лунного и солнечного циклов, а вернее накапливающаяся погрешность способна с течением вре­мени полностью разрушить логику новозаветных событий.

Последовательность событий священной истории изложена авторами-евангелистами и закреплена церковным преданием и традицией: все мани­пуляции со временем направлены на то, чтобы распятие Иисуса Христа не­изменно приходилось на канун иудейской Пасхи, а воскрешение — на следу­ющий день после нее. Сакральная значимость данной последовательности такова, что не может ни при каких условиях быть изменена или нарушена, так как в противном случае искажается суть новозаветной идеологии: хрис­тианская Пасха не должна наступать раньше чем у иудеев, так как в мистико-символическом плане христианская Пасха означает деактуализацию иудейс­кой Пасхи (представленной ветхозаветным жертвенным агнцем) и ее заме­ну искупительной жертвой Иисуса Христа, который явлен как «Агнец Бо­жий», принимающий на себя грехи всего мира и искупляющий их через свою мученическую смерть на кресте. Менять местами данные события — оз­начает ничто иное как разрыв Нового Завета в угоду Ветхому, что недопус­тимо в христианской традиции.

Главным врагом «новозаветной эры» становится время, неизменно влеку­щее человека от «божественного Завета», естественным образом выталки­вая его из чудесной реальности событийного ряда. Природное время (не­совпадение солнечного и лунных циклов дает запланированную ошибку раз в 128 лет) противостоит внеприродной вечности, пытаясь лишить ее глав­ного атрибута — стабильности и неизменности. Орудием времени в этом все­ленском «поединке» является человек, так как возникает вопрос: в рамках какой логики (логики «царства небесного» или логики «царства земного») он будет действовать? С каких позиций он будет принимать «грядущее» во всей его эсхатологической открытости.

На фоне данной дилеммы было принято решение о следовании логики текста, а не логики неба с его светилами и циклами. Событийный евангели­ческий ряд признается единственной стабилизационной конструкцией, ис­ходя из которой выстраивается время мира, даты, числа, периоды — все под­чинено изначальной ткани повествования. Священная история выступает в качестве матрицы темпорального континуума, разворачивающегося от прошлого в будущее, к вечности. Время больше не самостоятельная реаль­ность, приходящая в мир и распознаваемая человеком. Отныне время это собственность священной истории, придающее лишь внешнюю динамику и ритмику событиям, находящимся за пределами самого времени.

В раннехристианской парадигме происходит полное освоение време­ни, его осовременивание, как преодоление зависимости. Формирующееся тотальное христианское мировоззрение (базирующееся на идеи изречен-ности, открытости и явленности истины в мире) не может довольство­ваться частичной или фрагментарной формой контроля над временем (как это было осуществлено в римской имперской практике), его цель пол­ное подчинение времени, а не только его социально маркированных форм. Расходясь с иудейским ветхозаветным каноном, демонстрируя свою независимость от него, христианская практика освоения времени однов­ременно порывает и с римской имперской традицией, выходя в своих мес­сианских амбициях на мировую (а скорее и на надмировую) перспективу модернизации времени, как его осовременивания 5 . Будучи одним из пер­вых глобалистских проектов по созданию новой социальной общности — Вселенской Христианской Церкви (преодолевающей этно-конфессио-нальную изолированность иудейского монотеизма и социальное несовер­шенство римского империализма), христианство просто нуждалось в ином времени, легитимизирующем и структурирующем «новую» реаль­ность «земли и неба».

Фактическое обретение «новой, нашей эры» произошло примерно в 525 году, тогдашний год был маркирован как Anno Domini (AD) — то есть ему да­но было определение «года Господня». Введением новой системы летоис­числения мы обязаны Дионисию Малому, известному канонику древней за­падной церкви, жившему в 6 в. н.э. По указанию папы Иоанна I он должен был продолжить пасхальные расчеты на ближайшие 100 лет, так как старая пасхальная таблица, составленная еще Кириллом Александрийским должна была быть исчерпана через 6 лет.

Дионисий Малый продолжил канон своего александрийского предшест­венника и применил для вычисления пасхалии 19-летний лунный цикл Ме-тона вместо использовавшегося до тех пор западной церковью 8-летнего лунного цикла. Таким образом, системы чтения лет западной и восточной церквей синхронизировались и впервые фактически возник единый хрис­тианский темпоральный континуум. Помимо этого, Дионисий окончатель­но отказывается от использования в летоисчислении «эры Диклетиана», как нежелательного напоминания о язычнике-тиране. Важнейшие даты Ди­онисий Малый записывает не в годах эры Диоклетиана, а в годах эры «от рождества Христова» 6 . Правда, существует версия, что тот же Дионсий Ма­лый предложил вести летоисчисление «от Воплощения Господня» — «ad Incarnatio Domini», то есть от праздника Благовещения, который уже тогда отмечался 25 марта и один раз за 532 года совпадающий с Пасхой (обознача­ется как Кирипасха).

  • 5 Наравне с вопросом о правильной дате праздновании Пасхи, церковными соборами устанав­ливалась и дата Рождества — в 431 году на Эфеском соборе была признана дата 25 декабря. Как отмечают исследователи, данное число чудесным образом совпадает с праздником язы­ческого бога Солнца Митры. Таким образом христианская маркировка накладывается на «ветхие» и языческие «красные дни календаря», втягивая их в свою орбиту, наполняя но­вым содержанием, смыслом и ритмом.

В каноне Дионисия Малого время безвозвратно становится «христианс­ким», оно окончательно теряет свой самостоятельный статус, становясь лишь динамической характеристикой новой эсхатологической идеологии. Христианство в конструкте «от рождения И.Х.» отбрасывает регистр «прош­лого», закрывает его для исторической, психологической и социальной акту­ализации и гипертрофированно развивает регистр будущего, представляя его как становящееся настоящее.

Однонаправленность «нашей эры» результат эсхатологической парадиг­мы, где время — это всего лишь временное — ограниченная длительность в событийном ряду евангелического повествования, открывающего человеку горизонты вечности («воскрешение», «жизнь вечная», «царствие божье на земле»). Практика освоения и осовременивания времени (фактические его модернизации), реализованная Дионисием Малым, есть не что иное, как предъявление к нему (времени) «новых» требований — соответствовать из­мененному миру, соответствовать реальности, в которую «вошла истина спа­сения». Время больше не может и не будет таким как прежде, так как ему по­ложен предел, границы его определены, а ход его подчинен логике литур­гии: астрономия покоряется теологии.

P. S. Изъяны «нашего времени» впервые заметили византийцы. В 1324 го­ду Нокифор Григора и в 1373 году Исаак Аргир осознали необходимость исп­равления времени. Но в Византии новый календарь не был введен, посколь­ку ученые ромеи полагали это занятие бесполезным в мире, который стоит на пороге светопреставления. Отмеренные миру 119 лет можно прожить и без «нового времени». Впрочем, срок, отпущенный самой византийской им­перии, оказался куда короче. Христианам, пережившим конец Византийской империи, с 1582 года, на основании буллы папы Григория XIII, называемой «Inter gravissimas» — по первым словам указа «Среди важнейших задач…», по­велевалось считать 5 октября — 15. Западный мир перешел в Новое Время.

В России летоисчисление по системе Дионисия Малого было введено уже упоминавшимся вы­ше указом Петра I, которым предписывалось вместо 1 января 7208 года «от сотворения ми­ра» считать 1700 годом «от рождества господа бога и спаса нашего Иисуса Христа».


наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу
загрузка...
© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования