В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Хомяков А.Церковь одна
Одни считали Хомякова А.С. глубоко образованным человеком в различных областях знания, другие – дилетантом. Но как бы о нем ни судили, надо признать, что А.С. Хомяков был обладателем многих дарований. Одним из этих дарований был дар глубокого понимания церкви. Систематическое изложение учения о Церкви А.С. Хомякова находится лишь в одном из его трудов: "Церковь одна". Это сочинение кратко по объему, просто, понятно и содержит в себе все существенное, что сказал А.С. Хомяков по вопросу догмата о Церкви.

Полезный совет

Расскажите о нашей библиотеке своим друзьям и знакомым, и Вы сделаете хорошее дело.

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторХоффер Э.
НазваниеИстинноверующий
Год издания2001
РазделКниги
Рейтинг0.22 из 10.00
Zip архивскачать (215 Кб)
  Поиск по произведению

Глава XIV . Объединяющие элементы.

Ненависть.

65.

Ненависть — самый доступный и наиболее объемлющий из всех объединяющих элементов. Ненависть отрывает и уносит человека от его «я», он забывает про свое благо и свое будущее и освобождается от мелочной зависти и корысти. Он превращается в безымянную частицу, трепещущую от страстного желания раствориться и слиться с ему подобными в одну кипящую массу. Гейне говорил: то, чего не может сделать христианская любовь, можно добиться всеобщей ненавистью [1].

Массовые движения могут появиться на свет и распространиться без веры в Бога, но без веры в дьявола не могут никогда! Сила массового движения обычно пропорциональна яркости и конкретности своего дьявола. Когда Гитлера спросили: думает ли он, что евреи должны быть истреблены, он ответил: «Нет... Тогда нам пришлось бы изобрести еврея. Очень важно иметь конкретного врага, а не только абстрактного» [2]. Ф. А. Фойгт рассказывает о японской миссии, прибывшей в Берлин в 1932 году для изучения национал-социалистского движения. Когда Фойгт спросил одного члена миссии, что он думает об этом движении, тот ответил: «Это великолепно. Я хотел бы, чтобы мы имели у себя в Японии нечто подобное, только это невозможно, потому что у нас нет евреев» [3].

Может быть, верно, что проницательность и хитрость людей, знающих, как поднять массовое движение или как его поддерживать, проявляется не в том, что они знают не только какую выбрать доктрину и какую принять программу, но и какого выбрать врага. Кремлевские (110:) теоретики, едва дождавшись, пока остыли орудия второй мировой войны, выбрали себе удобного врага — демократический Запад и особенно Америку. Весьма сомнительно, чтобы проявление доброй воли или какая-либо уступка с нашей стороны уменьшили размер и злобность нападок на нас со стороны Кремля.

Одним из самых больших недостатков Чан Кайши было его неумение найти подходящего нового дьявола после того, как в конце войны враг — японец исчез со сцены. Честолюбивый и недалекий генерал был, пожалуй, слишком большого мнения о себе, чтобы понять, что это вовсе не он, а японский дьявол порождал в китайских массах единство и готовность к самопожертвованию.

66.

Общая ненависть объединяет самые разнородные элементы. Разделить общую ненависть даже с врагом — значит заразить его чувством родства и таким образом подорвать силы его сопротивляемости. Гитлер использовал антисемитизм не только для объединения всех немцев, но и для того, чтобы подорвать решимость антисемитской Польши, Румынии, Венгрии и даже Франции. Таким же образом он использовал и антикоммунизм.

67.

Выходит, что, подобно идеальному божеству, идеальный дьявол — един. Мы знаем от Гитлера, лучшего знатока дьяволов, что гениальность великого вождя — это умение сосредоточивать всю ненависть против одного врага так, чтобы «под категорию этого врага попали самые разные противники» [4]. Когда Гитлер своим дьяволом объявил еврея, он почти весь мир вне Германии как бы заселил евреями и работающими на евреев. «За (111:) спиной Англии стоит Израиль, за спиной Франции и за спиной США — то же самое» [5]. Сталин придерживается того же монотеистического принципа, когда выискивает себе дьявола. Раньше этим дьяволом был фашист, теперь — американский плутократ.

Идеальный дьявол подобно идеальному божеству — всесилен и вездесущ. Когда Гитлера спросили не придает ли он евреям слишком большого значения, он воскликнул: «Нет, нет и нет!... Преувеличить опасность евреев как врага невозможно» [6] Каждое затруднение и неудача движения объясняется работой дьявола, каждый успех — триумф против происков дьявола [7].

В конце концов выходит, что идеальный дьявол — иностранец. Чтобы выдать домашнего врага за дьявола, надо приписать ему иностранное происхождение. Гитлеру было нетрудно наклеить на немецких евреев ярлык иностранцев. Русские революционные агитаторы делали упор на иностранное происхождение правящей аристократии (варяги, татары, западноевропейцы) [8]. В дни Французской революции на иностранцев смотрели как на «потомков варваров-германцев, тогда как нетитулованные французы были потомками цивилизованных галлов и римлян» [9]. В пуританской революции на роялистов навешивали бирку «норманны», т. е. потомки иностранных захватчиков [10].

68.

Когда мы любим, обыкновенно не ищем себе союзников. Наоборот, часто видим соперников и посягателей на наши права в тех, кто любит то же, что и мы. Но, когда ненавидим, мы всегда ищем союзников.

Вполне понятно, что мы ищем союзников, которые станут на нашу сторону, если мы имеем справедливые претензии и желаем отплатить причинившим нам зло. Странно в этом только одно: чем меньше наша ненависть (112:) имеет справедливых оснований, тем настойчивее наше желание иметь союзников. Необоснованная ненависть главным образом и гонит нас слиться с теми, кто, как и мы, ненавидит. Подобная ненависть и есть один из наиболее цементирующих элементов для слияния.

Откуда она берется, эта ничем не оправданная ненависть, и как объяснить ее объединяющий эффект? В ненависти выражаются отчаянные усилия подавить сознание нашей собственной недостаточности, никчемности, вины и других недостатков. Здесь презрение к самому себе переходит в ненависть к другим, но при этом делается все, чтобы скрыть, замаскировать этот переход. Лучшая маскировка — найти как можно больше соратников по ненависти. В этом больше чем в другом нам нужно общее согласие, и обращение в свою веру состоит, пожалуй, не в том, чтобы заразить человека нашей верой, а скорее нашим видом необоснованной ненависти.

Даже в случаях справедливых претензий наша ненависть исходит меньше из действительно нанесенной нам обиды, чем из сознания нашего бессилия, нашей неполноценности и трусости, иначе говоря: из презрения к самим себе. Когда мы чувствуем себя выше наших мучителей, мы презираем их, даже жалеем, но не ненавидим [11]. Зависимость между нашей претензией, обидой и нашей ненавистью не всегда простая и прямая. Это видно из того, что зародившаяся ненависть не всегда направляется против наших обидчиков. Часто обиженные кем-либо, мы начинаем ненавидеть совершенно непричастного к этому другого человека или группу людей. Русские, запуганные секретной полицией Сталина, легко воспламеняются ненавистью против капиталистических «поджигателей войны»; немцы, угнетенные Версальским договором, отомстили тем, что истребили евреев; угнетенные бурами зулусы режут индусов; чернь из белых, эксплуатируемая политиканами Юга, линчует негров. (113:)

Чувство самоунижения вызывает в человеке «страсти преступные и несправедливые по отношению к другим: в нем нарождается жгучая ненависть к горькой для него правде» [12].

69.

Тесная связь между ненавистью и нечистой совестью видна из того, что ненависть чаще возникает из презрения к самому себе, чем из законной претензии.

Для того чтобы люто возненавидеть кого-либо, нет, пожалуй, более верного средства, как совершить по отношению к нему грубую несправедливость. Мы скорее ненавидим тех, кто справедливо недоволен нами, чем тех, кем мы справедливо недовольны. Нельзя сделать людей смиренными и кроткими тем, что мы укажем им на их вину и заставим стыдиться. Этим мы, скорее, сделаем их высокомернее и безрассудно агрессивнее.

Винить во всем других — это громко шуметь с целью заглушить внутренний голос собственной вины. За каждым бесстыдным словом или действием, за каждой попыткой оправдать себя, сваливая вину на других, — всегда стоит нечистая совесть.

70.

Причинять зло тем, кого мы ненавидим, это значит подливать масла в огонь нашей ненависти. И, наоборот, поступать с врагом великодушно — значит притуплять нашу ненависть к нему.

71.

Самый лучший способ заставлять молчать нашу совесть — все время убеждать себя и других в том, что люди, перед кем мы виновны, на самом деле развратники, заслуживающие всяческого наказания, даже ликвидации. Жалеть тех, кого мы обидели, не можем. Безразлично (114:) относиться к ним мы тоже не можем. Мы должны или ненавидеть их и преследовать, или же останется открытой дверь к презрению самих себя.

72.

Возвышенная религия неизбежно порождает в человеке сильное чувство вины. Неизбежен конфликт между высоким духом этой религии и несовершенством верующего в жизни. Логично, что чувство виновности способствует ненависти и бесстыдной злобе. Получается: чем выше и чище вера, тем злобнее ненависть, порождаемая этой верой.

73.

Легче ненавидеть врага, в котором много хорошего, чем врага насквозь дурного. Кого мы презираем, того ненавидеть не можем. Японцы имеют перед нами преимущество: они уважают нас больше, чем мы их. Американцы в международной политике не умеют ненавидеть благодаря врожденному чувству превосходства надо всеми иностранцами. Ненависть американца к американцу (например, к Гуверу или Рузвельту) куда более злобна и опасна, чем его антипатия к иностранцу. Интересно отметить, что отсталый Юг проявляет больше ксенофобии, чем остальная часть страны. Если бы американцы начали ненавидеть иностранцев, это был бы признак того, что они утратили веру в собственный образ жизни.

В ненависти есть скрытая доля восхищения, проявляющаяся в склонности подражать тем, кого ненавидим. Таким образом, каждое массовое движение складывается по подобию своего дьявола. Христианство в дни своего расцвета приняло образ антихриста. Якобинцы прибегли ко злу тирании, против которой они восстали. Советская Россия является величайшим примером чистейшего монополистического капитализма. Гитлер взял (115:) «Протоколы сионских мудрецов» как учебное пособие для руководства и следовал им «вплоть до малейшей детали» [13].

Просто поразительно наблюдать, как угнетенные стараются почти всегда принять образ своих ненавистных угнетателей. Зло, которое совершают люди, продолжает жить и после их смерти, и объясняется это частично тем, что другие люди, имеющие больше всех оснований ненавидеть это зло, большей частью формируются по образу этого зла и тем самым увековечивают его. Поэтому влияние фанатика значительно больше, чем его способности. Обращая людей в свою веру или отталкивая их от нее, он создает мир по своему подобию.Фанатичное христианство оставило свой след на античном мире как привлечением приверженцев, так и тем, что вызвало в своих оппонентах-язычниках несвойственную им нетерпимость и жестокость. Гитлер навязал себя миру распространением нацизма и тем, что заставил демократии сделаться нетерпимыми, одержимыми и безжалостными. Коммунистическая Россия создает своих сторонников и своих противников по своему образцу.

Таким образом, хотя ненависть — удобное орудие для мобилизации общества в целях самозащиты, в конечном счете обходится она обществу не дешево. Мы расплачиваемся за ненависть тем, что теряем все или многие ценности, которые старались защитить.

Гитлер, догадавшийся, что в ненависти заключена и доля восхищения, пришел к замечательному выводу. Крайне важно, говорил он, чтобы национал-социалисты добивались жгучей ненависти своих врагов. Такая ненависть докажет превосходство национал-социалистской веры. «Наилучшее мерило ценности его (национал-социализма) позиции, искренности его убеждений и силы его воли — это враждебность, какую он вызывает у... врага» [14]. (116:)

74.

Когда мы угнетены сознанием нашей никчемности, то считаем себя не просто ниже людей определенной категории, а самыми что ни на есть низкими во всем человечестве. Тогда мы ненавидим мир и готовы гнев свой излить на все мироздание. Неудовлетворенных укрепляет падение счастливых и позор праведных. Во всеобщем падении они видят приближение всеобщего братства. Хаос, как и смерть, уравнивает всех. Пламенное убеждение неудовлетворенных в том, что новая жизнь и новый порядок будут построены, подкрепляется сознанием, что старое надо разрушить до основания, прежде чем может быть построено новое. Их вопль о пришествии полон ненависти ко всему существующему и полон тяги к концу мира.

75.

Страстная ненависть может придать значение и цель даже пустой жизни. Таким образом, люди, угнетенные бесцельностью своей жизни, пытаются найти для нее новое содержание, не только посвящая себя «священному делу», но и воспитывая в себе фантастические требования к жизни. А массовое движение предоставляет им неограниченные возможности и для того и для другого.

76.

Паскаль говорит, что «все люди от природы ненавидят друг друга» и что любовь и милосердие — только «притворство и фальшивая личина, потому что, по сути, они — та же ненависть» [15]. Правда это или нет, но нельзя не заметить, что ненависть — постоянный ингредиент в соединениях и комбинациях нашей внутренней жизни. Все виды нашего энтузиазма, наши привязанности, увлечения, страсти, надежды, если разложить их на составные части, выделят ненависть. С другой стороны, (117:) энтузиазм, привязанность, надежду можно составить путем синтеза, активизируя ненависть. Мартин Лютер говорил: «Когда мое сердце холодно и я не могу как следует молиться, я бичую себя мыслью о греховности и неблагодарности моих врагов: папы римского с его сообщниками и паразитами и Цвингли, так что сердце мое переполняется справедливым негодованием и ненавистью, и я могу сказать горячо и страстно: «Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя!; и чем больше я распаляю себя, тем горячей становится моя молитва» [16].

77.

Единение и самопожертвование, даже когда они воспитываются самыми благородными средствами, сами по себе порождают ненависть. Даже тогда, когда люди объединяются вместе, чтобы способствовать терпимости и миру на земле, и тогда они часто проявляют нетерпимость по отношению к тем, кто с ними расходится во мнениях.

Отчуждение от самого себя, без чего не может быть ни самопожертвования, ни полного слияния личности с коллективом, приводит, как уже упомянуто [17], к страстным чувствам, в том числе и к страстной ненависти. Имеются, конечно, и другие факторы, способствующие росту ненависти в обстановке единства и самопожертвования. Акт самоотречения, по-видимому, дает нам право относиться сурово и беспощадно к другим людям. Преобладает почему-то мнение, что истинноверующий, особенно религиозный человек, — личность смиренная. На самом деле самоотречение и самоунижение порождают гордость и надменность. Истинноверующий склонен видеть в себе одного из избранных, соль земли, светоч мира, князя, прикрытого смирением, но предназначенного унаследовать и эту землю и царство небесное [18]. Каждый, кто не (118:) принадлежит к его вере, порочен; кто не желает слушать его, обречен на гибель.

Существует еще и другое мнение: когда отрекаемся от себя и становимся частью единого целого, мы не только отрекаемся от личной выгоды, но и от личной ответственности. Невозможно предвидеть, до какой крайней жестокости и безжалостности может дойти человек, когда он освобожден от страха колебаний, сомнений и совестливости — того, что нормально для сознания самостоятельной личности. Когда теряем нашу личную независимость в коллективности массового движения, мы находим для себя новую свободу — свободу ненавидеть, запугивать, лгать, мучить, убивать, предавать без стыда и зазрения совести. В этом и есть часть того, чем притягивает массовое движение. Мы находим в этом «право на позор», имеющее — по Достоевскому — непреодолимый соблазн [19]. Гитлер презрительно говорил о зверстве отдельной личности: «Всякий акт насилия, не имеющий крепкой духовной основы, полон колебаний и неуверенности. Ему не хватает твердости, которая возможна только в фанатической перспективе» [20].

Таким образом, ненависть — не только средство для объединения, но и продукт объединения. Ренан говорит, что мы никогда, начиная с сотворения мира, не слышали о милосердной нации [21]. Можно добавить: мы никогда не слышали также о милосердной церкви или о милосердной революционной партии. Ненависть и жестокость, берущие свое начало в себялюбии и эгоизме, не идут ни в какое сравнение по эффективности со злобой и безжалостностью, порождаемыми самоотверженностью.

Когда нам приходится наблюдать кровопролитие, террор, разрушение во имя таких благородных порывов, как любовь к Богу, ко Христу, нации, народу, к эксплуатируемым и тому подобному, мы обычно приписываем это постыдное извращение властолюбивому и циничному (119:) руководству. В действительности же не манипуляции вождей, а процесс объединения, начавшийся во имя благородных целей, превращает благородные побуждения в ненависть и насилие. Деиндивидуализация — необходимое условие полной интеграции и самоотверженной преданности — в значительной степени является и варварским процессом. Камера пыток — это корпоративное учреждение.

Подражание.

78.

Подражание — один из необходимых факторов объединения. Создание единой группы без распространения единообразия невозможно. Единомыслие и Gleichschaltung * высоко ценятся каждым массовым движением и достигаются как подражанием, так и послушанием. Само по себе послушание есть не что иное, как подражание и следование предписаниям.

Хотя подражание присуще всем людям, но у одних оно сильнее, у других слабее. Вопрос заключается в том: обладают ли неудовлетворенные, у которых существует склонность к объединенному действию и которые снабжены механизмом для его реализации (как об этом говорилось в разделе 43), развитой способностью подражать? Является ли подражание в каком-либо роде средством для бегства от неудовлетворенности?

Главное для неудовлетворенного — его сознание своего изуродованного и бесплодного «я»; основное желание — оторваться от нежеланного «я» и начать новую жизнь. Это желание он пытается осуществить либо приобретением нового лица, либо стремлением затушевать и замаскировать характер своей личности: достигнуть того и другого можно подражанием.

  • * Унификация (нем.). (120:)

Чем больше мы недовольны собой, тем больше хотим стать похожими на других. Поэтому мы готовы подражать скорее тем, кто отличается от нас, чем тем, кто на нас похож. Всем хорошо известна способность подражания у угнетенных, например у негров и евреев.

Чтобы затушевать себя или замаскироваться, следует подражать, т. е. стать как можно больше похожим на других. Желание чему-то принадлежать есть частично желание в чем-то затеряться.

Наконец, отсутствие уверенности в себе, типичное для неудовлетворенных, также усиливает их желание подражать. Чем больше мы не доверяем своему суждению и счастью, тем больше готовы следовать примеру других.

79.

Простой отказ от своего «я», даже без поисков нового «я» для себя, может усилить склонность к подражанию. Отвергнутое «я» перестает заявлять о своих правах, и ничто больше не мешает его склонности подражать. Это как у детей и у бесхарактерных взрослых, у которых собственной индивидуальности не хватает для охраны разума от влияний извне.

80.

Чувство собственного превосходства противодействует подражанию. Если бы миллионы эмигрантов, приехавших в нашу страну, были бы «сливками» народов тех стран, откуда они приехали, не было бы единых США, а была бы разноязычная мозаика из разных по культуре групп. Но миллионы разноплеменных пришельцев перемешались быстро и до конца благодаря тому, что большинство из них были выходцами из среды низших и беднейших классов, презираемых и отверженных. Они приехали сюда со страстным желанием сбросить с себя свою принадлежность к старому миру и переродиться к (121:) новой жизни, потому они автоматически были снабжены безмерной способностью подражать и усваивать новое [22]. Чужое в новой стране скорее привлекало их, чем отталкивало. Они жадно хотели приобрести новое лицо и устроить новую жизнь, и чем непривычнее был для них новый мир, тем больше отвечал их желанию. Очень возможно, что для всех неанглосаксов чужой язык являлся добавочной приманкой: необходимость его изучить усиливала иллюзию перерождения.

81.

Имитация часто — кратчайший путь к решению. Мы подражаем тогда, когда нам не хватает желания, умения или времени для того, чтобы добиться независимого решения. Спешащие люди охотнее подражают, чем люди на досуге. Иными словами, спешка ведет к единообразию. Непрерывная занятость помогает соединять отдельные личности в сплоченную группу.

82.

Само по себе объединение, созданное путем убеждения, насильно или добровольно, обычно усиливает подражательность. Гражданин, призванный в армию, зачисленный в члены сплоченного воинского соединения, подражает значительно больше, чем в гражданской жизни. Личность, став членом какого-нибудь объединения, не имеет собственного определенного «я»; неполноценная и незрелая, она не может сопротивляться внешним влияниям. Сильно развитая склонность к подражанию у примитивных людей объясняется, может быть, не столько их примитивностью, сколько принадлежностью к компактному роду или племени.

Развитая способность подражания у людей, объединенных между собою, является и преимуществом, и опасностью для массового движения. Верных людей всегда (122:) легко воспитывать, но они тоже поддаются внешним влияниям. Получается, что крепко связанную между собой группу легко соблазнить и совратить. Учения всех массовых движений изобилуют предостережениями против подражания иностранным образцам, против «подражания их мерзостям». Подражание чужим проклинается как измена и отступничество. «Всякий, кто копирует иноземца, виновен в нанесении оскорбления нации, подобно шпиону, впускающему врага через потайную дверь» [23]. Используются все меры, чтобы оградить истинноверующих от неверующих. Некоторые массовые движения впадают в крайность: они заводят своих последователей в пустыни, чтобы внешние влияния не мешали укреплению нового образа жизни.

Презрение к внешнему миру, конечно, самая лучшая защита против подражания. Однако активное массовое движение ценит ненависть выше пассивного презрения; ненависть не подавляет подражания, а частично возбуждает (смотри раздел 73). Презрение к окружающему как метод изоляции принимается только в случае, когда малые коллективы, желающие сохранить свои особенности, окружены морем иноземцев. Но подобное положение ведет к замкнутости, исключающей приток свежих сил — приток новых последователей.

Большая склонность к подражанию у членов тесно объединенной группы придает этой группе гибкость и приспособляемость. Она усваивает нововведения и меняет ориентацию с поразительной быстротой. Быстрая модернизация объединенной Японии, а также Турции находится в резком контрасте с медленными и мучительными поисками путей для нового в Корее, Иране и в других странах, не охваченных духом единства. Объединенная Советская Россия имеет лучшие шансы для усвоения новых методов и новых путей жизни, чем это было в слабо связанной царской России. Совершенно (123:) очевидно, что примитивный народ с неповрежденным коллективным хребтом легче и быстрее модернизируется, чем такой же народ с разрушенными родовыми или общинными устоями [24].

Убеждение и принуждение.

83.

В наше время мы склонны преувеличивать эффективность убеждения как средства внушать мысли и направлять поведение. В пропаганде мы видим могучий инструмент. Искусному применению пропаганды приписываем многие поразительные успехи современных массовых движений. Мы стали бояться слова так же, как меча.

На самом же деле сказочные результаты, приписываемые пропаганде, совсем не похожи на падение стен Иерихона, приписываемое трубным звукам Иисуса Навина. Будь пропаганда сама по себе хотя бы на одну десятую так сильна, как ее изображают, тоталитарные режимы России, Германии, Италии, Испании были бы значительно мягче. Они были бы крикливыми и бесстыдными, но без страшных зверств секретной полиции, без концлагерей, без массового истребления людей.

Правда заключается, по-видимому, в том, что одна пропаганда не может насильно овладеть не принимающими ее умами; пропаганда не способна внедрять совершенно новое, а потерявших веру привести к ней не может. Пропаганда проникает в уже открытые умы и утверждает в них не новые мысли, а только оформляет те, которые уже существовали. Умелый пропагандист заставляет кипеть мысли и страсти, бродившие в умах слушателей. Он только отзывается на их сокровенные чувства. Добровольно верить можно заставить только в то, что люди уже «знают». (124:)

Пропаганда в чистом виде имеет главным образом успех у неудовлетворенных. Их страхи, надежды и страсти толпятся у «выхода» чувств и не позволяют этим людям видеть внешний мир. Они видят только то, что уже вообразили себе, а то, что они слышат в горячих речах пропагандиста, — только музыка их собственных душ. В самом деле, неудовлетворенным легче открывать свои собственные фантазии и слышать эхо от собственных грез в запальчивом наборе слов и громких фраз, чем в точных словах, связанных безукоризненной логикой.

Сама по себе пропаганда, как бы ни была искусна, не может удерживать людей в каком-либо убеждении, если они перестали верить. Поэтому массовое движение устанавливает такой порядок, при котором, если люди перестают верить, их заставляют верить силой [25].

Как мы увидим дальше (в разделе 104), слова — только необходимый инструмент для подготовки почвы массового движения. Как только движение осуществлено, все, еще полезные слова перестают играть решающую роль. Такой признанный мастер пропаганды, как Геббельс, в минуту откровенности признал: «За пропагандой, чтобы она была эффективной, всегда должен стоять острый меч» [26]. Потом, будто извиняясь, добавил: «Отрицать нельзя: с помощью хорошей пропаганды можно сделать больше, чем без пропаганды вообще» [27].

84.

Против всех ожиданий, пропаганда становится более горячей и настойчивой, когда сопровождается принуждением, а не тогда, когда полагается на самое себя.

Те, кто обращает других в новую веру, как и те, кого обращают в веру насильно, нуждаются в горячем убеждении, что вера, которую они навязывают или которая им навязывается, является единственно истинной. Без такого убеждения террорист, обращающий других в веру, (125:) вероятно, будет чувствовать себя преступником, а принужденный к вере будет считать себя трусом, продавшим, чтобы выжить, душу свою.

Таким образом, пропаганда служит больше для собственного оправдания, чем для убеждения; и чем больше у нас оснований чувствовать себя виноватым, тем страстнее наша пропаганда.

85.

Вероятно, верно, что сила порождает фанатизм, но верно и то, что фанатизм порождает насилие. Очень часто невозможно сказать, что появляется раньше и что после. Ферреро говорит о террористах Французской революции: «Чем больше они проливали крови, тем больше должны были верить в свои принципы как в абсолютные истины. Только абсолют мог оправдать их в собственных глазах и поддерживать их отчаянную энергию. Проливали они кровь не потому, что верили в принципы народовластия, как в религиозную истину, наоборот, они старались верить в народовластие, как в религиозную истину, потому что их собственный страх заставил их пролить столько крови» [28]. Истинноверующий пользуется практикой террора не только для запугивания и подавления своих врагов, но и для укрепления и усиления своей собственной веры. Каждое линчевание на нашем Юге не только запугивает негров, но и усиливает фанатичное убеждение белых в их превосходстве.

У принявших веру под давлением насилия также может появиться фанатизм. Имеется не мало доказательств тому, что новообращенный в веру путем принуждения бывает так же, а иногда и более фанатичен, чем новообращенный путем убеждения. Не всегда верно, что «тот, кто соглашается против воли, остается внутри при своем мнении». Ислам навязывал свою веру насильно, однако ставшие мусульманами по принуждению (126:) проявляли более горячую веру, чем арабы, начавшие движение ислама. По Ренану, ислам получил от насильно обращенных «веру, которая все время усиливалась» [29]. Фанатичная ортодоксальность в массовых движениях появляется позднее, когда движение достигает власти и может свою веру навязывать не только убеждением, но и насилием.

Таким образом, беспощадное и настойчивое принуждение обладает невероятной убедительностью, и не только для простых людей, но и для тех, кто гордится силой и целостностью своего мышления. Когда очередное кремлевское постановление заставляет ученых, писателей, художников отрекаться от своих убеждений и каяться в грехах, очень возможно, что эти отречения и раскаяния не только словеса, но искренние. Оправдать свою трусость помогает фанатичная вера.

86.

Вряд ли возможно такое массовое движение — широкое, хорошо организованное, — которое возникло путем одного убеждения. Ортодоксальный христианский историк, профессор К. С. Латуретт допускает, что «как бы ни были несовместимы дух Иисуса Христа и вооруженная сила, и как не неприятно признать это, но история показывает, что вооруженная сила часто делала возможным дальнейшее существование духа Иисуса» [30]. Мировой религией христианство сделал мирской меч. Завоевание и крещение шли рука об руку, причем второе часто служило для оправдания первого и было его оружием. Там, где христианству не удавалось заручиться поддержкой государственной власти, оно не получило широкого распространения и долго не удерживалось. «В Персии.... христианство столкнулось с государственной религией, поддержанной короной, и не стало верой для большинства» [31]. В феноменальном распространении ислама завоевание было (127:) главным фактором, а обращение в веру — побочным. «Наибольший расцвет магометанства совпадает во времени с его наибольшей политической властью» [32]. Реформация имела успех только там, где она заручалась поддержкой монарха или местного правительства. Меланктон, самый умный из помощников Лютера, говорил: «Без вмешательства гражданских властей чем бы стали наши заповеди? — Платоническими законами» [33]. Там, где государственная власть была против Реформации, например во Франции, движение было потоплено в крови и никогда больше не поднималось. Что касается Французской революции — «это были революционные армии, а не революционные идеи, которые прошли через всю Европу» [34]. Главным было не идейное влияние. Дюмурье протестовал, когда Франция провозгласила священный закон о свободе «подобно Корану — с мечом в руке» [35]. Угроза коммунизма в настоящее время — не от силы его учения, а от того, что его поддерживает одна из сильнейших армий на земле.

Получается так: когда массовое движение имеет выбор — убеждать или принуждать, — оно предпочитает принуждение. Убеждение — метод неудобный и его результаты ненадежны. Испанец св. Доминик сказал еретикам: «В течение многих лет я тщетно убеждал вас — мягкостью поучений, наставляя вас молитвами и слезами. Но, как говорит поговорка моей родины, если молитва не помогает, поможет битье. Мы поднимаем на вас принцев и прелатов, которые — увы! — вооружают народы и царства против этой страны... Удары помогут там, где благословение и милосердие оказались беспомощны» [36].

87.

Утверждение, что массовое движение нельзя остановить силой, не совсем точно. Силой можно остановить и раздавить даже самое мощное движение. Но для этого (128:) сила должна быть жестокой и неистовой. И вот тут-то и необходима вера, ибо безжалостное и упорное преследование может проистекать только из фанатичного убеждения. «Всякий акт насилия, не опирающийся на крепкую духовную основу, не имеет твердости и полон колебаний. У него нет крепости, которая возможна только при фанатичной точке зрения» [37]. Терроризм, опирающийся на личную жестокость, не идет далеко и не длится долго. Такой террор имеет спорадический характер и зависит от личных настроений и колебаний. «Но как только насилие ослабевает и начинает чередоваться с терпимостью, доктрина, против которой это насилие направлено, будет всякий раз расти и извлекать новые выгоды из каждого преследования» [38]. Священный террор беспределен и никогда не слабеет.

Таким образом, очевидно, что мы нуждаемся в пламенной вере не только для сопротивления насилию [39], но и для применения насилия.

88.

Откуда появляется желание обращать в свою веру других?

Сила убеждения не есть главный фактор, заставляющий движение распространять свою веру на все страны света: «религии большой интенсивности часто ограничивают себя сами — они разрушают или, в лучшем случае, осуждают все чужое» [40]. Импульс обращать в свою веру не вытекает из переизбытка сил, которые, по словам Бэкона, «подобно могучему потоку неизбежно превратятся в наводнение» [41]. Миссионерское рвение, по сути, выражает глубокое опасение, какое-то упорное чувство недостаточности. Обращение в свою веру является скорее страстными поисками чего-то еще не найденного, чем желанием подарить миру нечто, что мы уже имеем. Это поиски окончательного и неопровержимого (129:) доказательства того, что наша истина является действительно единственной. Фанатик, обращающий других в веру, укрепляет этим и свою веру. Вера, к догматам которой легко придраться, особенно активна в обращении других. Сомнительно, чтобы движение, не основанное на какой-либо невероятной иррациональной догме, могло настойчиво стремиться к тому, чтобы «либо привлечь людей, либо разрушить мир». Похоже на то, что движение с большими внутренними противоречиями между теорией и практикой, т. е. с сильным чувством вины, будет больше стараться навязывать свою веру другим. Чем меньше коммунизм окажется подходящим для России, чем больше советские вожди будут идти на компромисс и разбавлять свою первоначальную веру, — тем более наглыми и вызывающими будут их нападки на неверующий, по их мнению, мир. Рабовладельцы Юга стали более агрессивными в распространении своего образа жизни, когда стало ясно, что их позиции в современном мире обречены. Если бы частное предпринимательство, основанное на личной собственности, превратилось в «священное дело», это было бы явным признаком, что все его преимущества перестали быть очевидными, а оно перестало быть выгодным.

Страсти обращать людей в свою веру и господствовать над миром являются, пожалуй, симптомом серьезного внутреннего недостатка движения. И апостолы и конкистадоры, как и беженцы, отправлявшиеся в далекую страну, — все они, по сути дела, бежали от обреченности у себя дома. И в самом деле, как часто эти три категории людей встречаются, перемешиваются и меняются ролями.

Руководство.

89.

Как бы значительна ни была роль руководства в массовом движении, но нет сомнения, что сам вождь не (130:) может создать условий, делающих движение возможным. Он не может, как волшебник, создать движение из ничего. До появления движения и вождя должно существовать страстное желание следовать и подчиняться и активное недовольство существующим порядком. Если эти условия еще недостаточно созрели, то потенциальный вождь, как бы он одарен ни был, и его «священное дело», каким бы оно великим ни было, останутся без последователей. Первая мировая война и ее последствия подготовили почву для подъема большевистского, фашистского и нацистского движений. Если бы война была предотвращена или отложена лет на 10-20, то судьба Ленина, Муссолини и Гитлера не отличалась бы от судьбы блестящих интриганов и агитаторов XIX века, которым не удалось развить частые беспорядки и кризисы того времени в массовые движения. Чего-то недоставало. Европейские массы, вплоть до катастрофических событий первой мировой воины, не особенно отчаивались в своем настоящем и потому не были склонны жертвовать им ради новой жизни и нового мира. Даже вожди националистов того времени, имевшие больший успех, чем революционные вожди, не сумели превратить национализм во всеобщее «священное дело», которым стал национализм позднее. Воинствующий национализм и воинствующая революционность оказались современниками.

В Великобритании вождь тоже должен был ждать, пока время не созрело и он смог бы играть свою роль. В 1930-е годы потенциальный вождь — Черчилль был известен всем, к его голосу прислушивались, но не было кому следовать за ним. И только когда над Англией разразилась беда, потрясшая страну до основания, когда жизнь независимого гражданина была поставлена под угрозу, — только тогда Черчилль стал вождем.

Период закулисного ожидания, часто весьма долгий, характерен для всех больших вождей, появление (131:) которых на сцене кажется нам решающим моментом в процессе массовых движений. Происшествия и деятельность других людей подготовляют декорации на сцене, прежде чем появится вождь и начнет исполнять свою роль. «Руководитель в исторический день кажется лишь последним происшествием в целой серии» [42].

90.

Когда декорации на сцене установлены, то появление выдающегося вождя необходимо. Без него никакого движения быть не может. Созревшее время не вызовет автоматически движения; ни выборы, ни законы, ни административные учреждения родить движения не могут. Только Ленин заставил события войти в русло большевистской революции. Если бы он умер в Швейцарии или на пути в Россию в 1917 году, другие видные большевики, почти наверно, вошли бы в коалиционное правительство. В результате в России была бы более или менее либеральная республика, управляемая главным образом буржуазией. Что касается Муссолини и Гитлера, доказательства еще более убедительны: без них не было бы ни фашистского, ни нацистского движений.

События в Англии также доказывают, что для кристаллизации массового движения необходим одаренный вождь [43]. Подлинный вождь — социалистический Черчилль! — во главе Рабочего правительства, провел бы коренные реформы национализации не в серой обстановке недраматических социалистических ограничений, а в распаленной атмосфере массового движения. Он дал бы британскому рабочему роль героического производителя или пионера подлинно научной промышленности. Он заставил бы британцев почувствовать, что главная их задача — показать всему свету (Америке и России в особенности), что может сделать по-настоящему цивилизованная нация при современных методах (132:) производства, когда эта нация свободна от неразберихи, расточительства и жадности капиталистического управления и от византизма, варварства и невежества большевистской бюрократии. Он знал бы, как вселить в британский народ такую же гордость и надежду, какие поддерживали его в самые мрачные дни войны.

Нужна железная воля, смелость и дальновидность выдающегося вождя, чтобы мобилизовать и соединить существующие точки зрения и импульс в коллективную энергию массового движения. Вождь воплощает в себе правоту веры, величие, а также вызов власти. Он находит слова для выражения накопленных в душах обид и находит оправдание для неудовлетворенных. Он рисует картину необыкновенного будущего для того, чтобы оправдать жертву кратковременному настоящему. Он подготавливает мировой спектакль, необходимый для самопожертвования и объединенного действия. Он вызывает энтузиазм общения — чувство освобождения от мелочного и бессильного личного существования.

Какие таланты нужны для роли вождя?

Исключительный ум, благородство и оригинальность характера, по-видимому, не необходимы и, возможно, даже нежелательны. Главные требования, очевидно, следующие: смелость и восторг полного неповиновения, железная воля; фанатичная убежденность в том, что ему известна единственная истина, вера в свое призвание и свое счастье; способность страстно ненавидеть; презрение к настоящему; понимание людей; любовь к символам (представлениям и церемониям); безмерная наглость, проявляющаяся в игнорировании последовательности и справедливости; сознание, что глубочайшее желание приверженцев — это неутолимое желание общения; умение привлечь и удерживать группу преданных и способных помощников. Последнее — одна из самых необходимых и неуловимых черт. Свои почти (133:) сверхъестественные силы вождь проявляет не столько в его властвовании над массами и влиянии, сколько в умении очаровывать небольшую группу способных людей и господствовать над нею. Люди этой небольшой группы помощников вождя должны быть бесстрашны, горды, умны и искусны в организации и ведении мероприятий большого масштаба; вместе с тем они обязаны беспрекословно подчиняться воле вождя и радоваться, получая от этого подчинения вдохновение и энергию.

Не все перечисленные качества одинаково необходимы вождю массового движения. По-видимому, наиболее решающие — смелость, фанатичная вера в свое «священное дело», сознание важности коллективного духа и, самое важное, умение вызвать горячую преданность группы способных помощников. Недостаток Троцкого как вождя был тот, что он не создал или не мог создать аппарат способных и преданных помощников. Он не вызывал личных симпатий, а если вызывал, то не мог удержать их. Дополнительным его недостатком являлось неискоренимое уважение к личности, особенно творческой. Он не был убежден в грешности и бесплодности существования независимой личности и не постиг всей важности чувства общности для массового движения. Сун Ятсен «привлекал к себе... невероятно много способных и преданных последователей, зажигая их воображение своими мыслями о новом Китае и вызывая у них преданность и самопожертвование» [44]. В отличие от него Чан Кайши не хватает, по-видимому, самых необходимых качеств вождя массового движения. Вот де Голль, несомненно, — человек будущего. Вожди коммунистических партий вне России со своим раболепством перед Сталиным и Политбюро не могут быть причислены к подлинным вождям: они способные помощники. Если коммунизм хочет стать эффективным движением в какой-либо западной стране в настоящее время, то должно (134:) произойти одно из двух противоположных явлений: личность Сталина следует сделать живой и близкой, чтобы она могла действовать как катализатор, или местная компартия должна освободиться от России и, по принципу Тито, щеголять вызовом капитализму и сталинизму. Если бы Ленин был только эмиссаром вождя и Политбюро, находящихся где-то в далекой стране, очень сомнительно, — оказал ли бы он судьбоносное влияние на ход событий в России.

91.

Незрелые идеи многих современных вождей преуспевающих массовых движений приводят к заключению, что известная доля незрелости, отсутствие тонкости ума являются качествами руководства. Однако не умственная грубость Эме Макферсона или Гитлера привлекла и удержала их последователей, а бесконечная самоуверенность этих вождей, которая побудила их провозглашать свои нелепые идеи. Будь на их месте действительно мудрый вождь, который поступал бы соответственно своей мудрости, он имел бы такой же шанс на успех. По-видимому, качество идей играет небольшую роль в руководстве массовыми движениями. Значение имеют: величественный жест, полное пренебрежение к мнению других, единоличный вызов миру.

Для того чтобы успешно руководить, необходимо и некоторое шарлатанство. Без преднамеренного искажения фактов массовое движение существовать не может. Никакие реальные серьезные преимущества движения не могут удерживать последователей движения, делать их горячими и на смерть преданными движению. Вождь должен быть практичным и реалистичным, но говорить он должен языком провидца и идеалиста.

Оригинальность, как уже было сказано, не является необходимым качеством руководителя массового (135:) движения. Одна из самых поразительных черт вождя преуспевающего движения — его готовность подражать: другу и врагу, образцам прошлого и образцам настоящего. Смелость, необходимая такому типу вождя, состоит из небоязни подражать и из решимости бросить вызов всему миру. Большие способности к подражанию и настойчивое следование образцу для подражания, может быть, и являются ключом к карьере любого героя. Чрезмерная способность подражать свидетельствует о том, что герой не является вполне развитой личностью. В нем много зачаточного и подавленного. Сила его — в слепоте и в концентрации на одной цели.

92.

Полное самоподчинение — необходимая предпосылка для достижения единства и самопожертвования. Для такой капитуляции нет, наверно, более короткого пути, как слепое повиновение. Когда Сталин принуждает ученых, писателей, художников ползать на животах и отказываться от собственного мышления, чувства красоты и моральных понятий, — делает это он не из садизма, а провозглашает слепое повиновение высшей добродетелью. Все массовые движения считают слепое повиновение одной из наивысших добродетелей и ставят его на один уровень с верой: «Общее согласие требует не только соответственного слияния в единой вере, но и полного подчинения и послушания воле церкви и римскому папе, как самому Богу» [45]. Повиновение — это не только первый закон Бога, но и первый принцип революционной партии и горячего национализма. «Не спрашивай — почему?» — тот, кто следует этому принципу, считается человеком сильным и благородным.

Беспорядок, кровопролитие, разрушение отмечают путь растущего, массового движения и заставляют нас считать последователей движения по натуре людьми (136:) буйными и непослушными закону. На самом деле массовые зверства не всегда результат индивидуального беззакония. Агрессивные личности настроены обычно против объединенных действий. Такие личности предпочитают действовать сами и для себя. Они осваивают новые земли или становятся авантюристами. Истиннове-рующий, как бы ни были его действия буйны и насильственны, в основном человек послушный и покорный. Новообращенные христиане, напавшие на университет в Александрии и линчевавшие там профессоров, заподозренных в ереси, были покорными членами единой церкви. Коммунист — активный участник уличных беспорядков — раболепный член партии. Японские и нацистские задиры и буяны были самыми дисциплинированными людьми, каких только знал свет. У нас в Америке работодатель часто находит в фанатике-расисте, склонном к массовому насилию, послушного и смирного рабочего, а в армии такой человек — особенно дисциплинированный солдат.

93.

Люди, влачащие бесплодное, неустойчивое существование, повинуются охотнее, чем люди самостоятельные и уверенные. Неудовлетворенных людей свобода от личной ответственности привлекает больше, чем свобода от запретов. Они охотно отдают свою независимость за свободу от собственной воли, от самостоятельных решений, от ответственности за неизбежные неудачи. Они охотно отказываются от права распоряжаться своей жизнью в пользу тех, кто планирует, командует и всю ответственность берет на себя. Более того, идеал неудовлетворенных — равенство всех перед верховным вождем.

Во время таких бедствий, как кризисы, наводнения, землетрясения, эпидемии, депрессии, войны, усилия отдельной личности бесполезны, и люди всех типов и (137:) категорий готовы повиноваться и следовать за вождем. Тогда послушание является единственной твердой опорой в хаотическом повседневном существовании.

94.

Вероятно, из неудовлетворенных выходят самые стойкие последователи движений. Замечательно, что при объединенном усилии самые несамостоятельные по характеру люди менее других падают духом при поражениях. Они присоединяются к другим в общем деле не столько для успеха дорогого им предприятия, сколько для того, чтобы избежать личной ответственности в случае неудачи. Даже терпя неудачу, общее дело скрывает их личные недостатки, т. е. то, чего они больше всего боятся. Вера их остается нетронутой, и они страстно желают проделать новую попытку.

Неудовлетворенные следуют за вождем не столько потому, что они верят, что он ведет их в обетованную землю, сколько потому, что они как бы чувствуют, что он ведет их прочь от их нелюбимых «я». Отдача себя вождю — это не средство для достижения цели, а исполнение желания. Куда их ведут — дело второстепенное.

95.

Вероятно, имеется существенная разница между вождем массового движения и вождем в свободном обществе. В более или менее свободном обществе вождь может удержать свою власть над народом, только если он слепо верит в мудрость и доброту народа. Второсортный вождь, проникнутый этой верой, продержится дольше, чем первосортный вождь, лишенный такой веры. Это значит, что в свободном обществе вождь следует за народом даже тогда, когда он ведет народ. Он должен, как сказал кто-то, угадать, куда идет народ, чтобы вести его. Если вождь в свободном обществе начинает презирать (138:) народ, то рано или поздно он начинает действовать по гибельной для него теории, что все люди дураки, и в конце концов терпит поражение. Совсем иначе обстоит дело там, где вождь может пользоваться жестокостью и насилием. Там, где вождь может требовать слепого повиновения, как, например, в массовом движении, — он может действовать по безошибочной теории, что все люди трусы, и, поступая с ними соответственно, получит нужный для себя результат.

Одна из причин того, что коммунистические лидеры не имеют успеха в наших американских профсоюзах, заключается в том, что они, следуя генеральной линии партии и применяя ее тактику, поступают как вожди массовых движений и применяют их тактику в организациях, состоящих из свободных людей.

Действие.

96.

Действие объединяет. Настоящее действие у такого человека, как строитель, солдат, спортсмен и даже ученый, имеет меньше индивидуальных черт, чем у мыслителя или у человека, чья творческая способность рождается от общения с самим собою. У людей, живущих по поговорке «волка ноги кормят», очень многое обречено на застой. Человеку, не снявшему пальто, драться неудобно, — так и в жизни: для действия надо «скинуть» свое неудобное «я». Активный народ всегда склонен к однообразию. Сомнительно, чтобы без действия такого огромного масштаба, как освоение целого континента, наша нация эмигрантов могла бы достигнуть в такой короткий срок своей потрясающей однородности. Тот, кто прибыл в эту страну, чтобы «делать деньги», быстрее и полнее американизировался, чем тот, кто приехал сюда с целью осуществить какой-нибудь высокий идеал. Люди первой (139:) категории сразу же почувствовали родство с миллионами, захваченными тем же делом. Это было как бы их присоединение к братству. Они быстро поняли, что для успеха нужно смешаться с другими, действовать как все, говорить на их общем языке и играть по принятым правилам. Но сумасшедшая гонка, в которую они включились, мешала развитию их личности, так что, если бы и хотели, они не могли бы сопротивляться влиянию новой среды [46]. Те, кто прибыл в эту страну для осуществления какого-нибудь своего идеала (свободы, справедливости, равенства) измеряли окружающую действительность мерками своего идеала и находили ее дефектной. Они чувствовали себя выше и неизбежно изолировали себя от новой среды.

97.

Люди мысли редко дружно работают вместе, тогда как между людьми дела легко устанавливается товарищество. Бригадная, совместная работа редко встречается на предприятиях умственного или художественного труда, но почти неизбежна для людей дела. Крик: «Будем строить себе город и башню» [47] — типичный призыв к объединенному действию. Коммунистический комиссар в промышленности имеет, пожалуй, больше общего с капиталистическим промышленным деятелем, чем с коммунистическим теоретиком. Подлинный интернационал — это интернационал людей дела.

98.

Все массовые движения пользуются активным действием как средством для объединения. Конфликты, которые массовое движение находит и создает, служат не только для поражения врагов, но и для того, чтобы лишить своих последователей их характерной индивидуальности, чтобы они полнее растворились в (140:) коллективной среде. Освоение целины, строительство городов, новые открытия, промышленные гигантские стройки — все служит той же цели. Даже простое хождение строем может объединять: нацисты широко пользовались этим нелепым вариантом объединения. Герман Раушнинг, считавший вначале вечное марширование бессмысленной тратой времени и энергии, позднее признал его тонкий эффект. «Марширование в строю рассеивает мысли у людей, оно убивает мысль. Марширование приканчивает индивидуальность» [48].

Неудовлетворенные всегда отзываются на зов массового движения, потому что в его действии видят средство от всего, что их мучит. Действие массового движения приносит самозабвение и дает им целеустремленность и чувство собственного достоинства. Действительно, похоже, что неудовлетворенность происходит главным образом от невозможности действовать и что наиболее остро неудовлетворенные — это те люди, которые по своим талантам и характеру идеально созданы для деятельной жизни, а обстоятельства заставляют их прозябать в бездействии. Как иначе объяснить тот поразительный факт, что Ленины, Троцкие, Муссолини и гитлеры, потратившие лучшую часть своих жизней на разговоры до упаду в кафе и на митингах, вдруг проявляют себя как самые способные и настойчивые деятели своего времени?

99.

Вера организует и снаряжает душу человека для действия. Обладание одной единственной истиной, отсутствие сомнений в своей правоте, чувство поддержки таинственной силы, — будь то Бог, судьба или исторический закон, уверенность, что противники твои — исчадие зла и должны быть сокрушены, радость от самоотречения и собственной преданности делу, — таковы замечательные качества для решительных и безжалостных действий на (141:) любом поприще. Этими качествами обычно обладали распевающие псалмы солдаты, осваиватели новых земель, предприимчивые купцы и даже спортсмены. Революционный и националистический энтузиазм имеет такой же эффект: он способен обратить серых, инертных людей в бойцов и строителей. Это еще одна причина кажущейся необходимости массового движения при модернизации отсталых и застывших стран.

Однако необыкновенная способность истинноверующего к деятельной жизни может быть и опасной, а не только полезной для массового движения. Открывая широкое поле для лихорадочной деятельности своих последователей, массовое движение может ускорить свой собственный конец. Действие, сопровождаемое успехом, имеет тенденцию становиться самоцелью. Всю энергию и энтузиазм оно направляет в свои собственные каналы. Вера в «священное дело» перестает быть высшей целью и становится простым смазочным материалом для машины действия. Истинноверующий, преуспевающий во всем, что он делает, становится уверенным в себе и примиряется сам с собой и с настоящим. Он перестает видеть единственное спасение для себя в растворении в едином коллективе, становясь безличной частицей без собственной воли, без своего суждения и без собственной ответственности. Он начинает искать и находит спасение в действии, показывая всем, на что он способен, и доказывая свое превосходство. Действие не ведет его к развитию способностей, но он легко и быстро находит в нем самооправдание. Если он продолжает держаться за свою веру, то только для того, чтобы подкрепить уверенность в себе и закрепить свой успех. Таким образом, постоянные успехи действий становятся губительными для самого духа коллективности. Привыкшие к действию люди, вероятно, наименее религиозны, наименее революционны и менее всего шовинисты. Социальная устойчивость, (142:) политическая и религиозная терпимость англосаксонских народов частично объясняются их волей к действию, их умением и возможностями действовать. Действие заменяло им массовое движение.

Конечно, есть постоянная опасность, что если пути к действию окажутся закрытыми жестокой депрессией или поражением на войне, то последовавшее за этим отчаяние будет, возможно, настолько сильным, что почти всякое массовое движение найдет подготовленную почву для своего распространения. Взрывоопасную обстановку в Германии после первой мировой войны можно частично объяснить бездеятельностью, навязанной народу, прекрасно сознававшему свою способность к действию. А Гитлер дал ему массовое движение. И, что было, вероятно, более важно, открыл перед немцами неограниченные возможности для напряженного, постоянного и грандиозного действия. Неудивительно, что они приветствовали его как своего спасителя.

Подозрительность.

100.

Как мы видели, неудовлетворенный ум выделяет некую горькую смесь, состоящую главным образом из страха и злой воли, но действующую все-таки как замечательное вещество для цементирования единого целого из озлобленных и недовольных. Одной из составных частей этой горькой смеси является подозрительность, которая тоже может действовать как объединяющий элемент.

Сознание своих собственных недостатков склоняет неудовлетворенных людей видеть в других недоброжелательность и низость. Презрение к себе, как бы смутно оно ни было, обостряет наше зрение в отношении недостатков других. Мы стараемся обычно открыть у других те же самые недостатки, какие скрываем в себе. Вот (143:) почему, когда неудовлетворенные соединяются в массовом движении, окружающая атмосфера насыщается подозрительностью. Идет повальное подглядывание и шпионаж, беспрестанная слежка за другими и напряженное сознание, что и за тобой следят. Удивительно, что такое патологическое недоверие в рядах движения ведет не к расколу, а к строгому единству в поведении последователей движения. Истинноверующий, зная, что за ним следят, старается избегать подозрения, горячо исполняет предписываемые правила поведения и так же горячо придерживается установленных мнений. Строгая ортодоксальность — результат горячей веры и взаимной подозрительности. Массовое движение широко пользуется подозрительностью в работе своих аппаратов власти. Рядовым членам нацистской партии давали чувствовать, что они находятся под постоянным наблюдением, их держали в состоянии страха и напряженной совести [49]. Страх перед соседями, друзьями, даже родственниками — общее правило для всех массовых движений. Для поддержания всеобщей подозрительности время от времени умышленно обвиняются и приносятся в жертву ни в чем неповинные люди. Оппозиционеров всех видов сваливают в одну кучу с внешним врагом и тем самым тоже обостряют подозрительность. Враг — этот дьявол каждого массового движения — вездесущ. Он ведет свои происки вне рядов и среди истинноверующих. Его голос звучит из уст раскольников, уклонисты — его подручные. Когда что-нибудь в движении идет не гладко, — это дело рук врага. Священный долг истинноверующего — быть бдительным, т. е. подозрительным. Истинноверующий обязан постоянно и везде искать диверсантов, шпионов, предателей.

101.

Коллективное единство — не результат братской любви истинноверующих друг к другу. Истинноверующий (144:) предан единому целому — церкви, партии, нации, а не другому истинноверующему. Подлинная преданность между людьми возможна только в свободном, даже относительно свободном обществе. Как Авраам, чтобы доказать свою преданность Иегове, должен был быть готовым принести в жертву своего единственного сына, так и фанатичный нацист или коммунист должен быть готов принести в жертву своих родственников, друзей, чтобы доказать свою полную преданность «священному делу». Активное массовое движение смотрит на личные связи — кровные или дружественные как на помеху своей коллективной сплоченности. Таким образом, всеобщая подозрительность в рядах массового движения не только совместима с мощью коллектива, но, можно сказать, является почти обязательным предварительным условием этой мощи. «Люди строгих убеждений и сильных страстей, объединяясь, следят друг за другом с подозрительностью и в этом получают силу, так как взаимная подозрительность создает взаимный страх и связывает их как бы железными цепями, и служит профилактикой против дезертирства, а также укрепляет каждого в момент слабости» [50].

Частью грандиозности истинного массового движения и прославляемого им самопожертвования является принесение в жертву некоторых наших природных нравственных принципов. «Усердие наше может делать чудеса, когда оно совпадает с нашей ненавистью, жестокостью, честолюбием, жадностью, склонностью все ругать и бунтовать» [51].

Результаты объединения.

102.

Завершившееся объединение — путем ли добровольного согласия, или путем убеждения или принуждения, (145:) или по необходимости, или по привычке, а то и по нескольким из этих причин, вместе взятым, — имеет тенденцию развивать и усиливать склонности и взгляды, способствующие единству. Мы уже видели, что объединение усиливает чувство ненависти (раздел 77) и способность к подражанию (раздел 82). Верно и то, что коллективизированная личность более легковерна и более послушна, чем потенциальный истинноверующий, остающийся независимой частной личностью. Хотя руководство коллектива обычно поддерживает ненависть в состоянии белого каления, поощряет подражание, воспитывает послушание, но объединение само по себе, без манипуляций руководства, усиливает реакции всех объединяющих элементов.

На первый взгляд, это кажется невероятным фактом. Мы видели, что наиболее объединяющие элементы берут свое начало в отказе неудовлетворенной личности от своего ненавистного «я» и от своих безнадежных позиций. Но дело в том, что истинноверующий, полностью слившийся с единым коллективом, уже не есть неудовлетворенная личность. Он нашел себе новую личность и новую жизнь. Теперь он один из избранных, поддерживаемый и защищенный непобедимыми силами — он предназначен унаследовать землю. И хотя состояние его ума прямо противоположно состоянию ума неудовлетворенного, все-таки в нем со все возрастающей силой проявляются все реакции, которые являются симптомами внутреннего напряжения и внутренней неуверенности. Что происходит с объединенной личностью? Объединение скорее процесс вычитания, а не сложения. Для того, чтобы слиться с коллективом, человек должен лишиться своей индивидуальности и своих особенностей. Он должен быть лишен свободы выбора и независимости суждения. Многие его естественные наклонности и импульсы должны быть подавлены или (146:) притуплены. Все это — акты уменьшения. Элементы, которые ему придаются в коллективе — вера, надежда, гордость, уверенность, — по своему происхождению отрицательные. Экзальтация — возбуждение истинно-верующего — не из запасов сил и мудрости, а от чувства освобождения: он был освобожден от бессмысленной тяжести самостоятельного существования. «Мы, немцы, так счастливы: мы свободны от свободы» [52]. Счастье это и мужество произошли оттого, что он перестал быть самим собой. Нападки его больше не трогают. Сила его выдержки, когда он попадает во власть беспощадного врага или стоит перед лицом нестерпимых обстоятельств, превосходит стойкость самостоятельной личности. Но эта стойкость зависит от жизненности связей между ним и коллективом. Пока он чувствует себя частью целого и ничем больше, он бессмертен и нетленен. Поэтому его пылкость и фанатизм зависят от связи с коллективом. Его стремление к предельному единству сильнее смутного желания неудовлетворенного бежать от самого себя. Неудовлетворенный человек имеет все же выбор: он может найти новую жизнь, не только превратившись в часть коллектива, но и путем перемены среды или же окунувшись с головой в какое-нибудь захватывающее предприятие. Коллективизированный человек этого выбора не имеет. Он должен держаться за коллектив или, подобно опавшему листу, вянуть и засыхать. Сомнительно, чтобы отлученный от церкви священник, исключенный из партии коммунист или ренегат-шовинист могли бы когда-либо найти душевный покой в самостоятельной жизни. На собственных ногах они стоять не могут и должны припасть к новому «священному делу», пристать к новой группе.

Истинноверующий обречен на неполноценность, на отсутствие твердой почвы под ногами. (147:)

103.

Интересно отметить те средства, какими массовое движение усиливает и закрепляет индивидуальную неполноценность. Превознося догму выше разума, движение мешает уму отдельной личности стать самостоятельным. Централизованная экономика поддерживает экономическую зависимость тем, что намеренно создает нехватки самого необходимого. Социальной независимости мешает перенаселение в домах и коммунальных квартирах, а также обязательные общественные нагрузки. Безжалостная цензура литературы, искусства, музыки, наук не дает самостоятельно жить даже немногочисленным творческим личностям. Внедряемая и вколачиваемая преданность — церкви, партии, родине, вождю — и вера тоже закрепляют неполноценность личности. Ибо любая преданность отнимает что-то у человека.

Таким образом, люди, выросшие в атмосфере массового движения, становятся неполноценными, зависимыми существами, даже если от природы они созданы для самостоятельной жизни. Хотя они не знают неудовлетворенности и обиды, все-таки и у них проявляются особенности людей, желающих потерять себя и освободиться от существования, непоправимо испорченного. (148:)

Часть четвертая. Начало и конец.

Глава XV. Люди слова.

104.

Массовое движение обычно не появляется до тех пор, пока не дискредитирован, не опорочен существующий порядок. Дискредитация эта не присходит автоматически, в результате грубых ошибок и злоупотреблений власть имущих, а является результатом преднамеренной работы недовольных «людей слова». Там, где «людей слова» нет или где они не проявляют недовольства, существующий порядок, даже несостоятельный и отравленный коррупцией, может долго сохраняться, пока не разрушится и не падет сам по себе. С другой стороны, безусловно ценный и энергичный строй может быть сметен, если он не добьется преданности небольшого меньшинства «людей слова» [53].

В разделах 83 и 86 показано, что реализация и сохранение массового движения зависят от насилия. Народившееся массовое движение — явление жестокое, и управляется оно безжалостными фанатиками, пользующимися словом только для того, чтобы придать видимость добровольности и согласия тому, что в действительности достигнуто насилием. Но фанатики эти взяться за дело и принять на себя руководство могут только после того, как существующий порядок дискредитирован и лишился поддержки широких народных масс. Эта предварительная работа, т. е. подрыв существующего порядка, а также ознакомление масс с идеей перемены и создание в стране атмосферы, благоприятной для новой веры, — могут быть проведены только «людьми слова», прежде всего общепризнанными говорунами и писателями. Пока существующий порядок функционирует более или менее исправно, массы в основном остаются (150:) консервативными. Они могут думать о реформах, но не о полной перемене. Фанатичный экстремист, как бы он хорошо ни говорил, в глазах масс — опасный или непрактичный человек, предатель, а то и сумасшедший. Массы его и слушать не хотят. Даже Ленин признавал, что там, где почва для коммунистов не подготовлена, — им «трудно подойти к массам... и добиться внимания масс» [54]. Ко всему, власть, даже слабая и терпимая, будет определенно сильно реагировать на яростные призывы фанатика и может из его деятельности извлечь для себя новые силы.

Совсем иная картина получается с типичным «человеком слова». Массы его слушают, так как знают, что его слова, как бы они ни были своевременны, не могут дать немедленных результатов. Власть или игнорирует его, или с помощью мягких методов надевает на него намордник. Таким образом «человек слова» незаметно подрывает существующий порядок, опорочивает власть имущих, ослабляет установленные взгляды, подрывает авторитеты — в общем, подготавливает обстановку для появления массового движения.

Различие между «людьми слова», фанатиками и «людьми действия» — условное, оно описывается в следующих разделах. Такие люди, как Ганди и Троцкий, оказываются вначале «непрактичными людьми слова», а потом обнаруживают исключительные административные и полководческие таланты. Магомет начал как «человек слова», а потом превратился в неукротимого фанатика и наконец проявил свой изумительный практический ум. Фанатик Ленин был несравненным «человеком слова» и несравненным «человеком действия». Классификация эта нужна для понимания, что почва для массового движения подготавливается лучше всего «людьми слова». Выращивание движения требует характера и качеств фанатика, а закрепление движения — дело главным образом практиков, «людей действия». (151:)

Появление небольшого меньшинства, состоящего из «людей слова» там, где его раньше не было, — уже явно революционный шаг. Западные державы, совсем того не желая, косвенным образом помогли рождению массовых движений в Азии тем, что возбудили там против себя недовольство и создали своей филантропической деятельностью по просвещению меньшинства «людей слова». Многие революционные вожди Индии, Китая, Индонезии получили образование в консервативных учебных заведениях Запада. Американский колледж в Бейруте, руководимый и содержащийся консервативными американцами, на деле — школа революционеров в неграмотном арабском мире. Несомненно, что и богобоязненные учителя миссионерской школы в Китае тоже попали в число тех, кто подготовил почву для китайской революции.

105.

«Люди слова» бывают разных типов: священники, писцы, пророки, писатели, художники, профессора, студенты, вообще интеллигенция. Там, где чтение и письмо — трудное искусство, например в Китае, простая грамотность уже дает право на звание «человека слова». Так было и в Древнем Египте, где искусство иероглифов было монополией немногих.

Для «людей слова» всех родов характерна жажда всеобщего признания, которая определяет их отношение к существующему порядку. Наполеон сказал: «Тщеславие сделало Революцию, свобода была только предлогом». По-видимому, внутри каждого интеллигента, будь он человеком творческим или нетворческим, находится некая неизлечимая неуверенность. Даже самые одаренные и плодовитые люди сомневаются в своей ценности и каждый день должны искать новых доказательств. Сказанное Ремюза о Тьере, пожалуй, применимо к (152:) большинству «людей слова». «У него гораздо больше тщеславия, чем честолюбия, и он предпочитает уважение покорности; он предпочитает власти ее видимость. Спрашивайте постоянно у него совета, а потом делайте, как вам угодно. Он обратит больше внимания на ваше почтительное к нему обращение, чем на ваши действия» [55].

В карьере почти каждого, даже щепетильного «человека слова», появляется момент, когда почтительный или примирительный жест со стороны власть имущих может привлечь его на их сторону. В известный период своей жизни многие «люди слова» готовы стать оппортунистами и придворными. Сам Иисус не стал бы, может быть, проповедовать свое учение, если бы фарисеи приняли Его к себе, назвали бы Его Учителем и слушали Его с почтением. Если бы Лютера в подходящий момент сделали епископом, очень возможно, что это охладило бы пыл и Лютера, и всей Реформации. Молодого Карла Маркса, наверно, можно было привлечь на сторону Пруссии, если бы ему дали титул и ответственный пост в правительстве; то же — и Лассаля, если бы он получил титул и придворный мундир. Но, с другой стороны, как только «человек слова» определит свою философию и свою программу, он начинает их отстаивать тверже, а сам становится менее восприимчив к лести и заманиванию.

Как бы настойчиво ни выдавал себя протестующий «человек слова» за защитника угнетенных и оскорбленных, на самом деле он движим мотивами личного характера (за очень немногими исключениями). Его сострадание к другим исходит из его личной ненависти ко власть имущим [56]. «Только немногие, исключительно редкие люди питают к человечеству тот вид любви, который делает их не способными терпеть общую массу зла и страданий, не обращая никакого внимания на последствия их личной жизни» [57]. Это подтверждает со страстной убежденностью, Торо: «Я убежден, что то, что так удручает реформиста — (153:) совсем не его сострадание к собратьям, а его личная боль — даже если он самый святой из всех святых; и будь это исправлено, он бросит своих великодушных братьев без малейшего сожаления» [58]. Как только «человек слова» получает признание со стороны власть имущих, он обычно находит высокопарные доводы для того, чтобы стать на сторону сильных против слабых. Лютер, вначале бросивший вызов господствующей церкви и сочувственно говоривший о «бедном, простом, не знатном народе» [59], позже, когда объединился с германскими князьками, провозгласил: «Бог предпочел бы существование правительства, даже самого дурного, чем позволить толпе буйствовать, как бы она ни была при этом права» [60]. Бёрк, которому покровительствовали лорды и знать, говорил о «свинской черни» и рекомендовал бедным «терпение, труд, бережливость и религию» [61]. Избалованные славой и лестью «люди слова» в большевистской России, как раньше в нацистской Германии, не чувствуют потребности стать на сторону преследуемых и терроризованных против безжалостных вождей и их секретной полиции.

106.

Когда основы власти разрушены, но она продолжает существовать, это значит, что общество не имеет образованного слоя или между властью и «людьми слова» установился тесный союз. Там, где все ученые — священнослужители, церковь неприступна; а там, где ученые — служащие или где образование дает человеку высокое положение в обществе, — существующий порядок обычно свободен от широкой критики и протеста.

Католическая церковь в X веке при папе Иоанне XII пережила самые тяжелые времена: тогда она была гораздо больше отравлена коррупцией и более неуспешной, чем во времена Реформации. Но в X веке все ученые люди были священнослужителями, тогда как в XV веке (154:) в результате изобретения печатной машины и бумаги образование перестало быть монополией церкви. Авангард Реформации составили светские гуманисты. Ученые же, связанные с церковью, или ученые, пользовавшиеся покровительством пап, как, например, в Испании, «в основном относились терпимо к существовавшему порядку, в том числе и к злоупотреблениям церкви, и в общем им было безразлично, как долго подлое стадо будет пребывать в темном суеверии, соответствующем положению этого стада» [62].

Устойчивость Китайской империи, как и Древнего Египта, объясняется тесным союзом между правящей бюрократией и учеными. Любопытно, что Тайпинское восстание — единственное серьезное массовое движение в Китае во времена империи — было поднято молодым ученым, несколько раз провалившимся на государственном экзамене на высшее звание мандарина [63].

Долгое существование Римской империи до некоторой степени обязано тесному сотрудничеству римских правителей с греческими «людьми слова». Побежденные греки чувствовали, что они передали законы и цивилизацию своим завоевателям. Тяжело читать, как развратного урода Нерона, без конца твердившего о своем безграничном восхищении Элладой, истерически приветствовали греки во время его приезда в Грецию в 67 году по Р. X . Они встречали его от всего сердца, принимая за друга, интеллектуала и артиста: «чтобы доставить ему удовольствие, в один год были сыграны все игры. Все города прислали ему призы и трофеи своих состязаний. Комитеты ожидали его, упрашивали приехать в их города, чтобы там петь» [64]. Нерон, в свою очередь, на Истминских играх даровал грекам привилегии и провозгласил свободу Греции.

В своем «Изучении истории» профессор Арнольд Тойнби цитирует латинские гекзаметры, написанные (155:) Клавдианом Александрийским в честь Рима почти 500 лет спустя после завоевания Цезарем Египта; А. Тойнби сокрушенно добавляет: «Нетрудно доказать, что британское владычество во многих отношениях было более благоприятным, пожалуй, более благотворным режимом, чем власть Римской империи, но как трудно найти клавдиа-нов в Александрии Индостана» [65]. Не так уж нелепо думать, что не воспитывай англичане в Индии магараджей, набобов и т. п., а попытайся привлечь на свою сторону индийского интеллигента, обходясь с ним как с равным, ободряя и поощряя его в работе, предоставляя ему место у своего стола, — они, пожалуй, сохранили бы свое господство еще долго. На деле же британцы, правители Индии, не умели вообще уживаться с интеллигенцией любой страны, а особенно Индии. Они были «людьми действия», пропитанными убеждением во врожденном превосходстве британцев. Индийца-интеллигента они большей частью презирали — и как «человека слова», и как индийца. Право на деятельность в Индии англичане пытались сохранить за собой. Они не поощряли индийцев становиться инженерами, агрономами или техниками. Созданные англичанами учебные заведения выпускали только «непрактичных» «людей слова» — и эта система по иронии судьбы вместо того чтобы обеспечить британское господство, приближала его конец.

Неудача англичан в Палестине тоже частично объяснима отсутствием понимания между типичными британскими колониальными чиновниками и местными «людьми слова». Большинство палестинских евреев, хотя и весьма деловых, по воспитанию и традиции были «людьми слова», а ко всему — болезненно обидчивы. Они все остро страдали от презрительного отношения к ним британских чиновников, которые на евреев смотрели как на стадо трусливых неблагодарных задир, как на легкую добычу для воинственных арабов, если (156:) Англия уберет свою охраняющую евреев руку. Для евреев унизительным казалось и то, что их опекали посредственные чиновники, ниже их и по опыту, и по уму. Будь тогда среди англичан люди такого масштаба, как Джулиан Хаксли, Гарольд Никольсон или Ричард Кроссман, возможно, они спасли бы Палестину для Британской империи.

И у большевистского, и у нацистского режимов имеется тонкое понимание важности взаимоотношений между «людьми слова» и государством. В большевистской России писатели, художники, ученые пользуются привилегиями правящего слоя. Все они — высшие гражданские служащие. Правда, они обязаны следовать партийной линии, но это только дисциплина, которой подчиняется вся элита. Что касается Гитлера, то он имел дьявольски реальный план: все области знания сделать монополией элиты, которая и должна была управлять его мировой империей; остальные безымянные массы Гитлер собирался держать полуграмотными.

107.

Французские писатели XVIII века представляют собой наиболее характерный пример пионерства интеллигенции в массовом движении. Нечто похожее можно наблюдать в периоды, предшествующие большинству движений. Для Реформации почва была подготовлена людьми, высмеивавшими и обвинявшими духовенство в популярных памфлетах, и литераторами подобно Иоганну Рейхлину, боровшемуся против курии римского папы. Быстрое распространение христианства в Римской империи было частично результатом того, что христианство старалось вытеснить языческие культы, совершенно дискредитированные греческими философами, которым надоело ребячество этих культов, и они разоблачали и высмеивали их в своих школах и на городских улицах. (157:)

Наименьший успех христианство имело среди евреев, потому что еврейские «люди слова» были горячо преданы еврейской религии. Раввины и их ученики занимали высокое положение в еврейской жизни того времени, когда школа и книги заменяли храм и родину. В любом общественном строе, где «люди слова» принадлежат к правящему слою, оппозиция изнутри появиться не может, а иноземное массовое движение опоры себе там не найдет.

В наше время массовые движения — социалистические и националистические — неизменно подготавливались деятельностью поэтов, писателей, историков, педагогов, философов и т. п. Связь между мыслителями-теоретиками и революционными движениями в подчеркивании не нуждается. Верно и то, что все националистические движения, начиная от культа «Родины» в революционной Франции, вплоть до последнего националистического восстания в Индонезии, были задуманы не «людьми действия», а недовольными интеллигентами. Генералы, промышленники, землевладельцы и деловые люди — те, кого принято считать столпами патриотизма, на самом деле присоединяются к движению позднее, когда оно уже развилось. Самое большое напряжение в начальной фазе движения состоит в том, чтобы убедить и привлечь на сторону движения этих будущих столпов патриотизма. Чешский историк Полацкий сказал, что обвались потолок комнаты, в которой он с кучкой друзей однажды обедал, — и не было бы национального движения чехов [66]. С таких небольших групп «людей слова» начинались все национальные движения. Немецкие интеллигенты начали немецкий национализм так же, как еврейские интеллигенты положили начало сионизму. Активное стремление «человека слова» к заметному положению делает его чрезмерно чувствительным к любому унижению своей группы или своего общества (158:) (расы, нации, религии) даже тогда, когда он принадлежит к ним формально. Унижение, которому подверг Наполеон немцев, особенно пруссаков, толкнуло Фихте и немецких интеллигентов обратиться к немецким массам с призывом объединиться в одну могучую нацию, которая доминировала бы в Европе. Т. Герцль и еврейские интеллигенты не могли не прийти к сионизму из-за огромных унижений миллионов евреев в России и из-за клеветы, какой подвергались евреи в остальной континентальной Европе в конце XIX века. Национальное движение, вытеснившее из Индии англичан, в какой-то степени началось из-за унижения щуплого очкастого индийского «человека слова» Южной Африки.

108.

Нетрудно заметить, как критический «человек слова» путем постоянного высмеивания и обличения подрывает общепринятые взгляды и авторитеты и знакомит массы с идеей перемены. Труднее проследить, как эта дискредитация существующих взглядов и устоев делает возможным появление новой фанатичной веры. Весьма характерно, что воинствующий «человек слова», который «как бы замеряет глубину падения существующего порядка, чтобы показать его несостоятельность и несправедливость» [67], часто подготавливает почву не для общества свободомыслящих индивидуумов, а для коллективистского общества, где больше всего ценятся предельное единство и слепая вера. Таким образом, широкое распространение недоверия к авторитетам, неуважения к ним очень часто приводит к неожиданным результатам. Свободомыслие Ренессанса было прелюдией к новому фанатизму — Реформации и контрреформации. Французы эпохи Просвещения, развенчивавшие церковь и корону, проповедовавшие разум и терпимость, вызвали взрыв революционного и национального фанатизма, (159:) неутихающего и поныне. Маркс и его последователи, дискредитировавшие религию, национализм, страстное увлечение бизнесом, вызвали к жизни новый фанатизм — социализма, коммунизма, сталинского национализма и стремления к мировому владычеству.

Развенчивая фанатическую веру или предрассудок, мы фанатизм не вырываем с корнем. Мы только мешаем ему появляться в одном месте, и в результате он появляется в другом. Таким образом, осуждая и разрушая принятые взгляды и авторитеты, воинствующий «человек слова» бессознательно создает в разочарованных массах жажду веры, ибо большинство людей не может выносить бесплодной и бесполезной жизни, если у них нет чего-то такого, чему они могли бы быть горячо преданными, с чем они могли бы слиться. Вот почему критический «человек слова», часто вопреки самому себе, становится предтечей новой веры.

Настоящий «человек слова» сам по себе может спокойно жить без веры в абсолютное. Он ценит поиски истины не меньше самой истины. Он получает удовольствие от борьбы и столкновений мысли. Если он формулирует какую-нибудь философию или доктрину, то это больше проявление ума и упражнение в диалектике, чем программа действий и догматы веры. Правда, тщеславие часто побуждает его защищать свои умозаключения яростно и зло, но обычно обращается он при этом к разуму, а не к вере. Но фанатики и жаждущие веры массы эти умозаключения часто принимают как положения некоего священного писания и делают их первоисточником новой веры. Вот почему Иисус не был христианином, а Маркс — марксистом.

Подведем итог: воинствующий «человек слова» подготовляет почву для появления массового движения: 1) путем дискредитации общепринятых взглядов и устоев, путем уничтожения преданности им народа; 2) (160:) невольным созданием жажды веры в сердцах тех, кто не может жить без веры, так что когда появляется новая вера, то она находит незамедлительный отклик у разочарованных масс; 3) составлением доктрины и лозунгов новой веры; 4) путем подрыва убеждений «лучших людей общества» — тех, кто может жить и без веры: когда новый фанатизм появляется на горизонте, они бессильны оказать ему сопротивление — не видят смысла умирать за свои подорванные убеждения и принципы и подчиняются новому порядку без борьбы [68].

Итак, когда критический, беспокойный интеллигент сделал свое дело:

«Лучшим не хватает убежденности, Худшие полны страстной устремленности, Должно быть, какое-то откровение вот-вот появится, Должно быть, Второе Пришествие вот-вот придет» [69]. Сцена для фанатиков приготовлена.

109.

Трагическими фигурами в истории массового движения часто становятся его интеллигентные предтечи, доживающие до падения старого порядка под давлением масс.

Мнение, что массовые движения, в частности революции, рождаются из решимости масс ниспровергнуть порочную угнетающую тиранию и завоевать себе свободу действия, слова и совести, берет начало в той словесной шумихе, которую поднимают интеллигенты из числа зачинателей движения в своей стычке с существующим порядком. То обстоятельство, что поднявшееся массовое движение часто дает меньше личной свободы [70], чем давал вытесненный движением строй, — обычно приписывается властолюбивой клике, которая в критический момент обманом захватывает движение и лишает массы завоеванной свободы. Но в действительности обмануты (161:) только интеллигенты из числа предвестников движения. Они первыми поднялись против установленного порядка, они раскритиковали его глупость и неспособность, они изобличили его в незаконности и несправедливости и выступили с требованием свободы действия и свободы слова. И они, само собой разумеется, считают, что массы, ответившие на их призыв и последовавшие за ними, хотят того же самого, что и они. Однако свобода, к которой стремятся массы, это не свобода слова и действий, а свобода от невыносимо тяжелого бремени самостоятельного существования. Они хотят свободы от «страшного бремени свободы выбора» [71], свободы от трудной ответственности за бездействующее «я», свободы от необходимости принять на себя вину за собственную бесполезность. Массам не нужна свобода совести, а нужна вера, слепая авторитарная вера. Они сбрасывают старый порядок не для того, чтобы создавать общество свободных и независимых людей, а чтобы установить единообразие, индивидуальную безличность и новую систему совершенного единства. Массы восстают не против порочности старого режима, а против его слабости; не против его притеснений, а против его неумения сковать их воедино, в крепкое могучее целое. Сила убедительности демагога-интеллигента не в том, что ему удается доказать порочность существующего порядка, а в том, что ему удается продемонстрировать бессилие этого порядка. Непосредственный результат массового движения обычно соответствует тому, чего хотят народные массы. В этом их никто не обманывает.

Причина трагической судьбы акушеров массового движения — интеллигентов — в том, что они, сколько бы не проповедовали и ни прославляли объединенное усилие, остаются, в сущности, индивидуалистами. Они верят в личное счастье и в ценность личного мнения и личной инициативы. Но как только движение становится на (162:) рельсы, власть переходит в руки тех, кто не верит в личность и не уважает ее. Эти люди побеждают не столько потому, что их неуважение к человеческой личности придает им жестокость, сколько потому, что их сущность вполне соответствует главной страсти масс. (163:)

Глава XVI. Фанатики.

110.

Когда назрел момент, только фанатик может разбудить подлинно массовое движение. Массовое недовольство, вызванное воинствующими «людьми слова», без фанатика остается ненаправленным и может вылиться только в бессмысленный бунт, который легко подавить. Без фанатика начатые реформы, даже очень крутые и решительные, не меняют старого образа жизни и всякая перемена государственной власти обычно сводится только к переходу правления от одних «людей действия» к другим. Без фанатика, видимо, действительно новые начинания невозможны.

Когда старый порядок начинает распадаться, многие из горластых «людей слова», которые так давно молились о наступлении таких дней, падают духом; первые признаки анархии пугают их насмерть. Они забывают все, что говорили о «бедном простом народе», и бегут просить помощи у сильных «людей действия» — у монархов, генералов, администраторов, банкиров, землевладельцев, — бегут к тем, кто умеет обращаться с чернью, умеет сдерживать подступающий хаос.

Фанатик совсем иной. Хаос — его стихия. Когда старый порядок начинает трещать, фанатик, очертя голову, бросается в борьбу, чтобы покончить с ненавистным настоящим. От вида конца мира он приходит в восторг. Долой реформы! Все существующее — хлам, и какой смысл этот хлам реформировать. Свое стремление к анархии фанатик объясняет внешне весьма правдоподобным утверждением, что никакого нового начинания быть не может, пока на земле старый беспорядок. Испуганных, (164:) оставшихся еще «людей слова» он отталкивает в сторону, хотя продолжает превозносить их доктрины и изрекать их лозунги. Только фанатик знает сокровенное стремление масс к действию: стремление к взаимному общению, к сплоченным рядам, к растворению проклятого индивидуализма во славу великого могучего целого. Парадом начинает командовать будущее, и горе тем, кто — в самом ли движении или вне его — цепляется за настоящее.

111.

Откуда берется фанатик? Большей частью из рядов нетворческих «людей слова». «Люди слова» делятся на две группы: на тех, кто находит удовлетворение в творческой работе, и на тех, кто его не находит. Творческий «человек слова», как бы резко ни критиковал и ни высмеивал существующий порядок, по сути, привязан к настоящему. У него желание исправить, а не разрушать. Когда массовое движение целиком попадает в его руки, он делает его более мягким. Намеченные им реформы — неглубокие, и жизнь движется без неожиданных остановок. Такое движение жизни возможно только тогда, когда нет анархических действий масс, которые немыслимы, потому что старый порядок уступает без борьбы или потому, что «люди слова» соединились с сильными «людьми действия» в момент, когда угрожал разразиться хаос. Когда же борьба со старым порядком принимает ожесточенный и хаотический характер и победа над ним может быть одержана с помощью тесной сплоченности и самопожертвования, тогда творческий «человек слова» обычно выбрасывается вон и дело переходит в руки нетворческих «людей слова», — в руки вечных неудачников, фанатично отрицающих настоящее [72].

Человек, имеющий желание написать великую книгу или великую картину, или создать архитектурный (165:) шедевр, или стать великим ученым, но в то же время знающий, что свое сокровенное желание он не выполнит во веки вечные, — такой человек не может найти покоя в любом прочном общественном строе — старом или новом. Он видит, что жизнь его непоправимо исковеркана и в мире тоже всегда что-нибудь не так. Только в хаосе он чувствует себя как дома. Даже тогда, когда он подчиняется железной дисциплине или когда навязывает ее другим, — он только подчиняется инструменту для постоянного изменения и становления или сам создает такой инструмент. Только занимаясь переменой, он ощущает свободу и чувствует, как растет и развивается сам. А так как он никогда не может быть доволен самим собой, то боится всякой определенности и прочного порядка вещей. Марат, Робеспьер, Ленин, Муссолини, Гитлер — выдающиеся примеры фанатиков, вышедших из среды нетворческих «людей слов». Петер Вирек указывает, что у большинства нацистских главарей были неудовлетворенные художественные и литературные амбиции. Гитлер пробовал заниматься живописью и архитектурой, Геббельс пробовал драму, роман, поэзию, Розенберг — архитектуру и философию, Бальдур фон Ширах — поэзию, Функ — музыку, Штрейхер — живопись. «Почти все были неудачники, не только в смысле обычного успеха, но и в смысле собственной художественной оценки». Их художественные и литературные амбиции «вначале были гораздо глубже, чем их политические амбиции: их художественные амбиции были интегральной частью их личности» [73].

Творческий «человек слова» в атмосфере активного движения чувствует себя неловко. Он чувствует, что водоворот движения и разгоревшиеся страсти подрывают его творческую энергию. Пока он чувствует в себе творческий поток, он не найдет удовлетворения в руководстве миллионами людей и в одержании политических (166:) побед. Вот почему, как только движение становится на колеса, творческий «человек слова» сам добровольно уходит или его устраняют. Более того, поскольку настоящий «человек слова» не может искренне и долго подавлять свои критические способности, он неизбежно попадает в еретики. Таким образом, если творческий «человек слова» не задушит новорожденное движение в союзе с «людьми действия» или если сам не умрет в нужное время, то он, наверно, кончит в одиночестве, или в ссылке, или под пулями у стенки.

112.

Для развития массового движения фанатик опасен тем, что не может остановиться. После победы, когда новый порядок начинает выкристаллизовываться, фанатик превращается в элемент напряженности и разложения на составные части. Вкус к сильным ощущениям гонит его на поиски тайн, еще не разгаданных, секретных дверей, еще не открытых. Он продолжает тянуться к крайностям.

Таким образом, буквально на следующий день после победы большинство массовых движений оказываются в тисках разногласий. Страстность, находившая себе выход вчера в борьбе не на жизнь, а на смерть с внешним врагом, начинает проявляться в ожесточенных диспутах и фракционной борьбе. Выработалась привычка ненавидеть, и, когда для уничтожения не остается под рукой внешних врагов, фанатики обрушивают свою ярость на других. Гитлер — сам фанатик — с точностью ставил диагноз умонастроений фанатиков, замышлявших против него заговор в рядах национал-социалистской партии. После чистки Рема в 1934 году в приказе новому начальнику штурмовых отрядов Гитлер говорит о тех, кто не желал остановиться: «...Не сознавая этого, они нашли в нигилизме конечное исповедание веры... Их (167:) беспокойство и тревога могут удовлетвориться только в конспиративной деятельности ума, в постоянных интригах против любого существующего порядка, каким бы он ни был» [74]. Как это часто случалось с Гитлером, его обвинения по адресу противников (как внутри рейха, так и вне его) часто были откровениями. Он сам, особенно в последние дни, находил в нигилизме свою «последнюю философию и свое прощальное слово» [75].

Если дать фанатикам волю, они могут расколоть движение, вызвать схизмы или ереси, угрожающие его существованию. Даже когда фанатики не содействуют разногласиям, они все еще могут разрушить движение, увлекая его включиться в неосуществимое. Только появление практичного «человека действия» может спасти достижения движения. (168:)

Глава XVII. Практичные «люди действия».

113.

Дорогу массовому движению прокладывают «люди слова», осуществляют движение фанатики, закрепляют «люди действия».

Для движения выгодно, да, пожалуй, и необходимо для его продолжения, чтобы эти роли выполняли разные люди — один за другим по порядку. Когда случается, что движение с его зачатия до зрелости возглавляется одним и тем же человеком или одними и теми же людьми (или людьми одного и того же типа), то движение обычно кончается крахом. Фашистское и нацистское движения не имели последовательного изменения в руководстве и оба окончились катастрофой. Фанатизм Гитлера, его неспособность остановиться, неспособность к роли практичного «человека действия» погубили движение. Умри Гитлер в середине 1930-х годов, — движение, без сомнения, возглавил бы «человек действия» типа Геринга и движение выжило бы.

Существует, конечно, возможность перемен в характере вождя: «человек слова» может превратиться в настоящего фанатика и практичного «человека действия». Но, как показал опыт, такие метаморфозы бывают обычно временными: рано или поздно он превращается в того, кем был с самого начала. Троцкий был типичным «человеком слова» — тщеславным, блестящим индивидуалистом до мозга костей. Катастрофическое крушение Российской империи и могучая воля Ленина привели Троцкого в лагерь фанатиков. Во время гражданской войны он проявил необыкновенные таланты организатора и военачальника. Но когда в конце гражданской войны (169:) напряжение спало, Троцкий снова стал «человеком слова» — без жестокости, без подозрительности, с расчетом на слово, а не на грубую силу и позволил хитрому фанатику Сталину устранить себя.

Сам Сталин — комбинация фанатика и «человека действия» с преобладанием черт фанатика. Его грубые, с тяжелыми последствиями ошибки — бессмысленная ликвидация «кулаков» и их потомства, террор «чисток», пакт с Гитлером, бестактное вмешательство в творчество писателей, художников и ученых, — все это грубые ошибки фанатика. Пока фанатик Сталин у власти, очень мало шансов на то, что русские вкусят прелести жизни.

Гитлер тоже был главным образом фанатиком, и этот фанатизм свел на нет его удивительные достижения как «человека действия».

Существуют, конечно, такие редкие вожди, как Линкольн, Ганди, даже как Ф. Д. Рузвельт, Черчилль, Неру: они, не колеблясь, запрягли в колесницу «священного дела» и голод, и страх людей, но, в отличие от Гитлера и Сталина или даже в отличие от Лютера и Кальвина [76], они не поддались искушению использовать души недовольных для строительства нового мира. Уверенность в собственных силах этих редких вождей происходит от веры в человечество, — и она сливается с этой верой воедино, ибо они знали или знают, что никто не может быть достойным человеком, если сам не уважает человеческого достоинства.

114.

«Человек действия» спасает движение от убийственных противоречий и безрассудства фанатиков. Но его появление в роли руководителя движения обычно означает конец динамичной фазы движения. Война с настоящим закончена. Истинный «человек действия» стремится уже не к обновлению мира, а к обладанию им. Движущими (170:) силами движения в его активной фазе были протест и стремление к коренной перемене; в своей конечной фазе движение занято главным образом администрированием и сохранением достигнутой власти.

С появлением на сцене «человека действия» взрывчатая сила движения бальзамируется и скрепляется священными установлениями. Религиозное движение кристаллизуется и каменеет в церковной иерархии и ритуалах; революционное — в органах бдительности и администрации; националистическое — в правительственных и патриотических учреждениях. Основание церкви означает конец проповеднического духа; органы восторжествовавшей революции ликвидируют революционный дух и революционную методику; правительственные учреждения новой или возрожденной нации кладут конец шовинистической воинственности. Учреждения замораживают формы для объединенного действия. После оформления единого коллектива предполагается, что действовать он будет как один человек: до своего оформления, до своего узаконения коллектив состоял из людей, добровольно вошедших в него, но после оформления коллектив стал состоять из разных людей. Их объединяет уже только общая принадлежность к коллективу и общее нерассуждающее послушание — всякая личная непосредственность кажется подозрительной, и потому долг ценится выше преданности.

115.

Главная забота «человека действия» после того, как он взял в свои руки руководство восторжествовавшим движением, — закрепить единство и сохранить самопожертвование участников движения. Его идеал — автоматически работающее компактное могущественное целое. Для достижения этой цели полагаться на энтузиазм нельзя, ибо энтузиазм — это нечто эфемерное и (171:) непостоянное. Метод убеждения тоже ненадежен. Поэтому «человек действия» приходит к выводу, что полагаться надо главным образом на принуждение и муштровку. Он считает, что утверждение «все люди — трусы» более подходяще, чем «все люди — дураки». По словам сэра Джона Майнарда, «человек действия» предпочитает строить новый порядок скорее на шеях людей, чем в их сердцах [77]. Настоящий «человек действия» — это не человек веры, а человек закона. Тем не менее он благоговеет перед огромными достижениями непосредственной веры в ранний период движения, когда словно из ничего на свет появилось могучее орудие власти. И так как память обо всем этом очень жива, «человек действия» делает все, чтобы в новых учреждениях власти сохранить внушительный фасад веры, и поддерживает беспрерывный поток пламенной пропаганды, хотя на самом деле полагается больше на убедительность силы. Его приказы и постановления излагаются старыми словами веры, старые формулы и лозунги не сходят у него с языка, символы веры тщательнейшим образом сохраняются, и им положено поклоняться. «Люди слова» и фанатики — участники движения раннего периода — канонизируются. И хотя стальные руки принуждения дают о себе знать повсеместно и во всем: делается ударение на послушание в плане дисциплины, благочестивые фразы и горячая пропаганда придают принуждению видимость убеждения, а привычке — видимость добровольности.

Новый строй всячески представляется как великое завершение надежд и борьбы раннего периода движения. Чтобы придать новому порядку крепость и долговечность, «человек действия» широко пользуется заимствованными методами. Заимствует он отовсюду: и из близкого и далекого, и от друзей и врагов. Он даже обращается к прошлому и порядку, свергнутому его движением, и широко пользуется многими старыми (172:) методами для сохранения режима, тем самым невольно устанавливая связь с прошлым. Приемы абсолютной диктатуры очень характерны для этого этапа движения и являются не столько методом, сколько жаждой власти. Ви-зантизм в движении обычно встречается дважды: при подъеме и в период упадка. Он является выражением желания добиться устойчивых форм и может быть применим для того, чтобы придать форму бесформенному или чтобы удержать вместе то, что распадается на части. Непогрешимость папы римского была предложена Иринеем во II веке — в самом начале папства и потом папой Пием IX уже в 1870 году, когда папство, казалось, было на краю ликвидации.

Таким образом, порядок, создаваемый «человеком действия», — работа лоскутная, вроде лоскутного одеяла. Сталинская Россия состоит из лоскутов большевизма, царизма, национализма, панславизма, диктатуры, из заимствований у Гитлера и монополистического капитализма. Гитлеровский Третий рейх был конгломератом из национализма, расизма, пруссачества, диктатуры и заимствований у фашизма, большевизма, синтоизма, католицизма и древнего иудаизма. Христианство — то же самое: после конфликтов, распрей и раздоров первых пяти веков выкристаллизовалось в единую авторитарную церковь и стало лоскутной смесью из старого и нового, из заимствований у друзей и врагов. Христианство скопировало свою иерархию с бюрократического аппарата Римской империи, частично переняло античный ритуал, разработало положение об абсолютном вожде и делало все возможное, чтобы усвоить все существующие элементы жизни и власти [78].

116.

Под руководством «человека действия» массовое движение перестает быть убежищем от агонии и тяжести (173:) индивидуального существования, а становится средством осуществления стремлений честолюбивых. Движение начинает сильно привлекать людей, захваченных своей личной карьерой, а это ясно указывает на крутую перемену в характере движения и на то, что оно примирилось с настоящим. Ясно, что наплыв «карьеристов» ускоряет превращение движения в предприятие. Гитлер, у которого было ясное представление о ходе движения в целом, когда он еще нянчил свое детище, национал-социализм, — предупреждал, что движение может сохранить свою силу лишь до поры, пока оно ничего не может предложить в настоящем, а только «честь и славу в глазах потомков», но когда оно наводнено людьми, которые хотят извлечь из настоящего как можно больше, то «миссия такого движения кончена» [79].

Что касается неудовлетворенных, то движение в этой стадии заботится о них, но не затем, чтобы пользоваться их недовольством в смертельной борьбе с настоящим, а в целях примирить их с настоящим и сделать их терпеливыми и послушными. Движение предлагает неудовлетворенным надежду на далекое будущее, мечту-видение [80]. Таким образом, в конце своего активного периода движение превращается в орудие власти для преуспевающих людей — с одной стороны, и в опиум для народа — с другой. (174:)

[1]Heine Heinrich. Religion and Philosophy in. Germany (London: Trubner & Company, 1882). p. 89.

[2]Rauschning Hermann. Hitler Speaks (New York: G. P. Putnam's Sons, 1940). p. 234. (195:)

[3] Voigt Fritz August. Unto Caesar (New York: G. P. Putnam's Sons, 1938). p. 301.

[4]Hitler Adolph. Mein Kampf. p. 118.

[5] Цитата из книги: Hermann Rauschning . p . 234.

[6]Ibid . p . 235.

[7]См . раздел 100.

[8]Brinton Crane. The Anatomy of Revolution (New York: W. W. Norton & Company, Inc., 1938). p. 62.

[9]Ibid . p . 10.

[10]

[11] Ян Гус, увидев старую женщину, тащившую охапку хвороста, чтобы бросить ее в костер, на котором его сжигали, сказал: «О sancta simplicitas !» — О, святая простота! (Цитата из книги: Ernest Renan . The Apostles. Boston : Roberts Brothers, 1898. p. 43).

[12]Pascal. Pensees.

[13]Rauschning Herman. Hitler Speaks. p. 235.

[14]Hitler Adolph. Op. cit. p. 351.

[15]Pascal. Op. cit.

[16] Luther // Table Talk. Number 2387 a-b. Цитата из книги : Frantz Funck-Brentano. Luther . p . 319.

[17] См. раздел 60.

[18]Евангелие от Матфея 5.

[19]Dostoyevsky Fedor . The Possessed. Part II. Chap. 6.

[20]Hitler Adolph. Op. cit., p. 171.

[21]Renan Ernest. History of the People of Israel . Vol. I. p. 130.

[22] См. разделы 96 и 98.

[23]Итальянский министр просвещения в 1926 г . ( Цитата из книги : Julien Benda, The Treason of the Intellectuals (New York: William Morrow Company, 1928). p. 39).

[24] См. раздел 33 для иной трактовки этой темы.

[25]Machiavelli Niccolo. The Prince. Chap. VI.

[26]The Goebbels Diaries (Garden City: Doubleday & Company, Inc., 1948). p. 460.

[27]Ibid. p. 298.

[28]Guglieimo Ferrero. Principles of Power (New York, G. P. Putnam's Sons, 1942). p. 100.

[29]Renan Ernest. The Poetry of the Celtic Races (London: W. Scott, Ltd., 1896), Essay on Islamism. p. 97.

[30] Latourette Kenneth Scott. A History of the Expansion of Christianity ( New York : Harper &. Brothers, 1937). Vol. 1. p. 164. (196:)

[31] Latourette Kenneth Scott. The Unquenchable Light (New York Harper & Brothers, 1941) p. 33.

[32] Hames Charles Reginald. Islam as a Missionary Religion (London Society for Promoting Christian Knowledge, 1889) p. 206.

[33] Цитата из книги Frantz Funck - Brentano . Op. cit., p. 260.

[34] Gugheimo Ferrero, The Gamble (Toronto, Oxford University Press, 1939) p. 297.

[35]Brinton Crane. A Decade of Revolution (New York Harper & Brothers, 1934) p. 168.

[36]«Dominic» // Encyclopedia Britannica

[37]Hitler Adolph. Op. cit., p. 171.

[38]Ibid ., p . 171.

[39] См. раздел 45.

[40]Burckhardt Jacob. Force and Freedom, p. 129.

[41]Bacon Francis. Of Vicissitude of Things // Bacon's Essays, Everyman's Library edition (New York E p. Button & Company, 1932) p. 171.

[42]Morley John. Notes on Politics and History (New York Macmillan Company, 1914) p. 69-70.

[43]Balabanoff Angelica. My Life as a Rebel (New York Harper & Brothers, 1938) p. 156.

[44]Price Frank Wilson. Sun Yat-sen // Encyclopedia of the Social Sciences.

[45]Папа Лев XIII Энциклика Sapientiae Christianae Согласно Лютеру, «непослушание является большим грехом, чем убийство, прелюбодеяние, воровство и нечестность « (Цитата из книги Jerome Frank , Fate and Freedom New York , Simon & Schuster , Inc ., 1945, p . 28).

[46] См. разделы 78 и 80.

[47] Книга Бытия , 11:4.

[48]Rauschning Hermann. The Revolution of Nihilism (Chicago Alliance Book Corporation, 1939) p. 48.

[49]Ibid., p. 40.

[50]Renan Ernest. Antichrist (Boston Roberts Brothers, 1897) p. 381.

[51]Montaigne. Essays // Modern Library edition (New York Random House, 1946) p. 374.

[52] Молодой нацист обращается к И. А. Р. Уайли незадолго до второй мировой войны ( E . A . R . Wylie . The Quest of Our Lives // Reader's Digest, May, 1948, p. 2). (197:)

[53] См. примеры в разделе 106.

[54] Catlin G. E. G. The Story of the Political Philosophers (New York McGraw-Hill Book Company, 1939), p. 633.

[55]Цитата из книги Alexis de Tocqueville. Recollections (New York Macmillan Company, 1896), p. 331.

[56]Multatuh. Max Havelaar (New York Alfred Knopf, Inc , 1927), Introduction by D. H. Lawrence.

[57]Russell Bertrand Proposed Roads to Freedom (New York Blue Ribbon Books, 1931), Introduction, p. VIII.

[58]Thoreau Henry. Walden // Modern Library edition (New York Random House, 1937), p. 70.

[59] Письмо Лютера архиепископу Майнцкому, сопровождающее его тезисы (Цитата из книги Frantz Funck - Brentano . Luther , p. 65).

[60] Цитата из книги Frank Jerome . Fate and Freedom. New York Simon and Schuster, Inc., 1946, p. 281.

[61] Ibid., p. 133.

[62] Reformation// Encyclopedia Britannica.

[63] Miller Rene Fiilop. Leaders, Dreamers and Rebels (New York The Viking Press, 1935) p. 85.

[64] Renan Ernest Antichrist p. 245.

[65] Toynbee Arnold J. A Study of History. Abridgement by D. C. Somervell (Toronto Oxford University Press, 1947) p. 423.

[66] Hayes Canton J H The Historical Evolution of Modern Nationalism (New York R. R. Smith, 1931) p. 294.

[67]Pascal . Pensees .

[68] Демаре Бэсс приводит слова голландского банкира, жившего в 1941 году в Голландии «Как и большинство наших современников, мы не стремимся стать мучениками» (« The Bitter Fate of Holland », Saturday Evening Post , February 1, 1941).

[69] Yeats William Butler. The Second Coming // Collected Poems (New York Macmillan Company, 1933).

[70] См. раздел 27.

[71]Dostoyevsky Fedor . The Brothers Karamazov Book V Chap. 6.

[72]См. раздел 37. (198:)

[73]Viereck Peter. Metapolitics (New York: Alfred A. Knopf, 1941). p. 156 and 170.

[74] Gisevius Hans Bernd. To the Bitter End (Boston: Houghton Mifflin Company, 1947). p. 121-122.

[75] Trevor-Roper H. R. The Last Days of Hitler (New York: Macmillan Company, 1947). p. 4.

[76] Оба, Лютер и Кальвин, «стремились установить новую церковную власть, которая была бы более могущественной, более абсолютной и требовательной и гораздо более усердной в преследовании еретиков, чем католическая церковь» ( Jerome Frank , Fate and Freedom . New York : Simon and Schuster, Inc., 1945. p. 283).

[77]Maynard John. Russia in Flux (London: Victor Gollancz, Ltd., 1941). p. 19.

[78] Symonds John Addington. The Fine Arts «Renaissance in Italy » series (London: Smith, Elder & Company, 1906). p. 19-20.

[79]Hitler Adolph. Mein Kampf. p. 105.

[80] См. раздел 25.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования