В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Хомяков А.Церковь одна
Одни считали Хомякова А.С. глубоко образованным человеком в различных областях знания, другие – дилетантом. Но как бы о нем ни судили, надо признать, что А.С. Хомяков был обладателем многих дарований. Одним из этих дарований был дар глубокого понимания церкви. Систематическое изложение учения о Церкви А.С. Хомякова находится лишь в одном из его трудов: "Церковь одна". Это сочинение кратко по объему, просто, понятно и содержит в себе все существенное, что сказал А.С. Хомяков по вопросу догмата о Церкви.

Полезный совет

Поиск в библиотеке можно осуществлять по слову (словосочетанию), имеющемуся в названии, тексте работы; по автору или по полному названию произведения.

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторИловайский Д.И.
НазваниеИстория рязанского княжества
Год издания2004
РазделКниги
Рейтинг0.20 из 10.00
Zip архивскачать (834 Кб)
  Поиск по произведению

Глава V.
Олег Иванович.

1350—1402.

Нападение на Лопасну. Бедствия в Рязани. Борьба Олега с князьями Московским и Пронским. Союз с Димитрием. Татарские погромы. Эпоха Куликовой битвы. Обвинения в измене. Предполагаемое участие Олега в событиях 1380 года. Договор с Димитрием. Тохтамыш. Последняя война с Москвою. Вечный мир. Татарские отношения. Борьба с Витовтом. Подручники Рязани. Личность Олега. Внутренняя деятельность и политические стремления. Олеговы бояре. Ефросиния.

Не старше 12 или 15 лет остался Олег — в крещении Иаков — после смерти своего отца Ивана Александровича. Мы не можем указать на обстоятельства, которые сопровождали юные годы Олега, и потому не знаем, под влиянием каких впечатлений сложился этот замечательный характер. Все княжение его отца летописи проходят совершенным молчанием, которое заставляет предполагать отсутствие важных событий внешних; видим только, что Иван Александрович упрочил великокняжеский рязанский стол за своим сыном, а пронский удел предоставил племяннику Владимиру Димитриевичу.

По всему заметно, что умные и преданные советники окружали Олега, когда он сел на отцовском столе. Они сумели поддержать внутреннюю тишину, и довольно искусно воспользовались обстоятельствами для того, чтобы возвратить часть потерянных волостей. Черная смерть, опустошавшая в то время северную Россию, кончина Симеона Гордого, и отсутствие московско-суздальских князей, споривших в Орде о великом княжении — все это благоприятствовало предприятию рязанцев. В Петровки 1353 года они {105} захватили внезапным нападением город Лопасну. Лопасненский наместник Михаил Александрович попался в их руки, и перенес жестокое заключение, пока не был выкуплен из плена. Олег в этом деле или не принимал личного участия или действовал под влиянием других; летописец замечает о нем только следующее: „Князь же их Олег Иванович тогда еще был млад“ [1]. Миролюбивый Иван Иванович Московский, воротившись из Орды, не захотел начинать войны за Лопасну, и оставил в покое рязанцев. Надобно отдать при этом справедливость молодому князю и его советникам; они не употребили во зло уступчивости соседа, и новыми попытками не вызывали его на решительную борьбу.

Рязанское княжество заметно стало оправляться после бедствий, причиненных внутренними усобицами и внешними врагами; оно освободилось от влияния Москвы, тяготевшего над ним с начала XIII века до смерти Симеона Гордого, и не потеряло на севере ни одной деревни во все княжение его брата [2]. В отношениях двух княжеств видно уже некоторое равенство. Так в 1355 г. во время московских смут, по поводу насильственной смерти тысяцкого, двое больших бояр с семействами отъехали из Москвы в Рязань. Впрочем, через два года Ивану опять удалось перезвать их к себе [3].

Бедствия разного рода не замедлили помрачить счастливое начало Олегова правления. В 1352 г. губительное дыхание Черной смерти, распространявшееся с запада на восток, менее других русских областей отозвалось на рязанской украйне: имя Рязани не упомянуто летописцами в числе опустошенных городов; напротив, {106} князь Всеволод Александрович Холмский отослал свою княгиню в Рязань для предохранения от язвы [4]. Но в 1364 язва появилась снова, и на этот раз приняла обратное направление — с востока; из Бездежа она была занесена в Нижний Новгород, а оттуда пошла на Рязань, Коломну, Москву и т. д. В 1358 г. пришел в Рязанскую землю татарский царевич Мамат-Хожа, и послал в Москву предложение утвердить прочные границы между княжествами Московским и Рязанским; но Иван II не пустил его в свою отчину, заподозрив в пристрастии к Олегу; царевич возвратился в Орду и был казнен по ханскому повелению: тем не менее, для рязанцев дорого обошлось это посещение [5]. В 1365 г. ордынский князь Тагай, который незадолго перед тем утвердился в Мордовской стране (в Наровчате), нечаянно напал на Переяславль Рязанский с татарами и мордвою; взял город, сжег его и разграбил ближние волости. Обремененные добычей и большим числом пленников, неприятели медленно возвращались назад. А между тем Олег Иванович не терял времени; он успел собрать дружину, призвать на помощь Владимира Пронского и Тита Козельского, и погнался за Тагаем. Рязанцы настигли татар под Шишевским лесом, и после жаркой битвы одержали над ними победу. Тагай, до того времени гордый своим могуществом, спасся бегством с немногими людьми [6].

Миновало шесть лет, не отмеченных никаким событием. Последующая история, однако, заставляет догадываться, что согласие Олега Ивановича с Владимиром Пронским после нашествия Тагая было нарушено, и опять возобновилась борьба рязанских князей с пронскими. В связи с этою борьбою снова началось наступательное движение Москвы на Рязань, приостановленное на время миролюбивым характером Ивана Ивановича, спором за великокняжеское достоинство после его смерти и отношениями Димитрия Ивановича к Твери и к Литве. Хотя в 1370 г. на помощь москвитянам против Ольгерда ходили полки рязанские и пронские, однако, уже в следующем году началась открытая война {107} между Москвою и Рязанью [7]. 14 декабря 1371 г. великий князь послал свою рать на Рязань под начальством Димитрия Михайловича Волынского. Олег собрал свою дружину, и бодро выступил на битву. Рязанцы успели уже позабыть неудачи прежних войн с москвитянами; первые 20 лет Олегова княжения пробудили в них сознание собственных сил, и они заранее обнаружили уверенность в победе. Эта гордая и вскоре обманутая уверенность подала повод северному летописцу высказать вполне свое нерасположение к соседям. „Рязанцы, свирепые и гордые люди, говорит он, до того вознеслись умом, что в безумии своем начали говорить друг другу: не берите с собою доспехов и оружия, а возьмите только ремни и веревки, чем было бы вязать робких и слабых москвичей. Последние напротив шли со смирением и воздыханием, призывая Бога на помощь. И Господь, видя их смирение, москвичей вознес, а гордость рязанцев унизил“. Битва произошла недалеко от Переяславля Рязанского на месте, называвшемся Скорнищево. Уже самое имя московского вождя было плохим предзнаменованием для рязанцев; в отношении военного искусства Олег уступал осторожному и талантливому Волынскому, который, вероятно, в свою пользу обратил излишнюю самонадеянность неприятелей и приготовил им какую-нибудь неожиданность. „Тщетно махали рязанцы веревочными и ременными петлями, продолжает летописец; они падали как снопы и были убиваемы как свиньи. Итак, Господь помог великому князю Димитрию Ивановичу и его воинам: одолели рязанцев, а князь их Олег Иванович едва убежал с малою дружиною“. Ременные и веревочные петли, о которых здесь говорится, вероятно, были ничто иное, как арканы, в первый раз употребленные рязанцами в Скорнищенской битве [8], и перешедшие к ним от степных со-{108}седей. Эти-то арканы, конечно, ввели в заблуждение летописца, приписавшего рязанцам такое легкомыслие, что они не хотели брать с собою оружия, а собирались прямо вязать москвитян веревками.

Когда Олег убежал, Владимир Дмитриевич Пронский немедленно сел на Рязанском столе. Этот факт яснее всего говорит об участии, которое пронский князь принимал в войне Димитрия с Олегом. Торжество Владимира и москвитян было непродолжительно. С помощью татарского мурзы Салахмира, который привел из Орды значительную дружину [9], Олег изгнал неприятелей из своего княжества, и привел в свою волю Владимира Пронского.

Димитрий Московский на этот раз уклонился от решительной войны с рязанским князем. Его внимание и силы были заняты в то время возобновившеюся борьбою с Михаилом Тверским и Ольгердом Литовским. Притом он уже становился в оборонительное положение со стороны завоевателей; ордынские отношения явно приближались к развязке. Следовательно, Димитрий нуждался в союзниках. Для него очень важно было участие, какое могли принять рязанцы в той и другой борьбе. На юго-востоке московские пределы, в случае союза с Олегом, оставались почти безопасны от татарских нашествий за обширными степями и лесами Рязанской области; на юго-западе для Москвы было бы очень невыгодно соединение трех сильных соседей, Ольгерда, Михаила и Олега. Потому-то, может быть, Димитрий и хотел утвердить Рязанское княжество за Владимиром Пронским; но убедившись, что для этого слишком мало одного удачного похода, он — или его умные советники — понял, с каким врагом имеет дело, и предпочел вместо врага приобрести в Олеге себе союзника, хотя и ненадежного. Великий князь примирил соперников и довольствовался уступкою некоторых волостей. До нас не дошла ни договорная грамота, ни даже известие о договоре; последующие события, однако, не допускают сомнений в его существовании. После {109} того в продолжение восьми лет не нарушались дружеские отношения Димитрия к Олегу, основанные на взаимном вспоможении. Не знаем, посылал ли рязанский князь опять свои войска на помощь москвитянам против Ольгерда; но что он был их союзником, об этом свидетельствуют две договорные грамоты Димитрия Ивановича с Ольгердом (в 1372 г.) и Михаилом Тверским (1375 г.): первая в числе сторонников московского князя упоминает Олега Рязанского и Владимира Пронского [10]; вторая признает великого князя рязанского Олега третейским судьею в спорных делах между Москвою и Тверью [11]. Еще заметнее обозначился союз Димитрия и Олега в отношениях к татарам. Надеясь на московскую помощь, Олег, по-видимому, обнаружил намерение, если не совсем сбросить, то, по крайней мере, ослабить тяжесть монгольского ига. Но Рязанская земля дорого поплатилась за дружбу с Москвою. „В 1373 г. пришли татары из Орды от Мамая на рязанского князя Олега Ивановича, города его пожгли, множество людей побили, и с большим полоном воротились восвояси“. Димитрий с братом Владимиром Андреевичем слишком поздно явился на помощь к союзнику; он ограничился тем, что стал на берегу Оки и не пустил татар перейти на северную сторону. В 1377 г. царевич Арапша, известный в истории поражением русского ополчения на реке Пьяне, осенью сделал набег на Рязанскую землю, и взял Переяславль. Захваченный врасплох, Олег Иванович попался было в плен; но вырвался и убежал, весь израненный татарскими стрелами [12]. Как велик был ужас, наведенный Арапшею на жителей, видно из того, что в Рязанской земле долго ходили потом страшные рассказы о подвигах царевича, и он превратился в мифическое лицо какого-{110}то богатыря-великана. В следующее лето Мамай отправил мурзу Бегича с большою ратью на великого князя Димитрия, а вместе с ним и на его союзника Олега. Димитрий поспешил к нему навстречу, перешел за Оку и сошелся с татарами на берегах речки Вожи. 11 августа произошла известная битва, предвестница Куликовской победы. В 15 верстах от губернского города Рязани до сих пор существуют памятники Вожинской битвы — высокие курганы, по которым разбросано село Ходынино. Олег, по-видимому, не принимал участия в сражении; упоминается только князь Пронский Даниил, который начальствовал одним крылом великокняжеского ополчения. Мамай, приведенный в ярость такою страшною неудачею, спешил выместить свою досаду на Рязанской области. Он собрал остатки разбитой рати и бросился на Рязань. Олег, вероятно, считавший себя безопасным с юга в первое время после поражения татар, и на этот раз оказался не готовым к обороне. Он перебежал на левую сторону Оки и оставил свои волости на жертву грабителям. Татары взяли и пожгли Дубок, Переяславль и другие города; разорили множество сел и увели с собою большое количество пленников. Сильно опечалился Олег, когда увидал свое разоренное княжество; жители, спасшиеся от плена, должны были селиться как в необитаемом краю и строить новые хижины, „понеже вся земля бысть пуста и огнем сожжена“ [13]. Хотя опустошение распространилось далеко не на целое княжество; но оно постигло самую лучшую часть его — правое прибрежье Оки.

Это внезапное нападение было только предвестием грозы более ужасной, которая долженствовала напомнить России Батыево нашествие. Мамай старается собрать отовсюду огромные силы. Но Орда оскудела ратными людьми: цвет татарского воинства погиб на берегах Вожи, и хан, не довольствуясь тем, что из великих степей Поволжских и Подонских начали сходиться к нему татары и половцы, послал в соседние страны нанимать дружины армян, генуэзцев, черкас, ясов и других народов. Все еще неуверенный в успехе, он уговорился действовать заодно с Ягайлом Литовским. Летом 1380 г. Орда переправилась на за-{111}падную сторону Волги и прикочевала к устью реки Воронежа. Весть об опасности, как мы знаем, не привела в смущение московского князя; напротив, теперь-то он и обнаружил вполне свое мужество и энергию. Не теряя драгоценного времени, Димитрий начал собирать ополчение и послал звать на помощь подручных князей.

Что же делал Олег в то время, когда с трех сторон к пределам его княжества двигались вооруженные массы? Известно, что северные летописи обвиняли его в измене и предательстве. Описывая эпоху Куликовской битвы, некоторые летописцы не находят слов, чтобы выразить всю гнусность его поведения, и не могут упомянуть имени Олега без того, чтобы не прибавить к нему: велеречивый и худой (умом), отступник, советник дьявола, душегубивый, и тому подобные эпитеты. Это ожесточение против Олега пережило несколько столетий и нашло себе громкий отголосок в повествовании бессмертного Историографа, так что для многих с именем рязанского князя сделалось неразлучно представление о великом русском изменнике, вроде Ивана Мазепы. В наше время исторической критики, пора, наконец, освободить память Олега от незаслуженных нареканий и взглянуть на него поближе. И северные летописцы не все отзывались о нем одинаковым тоном; например, в рассказе Никоновского сборника говорится о князе без брани и без особенного негодования на его поведение; скорее можно заметить какой-то оттенок сожаления. Зато Олег представлен здесь слишком робким князем: он беспрестанно приходит в ужас, советуется с боярами, плачет, и вообще не знает, что ему делать. Конечно, в этом изображении есть своя доля правды: положение Олега было так затруднительно, что он не мог обойтись без сильных колебаний и тревожного раздумья. Еще в XVIII в. князь Щербатов не увлекся ожесточением некоторых летописцев, и, не касаясь личного характера Олегова спокойно старается объяснить его поведение обстоятельствами того времени. Он придерживается рассказа Никоновской летописи, и вслед за ее составителем приписывает Олегу и Ягайлу уверенность в том, что Димитрий не осмелится выйти навстречу Мамаю, но убежит в Новгород или на Двину, а союзники разделят между собою Московское княжество. Современный нам историк гораздо проще и вероятнее других объясняет причину измены: Олег, по его мнению, действовал так, {112} а не иначе, потому что более других русских князей был настращен татарами [14].

Мы, со своей стороны, принимаем слова московских летописцев за проявление той вражды, которую питали друг к другу два соседние княжества, и которая со стороны москвитян достигла крайней степени во второй половине XIV в., именно потому, что в лице Олега встретилось упорное сопротивление собирателям Руси. Но для того, чтобы беспристрастно судить историческое лицо, прежде всего надобно представить себе ту эпоху, точнее говоря, те обстоятельства, посреди которых оно действовало.

Напомним слабую связь между частями Руси в деле общих интересов, каковы, например, отношения к соседним народам. Каждое самостоятельное княжество в политическом отношении составляло отдельное тело, жило собственною жизнью, имело свои местные интересы; разъединение поддерживалось, кроме того, взаимною враждою князей. Первое ясное сознание национального единства пробудилось в Москве вместе с ее стремлением к собиранию Руси. Но это самое стремление поставило ее во враждебные отношения к другим большим уделам, каковы Тверь и Рязань; они с беспокойством начинают следить за возраставшим могуществом потомков Калиты и пытаются найти опору в иноплеменных соседях: Тверь прибегает за помощью к Литве; Рязань предпочитает скорее стать под эгиду татарского ига, нежели признать над собою господство Москвы. Вопрос об иге, таким образом, получил местное и далеко неодинаковое значение для различных областей России. Если Москва чувствовала себя уже в силах бороться против него и презирать злобу завоевателей, то для Рязани такое время еще далеко не наступило, и обстоятельства заставляли ее князей иначе смотреть на ханский гнев. Олег понимал это лучше, нежели кто другой, потому что на деле испытал, чего стоит ему дружба с сильным московским князем. Восемь лет он был верным союзником Димитрия, и какие результаты? Четыре раза татары большими массами приходили опустошать Рязанскую землю; собственными силами рязанцы не могли защитить себя от подобных нашествий, всегда более или менее неожиданных; а москвитяне подавали помощь слишком поздно. Борьба Орды с Москвою, во всяком случае, была невыгодна для {113} рязанцев, потому что на их полях происходили кровавые встречи соперников; самая победа союзника влекла за собою только новые бедствия, как, например Вожинская битва, между тем как жители московских волостей спокойно предавались мирным занятиям, в уверенности, что дальше берегов Оки не ступят копыта татарских лошадей. Понятно, почему Олег очутился в большом затруднении, когда услыхал о новой татарской рати, которая придвигалась к южным границам и которую молва наверно преувеличила в несколько крат; остаться ли в союзе с Димитрием, перейти ли на сторону Мамая, в обоих случаях его княжеству грозило лишь новое разорение; а еще свежи были раны прошлогоднего погрома. Очень могло быть, что искушение усиливалось надеждою воспользоваться несчастьем опасного соседа и на его счет увеличить собственное княжество. Одним словом, положение Олега было таково, что он мог или много потерять, или много выиграть: все зависело от его дипломатической ловкости. Очень вероятно и то, что по слухам о страшных вооружениях Мамая, с которым должны были соединиться литовцы, Олег считал борьбу слишком неравною, и не хотел рисковать своим княжеством.

Теперь постараемся определить, какую роль действительно разыграл рязанский князь в последующих событиях. Но в этом-то определении и заключается главная трудность для исследователя. „Обстоятельства этой войны — справедливо заметил Арцыбашев [15], так искажены витийством и разноречием летописцев, что во множестве прибавок и переиначек, весьма трудно усмотреть настоящее“. Сличая темные, сбивчивые показания источников и вникая по возможности в обстоятельства эпохи, мы в свою очередь приходим к следующим выводам.

Чтобы спасти свое княжество от нового разорения, Олег завязал переговоры с Мамаем; уплатил или хотел уплатить ему такой выход, какой давали рязанские князья во время Узбека, и обещал присоединить свою дружину к татарскому войску. Дружба с татарами влекла за собою новые отношения к Ягайлу; действительно, и с ним Олег вошел в переговоры, и заключил союз, утвержденный крестным целованием [16]. Все эти перего-{114}воры производились посредством одного из рязанских бояр, Епифана Кареева, довольно скрытно, так что в отношениях к Димитрию Олег не переставал по наружности играть прежнюю роль и послал предостеречь его от опасности. В Москве уже имели сведенья о походе Мамая; но измена Олега некоторое время оставалась тайною. О ней положительно узнал Димитрий, кажется, в Коломне, куда собрались вспомогательные войска подручных князей. Может быть, это неприятное известие было одною из причин, заставивших великого князя изменить первоначально принятое направление похода; из Коломны он уклонился к западу, перешел Оку возле устья Лопасны и повел полки на юг вдоль западных пределов Рязанского княжества. Замечательно распоряжение, которое сделал великий князь, переправившись на правый берег Оки: у Лопасны он оставил воеводу Тимофея Васильевича, чтобы проводить ратников, которые подоспеют после; при этом велел им наблюдать мир и тишину на походе по Рязанской области, и строго запретил делать насилие жителям; дальновидный Димитрий не хотел ожесточать против себя мстительных соседей и подвергнуть их нападениям задние отряды. Действительно, поход великокняжеских войск до реки Дона совершился тихо, стройно и, по-видимому, без всяких враждебных столкновений. Прогремела великая битва, и победители почти также тихо прошли опять по Рязанской земле, и разбрелись по домам.

Но между тем, что же делал Олег, когда перед его глазами совершалось великое событие? Неужели, сидя в своем Переяславле, он только мучился раздумьем и ожиданием развязки? На этот раз мы позволяем себе о многом догадываться и приписываем рязанскому князю не последнюю роль в этом событии. Обезопасив себя со стороны Мамая наружным видом покорности, он, в сущности, и не думал способствовать его успехам; напротив более основания предположить, что Олег совсем не был чужд общерусскому патриотизму, и от души желал татарам поражения, потому что оно могло избавить целую Россию от ненавистного ига. Но он не мог подняться выше узких волостных интересов своего времени, не хотел рисковать своими силами в борьбе, исход которой казался для него очень сомнительным; он только по возможности старался удалить театр войны от внутренних областей своего княжества; одним словом, Олег хотел остаться нейтральным. План действия для достижения подобной цели, до-{115}вольно сложный и запутанный, требовал много ловкости и находчивости; тем не менее, он удался Олегу как нельзя лучше. Иначе, с какой же стати Мамай так долго медлил в Придонских степях, а Ягайло потерял время у Одоева? Почему они не спешили к берегам Оки, где по условию должны были соединиться с Олегом 1 сентября? Мало того, Мамай, кажется, не был предупрежден вовремя о больших приготовлениях Димитрия и его движении на юг. Не без особенного значения для нас известие летописца о раскаянии Ягайла в том, что он доверился другу своему Олегу и позволил себя обмануть. „Никогда же убо бываше Литва от Рязани учима“, говорит литовский князь; „ныне же почто азъ въ безуміе впадохъ“ [17]. Мы не знаем, на какие хитрости поднимался Олег для того, чтобы расстроить предполагаемое соединение врагов Димитрия и отклонить их движение к берегам Оки, в сердце своего княжества. Сношения свои с Мамаем и Ягайлом он облекал в большую таинственность; поэтому современники и не могли разгадать его двусмысленного поведения. И для нас очевидны только главные результаты, именно: грозные силы Мамая уничтожены, Рязанская область спаслась от разорения; собственная дружина цела; а между тем могущественный сосед так ослаблен, что сделался менее опасным, нежели прежде.

Следовательно, обвинения в измене Русской земле и жестокие упреки, которым подвергалась личность рязанского князя далеко несправедливы. С точки зрения москвитян и патриотов в общерусском смысле он действительно был изменник, потому что в критическую минуту для Димитрия отступился от союза ради эгоистических целей, и, по-видимому, перешел на сторону злейших врагов России; но только, по-видимому, потому что, в сущности, вероятно, он принес им гораздо более вреда, нежели помощи. Зато перед своими рязанцами он был совершенно прав и вполне достоин той преданности, которую они всегда ему оказывали. {116} Не забудем при этом, что между сильными князьями того времени не один Олег уклонился от войны с татарами: в числе войск Димитрия мы не встречаем ни новгородцев, ни смольнян; участие Михаила Тверского еще подвержено сомнению; а Димитрий Константинович Нижегородский совсем не прислал своих дружин на помощь зятю; летописцы, однако, и не думают жаловаться на них за такое равнодушие к великому делу освобождения России. Таким образом, борьбу с татарами Золотой Орды Димитрий предпринял и совершил только силами собственного княжества и своих подручных князей. Даже и пронян, дотоле преданных Москве, мы не находим в его ополчении.

Осторожное поведение в. князя Московского в отношении к Рязанскому после Куликовской битвы также говорит в пользу последнего. Димитрий не изъявил никакого желания воспользоваться готовыми силами, чтобы напасть на Олега и отомстить ему за измену; напротив, возвращаясь в Москву, он опять отдает воинам приказание соблюдать порядок и тишину при переходе по рязанским владениям. На этот раз, однако, дело не обошлось без враждебных столкновений; многие из московских бояр и слуг подверглись обидам со стороны рязанцев и были ими ограблены дочиста. Может быть некоторые отряды, отделенные на пути от главного войска, позволяли себе делать насилие жителям, что побудило последних к мести. Рассмотрим теперь самый рассказ летописи. „Великому князю донесли, что Олег Рязанский посылал свою силу на помощь Мамаю, а сам переметал на реках мосты; бояр и слуг, которые поехали с Донского побоища сквозь его землю, он велел ловить, грабить и отпускать нагих. Димитрий за это хотел послать на Олега войско; но вдруг приехали к нему рязанские бояре, и сказали, что их князь, оставив свою землю, убежал с княгинею, детьми и двором; они умоляли Димитрия не посылать рати на Рязань, и били ему челом, чтобы он урядился с ними (на всей его воле). В. князь послушал их, принял челобитье, рати на них не послал, а на Рязанском княжении посадил своих наместников“ [18]. С какой стати вздумал бы Олег нарочно ломать мосты и перехватывать москвитян уже после знаменитой победы? Чтобы затруднить их обратный по-{117}ход? Но такое намерение не имело никакого смысла и могло только навлечь беду на собственное княжество. По другому летописному известию, также невероятному, напротив рязанский князь, услыхав о возвращении победителей, совершенно растерялся и побежал на Литовскую границу [19]. Каким образом Димитрию уже в Москве начали доносить на Олега, что он приказывал нападать на его людей; а главное, что он посылал войска на помощь Мамаю? Разве Димитрий не мог узнать о том гораздо прежде, и, воспользовавшись соединенными силами, отомстить вероломному князю? И если рязанцы изъявили покорность Димитрию; а он послал к ним своих наместников, то каким образом в том же году мы находим Олега в Рязани, спокойно договаривающегося с Димитрием? Нет сомнения, что истина сильно искажена в приведенных известиях летописи.

Дело объясняется гораздо проще. Димитрий не считал Олега своим подручником, наравне, например, с князьями Белозерскими; а потому и не мог наказывать его за неповиновение; но он имел полное право питать неудовольствие на рязанского князя за то, что последний в критическую минуту отступился от прежнего союза, и вел себя более нежели двусмысленно. Неприязненные отношения между ними, кроме того, могли обнаружиться по поводу нескольких москвитян, действительно захваченных рязанцами после Донского побоища [20]; сюда могли присоединиться и другие причины, например обычные споры за границы. До войны, однако, дело не дошло; Димитрий не желал ее по истощению, которое чувствовалось после большого напряжения сил; еще менее желал ее Олег. Очень могло быть, что рязанские бояре, умолявшие Димитрия по словам летописи, не посылать рати на их землю, просто приходили в Москву для мирных переговоров, и это тем более, вероятно, что в 1381 г. князья действительно заключили мир. Условия мира были следующие. Олег признает Димитрия старшим братом и приравнивает себя Владимиру Андреевичу Храброму. Для определения границ за исходный пункт принимается Коломна: {118} на западе она идет вверх по Оке, а на востоке по Оке и Цне; еще далее на восток, владимирское порубежье остается то же самое, которое было при Иване Даниловиче Калите и его сыновьях. Олег уступает Димитрию Талицу, Выползов, Такасов, и не вступается в Мещеру, купленную в. князем Московским; места, отнятые у татар остаются за тем, кто их приобрел; Олег отказывается от союза с Ягайлом и обязывается действовать заодно с Москвою в отношении к Литве, татарам и русским князьям. Пленники, взятые рязанцами на походе москвитян с Дону, должны быть возвращены по общему суду и по правде. Все прежние вины и тяжбы предаются забвению. Договор начинает действовать за четыре дня до Спасова Преображения.

Условия, как мы видим, далеко не выгодные для рязанского князя; обязательство иметь с Димитрием общих врагов и друзей ставило его прямо в зависимые отношения. Не надобно впрочем, забывать, что древние наши князья, если желали мира, то не затруднялись условиями и крестным целованием; но принудить их к исполнению договора могла только материальная сила.

Известно, что великое Донское побоище не избавило Россию от ига и новых татарских нашествий. Спустя два года, Тохтамыш явился в самом сердце Русских земель. Его нашествие имело другой характер сравнительно с походом Мамая. После Куликовой битвы властители поволжских и подонских орд поняли, что успех для них возможен только под условием быстроты и неожиданности. Тохтамыш поступил также, как обыкновенно поступали впоследствии крымские ханы во время своих набегов на Россию. Олег и теперь думал устранить грозу от своей земли таким же образом, как два года назад. Он встретил Тохтамыша за пределами своего княжества, бил ему челом, изъявил готовность помогать против Димитрия и упросил не воевать Рязани. Затем он обвел татар около своих границ и указал им броды на Оке. Летописец на этот раз очень просто и удовлетворительно объясняет причину такого поведения словами: „хотяше бо добра не намъ, но своему княженію помогаше“ [21] . Но чем Олег поступил в этом случае хуже Димитрия Нижегородского, который, услыхав о походе Тохтамыша, немедленно послал к нему двух сыновей с изъявлением покорности? А между тем {119} его земле не грозила такая неизбежная беда, какой подвергалось Рязанское княжество. На этот раз, однако, измена договору и унижение не достигли своей цели. На возвратном пути из Москвы татары прошли по Рязанской земле со своими обычными спутниками, грабежом и разорением [22].

Еще рязанцы не успели опомниться от Тохтамышева погрома, как новое бедствие разразилось над ними. Димитрий Московский теперь был вправе наказать соседа за несоблюдение только что заключенного договора, и, пользуясь силами, собранными против татар спешил выместить на Олеговой земле бедствия своей столицы. Московские полки вступили в Рязанскую область и наделали ей зла более Тохтамышевых татар.

Олег до времени затаил желание мести и три года не обнаруживал никаких признаков вражды, собираясь с силами и дожидаясь удобного случая. В 1385 г. он вдруг начал войну с Москвою внезапным нападением на Коломну. 25 марта, в день Благовещенья, город был взят и разграблен; коломенский наместник Александр Андреевич Остей вместе со многими боярами и лучшими людьми отведен в плен. Рязанцам досталась богатая добыча, потому что город уже тогда производил значительную торговлю и считался одним из самых зажиточных в России. Но Олег вскоре оставил разоренную Коломну, вероятно, не надеясь удержать ее за собою. Димитрий Иванович собрал многочисленную рать и послал ее на Рязань с Владимиром Храбрым; из подручников Димитрия в этом походе участвовали Михаил Андреевич Полоцкий, внук Ольгерда, Роман Новосильский и князья Тарусские [23]. Олег не уклонился от решительной битвы, и на этот раз загладил стыд поражения на Скорнищеве. Москвитяне, потерявши много бояр и лучших людей, воротились назад [24]. {120} Перевес войны явно был на стороне Олега, и он деятельно готовился к новым битвам, вероятно, надеясь воротить многие рязанские места, отошедшие к Москве, преимущественно Коломенскую волость. Димитрий, испытавший тяжкие неудачи после своей блестящей победы и занятый другими делами, не хотел истощать свое княжество упорною борьбою с рязанцами, и предложил Олегу мир; последний отказался от мира, т. е. потребовал слишком больших уступок. Несколько раз посылал к нему Димитрий своих бояр; но Олег оставался непреклонен.

В сентябре месяце 1386 г. московский князь посетил Троицкий монастырь и его знаменитого основателя. Набожный Димитрий заставил отслужить молебен, накормил братию, раздал милостыню, а потом обратился к Сергию с просьбою, чтобы он принял на себя посольство в Рязань и уговорил бы Олега к вечному миру. Лучшего посредника невозможно было выбрать. Роль миротворца в те времена усобиц была одною из главных заслуг духовенства. И кто же мог сильнее всех подействовать на упрямого рязанца своими увещаниями, как не Сергий, о святости которого уже давно разглашала народная молва? Тою же осенью он отправился в путь, сопровождаемый несколькими старшими боярами великого князя. Прибыв к Переяславлю Рязанскому, игумен остановился возле города в Троицком монастыре [25] , переночевал здесь, и на другой день поутру вступил в княжеский дворец. По словам летописи, чудный старец долго беседовал с князем о пользе душевной, о мире и о любви. Его тихие и кроткие речи произвели такое впечатление на суровое сердце Олега, что он умилился душою, забыл свою вражду, и заключил с Димитрием вечный мир и любовь в род и род. С великою честью и славою после того воротился в Москву преподобный Сергий. С того времени Димитрий и Олег, замечает тот же летописец, имели промеж себя великую любовь. К сожалению, договорная грамота не дошла до нас. В следующем 1387 г. союз был еще более скреплен родственными отношениями: сын Олега Федор женился на Софье, дочери Донского [26].

Мир 1386 г. заключивший собою ряд враждебных столкновений {121} Олега с Москвою, бесспорно, может служить самым сильным протестом против всех нареканий, которым знаменитый князь подвергся со стороны северных летописцев и их последователей. Этот мир особенно замечателен тем, что он в действительности оправдал свое название вечного: с того времени не было ни одной войны не только между Олегом и Димитрием, но и между их потомками. Место ожесточенной вражды заступили родственные и дружеские отношения, при помощи которых Рязанское княжество продлило свое политическое существование еще на целое столетие с четвертью.

Остальные 15 лет жизни внимание и внешняя деятельность Олега, главным образом, сосредоточивались на отношениях татарских и литовских. Нашествие Тохтамыша снова наложило иго на восточную половину России. Уступая необходимости, Олег, также как и Димитрий начал платить выход в Орду, и отпустил к хану в виде заложника одного из своих сыновей, Родослава. Жизнь в Орде, как видно, очень не нравилась молодым русским князьям, и они нередко, пользуясь случаем, убегали на родину. Так зимою 1387 г. прискакал из Орды в Рязань Родослав Ольгович. Подобное обстоятельство впрочем, не влекло за собою важных последствий, и доброе согласие с Тохтамышем продолжалось до появления Тамерлана. Это согласие, по обыкновению, нисколько не мешало мелким татарским набегам. С 1388 по 1402 г. летопись семь раз упоминает о кочевниках, которые изгоном приходили на рязанские украйны; из них пять нападений произведено было безнаказанно. В 1395 году совершилось Тамерланово нашествие. Туча, грозившая целой России, коснулась только южных рязанских пределов. Несчастный город Елец со своим князем Федором и со всем населением сделался жертвою монголов. Отсюда Железный Хромец двинулся на север, разоряя селения по обоим берегам Дона; неизвестно, в каком месте он остановил свое грозное шествие, и, простояв две недели, повернул назад. Интересно знать, что делал и как намерен был поступить между тем Олег: собирался ли он отсиживаться в крепких городах, хотел ли искать убежища с семейством и боярами в непроходимых дебрях на левом берегу Оки, или готовился вместе с Василием встретить неприятелей в открытом поле? Самое молчание летописей уже говорит {122} в пользу Олега, и дает основание предполагать, что теперь он не изменил своему союзу с Москвою, и не думал повторить с Тамерланом той же уловки, к которой прибегал прежде: пример Тохтамыша показал, что она не всегда может удаваться. Сильные усобицы, наступившие после того в южных степях, на время ослабили, если не прекратили, монгольское иго. В 1400 г. мы еще раз встречаем Олега в жестокой битве с татарами Золотой Орды. Соединившись с князьями пронскими, муромским и козельским, он настиг хищников в самом отдаленном углу своего княжества, в степях между Хопром и Доном; победил их, и взял в плен Мамат Султана с другими ордынскими князьями. Под конец жизни Олег, по-видимому, признал себя данником хана Шадибека.— Обратимся теперь к литовским отношениям.

Мы уже говорили, что дробление Северского княжества между потомками Михаила Всеволодовича представило рязанским князьям удобный случай расширить западные пределы и подчинить своему влиянию мелкие уделы, расположенные по верхнему течению Оки и ее притокам. В XIV в. наступательному движению Рязани на запад положен был предел с одной стороны москвитянами, с другой литовцами. В это время ясно обозначилось распадение Руси на две великие половины: северо-восточные уделы начали группироваться вокруг Москвы, юго-западные потянули к Литве. Черниговские князья при Гедимине добровольно подчинились литовскому владычеству; а северские еще долгое время колебались между трояким влиянием: Москвы, Литвы и Рязани; разумеется, перевес уже с самого начала оказался на стороне двух первых, как более сильных соперниц. К сожалению, источники не дают нам средств определить, какими путями распространялось литовское влияние в области верхней Оки, когда оно пришло в соприкосновение с рязанским и в какие взаимные отношения первоначально были поставлены два княжества, из отдаленных друг от друга сделавшиеся соседними. До последнего десятилетия XIV в. не слышно о враждебных столкновениях между ними; это явление можно объяснить отчасти тем, что их внимание было развлечено в другие стороны. Знаем только, что при Димитрие Донском отношения литовские в политике Олега подчинялись московским: в 1370 и 1372 гг. он является сторонником Димитрия против Ольгерда; в эпоху Куликовой битвы дружится с Ягайлом; а в следующем {123} году, помирившись с Димитрием, отказывается от союза с Литвою. Конец такой неопределенности отношений наступил в то время, когда во главе Литовской Руси явился Витовт, который не замедлил энергически возобновить наступательное движение Ольгерда на восточные княжества.

Первою жертвою этого движения был Смоленск, слишком слабый, чтобы сохранять далее свою самостоятельность подле такого сильного и беспокойного соседа. С 1386 г., после гибели князя Святослава Ивановича, Смоленск подпал влиянию Литвы; а раздоры сыновей Святослава помогли Витовту окончательно подчинить себе это древнее русское княжество. Один из братьев, Юрий Святославич, снискавший незавидную известность в истории своею дикою энергиею и необузданными страстями, был женат на дочери рязанского Олега. Осенью 1395 г. он отправился в Рязань к тестю, вероятно, для того, чтобы поставить его судьею в своих распрях с братьями. Отсутствием Юрия не преминул воспользоваться хитрый Витовт; 28 сентября он вероломным образом захватил Смоленск. Зимою того же года Олег, с зятем своим и с князьями Пронскими, Козельским и Муромским, пошел войною на Литву, и наделал много зла литовцам. На походе он услыхал, что Витовт в то же время опустошает рязанские пределы. Тогда Олег, оставив добычу в безопасном месте, ударил на рассеянные литовские отряды; частью их избил, а частью взял в плен. Узнав об этом, Витовт поспешил воротиться назад. Летопись собственно не говорит о причинах этой войны, и мы думаем, что не одно участие к зятю заставило расчетливого Олега начать трудную борьбу с соседом; были и другие поводы, ближе касавшиеся рязанских интересов:— вероятнее всего, ощущалась потребность положить предел быстрому распространению литовского господства, которое уже переступало на правый берег Оки; надобно было подумать о защите собственных границ, а может быть и собственной самостоятельности. Эту борьбу с могущественным Витовтом Олег предпринял силами только Рязанского княжества и своих немногих союзников. Молодой московский князь Василий в первое время явно держал сторону своего тестя Витовта, и не мешал ему владеть Смоленском; а в 1396 г. он приезжал сюда для свидания с тестем, и праздновал вместе Пасху. В этот год Олег возобновил войну нападением на город Любутск. В рязанском стане явился посол от Василия {124} Дмитриевича, который уговаривал Олега воротиться назад, обещая, вероятно, помирить его с Витовтом. Олег послушался совета тем охотнее, что встретил мужественную оборону со стороны осажденных. Но война не только не прекратилась, а напротив приняла еще более ожесточенный характер. Около Покрова Витовт с большими силами пришел в Рязанскую землю и предал ее опустошению: литовцы сажали людей улицами и секли их мечами; Витовт, по выражению летописца, „пролил рязанскую кровь как воду“. Из Рязани он поехал в Коломну к зятю, пировал с ним несколько дней и отсюда воротился в Литву. Может быть, покажется странным, как Олег, которого нельзя упрекнуть в робости, допустил безнаказанно такое разорение своей земли? Дело объяснится очень естественно, если обратим внимание на отрывочное известие одного летописца: „ Олегъ же не бђ“, говорит он, упоминая о литовском нашествии [27]; следовательно, Витовт на этот раз воспользовался отсутствием рязанского князя, который, вероятно, в то время был отвлечен в другую сторону, на юго-восток. Летописи, упоминая о главных событиях этой войны, по обыкновению, опускают подробности, и ничего не говорят о связи, которая существовала между событиями. В следующие три года борьба, по-видимому, затихла; можно только догадываться, что Олег собирался с силами и ждал удобного случая к мести.

12 августа 1399 г. совершилась битва на Ворскле, бесспорно имевшая важное значение для восточной Европы. Витовт не скоро мог оправиться после такого сильного поражения, и Олег не преминул воспользоваться несчастьем врага. Дело опять началось по поводу Смоленска. В 1400 г. пришел Юрий Святославич к тестю и со слезами начал говорить ему: „Прислали ко мне смоленские доброхоты с известием, что многие хотят меня видеть на моей отчине и дедине. Сделай милость, помоги мне сесть на великом княжении Смоленском“. Олег опять не отказал ему в помощи, и в следующем году отправился в поход с теми же князьями Пронскими, Муромским и Козельским. Подошедши к Смоленску, Олег послал сказать гражданам, что, если они не отворят ворота и не примут к себе Юрия, то он намерен стоять до тех пор, пока не возьмет города, который предаст огню и мечу. В городе происходила сильная распря: одни держали {125} сторону Витовта, другие хотели подчиниться прежнему князю. Последняя сторона пересилила, и в августе месяце смольняне отворили ворота. Юрий начал праздновать возвращение свое на отцовский стол убийством Витовтова наместника и приверженцев противной партии; а Олег между тем вошел в литовские пределы, и отсюда с большою добычею отправился домой. Витовт в ту же осень явился под Смоленском, но потерпел решительную неудачу. Рязанский князь спешил пользоваться обстоятельствами, и продолжал наступательное движение. На следующий год он отправил сына Родослава на Брянск с тем, чтобы отнять этот город у литовцев. Но счастье опять изменило ему и перешло на сторону противника. Витовт выслал навстречу рязанцам войско под начальством искусного вождя Семена Лугвения Ольгердовича, с которым соединился Александр Патрикиевич Стародубский. Возле Любутска произошла упорная битва. Литовцы победили; сам Родослав попался в плен, и был заключен в темницу, где томился целые три года. Олег только несколькими днями пережил эту потерю, и таким образом не успел довести борьбу с Литвою до окончательных результатов [28].

Посмотрим теперь на отношения Олега к мелким удельным князьям, которые соседили с Рязанью. Почти во всех внешних войнах, начиная со второй половины его княжения, неизменными союзниками рязанцев являются князья Пронские, Козельский и Муромский. В 1372 г. умер в Пронске Владимир Дмитриевич. После него остались дети Иван и Федор. Неизвестно, в каком родстве с последними находился пронский князь Даниил, который был одним из главных героев Вожинской битвы. При этом нельзя не обратить внимания на то обстоятельство, что летопись, упоминая союзников Олега, о пронских князьях говорит во множественном числе, о козельском и муромском в единственном. Почти безошибочно можно догадываться, что со смертью Владимира пронский удел раздробился и подвергся обычным усобицам; этим-то обстоятельством и воспользовался Олег, чтобы подчинить своему влиянию младшую ветвь рязанских князей. На Куликовом поле мы не видали пронской дружины; зато встречаем ее в походах Олега на татар и на литву; очевидно Московское влияние было вытеснено рязанским, и пронские князья признали себя подручниками Олега. {126}

Еще более замечательно то, что и другой родственный удел, отдаленный Муром, в конце XIV в. обнаруживает попытку теснее сблизиться с Рязанью. В эпоху борьбы Димитрия с Мамаем муромцы помогают москвитянам; на Куликовом поле они сражались под начальством своего князя Андрея. Но в 1385 г. неожиданно застаем их во вражде с Москвою. Посылая Владимира Андреевича на Олега, Димитрий в то же время отправил другую рать против Мурома [29]; ясно, что восстание муромцев произошло в связи с нападением Олега на Коломну. Поход москвитян в эту сторону, кажется, был также неудачен, как и в другую, потому что муромский князь после того наряду с пронскими является подручником Олега. Известно, что в 1391 г. Василий Дмитриевич вывез из Орды ярлык на княжество Нижегородское, Городец, Мещеру, Тарусу и Муром. Последний, вопреки этому ярлыку, на некоторое время еще удержал своих князей, и при жизни Олега не выходил из-под его влияния. Это видно из того, что в 1401 г., муромский князь опять участвовал в походе рязанцев на Литву. Таким образом, Олегу удалось еще раз соединить под одними знаменами все отдельные дружины древнего Муромо-Рязанского княжества.

Из других мелких владетелей, зависимых от Рязани, мы можем указать на потомков Михаила Черниговского, князей Елецких и Козельских. Тит Козельский помогает рязанцам под Шишевским лесом. Сын Тита Иван женился на дочери Олега; он-то, вероятно, и был потом его верным подручником. В такие же отношения к нему стали елецкие князья, ближайшие родственники козельских. В 1380 г. Елецкий князь вместе с другими водил свою дружину на помощь Димитрию Московскому; но после неудачной войны москвитян с рязанцами он подчиняется Олегу; так во время плавания митрополита Пимена в Царьград Юрий Елецкий по повелению Олега проводил путешественников до южных рязанских границ [30]. Подчиняя себе соседних русских {127} князей, Олег не упускал случая делать приобретения на востоке, в области Мокши и Цны; некоторые волости он приобрел посредством купли, например, в Мещере; а другие силою отнял у соседней мордвы и татар [31].

Обозревши политическую деятельность князя, насколько позволило состояние источников, мы приходим к следующим выводам. По необходимости подчиняясь игу, он, по крайней мере, сумел внушить ханам уважение к себе настолько, что они дорожили его союзом. Не вступая в открытую борьбу с Золотою Ордою, князь мужественно защищал свою землю от татарских разбойников, и не раз наносил им чувствительное поражение. Далее, он отбил наступательное движение Москвы, и поддержал на некоторое время колеблющуюся самостоятельность Рязанского княжества. Это самая видная сторона его исторической деятельности. Тот же характер, хотя и не столь важное значение имели схватки Олега с Литвою в последние годы его жизни. Он недаром носил титул великого князя, потому что умел придать единство далеко разбросанным частям древнего Муромо-Рязанского княжества: умел держать в повиновении младших родичей, и, что особенно говорит в его пользу, устранил внутренние усобицы; по крайней мере, о них не слышно во вторую половину его княжения.

Но кроме этого внешнего значения, княжение Олега возбуждает интерес историка другою стороною, гораздо менее известною и более неуловимою для отдаленного потомства: его мирною домашнею деятельностью. Источники так скудны на этот счет, что мы должны довольствоваться только немногими отрывочными указаниями.

Наиболее живую характеристику Рязанского княжества во времена Олега сообщает нам следующее место из записок о путешествии митрополита Пимена в Царьград 1389 года: „В Светлое Воскресенье мы поехали (из Коломны) к Рязани по реке Оке. У Перевитска приветствовал нас епископ Рязанский Еремей Гре-{128} чин; а когда мы приблизились к городу Переяславлю, то выехали к нам сыновья великого князя Олега Ивановича Рязанского: потом встретил нас сам великий князь с детьми и боярами; а возле города ожидали со крестами (духовенство и народ). Отслужив молебен в соборном храме, митрополит отправился к великому князю на пир. Князь и епископ Еремей угощали нас очень часто. Когда же мы отправились отсюда, сам Олег, его дети и бояре проводили нас с великою честью и любовью.

Поцеловавшись на прощанье, мы поехали далее; а он возвратился в город, отпустив с нами довольно значительную дружину и боярина Станислава, которому велел проводить нас до реки Дона с большим бережением от разбоев.

Из Переяславля Рязанского мы выехали в Фомино воскресенье; за нами везли на колесах три струга и один насад. В четверг мы достигли реки Дона и спустили на него суда. На второй день пришли к (урочищу) Кир-Михайловым,— так называется одно место, на которых прежде был город. Здесь простились с нами епископы, архимандриты, игумны, священники, иноки и бояре великого князя Рязанского, и воротились восвояси. Мы же в день святых Мироносиц с митрополитом Пименом, Михаилом епископом Смоленским, Сергием Спасским архимандритом, с протопопами, дьяконами, иноками и слугами сели на суда и поплыли вниз по реке Дону.

Путешествие сие было печально и уныло; повсюду совершенная пустыня; не видно ни городов, ни сел; там, где прежде были красивые и цветущие города, теперь только пустые и безлюдные места. Нигде не видно человека; только дикие животные: козы, лоси, волки, лисицы, выдры, медведи, бобры, и птицы: орлы, гуси, лебеди, журавли и пр. во множестве встречаются в этой пустыне.

На второй день речного плавания миновали две реки Мечу и Сосну; в третий прошли Острую Луку, в четвертый Кривой Бор; в шестой достигли устья Воронежа. На следующее утро в день св. чуд. Николая пришел к нам князь Юрий Елецкий со своими боярами и большою свитою: Олег Иванович Рязанский послал к нему вестника; он же исполнил его приказание, оказал нам великую честь и очень нас обрадовал. Оттуда приплыли к Тихой Сосне; здесь увидали белые каменные столбы, которые стоят рядом, и очень красиво подобно небольшим стогам возвышаются {129} над рекою Сосною [32]. Потом миновали реки Червленый Яр, Битюг и Хопер“ и т. д. [33].

В этом описании, хотя об Олеге Рязанском говорится мимоходом; но его патриархальный образ очень рельефно возвышается над всем окружающим. Он распоряжается как полновластный хозяин в пределах своего княжества, окруженный детьми и многочисленною дружиною; радушно угощает почтенных странников; заботится об их удобствах и безопасности на всем пути по его владениям [34].

Любя пиры и военную славу, Олег не был из числа тех беспечных князей, которые большую часть правительственных забот предоставляли наместникам и слугам, и давали им в обиду мирных жителей. Об этой деятельности как внутреннего устроителя и усердного защитника красноречивее всего говорит любовь и глубокое уважение, которые рязанское население сохранило к памяти своего князя до самого отдаленного потомства. В этом отношении он принадлежит к тем историческим личностям, которые отражают в себе характеристические черты известной эпохи или известного народа, закрывая своею тенью и предшествен-{130}ников и преемников. Действительно, лицо Олега вполне типично: в нем ярко обозначились главные стороны рязанского характера, эта смесь упрямства и беспокойной энергии с эгоистическою натурою — качества, которые у Олега смягчались многими талантами, гибкостью ума, и стремлениями, не лишенными некоторой величавости.

Весь период самостоятельного княжества для рязанцев сосредоточился в одном Олеге; более они не помнят ни одного князя. С этим именем связана большая часть остатков старины, разбросанных по долине средней Оки, и большая часть народных преданий. На обширную строительную деятельность Олега указывают имена многих городов, которые являются в договорных грамотах с конца XIV в. и о которых до того времени не было слышно. Самое живое воспоминание о нем встречается в древнем Переяславле (губ. гор. Рязань) и его окрестностях. Этот город, украшенный постройками храмов, княжеских и боярских палат, с его времени окончательно сделался столицею княжества.

Возвысив рязанцев в собственных глазах и во мнении соседей постоянною готовностью к энергической борьбе, Олег много заботился о безопасности своих подданных; недостаток естественных границ и укреплений на юго-востоке он старался восполнить бдительностью сторожевых ратников, расставленных по разным притонам в степях [35]. Бесспорно, полустолетнее княжение Олега было самым славным и самым счастливым сравнительно с предыдущими и последующими княжениями, несмотря на тяжкие бедствия, которые нередко посещали Рязанский край при его жизни. Народ заплатил ему за это любовью и преданностью.

На Олеге очень ясно отразились современные ему княжеские стремления к собиранию волостей. Видя, как два главные центра, в северо-восточной и юго-западной России, притягивают к себе соседние волости, он хочет уничтожить эту силу тяготения и стремится инстинктивно создать третий пункт на берегах Оки, около которого могли бы сгруппироваться юго-восточные уделы. Но последующие события подтвердили известную истину, что отдельная личность, как бы она ни была высоко поставлена, не может создать что-нибудь крепкое, живучее там, где не достает твердой исторической почвы. Впрочем, нельзя сказать, чтобы дело Олега {131} кончилось вместе с его жизнью и не оставило заметных следов в истории. Без этой личности Рязанское княжество едва ли могло бы существовать долее XIV столетия и пережить все великие уделы, даже и при помощи родственных связей с московскими князьями.

Вот имена Олеговых бояр и слуг, которые сохранены источниками. Из летописей нам известны Епифан Кореев, который искусно вел переговоры Олега с Мамаем и Ягайлом, и боярин Станислав, который с рязанскою дружиною сопровождал митрополита Пимена к берегам Дона. В грамотах, жалованных духовенству, упоминаются: Иван Мирославич, зять Олега; Софоний Алтыкулачевич, Семен Федорович, Никита Андреевич, Тимош Александрович, дядько Монасея, окольничий Юрий; стольники Александр Глебович и Глеб Васильевич Логвин; чашники Юрий и Григорий Яковлевичи; Семен Никитич с братьею, Павел Соробич, ключник Лукьян, староста Габой и Василий Ломов [36]. Между ними внимание наше останавливают первые два имени. Софоний Алтыкулачевич своим отчеством обнаруживает восточное происхождение. А Иван Мирославич был тот самый татарский мурза Салахмир, потомок ордынских владетелей, который в 1371 г. прибыл из Золотой Орды к Олегу Ивановичу с татарскою дружиною и оказал ему помощь в борьбе с Димитрием Московским и Владимиром Пронским. Он вступил в службу рязанского князя и принял крещение под именем Иоанна. Олег полюбил его, и оказывал ему большой почет и явное предпочтение перед другими боярами; так он выдал за него сестру свою Анастасию и пожаловал ему во владение вотчины: Верхдерев, Веневу, Растовец, Веркошу, Михайлово поле и Безпуцкий стан. О значении Салахмира при дворе рязанского князя можно судить по следующему выражению, которое встречается в жалованных грамотах Олега: „поговоря с зятем своим с Иваном Мирославичем“ [37]. Из Олеговых бояр еще известен нам Семен Федорович, прозванием Кобыла Вислой, который выехал из {132} Литвы сначала в Москву к Василию Димитриевичу, а потом перешел в Рязань к Олегу Ивановичу [38].

Верстах в 15-ти от губернского города Рязани, на левом берегу Оки, при впадении в нее Солотчи, стоит Солотчинский монастырь. Местоположение обители со стороны Оки довольно живописно и оригинально. Если вы переедете широкую в этом месте долину реки и по другому берегу направите свой путь к губернскому городу, то, осматриваясь назад, долго еще будете любоваться белою оградою и башенками монастыря, которые по мере нашего удаления будут все более и более закутываться в темную лесную зелень, пока совсем не скроются из вида.

Вот что сообщают монастырские записки об основании этой обители. Случилось князю Олегу вместе с супругою Ефросиньею быть на берегу Солотчи в одном глухом и уединенном месте. Здесь они встретили двух отшельников, Василия и Ефимия, которые пришли сюда неизвестно откуда. Эта встреча навела князя на мысль построить монастырь при устье реки. Основание обители совершилось в 1390 г. Щедро наделенная поместьями от Олега и его преемников, она заняла вскоре первое место между рязанскими монастырями по своему богатству и знаменитости. Говорят, что князь тогда же принял на себя звание инока с именем Ионы, не оставляя впрочем, своего светского сана,— пример ни единственный в этом роде. Перед концом жизни Олег посхимился и назвался Иоакимом. Он скончался в 1402 г. 5 июня. Так как смерть его случилась вскоре после поражения под Любутском, то можно с достоверностью предположить тесную связь между этими двумя событиями. Старец Олег, удрученный болезнями (против обыкновения он не принял личного участия в последнем походе), не выдержал сильного потрясения, когда узнал бедственную участь войска и сына, когда увидал потерянными плоды своих многолетних усилий. Тело князя было положено в каменном гробе и погребено в Покровском храме Солотчинской обители.

Княгиня Ефросиния [39], оставив свет, постриглась под име-{133}нем Евпраксии в Зачатейском монастыре, который находился верстах в трех от Солотчинского. Она скончалась три года спустя, и была погребена в том же Покровском храме подле своего супруга. {134}

Глава V I.
Последняя эпоха самостоятельности.

1402—1520.

Федор Ольгович. Договор с Василием Московским. Последняя усобица между Рязанью и Пронском. Иван Федорович. Подчинение Витовту. Отношения к Василию Темному. Московское господство. Василий Иванович и его супруга Анна. Присоединение Пронского удела к Рязанскому. Иван Васильевич. Договоры с Иваном III и братом Федором. Последний отказывает свой удел великому князю Московскому. Великая княгиня Рязанская Агриппина. Татарские набеги. Иван Иванович, последний князь Рязанский. Борьба боярских партий. Плен Ивана Ивановича и окончательное присоединение Рязанского княжества к Москве. Нападение Магмет Гирея и бегство князя Ивана в Литву. Розыскное дело. Последние вести о рязанском князе.

Дальнейшая история Рязани представляет только постепенный переход к окончательному соединению с Москвою; отклонения от этого пути были очень незначительны. Между преемниками Олега нет ни одного князя, над которым историк мог бы с участием остановить свое внимание. Их имена сливаются вместе и не оставляют после себя никаких цельных образов. В этом отношении потомков Олега можно сравнить с его предшественниками, которые наполнили собою первую половину XIV в.; разница в том, что на последних лежит печать жесткого и беспокойного характера, между тем как первые напротив отличаются мягкостью, не свойственною их предкам, и заметным недостатком энергии.

Любутское поражение, очевидно, повлекло за собою важные следствия: влияние, которое приобрели рязанцы на некоторые северские княжества, и соперничество с Литвою уничтожились одним ударом. Вместе со смертью Олега рушилось и единство рязанских {135} уделов; в Муроме уже сидели наместники в. князя Московского; а Пронск возобновил старую вражду с Рязанью. Пронским князем в то время был Иван Владимирович; он после отца, вероятно, остался еще очень молод и должен был разделить наследие со своими родственниками; но потом успел сосредоточить в своих руках пронский удел, и по смерти Олега уничтожил свою зависимость от в. князя Рязанского.

Олег оставил двух сыновей Федора и Родослава. Интересно было бы знать, каким образом он разделил или предполагал разделить между ними свое княжество; но Родослав сидел в тяжком плену, и потому Федор Ольгович наследовал весь рязанский удел. Первым его делом было отправиться в Орду к хану Шадибеку с дарами и с известием о смерти отца. Царь пожаловал его, дал ему ярлык на отчину и дедину и отпустил на великое княжение Рязанское. Обезопасивши себя с этой стороны, Федор поспешил определить свои отношения к Москве. Заметим при этом, что, родственный союз рязанского князя с потомками Калиты был подкреплен за два года перед тем браком Федоровой дочери с Иваном, сыном Владимира Храброго. Вот содержание договора, который в том же 1402 г. был заключен между великим князем Василием Дмитриевичем, его дядею Владимиром Андреевичем, братьями Юрием, Андреем и Петром с одной стороны и Федором Ольговичем с другой [40].

Во-первых, в. князь Рязанский должен иметь себе Василия Дмитриевича старшим братом, Владимира Андреевича и Юрия Дмитриевича равными братьями, Андрея и Петра младшими. Он обязывается быть заодно с московским князем, не приставать к татарам; может посылать от себя в Орду посла (киличея) с дарами и честить также у себя татарского посла; но только должен давать знать о том и другом в Москву; а в случае разлада с Ордою действовать по думе с в. князем Московским. Границы между княжествами остаются почти те же, которые обозначены в договорной грамоте 1381 г.; только некоторые мещерские места, купленные Олегом, отходят к Москве. Во внутренние дела Рязанского княжества Василий Дмитриевич и его братья дают обещание не вступаться. Замечательны те слова грамоты, которыми определяются отношения Федора Ольговича к князю Пронскому. {136} „А со княземъ с великимъ с Иваномъ Володимеровичемъ, взяти любовь по давнымъ грамотамъ. А если учинится между васъ какая обида, то вамъ послать своихъ бояръ, чтобы разсудили дђло; а въ чемъ не сойдутся, пусть третій имъ будетъ Митрополитъ; кого Митрополитъ обвинитъ, тотъ долженъ отдать обидное, а если не отдастъ, то я Великій князь Василій Дмитріевичъ заставлю его исправиться“. Далее, с князьями Новосильским и Тарусскими Федор Ольгович должен помириться также по давным грамотам и жить с ними без обиды, „потому что тђ князья со мною один человђк“. Если произойдет у рязанского князя с ними спор за границы, то пусть съезжаются с обеих сторон бояре и решают дело; а третьего избирают себе, кого им угодно. В случае непокорности приговору, московский князь опять принимает на себя его исполнение. Обе договаривающиеся стороны обязываются возвратить пленников, начиная со времени Скорнищевской битвы. С Витовтом Федор Ольгович может мириться не иначе как по думе с Василием Дмитриевичем.— Условия договора в главных чертах похожи на те, которые мы встретили в договорной грамоте Олега с Димитрием; но подробности и самый тон грамоты, несмотря на обычные формы, бросают на рязанцев бoльшую тень зависимости от Москвы.

Война с Витовтом, кажется, прекратилась спустя года три, потому что около этого времени был выкуплен из плена Родослав Ольгович за 3   000 рублей. Этот несчастный князь после своего освобождения жил не более двух лет;— он был последний из потомков Ярослава Святославича, который известен в истории под языческим именем.

1408 год ознаменован последнею сильною усобицею между князьями Рязанским и Пронским. В этом году Иван Владимирович воротился в свой удел из Орды от царя Булата с пожалованьем и с честью в сопровождении ханского посла. Спустя несколько месяцев, он с татарскою помощью неожиданно напал на Федора Ольговича. Федор бежал за Оку; а соперник его сел на обоих княжениях. Василий Дмитриевич остался верен заключенному недавно договору, и послал на помощь своему зятю воевод коломенского Игнатия Семеновича Жеребцова и муромского Семена Жирославича. На реке Смядве воеводы великого князя потерпели сильное поражение от Ивана Володимировича; Же-{137} ребцов был убит со многими товарищами, а Семен Жирославич попался в плен. Несмотря на удачу, Пронский князь не посмел, однако, продолжать борьбу с Василием, и при его посредничестве соперники в том же году заключили мир [41].

Неизвестно, до которого года княжил Федор Ольгович. Источники упоминают о нем еще два раза; во-первых, в 1409 г. по поводу возвращения митрополита Фотия из Царьграда в Москву; потом в 1423 г. по поводу поставления Сергия Азакова на Рязанское епископство. Надобно полагать, что он скончался, спустя года три или четыре, т. е. около 1427 г. Преемником Федора был сын его Иван [42].

После Василия I началась долговременная усобица в потомстве Димитрия Донского. По-видимому, ничто не могло более благоприятствовать другим князьям в том, чтобы возвратить утраченную самостоятельность. Но такова сила исторического процесса: уже тотчас после смерти Олега ясно обозначилось, что Рязань не может существовать в виде отдельного самостоятельного пункта, около которого могли бы собраться юго-восточные уделы. Она была слишком слаба для этого и необходимо долженствовала примкнуть к той или другой половине Руси. История Рязани в XIV и XV вв. представляет замечательную аналогию с историею Твери. Здесь вторую половину XIV в. также наполняет видная личность Михаила Александровича, выступающая с такими же стремлениями, как Олег Рязанский; после его смерти видим те же усобицы между Тверью и Кашином, как между Рязанью и Пронском, то же колебание между Москвою и Литвою. Когда на время ослабла сила притяжения со стороны Москвы, оба княжества примкнули к Литве, где еще властвовал грозный Витовт. Около 1427 г. Иван Федорович заключил с ним следующий договор [43]:

„Господину Господарю моему в. князю Витовту я Иван Федорович В. князь Рязанский добил челом, отдался ему на службу, и Господарь мой князь великий Витовт принял меня князя великого Ивана Федоровича на службу: мне служить ему бесхитростно, быть с ним заодно на всякого; с кем он мирен, с тем и я {138} мирен; а с кем он не мирен, с тем и я не мирен. А в. князю Витовту оборонять меня от всякого, а без воли князя великого мне ни с кем не мириться и никому не помогать. А если будет от кого притеснение (налога) внуку его в. князю Василию Васильевичу, и если велит мне князь великий Витовт, то я буду пособлять ему на всякого и жить с в. князем Васильем Васильевичем по старине. А если будет в. князю Витовту с внуком его какое нелюбье или с дядьями его или с братьями, то мне пособлять своему Господарю на них без хитрости. А в. князю Витовту в вотчину мою не вступаться ни в землю, ни в воду по рубеж Рязанской земли моей Переяславской вотчины с уступкою (Литве) Тулы [44], Берестья, Ретани, Дорожена и Заколотена Гордеевского. А суд и исправу давать мне ему во всех делах чисто, без переводу; съехався с судьями в. князя Витовта и поцеловав крест, пусть судьи мои решают без всякой хитрости, по правде; а если в чем не сойдутся, то пусть идут к в. князю Витовту, и кого в. князь обвинит, тот и заплатит“. Вместе с рязанским князем поддался Витовту и пронский Иван Владимирович; его договорная грамота написана почти теми же словами.

В 1430 г. мы находим Ивана Федоровича в числе знатных гостей, которых угощал Витовт великолепными пирами. Спустя несколько месяцев литовский князь скончался; в Литве начались смуты и усобицы; а вместе с тем окончилась кратковременная зависимость от нее рязанцев; но только для того, чтобы возобновились их прежние отношения к Москве, хотя и здесь в то же время открылась борьба между Василием Васильевичем и Юрием Галицким. Иван Федорович сначала целовал крест Василию и посылал свою дружину вместе с москвитянами воевать волости Юрия [45]. Но когда Юрий одолел племянника и сел на Московский стол. Иван Федорович перешел на его сторону и заключил с {139} ним договор [46]Юрий обещает иметь Ивана Федоровича себе племянником, сыновья его Василий Косой равным братом, а Димитрий Шемяка и Димитрий Красный старшим. Рязанский князь обязывается сложить с себя целование к Василию Васильевичу и быть против него и против других недругов заодно с Юрием. Отношения князей и границы княжеств определяются почти такими же условиями, как в 1402 г. Против прежних грамот замечательно следующее прибавление: „А гдђ ты князь Великій всядешь на конь противъ своего недруга, и мнђ князю Великому Ивану самому пойти съ тобою безъ ослушанія; а гдђ пошлешь своихъ воеводъ, и мнђ своихъ воеводъ послати съ твоими воеводами“. Тула и Берестий, уступленные Витовту, теперь опять причисляются к Рязани. Из той же грамоты узнаем, что князья Рязанский и Пронский незадолго перед тем временем окончательно помирились и вместе подчиняются московскому, а третейским судьею опять признают митрополита; самый договор Иван Федорович заключает вместе от себя и от Пронского князя с его братьями.

Этот договор, как надобно полагать, был заключен в 1434 г., т. е. после второго занятия Москвы Галицким князем. Но в том же году Юрий скончался и Василий Васильевич воротился в Москву. Для Рязани это было все равно: переменялось только лицо, а отношения к в. князю Московскому остались те же самые. Вообще незаметно, чтобы рязанцы принимали деятельное участие в борьбе Василия Темного с Димитрием Шемякою.

В 1447 г., когда Василий окончательно утвердился на московском столе, последовал новый договор с рязанским князем [47]. Иван Федорович признает Василия старшим братом, Ивана Андреевича Можайского равным; а Михаила Андреевича и Василия Ярославича Боровского младшими. Далее опять повторяются почти те же условия, какие и в предыдущих грамотах. Заметим только прибавление касательно литовских отношений: „А всхочетъ с тобою князь Великій Литовскій любви, и тобђ съ нимъ взяти любовь со мною по думђ; а писати ти съ нимъ въ докончательную грамату, что есь со мною съ Великимъ княземъ съ Васильемъ Васильевичемъ одинъ человђкъ... А пойдетъ на тебя Князь великій Литовскій и {140} мнђ князю Великому Василью пойти самому тебя боронити; а пошлетъ на тебя своихъ воеводъ, и мнђ послати своихъ воеводъ тебя боронити“. Дополнением к последней статье могут служить следующие слова из договора, который, спустя два года, Василий Васильевич заключил с Казимиром Литовским [48]: „А братъ мой молодшій, князь Великій Ивань ?едоровичъ Рязанскій со мною съ Великимъ княземъ Васильемъ въ любви, и тобђ Королю его не обидђти; а въ чомъ тобђ, брату моему, Королю и Великому князю Казимиру Князь великій Иванъ ?едоровичъ сгрубитъ, и тобђ Королю и В. князю мене обослати о томъ: и мнђ его всчунути (уговорить) и ему ся къ тобђ исправити, а не исправить ся къ тобђ, моему брату, Рязанскій, и тобђ Королю Рязанскаго показнити, а мнђ ся въ него не вступати. А всхочетъ ли братъ мой молодшій, Князь великій Иванъ ?едоровичъ служити тобђ, моему брату, Королю и Великому князю: и мнђ В. князю Василью про то на него не гнђваться, ни мстити ему“. Здесь московский князь, вопреки условиям 1447 г., отказывается помогать рязанцам против Литвы; зато рязанскому князю предоставлено более свободы нежели прежде; он по собственному выбору может примкнуть к Литве или Москве.

Но это была только дипломатическая уловка со стороны московского правительства; а на деле оно уже могло быть спокойно насчет литовского соперничества. По крайней мере, после Витовта со стороны Рязани почти не видно колебания между тою и другою зависимостью до времен Василия III. Мало того, если мы не можем указать на значительные войны, зато мелкая вражда на границах время от времени могла породить довольно сильные неудовольствия между Рязанью и Литвою. В этом отношении от XV ст. сохранился очень интересный документ, известный под именем: „Посольство до Великаго князя Рязанскаго зъ Вильны Васильемъ Хребтовичемъ“. В 1456 г. прибыл в Переяславль к Ивану Федоровичу посол из Литвы Василий Хребтович и подал ему грамоту от Казимира IV. В этой грамоте Казимир жалуется рязанскому князю на его подданных, которые в ту весну накануне Николина дня внезапно пришли под город Мценск, выжгли его, повоевали окрестности и увели много пленников. И прежде нередко были обиды литовским украинным людям от рязанских; а теперь последние, не довольствуясь воровством и грабежом, поднимают {141} открытую войну. Король требует, чтобы рязанцы возвратили пленников и пограбленное имущество; чтобы они в Литовской земле зверей и бобров не били, пчел не драли и рыбы не ловили [49]. {142} Результаты этого посольства нам неизвестны. Из грамоты видно, что обиды между пограничными жителями были взаимные. Да и невозможно было их избежать при неразвитости общества и отсутствии точного определения границ. Подобные пересылки русских князей с литовским правительством по поводу беспорядков на границах были делом довольно обыкновенным в те времена, и, кажется, не вели ни к каким серьезным результатам [50].

Княжение свое Иван Федорович заключил весьма важным фактом. В 1456 г. он скончался, вскоре после своей супруги, чернецом Ионою, завещав Василию Темному на соблюдение Рязанское княжество вместе с восьмилетним сыном Василием, вероятно, до его совершеннолетия. Великий князь взял мальчика и его сестру Феодосию к себе в Москву, а в рязанские города и волости послал своих наместников [51].

Самостоятельность Рязанского княжества, по-видимому, прекратилась. Можно было ожидать, что собиратели Руси воспользуются удобным, случаем, чтобы навсегда покончить с соседним уделом. Но прошло восемь лет после смерти Ивана Федоровича, и, вопреки подобным ожиданиям, великий князь Иван III и мать его Мария отпускают Василия Ивановича на его отчину, на великое княжение Рязанское. Зимою того же года Василий приехал в Москву и взял за себя княжну Анну Васильевну, меньшую сестру Ивана III. Брак совершился 28 января в соборной церкви Успения Богородицы; а на память Трех Святителей молодые отправились в Рязань [52].

Вопрос, почему Иван III не воспользовался случаем присоединить к Москве Рязанское княжество, за отсутствием прямых указаний в источниках, мы можем объяснять только гадательным образом. А именно, с возвращением своего князя Рязань {143} едва ли приобретала бoльшую независимость, чем в то время, когда ею управляли московские наместники. Василий Иванович уже привык слушаться во всем в. князя Московского как своего отца и благодетеля; новые узы родства еще более скрепили их близкие отношения. Опасаться трудной борьбы было излишне при слабости Рязанского княжества сравнительно с Москвою. Предпочесть литовское подданство рязанцам не было никакого основания. А между тем многочисленное и храброе население Рязани еще не отвыкло от своих собственных князей, и живо помнило прежние времена независимости и славы; нерасположение к москвитянам, как необходимое следствие долговременных враждебных отношений, может быть не раз обнаружилось при господстве московских наместников. На этот факт можно смотреть как на один из примеров замечательной политической дальновидности Ивана III. Он обратил свое внимание на более важные дела, и, готовясь к решительной борьбе с татарами, Тверью, Новгородом и Литвою, предпочел лучше ждать еще более удобного случая и иметь под рукою верного подручника, чем явною несправедливостью давать повод к разным попыткам, которые могли наделать ему лишних хлопот. Впрочем, нельзя сказать утвердительно, поступил ли Иван III в этом случае по собственному усмотрению, или по мысли своего отца, который не хотел обмануть доверенности к нему Ивана Федоровича. Как бы то ни было, Рязань более полувека еще имела собственных князей и удержала тень самостоятельности.

Василий Иванович княжил 19 лет, и все это время ни разу не было нарушено его доброе согласие с Москвою, т. е. он ни разу не обнаружил попытки выйти из-под опеки московского князя. Одна из главных ролей в рязанской истории второй половины XV века, бесспорно, приходится на долю княгини Анны Васильевны. Пользуясь расположением к себе брата, она имела большое влияние на его дружеские отношения к рязанцам. Мы не один раз встречаем ее в Москве, где она гостит у родных; в 1467 г. например, 14 апреля, она родила здесь сына Ивана.

Может быть, благодаря именно ее посредничеству, княжение Василия Ивановича ознаменовалось окончательным присоединением к Рязани Пронского удела. Неизвестно, когда умер Иван Владимирович Пронский. Около 1427 г. он был еще жив и поддался Витовту; но в 1434 г. в Пронске уже господствовали его {144} сыновья, как видно из договорной грамоты Ивана Федоровича с Юрием Галицким. После Ивана Владимировича остались три сына: Федор, который наследовал титул великого князя (если Федора Владимировича уже не было в живых), потом Иван Нелюб и Андрей Сухорукий. В договоре 1447 г. также упоминаются князь Пронский с братьею. Далее источники не упоминают о Пронске, как об отдельном княжестве. Надобно думать, что пронские князья в шестидесятых или семидесятых годах XV века сходят со своей прежней сцены, и потомство их вступает в круг княжеской аристократии при московском дворе. Каким образом и при каких обстоятельствах совершилось присоединение Пронского удела к Рязани, мы не знаем; видим только, что великий князь Рязанский Василий Иванович при кончине благословляет городом Пронском своего старшего сына [53]. Конечно, это присоединение не могло иметь места без соизволения Ивана III.

Василий Иванович скончался в 1483 г. 7 января во время обедни [54]. Он имел не более 35 лет от роду, и после себя оставил двух сыновей Ивана и Федора, между которыми разде-{145} дил свое княжество. Старшему с титулом великого князя достались города: Переяславль Рязанский, Ростиславль и Пронск; а младшего отец благословил Перевитском, Старою Рязанью и третьею частью из переяславских доходов. Они оба были еще очень молоды,— Иван имел 16 лет,— и потому долго не выходили из воли своей матери княгини Анны. В том же 1483 г. отношения между Москвою и Рязанью были определены новыми договорными грамотами [55]. Великий князь Рязанский Иван Васильевич обязывается считать Ивана III и его сына старшим братом и приравнивается к удельному московскому князю Андрею Васильевичу. Далее, он обязывается всегда быть заодно с Москвою, не сноситься с литовским князем и не вступать в литовское подданство; также не сноситься с теми удельными князьями, которые ушли в Литву. Замечательна в этом договоре статья о служебных татарских царевичах, которым отведены были места на Оке между Рязанью и Муромом. Рязанский князь должен давать Даньяру и его преемникам то же самое, что давали его отец и дед по положению Василия Темного; он не может сноситься с ними ко вреду московского князя; а беглых мещерских князей обязан не только не принимать к себе, но отыскивать их и выдавать москвитянам. Границы между княжествами назначены уже другие. Из прежних пограничных линий сохранилась только та, которая шла от Коломны вверх по Оке, Цне и Владимирскому порубежыо. Особенно сократились рязанские пределы на западе [56]. С этой стороны они отодвинуты почти на те же места, по которым проходили в начале XIII века, т. е. все позднейшие приобретения рязанцев в княжествах северских навсегда отошли к Москве. На востоке в Мещере рязанский князь отступился от всех мест, купленных его предшественниками, начиная с Олега Ивановича. {146}

Семнадцатилетнее княжение Ивана Васильевича прошло также тихо и в таком же согласии с политикою Ивана III, как и правление его отца. Рязанский князь на своей отчине и дедине, в сущности, имел значение Московского наместника; он беспрекословно исполнял приказания дяди и посылал свои войска на его службу. Наиболее замечательный поход совершили рязанцы в 1492 г. для завоевания городов Серпейска и Мезецка, которые незадолго перед тем поддались Москве, но были захвачены опять литовцами. К москвитянам присоединились рязанский удельный князь Федор Васильевич со своею дружиною и войска его старшего брата под начальством воеводы Иньки Измайлова. Поход увенчался успехом [57].

До нас дошел любопытный договор от 19 августа 1496 г., которым братья Иван и Федор определили свои взаимные отношения и границы своих уделов [58].

Федор обязывается: держать Великое княжение Ивана чесно и грозно без обиды ; хотеть ему везде и во всем добра, быть с ним заодно на всякого недруга и не ссылаться ни с кем без его ведома. Великий князь обещает жаловать его и печаловаться о его отчине. Никто из них не должен вступаться в чужой удел и искать его под братом или под его сыновьями. Заметим при этом следующее место грамоты: „а не будет у меня детей, и мне великому князю великим княженьем благословити тобя своего брата, а не будет у тобя детей, и тебе моему брату своей отчины не отдати никоторою хитростью мимо меня великого князя“. Мать их Анна, кроме своих купленных дворов в городе, получает четверть всех доходов в обоих уделах. Орду знает только один в. князь, и платит ясак служебным татарским царевичам как от себя, так и от своего брата. Потом обозначаются границы уделов, впрочем, не везде ясно и определенно [59]. Удел Федора состоял из двух неравных ча-{147}стей: большая сосредоточилась около Старой Рязани, меньшая около Перевитска. В самом Переяславле Федору отделялись часть княжеских дворов в городе, посад, несколько мельниц, луг и поле возле города, треть городских пошлин, и часть в судебных городских доходах. Разного рода княжие люди: ловчане, рыболовы, псари и пр. были также поделены между братьями. Младший обязывается поддерживать треть городских укреплений. Князья не должны покупать друг у друга сел и держать закладней. Отношения удельного Рязанского князя к старшему брату, если судить по договору, были почти те же самые, в каких последний находился к в. князю Московскому и в каких к Ивану III состояли его младшие братья; но в действительности имели силу разве только экономические статьи договора, а в делах политики оба князя были покорными слугами Ивана III.

Из внутренних событий в Рязани при Иване Васильевиче мы знаем весьма немногое. В сентябре 1494 г. был такой страшный пожар в Переяславле, что почти выгорел весь город и колокола растапливались на колокольнях. В августе 1497 г. княгиня Анна ездила в Москву повидаться с братом и была там принята с великою честью. Сам Иван III с детьми и боярами встретил ее на Всполье за Болвановьем; также выехала навстречу к ней великая княгиня Софья с невесткою Еленою и со своими боярынями. Анна прогостила здесь до Крещенья, и в это время помолвила свою дочь за одного из знатных московских бояр, князя Федора Ивановича Бельского, принадлежавшего к потомкам Гедимина. После Крещенья великий князь отпустил сестру домой с большими дарами; брат Юрий проводил ее до Угрешей. Анна спешила в Рязань для свадьбы, которая была сыграна в январе месяце [60]. {148}

29 Мая 1500 г. в третьем часу дня скончался великий князь Рязанский, Иван Васильевич, носивший прозвание Большие области Третного. Он был женат на Агриппине Федоровне, урожденной княжне Бабич, и оставил сына Ивана по пятому году [61]. Малолетний князь наследовал отцу сначала под опекою матери и бабки; но последняя немногим пережила своего сына, и скончалась в следующем 1501 г. на Светлой неделе в середу. С именем княгини Анны связано воспоминание о мире и тишине, господствовавших на Рязани в продолжение 37 лет, которые провела в этом краю любимая сестра Ивана III. Удельный рязанский князь Федор Васильевич жил до 1503 года; он умер бездетным, и мимо племянника отказал свои волости великому князю Московскому. Такой поступок, по-видимому, не противоречил договору 1496 года, потому что в нем было условие не отдавать кому-либо своей отчины только мимо самого старшего брата, хотя при этом, очевидно, подразумевались и дети последнего. На эту добровольную уступку Рязанского удела московскому правительству указывает сам Иоанн III. „А что ми дал сестричичь мой князь Федор Васильевич Рязанской — говорит он в духовном завещании — свою отчину, на Рязани в городе и на посаде свой жеребей, и Старую Рязань и Перевитеск с волостьми и с путми и с селы, и с бортью и с тамгою и со всеми пошлинами, потому, как ся делил с своим братом со князем с Иваном: и яз ту его вотчину... даю сыну своему Василью [62].“

Таким образом, в начале XVI в. от древнего Рязанского {149} княжества оставалась только небольшая часть земель, со всех сторон охваченная московскими владениями; самая колыбель княжества Старая Рязань была в числе этих владений. Непосредственное господство Москвы уже переступило через заветный рубеж, по правую сторону средней Оки, и проникло в самое ядро Рязанской области. На Переяславском столе сидел болезненный отрок; управление княжеством сосредоточилось в руках женщины; рязанцы уже свыклись с мыслью о подчинении Москве, и Ивану III стоило только произнести слово, чтобы уничтожить всякую тень их самостоятельности. Но он не произнес этого слова, и предоставил сыну принять последний столб, на котором еще держалась половина кровли. Чтобы понять, какой характер имела в то время зависимость Рязани от Москвы, стоит только прочесть наказ Ивана III Якову Темешову, который провожал через рязанские земли кафинского посла в 1502 г. Иван посылает поклон в. княгине Рязанской Агриппине и, между прочим, велит ей сказать: „Твоим людем служилым, боярам и детем боярским и сельским быти всем на моей службе: а торговым людем лучшим и середним и черным быти у тобя в городе на Рязани. А ослушается кто и пойдет самодурью на Дон в молодечество, их бы ты Аграфена велела казнити, вдовьим, да женским делом не отпираясь; а по уму бабью не учнешь казнити ино их мне велети казнити и продавати; охочих на покуп много“ [63].

Прежде нежели перейдем к последнему факту в истории Рязанского княжества — к уничтожению его самостоятельности, воротимся назад и бросим взгляд на отношения к татарам в течение пройденного столетия. События на юго-восточной стороне были только повторением прежнего; дань, платимая в Орду, не мешала кочевникам время от времени напоминать о себе губительными набегами. После смерти Олега Ивановича до 1514 г. летописи упоминают до 15 наиболее значительных нападений, из которых только пять не остались безнаказанны. А именно: осенью 1405 г. татары нечаянно напали на Рязань; Федор Ольгович послал за ними в погоню; воеводы побили много неприятелей и отняли у них добычу; то же самое повторилось в 1411 г. Но в 1415 не-{150}приятели повоевали рязанские волости за Доном, взяли Елец и убили елецкого князя. Затем приводится целый ряд набегов почти в одинаковых выражениях: „приходиша татарове на рязанские украйны и много зла сотворша, и отыдоша с полоном“. Нужно заметить, что кроме тех случаев, когда сама Рязань служила целью татарских нападений, ее земли подвергались опустошениям почти каждый раз в случае войны между ханами и московскими князьями; например, в 1408 г. Эдигей на возвратном пути от Москвы мимоходом взял город Рязань. Но татарам редко удавалось переступить за Оку и напасть на самые московские волости; обыкновенно великокняжеские воеводы встречали их в Рязанской земле, которая неминуемо становилась поприщем кровавых столкновений, во всяком случае, для нее разорительных; притом же вследствие своей зависимости от Москвы рязанцы поневоле вместе с нею подвергались ханскому гневу.

В 1444 г. пришел на Рязань царевич Мустафа с многочисленною татарскою ратью, пограбил волости и села, и, остановившись в степи, послал сказать рязанцам, что они могут выкупать у него пленников. Те действительно их выкупили. Вскоре Мустафа опять пришел в Рязань с миром и с намерением провести в ней зиму, потому что в степи оставаться было невозможно; осенью она вся погорела пожаром; зима настала самая жестокая с глубокими снегами и сильными вьюгами; лошади татарские попадали от бескормицы, и всадники мерзли от холоду. Мустафа, неизвестно почему, был впущен в Переяславль Рязанский без сопротивления; татары его расположились отчасти в городе, отчасти в окрестностях. Когда узнали о том в Москве, Василий Темный послал на Мустафу воевод Василия Оболенского и Андрея Федоровича Голтяева со своею дружиною, к которой присоединился отряд мордвы на лыжах. Рязанцы выслали царевича из Переяславля, и он, кое-как укрепившись на берегу Листани, верстах в десяти от города, приготовился к отчаянной обороне. Нападение произведено было с двух сторон: с одной московская пехота, вооруженная ослопами, топорами и рогатинами; с другой мордва и рязанские казаки на лыжах с копьями, рогатинами и саблями. Сопротивление, оказанное татарами, достойно было лучших времен их славы. Цепенея от холода, лишенные возможности бросать свои меткие стрелы, они защищались рукопашным боем, резались крепко и не сдавались в плен; {151} наконец, подавленные числом, неприятели большею частью были перебиты, и сам Мустафа пал в сече со многими мурзами. Гибель храброго царевича не осталась без мести: спустя несколько месяцев татары Золотой Орды воевали рязанские украйны.

Далее заметим нападение на Рязань Ахмата, царя Большой Орды, в 1460 г. Он осадил Переяславль в Успенский пост, и стоял под городом шесть дней; но граждане мужественно отбивали неприятелей. Один из ханских военачальников Казат Улан мурза доброжелательствовал рязанцам, вероятно, подкупленный ими, и царь, видя неудачу, со стыдом ушел в степь, а на мурзу Улана положил нелюбье. Потом осенью 1468 г. татары опустошали окрестности Рязани. Граждане погнались за ними и храбро вступили в бой; но, когда неприятелю удалось подсечь у них знамя, они расстроились и обратились в бегство.

С 1480 г. вместе с Москвою и Рязань навсегда избавилась от ига, которое впрочем, в последнее время существовало только номинальным образом. Золотая Орда после крымского погрома уже не в состоянии была высылать по-прежнему толпы грабителей, и нападения с этой стороны, по-видимому, прекратились. В следующие 30 лет о них почти не слышно; Рязанская земля, спокойная внутри и безопасная извне, в это время наслаждалась отрадным отдыхом. Только раз под 1493 г. летопись говорит о том, что приходили татары „ордынские казаки“ нечаянно на Рязанскую землю, взяли три села, и скоро ушли назад. Опасность с юго-востока миновалась; зато в начале XVI в. еще более усилилась опасность с юга. Пока был жив Иван III и неизменный союзник его Менгли-Гирей сдерживал беспокойную Орду, крымские татары оставляли в покое русские пределы; но в княжение Василия Ивановича начинаются их опустошительные набеги на наши южные украйны. Так в июне 1513 г. царевич Бурнаш-Гирей, сын Менгли, подступал к Рязани, взял острог, но от города был отбит и ушел прочь [64].

Преемник Ивана III начал господствовать в Рязанской области так же, как его отец; владея уделом Федора Васильевича, он именовал себя между прочими титулами и князем Рязанским. {152} Агриппина по-прежнему была верною исполнительницею приказаний, получаемых из Москвы. Но такой порядок вещей не мог держаться долгое время, Василий ждал только повода для того, чтобы дело могло иметь вид справедливости, и обстоятельства не замедлили помочь ему в этом случае.

Нет никакого сомнения, что в Рязани, при княжеском дворе, как и в других великих уделах, в продолжение XV века шла глухая борьба между приверженцами московского влияния и его противниками. Последних мы не будем называть патриотами, потому что их стремления и симпатии определялись более всего личными интересами; чистых патриотов между рязанскими боярами, вероятно, было немного. Несомненно, что на стороне Москвы стояли также часть духовенства и сами епископы, получавшие в Москве свою хиротонию и зависимые от Московского митрополита.

Во второе десятилетие XVI в. борьба партий оживилась. Между тем как великая княгиня Агриппина, окруженная многочисленными сторонниками Москвы, беспрекословно подчинялась Василию, партия собственно рязанская собралась вокруг молодого князя. Когда Иван Иванович достиг юношеского возраста, он мог возбудить на некоторое время надежды рязанской партии, потому что характером своим не походил на кротких, уступчивых предшественников. Прежде всего надобно было устранить опеку Агриппины, которая все еще не хотела расстаться с властью и связывала руки своему двадцатилетнему сыну. Советники молодого князя, напоминая ему о прежних временах славы и независимости, указывали на Крым и Литву, при помощи которых еще возможна была борьба с Москвою. Иван действительно призвал татар и силою отнял власть у своей матери. Нам неизвестны подробности перемены, на которую встречаем только намек у Герберштейна. Может быть не без связи с этим событием произошло и нападение крымского царевича Богатыря на рязанскую украйну в 1516 г. Не знаем, как оправдался Иван Иванович перед великим князем Московским; видим только, что наружным образом он изъявляет покорность Василию, стараясь скрыть свои дальнейшие замыслы, и еще несколько лет беспрепятственно удерживает за собою великое княжение Рязанское. Но он был слишком молод и неопытен в политических интригах; советники его не были дальновиднее своего князя, если воображали перехитрить старых думцев московских. {153}

Во главе приверженцев молодого князя стояли следующие фамилии рязанских бояр: Кобяковы, Сунбуловы, Коробьины, Глебовы, Олтуфьевы и Калемины. Кобяковы, судя по названию, принадлежали к потомству половецких ханов, и уже с незапамятных времен находились в службе рязанских князей. Из этой фамилии в описываемую эпоху выступают на сцену четыре имени: братья Михаил и Григорий, и родственник их Клементий с сыном Гридею; первый, т. е. Михаил, в 1518 г. был пожалован Ростиславским наместничеством. Наибольшую преданность Ивану Ивановичу в последние времена княжества, наряду с Кобяковыми, показала многочисленная семья Сунбуловых. Предок их, как уже известно, был боярин Семен Федорович по прозванию Кобыла Вислый, который выехал из Литвы сначала в Москву к Василию Дмитриевичу, и от него перешел на службу к Олегу Ивановичу Рязанскому. Сын его Семен из Рязани отъехал к Василию Темному, а внук Яков возвратился на Рязань к Федору Ольговичу, и здесь этот род утвердился окончательно. Дети Якова, Иван Тутыга, Сидор, Юрий и Полуект, были верными слугами Ивана Федоровича. Старший сын Ивана Тутыги Федор, по прозванию Сунбул, сделался родоначальником фамилии Сунбуловых. По некоторым признакам видно, что боярин Федор Иванович Сунбул играл главную роль при дворе Ивана Ивановича и был его доверенным советником [65]. Может быть, Иван Иванович до тех пор именно и держался на своем столе, пока был жив старик Сунбул. Последний умер, как надобно полагать, около 1520 г., потому что в этом году доверенностью рязанского князя пользовался уже другой боярин; а из Сунбуловых при последнем перевороте упоминаются только сыновья Федора Ивановича, Федор и Димитрий. Коробьины принадлежали к тем боярским фамилиям, которые вели свой род от татарских мурз и которых особенно было много на Рязани. К великому князю Рязанскому Федору Ольговичу выехал из Большой Орды {154} татарин Кичибей; названный в крещении Василием, он вступил в число рязанских бояр. У него были сыновья Иван, по прозванью Карабья, и Селиван; от первого пошли Коробьины, от второго Селивановы. В начале XVI в. фамилия Коробьиных на некоторое время разъединилась в лице сыновей Ивана Карабьи: старший брат Иван Иванович перешел на службу Василия Московского [66]; а второй брат Семен Иванович оставался еще при дворе Ивана Рязанского, и сумел приобрести доверенность молодого князя, но только для того, чтобы изменить ему при первом удобном случае.— Источники умалчивают об участии остальных боярских родов в последних событиях Рязанского княжества; нет сомнения, что большая часть их или принадлежала к приверженцам московского владычества, или была равнодушна к замыслам своего князя. Сюда надобно отнести фамилии: Вердеревских, Селивановых, Измайловых, Кореевых, Сидоровых, Казначеевых, Замятниных и других.

Василию донесли из Рязани московские доброхоты что рязанский князь ведет тайные переговоры с Магмет-Гиреем и даже хочет жениться на его дочери. Василий послал звать его в Москву. Иван был в затруднительном положении и не знал на что решиться: с одной стороны в Москве грозила ему неволя; с другой время открытой борьбы еще не наступило и помощь была далека. Между тем как он колебался таким образом, московский князь употребил обыкновенное в то время средство для достижения своей цели; он подкупил Семена Коробьина, самого доверенного из советников Ивановых. [67]

Коробьин уговорил своего князя исполнить желание Василия, вероятно, внушая ему ту мысль, что доказательствами своей покорности он может выиграть время и пока устранить от себя грозившую опасность. Чего надобно было ожидать, то и случилось. Едва Иван Иванович прибыл в Москву, как его посадили под стражу; Агриппину заключили в монастырь; а на рязанские города были разосланы московские наместники. Главный пост, т. е. Переяславль Рязанский, был поручен знаменитому Ивану Васильевичу Хабару, который до того времени держал наместничество в Перевитске и, следовательно, был уже хорошо знаком с Рязанским краем и его населением. Этот решительный переворот в судьбе Рязанской области произошел около 1520 года [68].

Последние события вполне раскрывают перед нами несостоятельность великих русских уделов в то время и их непреодолимую силу тяготения к Москве. Даже союз с такими сильными соседями, как польский король и крымский хан, не мог уравновесить борьбы Ивана Рязанского с Василием Московским. Стесненному в своих пределах и охваченному со всех сторон московскими владениями, Рязанскому княжеству оставался только один исход, окончательное подчинение Москве: набеги крымцев могли только разорять, а не отнимать русские области, отделенные от Крыма обширными степями; а великий князь Литовский уже давно был отрезан от средней Оки целым рядом мелких княжеств, подчиненных Москве.

1521 год особенно памятен в истории крымских набегов. В июле месяце Магмет-Гирей приближался к Москве. В городе {156} за отсутствием великого князя господствовали страшный беспорядок и суматоха. Этою суматохою воспользовался рязанский князь. Может быть заключение его не было строгое или стража была подкуплена, только он вошел в сношения с молодыми рязанскими боярами, которые, вероятно, вместе с ним были задержаны в Москве. Из них известны нам Дмитрий Сунбулов и Гридя Кобяков. В ночь с воскресенья на понедельник Иван Иванович ускользнул из Москвы, и окольными путями начал пробираться к Переяславлю, надеясь опять завладеть своим княжеством с помощью Магмета. Но прежде нежели начать переговоры с ханом, он хотел приготовить движение в свою пользу со стороны самого населения и войти в сношение с приверженною ему партиею рязанских бояр и детей боярских. Для этой цели при выезде из Москвы он отрядил из своей свиты Димитрия Сунбулова с каким-то Наскою, вероятно, боярским сыном, вручив им грамоты к своим сторонникам на Рязани.

Известно, что энергические меры, принятые воеводою Хабаром Симским, спасли город Переяславль от татар и помешали доброжелателям беглого князя подать ему помощь. Когда хан прошел мимо Рязани по дороге к Коломне, Хабар собрал бояр и детей боярских к владыке Сергию, и заставил их целовать крест на том, чтобы верно служить великому князю и биться с татарами без измены. Когда Магмет повернул от Москвы назад и распространилась весть, что князь Иван убежал из неволи, Хабар в другой раз начал собирать служилых людей к владыке, и велел им поклясться в том, что если вместе с ханом придет под город рязанский князь, то биться против них из города, не называть себе государем князя Ивана, и, буде можно, поймать беглеца.

Татары несколько дней простояли под стенами Переяславля Рязанского, и ушли домой, испуганные действием крепостной артиллерии [69]. Между тем Сунбулов и Наска были схвачены московскими воеводами и отправлены в Москву, где по распоряжению Василия допрашивал их с пытки князь Юрий Хохолков с товарищами. Сунбулов указал на тех людей, к которым он {157} был послан с грамотами; самые же грамоты, по словам Сунбулова, были отняты у него татарами, которые нагнали посланных верстах в 10 или 15 от Москвы на Боровской дороге; последним удалось, однако, бежать от татар в Коломну, где они и были открыты. Позвали к ответу Кобяковых Михаила (Мишура) и Клементия, Федора Сунбулова, Глебовых Назария и Ивана Бебеха, Ивана и Андрея Олтуфьевых; но все они заперлись и стояли на том, что не имели никаких сношений ни с Димитрием Сунбуловым, ни с самим князем Иваном. В то же время князь Борис Горбатый прислал из Коломны в Москву Григория и Тихона Калеминых, которые также были обвинены в сношениях с беглецом. На вопросы князя Юрия и товарищей Калемины отвечали таким образом: „Сидели мы в городе Рязани в осаде, а за реку (Оку) отпустили своих людей и скот, и мы господин поехали было пособраться , как тут князь Борис велел нас поймать и послал в Москву; а об рязанском князе ничего не знаем и нам от него не было никакого приказа“. Димитрий Сунбулов подтвердил, что к Калеминым он не имел никакого поручения. 31-го августа Сунбулова снова подвергли пытке, и на этот раз узнали от него следующее: грамоты, захваченные татарами, писал Гридя, сын Клементия Кобякова, к своему отцу и к Михаилу Кобякову; по этим грамотам они должны были выслать навстречу князю конюхов с конями; кроме того, Сунбулов на словах должен был передать своему брату, Кобяковым, Глебовым и Олтуфьевым, чтобы они выехали потихоньку из города и дожидались бы князя в Пустыне, Шумаше или Дубровичах (подгородные села на левом берегу Оки); отсюда Иван хотел ссылаться с ханом, а в случае неудачи бежать в Литву, для чего и наказывал приготовить свежих коней и собрать дружину из детей боярских. „А теперь — прибавлял Сунбулов,— вероятно, князь Иван находится в Пустыне, Шумаше или Дубровичах, и, если бы государь послал меня с кем-нибудь, то я думаю, что отыщу его, если только он не убит татарами“.— Дальнейший ход этого розыска неизвестен. [70]. {158}

Несмотря на упорное запирательство обвиненных мы можем, однако, предполагать, что князь Иван некоторое время действительно скрывался в окрестностях Переяславля (предание указывает на село Шумашь, принадлежащее роду Кобяковых) и вступил в сношения с преданными ему людьми; но, видя неудачу, он ускакал в Литву и воспользовался гостеприимством короля Сигизмунда I.

Магмет-Гирей очень жалел, что упустил из своих рук человека, которым он мог бы время от времени пугать Москву и заводить смуты в Рязанской области. Поэтому хан в следующем году отправил посольство к Сигизмунду, и требовал, чтобы король отпустил Ивана с крымскими послами, обещаясь возвратить ему Рязанское княжество. Вот что писал на это хану Сигизмунд: „Великий князь Рязанский приехал к нам по опасной грамоте, в которой мы обещали ему, что он может свободно к нам приехать, свободно и уехать, без всякого препятствия с нашей стороны. Мы ему говорили и советовали, чтобы он ехал к тебе и от твоего имени обещали ему, что ты посадишь его на великом княжестве Рязанском; но он никак не хотел к тебе ехать. Потом призывали его к себе в другой раз и говорили, что ты добудешь ему отчизну по своему письменному обещанию, которое дал нам, а без тебя он никаким образом не будет в состоянии возвратить себе стола. Мы советовали ему это в той мысли, что если ты посадишь его на Рязани, то один приобретешь добрую славу; если он будет в твоих руках, и узнают о том его подданные рязанцы, то они и без твоей сабли сами тебе поддадутся со всею землею; ты сделаешь его своим слугою, а через его землю можешь и того общего нашего неприятеля (московского) принудить к такой же дани, какую предки его платили твоим предкам. Наконец, мы уговорили рязанского князя: он пришел к нам и объявил, что готов ехать к тебе; но с условием, чтобы ты дал ему залога (заставу): если ты его на Рязани не посадишь, то должен отпустить, и когда отпустишь, тогда и залог твой получишь обратно. Подумай об этом хорошенько, и на что решишься, дай нам знать без замедления“ [71. Неизвестно, каков был ответ хана; видно только, что ему не удалось никакими обещаниями заманить к себе Ивана Ивановича. {159}

Дело о побеге князя и письмо Сигизмунда заставляют догадываться, что введение нового порядка вещей в Рязанской области не обошлось без некоторого глухого волнения, что значительная часть населения еще не скрывала своей симпатии к старинному роду собственных князей. Отсюда понятно, почему московское правительство, присоединяя новую землю, повторило те же меры, какие оно употребило прежде в отношении к Новгороду и Пскову: большое число жителей с семействами переселено было из Рязани в другие области [72].

Неисчерпаемая Литовская Метрика дает нам возможность бросить взгляд на дальнейшую судьбу последнего рязанского князя.

Иван Иванович живет в местечке Стоклишках (в Ковенском повете Трокского воеводства), которое с принадлежавшими к нему селами находилось в числе казенных староств и было отдано Ивану Сигизмундом I в пожизненное владение. Ранние несчастия и пребывание на чужой стороне не сделали его серьезнее: он по-прежнему горд, легкомыслен и строптив. Рязанский князь оставил попытки возвратить себе древнюю отчину; он, по-видимому, доволен своею судьбою и легко усвоил многие привычки польско-литовских магнатов: носит атлас, затканный на золоте, и дорогие перстни, не платит долгов; держит большое количество бояр и слуг, которых награждает казенными землями без королевского разрешения, и вдобавок позволяет им грабить соседей. Но обратимся к самим источникам [73].

1533 год . Пан воевода требует от Ивана Ивановича, чтобы он прислал на суд стоклишских бояр, обвиненных в побоях и грабеже Шимко Лаврыновичем с братьями; но рязанский князь не исполнил требования и своих людей к суду не представил.

Почти в то же время Берестийский жид Авраам приносит жалобу на рязанского князя за то, что он брал у его отца разные товары и остался должен 118 коп грошей [74], от уплаты кото-{160}рых теперь отказывается. В доказательство Авраам представил долговую грамоту, выданную его отцу Михелю Езофовичу самим рязанским князем. По приказанию Сигизмунда дело рассматривает витебский воевода Матфей Янович и призывает к ответу должника.

Князь : Действительно я брал у жида Михеля товары, именно атласу синего на золоте 16 локтей, зеленого атласу на золоте 22 локтя, парьпурьяну 9 локтей, перстеней на 9 коп, и уплатил за них 80 коп грошей воском, деньгами и конями. На грамоте же, которую представил жид, не моя собственная печать, а печать моего слуги; но так как в ней написано мое имя, то пусть Аврамко присягнет на том, что я не доплатил его отцу, и я ему заплачу.

Аврамко . Ты князь Рязанский при многих добрых людях, радниках и дворянах королевских сам добровольно не один раз сознавался, что должен моему отцу 118 коп грошей и заплатишь мне по этому листу.

Воевода спросил князя, при ком и когда он заплатил 80 коп грошей Михелю и имеет ли от него квитанцию.

Князь . Был у меня слуга, через которого я заплатил ему те 80 коп; но этот слуга после оставил меня и служил пану Евстафию Дашковичу, а потом попался в плен к татарам; когда же именно происходила уплата, я теперь не могу припомнить; а квитанции на то у себя не имею.

Воевода передал королю речи той и другой стороны. Король сделал следующее распоряжение: если князь Рязанский подтверждает, что он брал у Михеля атласы, сукна, перстни, и говорит, что заплатил ему 80 коп грошей, а квитанции у себя не имеет, времени уплаты не помнит; слуги, который производил уплату, нам не представил; то пусть Аврамко присягнет ему жидовскому закону на основании привилегий, написанных в Статуте, и тогда Рязанский князь пусть заплатит ему долг. Срок для присяги полагаем четвертый день: в понедельник накануне св. Мартина в жидовской школе (синагоге), в Троках, Аврамко даст клятву в том, что Рязанский князь остался должен его отцу Михелю 118 коп и ничего не заплатил по своей грамоте. Посылаем нашего дворянина Ивана Бокея для того, чтобы он засвидетельствовал присягу.

В назначенный день Аврамко явился в синагогу, записал свое {161} показание у жидовского доктора (раввина) и в земской раде, и ждал только рязанского князя, чтобы произнести присягу. Но тот не приехал. Уже перед вечером, уезжая из Трок, жид с товарищами повстречал княжеского слугу, которого Иван Иванович послал вместо себя слушать присягу.

Сигизмунд решил дело в пользу жида, и приговорил Ивана Ивановича к уплате 118 коп грошей в разные сроки, именно, 100 коп должны быть отданы в продолжение 12 недель, считая от св. Мартина; а остальные 18 после того в 4 недели, т. е. всего сроку было 16 недель, определенных Статутом [75].

1560 год . Стоклишский боярин Андрей Степанович Ольшевский бьет челом Сигизмунду II Августу, чтобы не приказывал отбирать у него людей и земли, пожалованные покойным рязанским князем своему слуге, а его отцу Степану Крукову. Хотя рязанский князь не имел права без воли и ведома короля раздавать кому-либо казенные земли; но чтобы не заставить Ольшевского просить милостыню (жебреть), государь сжалился (улитовавшысе) над своим подданным, и оставил за ним те земли с одною службою людей [76].

Более известий о последнем рязанском князе мы пока не имеем. Остается только прибавить, что князь Иван, подобно отцу и деду, был недолговечен: смерть его мы относим приблизительно к 1534 году [77]. {162}

[1]Ник. III. 203. Следовательно, нет основания повторять слова знаменитого историографа, что, „преждевременно зрелый в пороках жестокого сердца, Олег действовал как будущий достойный союзник Мамаев“ и пр. IV. 173. Летопись не упоминает о том, чтобы он жег, грабил Лопасну и мучил телесно ее наместника.

[2]Следующие слова в духовной Ивана Ивановича (С. Г. Г. и Д. I. № 26): „А что ся мнђ достали мђста Рязаньская на сей сторонђ Оки и съ тыхъ мђстъ далъ есмь Князю Володимеру въ Лопастны мђста, новый городокъ на усть Поротли, а иная мђста Рязаньская отъмђньная сыну моему Князю Димитрію и Князю Ивану, подђлятся на полы безъ обиды“ едва ли указывают на то, что эти места были отняты Иваном II у рязанцев; они могли достаться ему по наследству.

[3]Ник. III. 208 и 210.

[4]Ник. III. 198. без означения причины; в Ряз. Дост. прибавлено: „отъ мору“.

[5]Ник. III . 210. Татищ. IV. 185.

[6]Ник. IV. II.

[7]По словам Татищева причиною войны был возобновившийся спор за Лопасну, которую Олег просил у Димнтрия, как вознаграждение за помощь против Ольгерда. Димитрий отказал ему на том основании, что Олег постоял только на границе и не пошел оборонять Москву в то время, когда Ольгерд опустошал ее окрестности. IV. 223.

[8]Догадка С. М. Соловьева. И. Р. III. прим. 480.

Ник. IV. 31. 32. Г. Воздвиженский в Историч. Обозр. Ряз. Губ. (стр. 128), не объясняя почему, принимает Скорнищево за теперешнее село Канищево, которое находится верстах в пяти от губ. города Рязани. Его мнение, впрочем, подтверждается следующими словами договорной грамоты Василия Дмитриевича с Феодором Ольговичем Рязанским (№ 36): „Была рать отца моего великаго князя Дмитрея Ивановича на Скорнищевђ у города“ (конечно, Переяславля). Самый ход рассказа не противоречит этой местности.

[9]Из родосл. дворян Вердеревских. Арх. Ряз. Деп. Двор. Собр.

[10]С. Г. Г. и Д. I. № 31. Карам. V. прим. 29. Ист. Солов. III. 344. Велнкий князь Роман, поставленный в грамоте между Олегом и Владимиром, не назван Рязанским, да и не мог им быть: во-первых, в то время в Рязанской области не было третьего удела, который имел бы название Великого княжения; а во-вторых, имя Романа не носил ни один рязанский князь, современный Олегу. Вероятнее всего это был Роман Новосильский, о котором упоминает Дог. Гр. Васил. Дмитр. с Федор. Ольг. (№ 36).

[11]Ibid. № 28. Здесь эта грамота приведена под 1368 г. Г. Савельев в статье „Историч. значение Дмитрия Донского“. (Ж. М. Н. П. 1837 г. Июнь) очень правдоподобно доказывает, что она относится к 1375 г.

[12]Ник IV. 38. 54. П. С. Р. Л. IV. 74.

[13]Ник. IV. 82. Впрочем, известен гиперболической характер летописных выражений, когда дело идет о неприятельских погромах.

[14]Ист. Р. III. 356.

[15]П. о Р. II. пр. 934.

[16]Об этом целовании упоминает договорная грамота Олега с Димитрием. С. Г. Г. и Д. I. № 32.

[17]По Ник. лет. (IV. 104) и Сказ. о Мам. Поб. (Сборн. Погод. III. 33) это раскаянье относится к тому времени, когда Ягайло стоял у Одоева и выражено по поводу слухов о походе Димитрия. Литовский князь будто бы при этом решился дожидаться исхода войны Мамая с Димитрием; но известно, что 8 сентября он только на один день пути находился от места битвы. (П. С. Р. Л. IV. 81).

[18]П. С. Р. Л. IV. 82.

[19]Ник. IV. 123.

[20]О них упоминается в догов. гр. Олега с Димитр. и Федора Ольг. с Вас. Дмит. (№№ 32 и 36); условие об общем суде, по которому пленники должны быть возвращены, намекает на то, что они были захвачены не совсем безвинным образом.

[21]П. С. Р. Л. IV. 82.

[22]У Татищева говорится, что Олег, скрывая свои действия от Димитрия, уклонился в Брянск будто для свидания с сестрою, а навстречу хану послал своих бояр; что Тохтамыш на возвратном пути от Москвы разорил Рязанскую землю по навету суздальских князей, которые обвинили перед ним Олега в тайных сношениях с великими князьями Московским и Литовским. IV. 202.

[23]На участие новосильского и тарусских князей в этом походе намекает Дог. гр. Вас. Дм. с Фед. Ольг. № 36.

[24]Ник. IV. 147.

[25]Это известие взято из монастырских записок. Истор. Обозр. Ряз. Губ. Воздвиженского. 165 стр.

[26]Ник. IV. 146—148.

[27]П. С. Р. Л. VI. 129.

[28]Ник. IV. 265, 269, 298, 299, 301, 302, 305.

[29]В лет. при этом стоит какое-то непонятное выражение: „А иную рать послалъ князь великій Димитрій Ивановичъ на Муромъ на князя безчестія ... Ник. IV. 157. В П. С. Р. Л. IV. 95. внизу замечено: „передъ симъ словомъ долженъ быть пропускъ . V. 242.

[30]От Тита Карачевского пошли князья Масальские, Козельские и Елецкие. В лет. (Ник.) необходимо предположить ошибку в одном из трех случаев, в которых приводится имя елецкого князя: в 1380 г. он назван Федором; спустя десять лет, в хождении Пимена является Юрий; а при нашествии Тамерлана, через шесть лет опять говорится о Федоре.

[31]С. Г. Г. И и Д. I. № 36.

[32]Карам. (V. прям. 132) думает, не было ли это татарское кладбище? В книге Бол. Черт. упоминается: „на Дону Донская Беседа , каменный стол в каменные суды“ только ниже устья Быстрой Сосны, а не Тихой.

[33]Ник. IV. 159—161.

[34]Воспоминание о гостеприимстве и пирах Олега, по-видимому, долго сохранялось в народной памяти. Вот как рассказывает предание об угощении, которое он задал татарским послам:

„И покрыли тот великий дубовый стол

Скатертьми браными,

И ставит на ту на скатереть браную

Мису великую из чистаго серебра, озолочену;

А в той де мисе озолоченой в наливе по украй

Кашица сарочинская

Со свежею рыбою стерляжиной от Оки реки;

А та де рыба стерляжина великая

Самим боярством ловлена".

Чт. О. И. и Д. № 9. Опыт прост, словот. Макарова. „Взято из рукописи 1760 г., принадлежавшей Ряз. помещику села Глубокого Д. С. Мееру; а после А. Д. Балашеву“. (К сожалению, рукопись до сих пор остается в неизвестности).

[35]„А досмотръ Князя Олега на тђ на поры зоркимъ небувъ“. ibid № I. из какой-то рязанской рукописи.

[36]Акты Ист. I. №№ 2 и 13, и Ряз. Дост.

[37]Родосл. дворян Вердеровских. Арх. Ряз. Двор. Деп. Собр. Сын Ивана Мирославича Григорий играл роль главного советника при дворе Олегова внука Ивана Федоровича; о нем также встречается выражение: „поговоря с дядею своим с Григорьем с Ивановнчем“. От Салахмира пошли многие дворянские роды между прочим Вер(х)деровские и Апраксины.

[38]Родосл. дворян Сунбуловых Ibid. От Семена Федоровнча Кобылы Вислого пошли: Сунбуловы, Бахтеяровы, Сидоровы, Чулковы, Ивашины и пр.

[39]Слава Олега отразилась на Ефросинии. Вспоминая о любимом князе, народ останавливается над образом его супруги, и украшает его по-своему: так например, по словам одного предания кичка Ефросинии „ тоя ц ны була, ще и щету на туе на цину кики дознано ни было “. (Чт. О. И. и Д. 3. Заметки Макарова). По преданию она была дочь какого-то татарского князя.

Песчаный грунта Покровского храма в позднейшие времена осыпался под гору. Храм в 1769 г. разобрали, а в конце прошлого столетия в соседней монастырской церкви Рождества Богородицы устроили новую княжескую гробницу. На дне этой гробницы в настоящее время показывают череп и несколько костей, как останки Олега и Ефросинии; кроме того здесь находится кольчуга, также под именем Олеговой, имеющая вид рубашки и сделанная из мелких железных колец прекрасной работы. Кости и кольчуга составляют предмет особенного благоговения для окрестных поселян; князя и княгиню они почитают святыми, и больные нередко надевают на себя княжескую кольчугу, надеясь получить исцеление.

[40]С. Г. Г. и Д. № 36.

[41] „ Сидели многие князья с Прони на Рязани, а последний был на Рязани князь Иван Володимирович Пронский“. Времен. № 10. Родосл. 33.

[42]Ник. IV. 306. V. 8, 12, 14, 15. П. С. Р. Л. VI. 135. Ряз. Дост.

[43]Акты Арх. I. №№ 25, 26.

[44]В договоре между Олегом и Димитрием Тула поставлена в какое-то исключительное положение; и тот и другой князь, по-видимому, от нее отказываются. „Тула как было при царицђ при Тайдулђ, и коли ея Баскаци вђдали“... Но судя по договору Ивана Фед. с Витовтом, она считалась за Рязанью. Вероятно, Олег, вопреки условиям 1381 г., присоединил ее впоследствии к своему княжеству.

[45]Об этом обстоятельстве упоминается в Догов. гр. Юрия Дмитр. с Иваном Фед. I. № 48.

[46]С. Г. Г. и Д. I. № 48.

[47]№ 65.

[48]Акты Зап. Рос. I. № 50.

[49]Акты Зап. Рос. I, № 58. Приводим здесь эту интересную грамоту вполне: „Іюль 9. д. индиктъ 4“.

„Казимиръ, король Польскій и великій князь Литовскій всказалъ: Издавна предкове наши зъ вашими предки были въ любьви и въ докончаньи, а и мы со отцемъ твоимъ были потому жъ какъ и предкове наши; а земли наши украинные межи собою въ упокои были, а обиднымъ дђломъ судъ и право было на обђ сторонђ.

Казимиръ, король и великій князь (всказалъ): Тыми, пакъ, разы пріђхалъ къ намъ намђстникъ нашъ Мценскій и Любуцкій, князь Дмитрей Путятичъ, и повђдалъ намъ, ижъ твођ люди зъ твоее земли пришодши безвђстьно, сеђ весны, канунъ Николина дня, войною, подъ городъ нашъ Мценскъ, место выжьгли, села повоевали и многіи шкоды починили, и люди головами въ полонъ повели.

Казимиръ, король и великій князь всказалъ: А и передъ тымъ, намъ многіи жалобы прихаживали отъ украиньниковъ нашихъ, ижъ имъ кривды и шкоды великія дђются зъ твоее земли, отъ твоихъ людей, въ татьбахъ и въ забоехъ и въ грабежахъ; а ныне пакъ не только татьбою, але явно воюютъ, и головами въ полонъ ведуть, и мђста и села жьгуть.

Казимиръ, король и великій князь (всказал): Прото напоминаемъ тебе: съ твоимъ ли вђдомомъ то будутъ люди твои вчинили, аль не съ твоимъ, абы еси о томъ довђдался; если будутъ, безъ твоего вђдома, люди твои то вчинили, и ты бы еси велђлъ то намъ оправити. А што люди наши головами въ полонъ побраны, тыхъ бы еси велђлъ поотпускати, а животы и статкы велђлъ бы еси поотдавать; а тыхъ людей, которыи будутъ то чынили, велђлъ бы еси сказьнить, абы впередъ того не было. А если намъ того невелишъ оправити, и полону, что побрано животовъ и статковъ, невелишь поотдавать, будь тобђ вђдомо, ижъ мы иа свое далђй не будем терпеть.

Казимиръ, король и великій князь (всказалъ): А которые бы шкоды и кривды делалися твоимъ людемъ отъ нашихъ людей, зъ нашое земли, и ты бы насъ обсылалъ, обыхмо приказывали нашимъ намђстникомъ тымъ дђломъ обиднымъ управу давати, на обђ сторонђ, абы правыи не гибли, а виноватыи кажьнены были; и тако было безвђстьно и безъ отказу, войны непускати, и огнемъ вежечн, и головъ въ полонъ не вести.

Казимиръ, король и великій князь (всказал): Такожъ повђдал нашъ князь Дмитрей Путятичъ, штожъ люди твои, зъ твоее земьли.

Казиміръ, король и великій князь (всказал): Такожъ повђдалъ намъ князь Дмитрій Путятичъ, штожъ люди твои, зъ твоее земьли, въ нашой земли звђръ бьютъ, а пьчолы деруть, а по ръкамъ бобры и рыбы ловять, гдђ издавна имъ входовъ небывало, и иные многие шкоды дълають: и ты бы людемъ своимъ приказалъ а жьбы въ нашой земьли звђру небили, а пьчолъ недрали, а по рђкамъ бобровъ не били и рыбъ неловили, гдђ издавна имъ входовъ небывало; бо мы въ твою отчизну, и земьли и въ воды, не велимъ вступатися, гдђ кому изъдавна вступа не было“. Из Литов. Метрики.

[50]См. пересылки москов. правительства с литов. о том же предмете. Акты Запад. Рос. II. №№ 74, 143, 169 и пр.

[51]Ник. V. 283, 384.

[52]Ник. VI. Чт. О. И. и Д. IV. Татищ. I. П. С. Р. Л. IV. 149.

[53]Есть еще, по-видимому, известие о великом князе Пронском именно, в договорной грамоте Казимира IV с князьями Воротынским, Одоевским и Новосильским, от 10 апреля 1483 г. (Акты Зап. Р. I. № 80) сказано: А съ великимъ княземъ Московскимъ, и съ великимъ княземъ Переяславскимъ, и съ великимъ княземъ Пронскимъ, хто будетъ тая великія княженія держати, съ тыми имъ судъ имђти по старинђ“. Но выражение, „хто будетъ тая великіе княжения держати“ указывает только на общее место, на привычную форму. В договоре Ивана III с Иваном Рязанским, от 9 июня 1483 г., против прежнего обыкновения уже не говорится ни слова о пронских князьях, и определение границ показывает, что Пронский удел не отделялся от Рязанского. Положительное же известие о соединении Пронска и Рязани относится к 1496 г.

[54]Ник. VI. 117. Василий Иванович, судя по надписи на его гробнице, также как и сыновья его, имел прозвание Третного. На вероятное происхождение этого прозвания указано в Рязанск. дост. по поводу построения церкви Иоанна Златоуста: „А Рязань, как из грамоты царя Ивана Васильевича 7045 года Солотчеискому архимандриту данной видно, разделялась издревле на трети. Да в спис ке с правой грамоты 7043 года на починок Неретин упоминается, что село Перкино в книгах письма Ивана Ивановича Волынского написано в двух третях в каменском стану, а село Засечье и починок Неретин в княжь Федоровой трети Ивановича великого князя Рязанского (вероятно, Федора Васильевича удельного князя Рязанского).

[55]№№ 115 и 116.

[56]„А что купля отца нашего за рекою за Окою Тешилов и Венев и Растовец и иная места, и тем нашим землям с твоею землею рубеж от Оки с усть Смедвы в верх по Смедве до усть Песоченки, а Песоченкою до верховья Песоченского, а от верховья Песоченки через лес прямо к Осетру к усть Кудесне, а Кудесною вверх до верховья, а от верховья Кудесны прямо к верх Табалом, а по Табалом на низ в Дон... а тебе (Ивану Рязанскому) невступатися в нашу отчину в Елечь и во вся Елецкая места, а Меча нам ведати вопче“.

[57]Ник. VI. 133. П. С. Р. Л. IV. 161.

[58]№№ 127 и 128.

[59]„А промеж нас раздел от Оки реки по Вакиных деревню, да по Голцово, да по Ивачеву деревню; а Вакиных деревня и Голцово в великого князя стороне, а Романовское село и Ивачева деревня во княжи Феодорове стороне; а от Ивачевых деревни по р... сници на низ до речки до Мечи, да на низ по Мечи до речки до Пилеса, да Пилесом в верх по лесу по Каринскому к Мо соловской деревни, а Мосоловская деревня во княжи Феодорове уделе, а от Мосоловской деревни вниз по Осетру до устья, и по рубежу те деревни пашни свои и ухожаи ведают по старине. А рубеж Переяславлю с Рязанью от Оки реки по Лубяной вверх направо к Переяславлю, а налево к Рязани, а от верху Лубяной по перевертам к Тысьи, а от Тысьи по Щучьей вверх, а от Щучьей по перевертам къ Исьи, да по Исьи на низ до устья, да на низ по Оке реке до усть Прони, да Пронею вверх до Жорновиц, от Жорновиц подле лесу назад заполья, да позад березовой поляны до рубежа до Мещерского, куда наши Бояре ехали“.

[60]П. С. Р. Л. VI. 42, 43. Татищ. Чт. О. П. и Д. № IV. 129.

[61]Герберштейн в своей Rer. Mosc. auct. 48 стр. рассказывает будто „у Ивана Васильевича было три сына: Василий, Федор и Иван. По смерти отца два старшие брата затеяли усобицу и сразились на поле близ города Рязани: один из них пал в битве; оставшийся победителем умер вскоре на том же поле. В память этого события на месте битвы поставлен был дубовый крест“. Но в русских источниках нет ничего подобного. Да едва ли и могли остаться после Ивана Васильевича взрослые сыновья, так как он, скончался 33 лет отроду. Иностранцу же притом легко было поверить ложным слухам или перемешать события.

[62]П. С. Р. Л. IV. 163. VI 42, 43. Ник. VI, 159. Гербершт. 48. С. Г. Г. и Д. № 144. О Федоре Васильевиче упоминается в наказе Иоанна III Якову Темешову в 1502. В том же году дана им запись на село Сильчино. Ряз. Грам. Пискарева № 9. Духовная Иоанна III написана около 1504 г. Следовательно, смерть Федора надобно отнести к 1503 г.

[63]Чт. О. И. и Д. I. Заметки о Ряз. Зем. Макарова.

[64]Ник. IV. 312. V. 35, 55, 123, 128, 157, 192, 194, 279. VI. 137, 193. Арх. 132.

[65]Списки с двух грамот, жалованных князем Иваном Ивановичем, отысканные нами в Ряз. Архиве Двор. Депутат. Собран.: одна дана Михаилу Дмитриевичу Кобякову в 1518 г. на Ростиславское наместничество; другая Григорию Дмитриевичу Кобякову в 1519 г. на деревню Моладинки. В обеих находится следующая приписка: „А пожаловал есми его боярином своим Федором Ивановичем Сунбулом“. Там же найдены известия о боярском роде Сунбуловых.

[66]Так в 1509 г. великий князь дает ему волость Растовец в кормление. Из родосл. Коробьиных в Ряз. Арх. Д.   Д.   С.

[67]У Герберштейна, на 48 стр.: „tandem а Simeone Crubin, uno ex consiliaris suis persuasus, in Moscoviam proficiscitur“ . Нет сомнения, что здесь Крубин есть испорченное Коробьев. Подобные искажения имен у него нередки: например вместо воеводы Хабар он написал Ковар. Фамилии Крубиных никогда не слыхали в Рязани; иностранный же писатель очень легко мог ослышаться и принять Коробьина за Крубина. Наша догадка подтверждается тем, что в числе рязанских бояр того времени мы действительно находим Симеона Коробьина (Родосл. Короб. Арх. Д.   Д.   С.), которому Василий Московский в 1523 году дает жалованную грамоту на рязанские вотчины (ibid); очень может быть, что эта милость находилась в связи с услугою, которую Коробьин (Крубин) оказал Москве в 1520 г.

[68]До сих пор русские историки относили это событие к 1517 г., основываясь на показании архангельского летописца; других хронологических указаний почти не было. Мы относим его к 1520 г. по следующим причинам; во-первых, из двух найденных нами грамот на имя Кобяковых последняя относится к 1519 г., следовательно, в этом году князь Иван продолжал еще занимать Рязанский стол; далее, Иван Васильевич Хабар в мае 1520 г. встречается в должности перевитского наместника, а в июле следующего года мы находим его воеводою в Переяславле, следовательно, взятие под стражу князя Ивана совершилось между маем 1520 и июлем 1521 года. Самое нашествие Магмет-Гирея в 1521 г., вероятно, кроме казанских дел имело связь и с рязанским переворотом: оно случилось вслед за присоединением княжества к Москве.

[69]Известный рассказ о грамоте, оставленной татарами в руках Хабара Симского, и об удивительном выстреле немца Иордана требует еще подтверждения относительно своих подробностей. См. Арцыб. кн. IV. прим. 688.

[70]Отрывок из Розыскного дела о бегстве из Москвы рязанского князя Иоанна Иоанновича. Акты Ист. I. № 127. В Москве после тщетных поисков, некоторое время кажется, верили, что князь Иван убит татарами; источники называют даже то место, где он погиб, именно под Бронницами (ряз. Дост.).

[71]Акты Зав. Р. П. № 116.

[72]Гербершт., 48 стр.

[73]Три листа из Литовской метрики, до сих пор еще неизданные я сообщенные преосвященным архиепископом Рязанским Гавриилом, о чем вместе с содержанием означенных листов мы уже имели случай известить читающую публику в № 6. Моск. Вед. 1858 г.

[74]Копа грошей по определению статута содержала в себе 60 грошей или 15 злотых; а 1 злотый равнялся 60 рус. копейкам; следовательно, 118 коп на русские деньги составляли 1062 руб.

[75]Кн. Судн. дел. VI. лл. 137 и 143.

[76]Кн. Записей. XXXVIII. № 257.

[77]Доказательства на это следующие:

В IX томе Истории Литовы изд. Нарбутом, под 1534 г. упоминается, что король Сигизмунд I пожаловал Стоклишки князю Семену Федоровичу Бельскому, бежавшему из Москвы.

В 1537 г. Семен Бельский просит у Сигизмунда помощи, чтобы возвратить себе отчину не только княжество Бельское, но и Рязанское (Акты Зап. Рос. II № 189), конечно, на том основании, что будучи по матери внуком вел. князя Рязанского Василия Ивановича Третного и княгини Анны Васильевны, он почитал себя наследником рязанских князей по пресечении мужской линии.

Следовательно, князя Ивана Ивановича в то время уже не было в живых.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу

© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования