В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Кришнамурти Дж.Традиция и революция
Простым языком раскрывается природа двойственности и состояния ее отсутствия. В подобном состоянии исследования, когда на мгновение перестает существовать тот, кто задает вопросы, тот, кто переживает, — подобно вспышке открывается истина. Это состояние полного отсутствия мысли.

Полезный совет

Вы можете самостоятельно сформировать предметный каталог, используя поисковую систему библиотеки.

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторХесле В.
НазваниеФилософия и экология
Год издания2004
РазделСтатьи
Рейтинг0.06 из 10.00
Zip архивскачать (167 Кб)
  Поиск по произведению

Философия и экология

Решение выступить с лекциями по философии экологического кризиса в Москве 1990 года может показаться ошибочным, и притом по разным причинам. Прежде всего, сама тема представляется проблематичной. Никто сегодня уже не отрицает того, что экологический кризис является важнейшей политической проблемой, но при чем здесь философия? Она не дает прогнозов о большей или меньшей вероятности наступления климатических катастроф, и, точно таким же образом, вряд ли именно ей будут задавать вопросы об экологической приемлемости отдельных технологий. Итак, проблему экологического кризиса должны совместными усилиями решать самые разные науки, к примеру биология, география, химия, инженерные науки, социология и политология, поскольку им всем это по праву вменяется в обязанность. Но зачем же обращаться к философии? Не лучше бы ей, не вторгаясь в сферу компетенции наук специальных, сосредоточиться на своих традиционных дисциплинах, в число которых философия экологического кризиса никогда не входила? Но даже если бы подобная дисциплина и была теоретически осмысленной. то почему, во-вторых, эти предварительные размышления, никоим образом не исчерпывающие, а лишь слегка затрагивающие данную тему в первом приближении,-почему они должны излагаться именно в Москве, и притом весной 1990 года? Неужели слушающие меня дамы и господа, которые оказались в центре великого кризиса, не ждут от западного философа, в первую очередь, всемирно-исторических наблюдений о революционном 1989 годе, самом, конечно же, значительном годе послевоенной истории? Причиной этого явились не только преобразования на востоке Центральной Европы, но и совершенный кризис марксизма - могущественнейшей философии системы легитимации современности.

Относительно этого вопроса я заранее уверяю вас в том, что в последующем философско-исторические размышления о 1989 годе сыграют известную роль. Хотя мы не знаем, как события будут развиваться в дальнейшем, более того, мы не знаем, ожидает ли нас впереди добро или зло, поскольку и то и другое, особенно последнее, остается вполне возможным, тем не менее уже сегодня можно сказать, что 1989 год круто повернул течение не только европейской, но и мировой истории. Мы сможем лучше понять амбивалентность возможного развития; если сумеем соотнести его с обширнейшими философско-историческими перспективами. далеко превосходящими непосредственные задачи ближайших лет (к примеру такие, как решение германского вопроса, или, что является еще более важным, государственно-правовая перестройка в Советском Союзе). Однако подобное соотнесение представляется совершенно невозможным вне осмысления экологического кризиса. После осенних событий 1989 года уже недопустимо обходить вниманием экологический кризис, и даже новое распределение власти в Европе выглядит в сравнении с ним делом третьестепенной важности. Роковые экологические катастрофы неотвратимо грозят нам уже в недалеком будущем - несмотря на общие усилия отдалить этот срок, несмотря на все успокоительные и примирительные стратегии. Подобные убеждения прочно укрепились в сознании большинства людей, образуя темную первооснову жизненного самочувствия самого молодого поколения развитых государств. Распространение этих чувств действует отталкивающе, оно порождает безропотную апатию или, что еще хуже, необузданный гедонизм толпы и болезненный цинизм интеллектуалов, которые, примирившись с неотвратимым, ограничат свои желания тем, чтобы потягивать последние капли из кубка мира, прежде чем тот разобьется вдребезги. С другой стороны, экологическая опасность не должна служить оправданием бездействия, и, тем самым, дальнейшей безумной, стадной гонки к краю бездны. Сказанное относится к любому предмету, и прежде всего, к философии, которая не терпит умолчаний. В самом деле, философия занимается поисками истины, а не той или другой правильностью (Richtigkeit) - истиной, касающейся всего бытия, в целокупности которого человеку - единственному из известных нам природных существ, способному прислушиваться к голосу нравственного закона, - принадлежит уникальное место.

К судьбе человека философия не вправе оставаться равнодушной, Между прочим, ни один из великих философов (особенно из тех, кто далеко продвинулся в метафизике, теории высших принципов-я имею в виду Платона, Аристотеля, Лонгина, Николая Кузанского и Фихте) не отмахивался от раздававшихся в его эпоху криков о помощи. Но теперь, когда на карту поставлена не одна лишь судьба какого-либо отдельного народа, но судьба всего человечества и большей части живой природы, теперь оставаться безразличным - значит изменять делу философии. Достоинство человека выражается в том, что он несет в себе нечто трансцендирующее. Вот почему возможная гибель человечества касается вовсе не только человека. Коллективное родовое самоубийство, за которое человек несет ответственность, обернется не одной лишь природной катастрофой, но и таким кощунством по отношению к абсолюту, в сравнении с которым все случившееся до сих пор (в том числе и немало поистине ужасных деяний) отступит на второй план. Тогда философия - это попытка конечных существ постигнуть нечто абсолютное-возможно, разделит судьбу, уготованную всем смертным. (Будущее останется сокрытым и от философии, не располагающей знанием о грядущих событиях.) Тем не менее сама возможность такого кощунства заставляет нас по-новому взглянуть и на сущность человека, и на сущность абсолюта, себя человеку доверившего. Короче говоря, вероятный конец света не может не повлиять на антропологию и метафизику. Хотя возможность эта абстрактно заложена в отрицании непосредственного единства человека с природой, которое и отличает первого от последней, все-таки реальной опасностью апокалипсис стал лишь в XX веке. Итак, философия экологического кризиса должна определить место этой опасности в пределах философии истории человеческой культуры. Почему человек может угрожать своей планете так, как мы то наблюдаем сегодня? И сохраняет ли при сложившейся ситуации идея прогресса хоть малейший смысл? Решающую роль здесь, по-видимому, играет господство экономики и техники, постоянно набирающее силу начиная с Х!Х столетия. Очевидно, что без философии техники и хозяйства мы не сможем понять сущность экологического кризиса. Впрочем, гораздо труднее осознать то обстоятельство, что триумфальный путь хозяйственно-технического мышления отмечен определенными гуманитарно-историческими вехами, определенной метафизической программой нового времени. Признание данного факта является непреходящей заслугой Хайдеггера, начиная с которого философия истории философии и науки образуют необходимую составную часть философии экологического кризиса. Однако же эта дисциплина не вправе ограничиваться лишь констатацией метафизического измерения опасности и ее генезиса. В самом деле, теоретизирующее самоограничение было бы настоящим бедствием в том случае, если философия действительно несет долю ответственности за начавшийся процесс развития. Представим себе, что мы оказались посреди замерзшего озера. Лед трещит у нас под ногами, так что опасность очевидна. Но только знать о ней-недостаточно; от гибели надо искать спасение. И мы надеемся на то, что с помощью света философии сможем заметить спасательный берег, скрытый от нашего взора густым туманом. Более того, философия поможет нам избрать верный путь, и мы будем продолжать двигаться вперед, так как путь назад гораздо длинней чем путь вперед. В философии экологического кризиса, наряду с теоретической частью, следует различать также и практическую. Непреходящая заслуга такого расширения (с выходом за пределы философии Хайдеггера) принадлежит X. Йонасу*, по праву занявшему место среди великих философов (3) Особенно важным представляется то, что в своей практической философии экологического кризиса X. Йонас рассматривает не только этические, но и политико-философские вопросы: ведь экологические проблемы не решаются с помощью одних лишь максим индивидуальной этики, и следствия для политической философии здесь неизбежны. В работах Йонаса, разумеется, еще отсутствуют подходы к экологически приемлемому переустройству экономики, развитые только в 1980-е годы. Размышления эти имеют особое значение, ибо сущность нашей эпохи определяется экономикой. Заблуждается тот, кто полагает, будто бы с экологическим кризисом можно справиться с помощью одних лишь экономических мер. Экологический кризис обусловлен "стрелками", направлявшими движение к конкретным ценностям и категориям, без корректировки которых нам так и не удастся приступить к радикальным изменениям. При переориентации категорий, как предполагают, понятие природы должно стать центральным, так что само отношение человека к природе будет пониматься иначе, нежели то делалось в большинстве философских и научных теорий нового времени. Требуя перевести "стрелки", мы подвергаемся опасности стать интеллектуальными консерваторами, поскольку отказываемся от главных, неотьемлемых интеллектуальных достижений современности. Нельзя отрицать что некоторые из экологически ориентированных мыслителей, и прежде всего Хайдеггер, не устояли перед подобной опасностью. (Тем радикальней будет регрессия, чем дальше в прошлом ищут пропущенную "стрелку". Иной раз ее находят где-то перед Декартом, иной раз- у древних греков, а иногда-у ветхозаветных пророков, с их представлениями о Боге.) Впрочем, эти попытки не влияют на конечный вывод: без изменения направления нынешнее развитие продолжаться не может.

  • * Йонас Ханс (род. 1903 г.), немецкий (ныне американский) философ, ученик Э Гуссерля и М. Хайдеггера (здесь и далее звездочками отмечены примечания переводчика).

Мне кажется, что одной из основных потребностей нашего времени является потребность в философии природы, которая смогла бы сочетать автономию разума с самодовлеющим достоинством природы. Из сказанного становится ясным, что созданию философии экологического кризиса должны способствовать самые различные; если не все философские дисциплины, а именно: метафизика, философия природы, антропология, философия истории, этика, философия хозяйства, политическая философия, философия истории философии. Подобное требование, пожалуй, покажется преувеличенным; впрочем, действительно, нет никаких сомнений в том, что этот вынужденно многоаспектный подход к решению проблемы сильно затрудняет дело. Именно здесь, видимо, и следует искать одну из причин игнорирования данной дисциплины. Однако же именно оно, помимо прочего, делает возможными новые открытия; особенно же заманчивым и многообещающим представляется то, что при решении проблем экологического кризиса стыкуются самые разные дисциплины. философия рассматривает не одну лишь совокупность бытия, но и совокупность знания, так что при решении проблем, которые требуют к себе многостороннего подхода, можно надеяться на возрождение идеи единства знания. Раздробление знания привело к упадку философии и нынешнему экологическому кризису, тогда как понимание того, что лишь цельное образование, дающее одинаково глубокие знания в науках естественных и гуманитарных и тем самым способствующее появлению людей, которые внесут свой вклад в дело преодоления кризиса, косвенно пойдет на пользу и философии. Более того, философия поможет отдельным наукам теоретически понять причины экологического кризиса, с тем чтобы успешнее бороться с ним на практике. Философия также поможет наведению мостов между самостоятельными дисциплинами, ибо от нее не скрыто ни место каждой науки в общей системе знания, ни историческая роль их современных форм в развитии мышления. Философия, указав границы наукам, сможет по-новому поставить некоторые вопросы так, чтобы мы могли получить на них требуемый ответ. Экология же, в буквальном смысле этого слова, есть наука о доме. Среди различных материальных домов, где живет человек, экология выбрала себе величайший: нашу планету, представляющую из себя ныне нераздельное единство природных и духовных элементов. Если же говорить об идеальных домах человечества, то среди них обширнейшим следует считать совокупность бытия, которая и является предметом философии, поэтому угроза существованию нашего земного дома связана и с разрушением дома идеального. Итак, только восстановление идеального здания, т. е. возвращение на метафизическую родину, поможет нам, людям технической цивилизации, жить долго в нашем планетарном доме, какой бы необходимой и предпочтительной при всем том ни казалась в ближайшем будущем экотехнократическая работа над отдельными деталями, чем, без сомнения, должны заниматься конкретные науки.

Лекция первая
Экология как новая парадигма политики

В последние месяцы, находясь в вашей стране, я начал как-то совершенно по-особому ощущать процесс смены мо рально-политических парадигм. В самом деле, те убеждения, которые в течение десятилетий считались, по крайней мере официально, истинными, теперь уже потеряли прежнюю однозначность. Поскольку же речь идет об убежцениях, занимающих в системе знания не подчиненное, а первостепенное место, то их расшатывание может повлечь за собой крах ряда мыслительных конструкций. Но если во времена научных революций последствия, как правило, сказываются лишь в теории, то смена политических парадигм влечет за собой крах реальных институтов. С одной стороны, этот крах является событием замечательным и освобождающим. Бывшие узники видят небо, открывающееся их взору сквозь проломы разрушенных стен; если раньше на действительность взирали сквозь узкое тюремное окошко, то теперь перед взглядом открывается широкая, свободная перспектива. Вещи, прежде внушающие ужас из-за того, что казались неопределенно-схематичными, ныне можно рассмотреть более точно. Люди получают знания о таких сторонах действительности, о которых ранее они даже не подозревали. Такое состояние общества чем-то напоминает весну, когда пробивающаяся из-под та- ющего снега новая жизнь разрывает ледяные оковы зимы. Однако же, в определенном отношении, состояние это на поминает нам детство, когда мир кажется свежим и целомудренным. Впрочем, сегодня вы отдаете себе отчет в собственных преимуществах, а не любуетесь прошлым, углубляясь в воспоминания. Человек, избавившийся от интеллектуального ига, убегает из здания прежних мыслительных конструкций, полностью осознавая величие этого события, чем-то напоминающего духовное воскрешение. Если же подобный процесс охватывает собой целую культуру, а не происходит в голове одного человека, то он делается еще более захватывающим: ведь в таком случае переживание нового открытия соединяется с переживанием общности. С другой стороны, интерсубъективное измерение подобного явления открывает нам и кое-какие специфические опасности. Но даже и без этого при трезвом рассмотрении ясно, что в данном процессе обнаруживаются не одни лишь позитивные стороны (даже если, повинуясь естественному чувству воодушевления свободой, об опасностях забывают). Между прочим, крах мыслительного сооружения духовно уничтожит или; как минимум, повредит тем людям, которые не успеют вовремя спастись бегством. Кое-кто из выживших, но не избавившихся от прежних привычек попытается найти себе приют в развалинах старого дома. А те, кто сможет выбраться из развалин, вынуждены подыскивать себе пристанище в другом месте. Правда, какое-то время можно еще будет провести под открытым небом. Но поскольку встреча с новой действительностью способствует существенному приращению знаний, вскоре все-таки придется столкнуться с проблемой их упорядочения, построения своеобразного духовного хранилища, где бы они могли спокойно накапливаться. Короче говоря, рост коммуникативной потребности увеличивает необходимость в создании новой, общеобязательной категориальной системы. Разумеется, в старом здании коммуникация часто принимала смехотворные формы. Люди, на словах соглашаясь с определенными принципами, вынуждены были участвовать в коммуникативных ритуалах, которым, кстати сказать, трудно отказать в "таинственности". Тем не менее любой из участников в душе уже давно распрощался с этими принципами, да и все прочие, как ему то было достоверно известно, их про себя отвергали. Однако же при проведении ритуалов люди продолжали торжественно убеждать друг друга в истинности этих принципов, несмотря на то что все прекрасно знали: король-то голый. Но об этом никто даже и заикнуться не смел. В задачу моих лекций не входит исследование феноменологии форм коммуникации в разрушающемся доме, что мне, иностранцу, вообще говоря, было бы делать не вполне прилично. (Но, во всяком случае, уверяю вас, подобные ритуалы распространены и на Западе.) Меня здесь интересует вот что: несмотря на анахронизм этих праздничных, торжественных шествий, все-таки имело место всеобщее согласие если не касательно истинности определенных принципов, то, по крайней мере, целесообразности обращения к ним. А оно, основополагающее согласие, способствовало коммуникации. По разрушении старого здания прежнее согласие исчезает, так что новый консенсус будет обретен только после возведения нового дома. Промежуток времени между крушением старого здания и постройкой нового для философа представляет особый интерес, следовательно, присущая данному периоду духовная привлекательность может уравновесить связанные с этим периодом опасности. Подобное состояние) кстати сказать, весьма благоприятствует развитию философии, занимающейся исследованием самих принципов нашего знания. В эпоху, когда такие принципы подвергаются сомнению, у философии, образно говоря, вырастают новые крылья, так что я искренне и с достаточными на то основаниями надеюсь, что ваша страна, где ныне царит отрадное духовное оживление, внесет немалый вклад в развитие мировой философии. Впрочем, в подобное сумеречное время, когда старая легитимационная система разрушается, а новая только еще складывается, заметны и немалые социально-политические опасности, которые, в частности, консерваторами восмаются особенно остро. Этим объясняется, по-видимому парадоксальное поведение злейших врагов болыпевизма на Западе, опасающихся порой излишне торопливого осуществления тех реформ, на которых они сами неизменно настаивали. А пока основной консенсус остается еще не найденным или уже отсутствует, что чрезвычайно затрудняет любые совместные действия, резко нарастают не только центробежные силы, но и силы, рассчитывающие защитить принцип единения только лишь при помощи грубой силы. Однако консенсус и насилие являются обратно пропорциональными факторами общественной стабильности: чем больше согласия, тем меньше насилия- и наоборот. Когда консенсус выработать не удается, тогда смена парадигм приводит к насилию, т. е. к революции, а порой и к контрреволюции. Ознакомившись с этим кратким описанием нынешнего неустойчивого духовного положения в вашей стране, ктонибудь, пожалуй, захочет возразить: скажут, что в действительности сложившаяся ситуация вовсе не выглядит столь драматичной. Строить новый дом на месте разрушенного старого нет никакой нужды, ведь он уже стоит, готовый к переезду, нужно только перебраться к нему поближе, чтобы найти себе там новую родину. Подобные убеждения нашли свое выражение, в частности, на выборах в ГДР. Мне же представляется, что полное духовное присоединение к Западу будет иметь смысл вовсе не для всех стран, теперь уже можно сказать, бывшего Варшавского договора, и это объясняется не одними лишь практическими соображениями. Государства, ставшие во время второй мировой войны или по ее окончании жертвами сталинского империализма, конечно же, против воли собственных народов, возможно, без особого ущерба национальному ценностному самочувствию спишут со счета последние 40-50 лет как потерянное время, обвинив в этой потере Советский Союз, хотяименно происходящей в СССР перестройке они обязаны обретением свободы. Однако же у Советского Союза, как мне кажется, такая возможность отсутствует. Большевизм в вашей стране господствовал слишком долго (из людей, родившихся до Октябрьской революции, ныне остались в живых немногие), так что это господство наиболее тесно связано именно с Советским Союзом (который, кстати сказать, навязал большевизм другим народам). Несмотря на то что в вашей стране победили силы, искренне желающие сделать Советский Союз похожим на государства Запада, я все-таки опасаюсь трех моментов. Прежде всего, вашей национальной гордости будет нанесено тяжелое оскорбление, а тяжелые последствия этого процесса всем давно известны. Национализм, то есть возведение в абсолют законных интересов своей нации в ущерб законным интересам других наций, конечно же, морально предосудителен и политически опасен. И однако бесспорно: лишь патриотизм (от которого не освободится и будущее универсальное государство) сможет дать толчок к коллективному трансцендированию частных интересов, без чего невозможно справиться с серьезными опасностями современного мира. Миру не нужны плаксивые, подавленные, подверженные мазохизму нации, а когда в таком тяжелейшем психологическом состоянии пребывают ведущие силы великой державы, то политика последней становится совершенно непредсказуемой и будет чрезвычайно рискованной. Кроме того, урон, наносимый национальной чести, грозит обернуться шовинизмом, так что уже случившиеся в нынешнем столетии эксцессы могут повториться. Во-вторых, меня волнует, каким западным образцам собираются подражать. Возможно, вам приходилось видеть одну пошлую карикатуру, из числа тех, которые имели хождение в ФРГ: лукаво улыбающийся муж. встречаясь с женой в гостиной, предлагает супруге: "Пойдем в магазин" Та, взирая на него с изумлением, спрашивает: "Зачем же? У нас и так есть все необходимое". На что муж отвечает "А мы посмотрим на тех, из ГДР". Это, увы, не лишено оснований: ведь иные из граждан стран восточного блока тяготеют к Западу только потому, что желают, и по возможности скорее, приобщиться к принятым на Западе стандартам потребления. Потребность же в духовной свободе, как правило, появляется позднее. И хотя такое желание вполне понятно, следует опасаться, что в жертву ему могут быть принесены и все прочие ценности. Более того, бесспорна вот какая опасность: большая часть граждан восточного блока, подобно представителям элиты третьего мира, перенимая на Западе по преимуществу главным образом лишь пороки, превращаются в отвратительную карикатуру на заурядного жителя Западной Европы, вырабатывающего у себя такие потребности, которые в их странах попросту не могут быть удовлетворены. Опасность не только в том, что утрата собственного достоинства (а она неотвратима в том случае, когда человек поставлен в зависимость от своих неудовлетворяемых потребностей) представляет собой страшное нравственное зло. Впрочем, еще более опасной-теперь я обращаюсь к третьему, решающему положению из тех, что служили пролегоменами к моим лекциям-будет универсализация принятых на Западе жизненных стандартов, что, очевидно, приведет Землю к экологической катастрофе. (Отсюда, кстати говоря, выводится простое и все-таки поразительное заключение: если держаться категорического императива, то жизненный стандарт на Западе нельзя считать моральным, о чем я еще буду говорить подробнее.) Катастрофа, к которой мы медленно приближаемся, давно бы уже наступила, если бы все жители планеты потребляли бы столько же энергии, сколько жители развитых стран Запада, если бы повсюду накапливалось такое же количество мусора, а в атмосферу выбрасывалось столько же вредных веществ. Вряд ли кто ныне решится спорить с тем, что западные индустриальные общества таким образом развиваться далее уже не могут-ведь иначе мы провалимся в бездну. Если прочитать "Пределы роста", "Всемирный 2000 год", сообщения комиссии Брундтланд, ежегодник института "Ворлдвотч", то становится понятным, что терпению Земли приходит конец.(2) Несмотря на все присущие подобным исследованиям недостатки (а они неизбежны, поскольку исследуются сложные взаимосвязи мирового климата с продовольственной ситуацией и загрязнением окружающей среды), мы совершим серьезную ошибку, если поставим под сомнение основной тезис данных изысканий, а именно: демографические процессы, разогревание атмосферы, накопление в воде ядохимикатов, эрозия почвы, утончение озонового слоя, сокращение запасов продовольствия, гибель многих видов животных в конце концов, создают такую ситуацию, при которой движутся к экологическим катастрофам. Подобные катастрофы, вероятно, вызовут борьбу за перераспределение жизненных благ, так что применение в будущем ядерного оружия выглядит вполне реальным, особенно если учесть трудности предотвращения его поставок странам третьего мира. В лучшею случае мы можем только поспорить о сроках наступления грядущей катастрофы. Однако же представители как старо го, так и молодого поколения иной раз еще надеются на то, что-де именно их беда и не настигнет, следовательно, нет и необходимости предпринимать какие-либо защитные действия. Но оставаться в циничной праздности им долго не удастся, поэтому экологическая проблема в скором будущем неизбежно приобретет первостепенное политическое значение. Таким образом, парадигма, являющаяся для современной культуры фундаментальной, потерпит крах, в силу чего странам с плановой экономикой нет никакого смысла безоглядно перенимать западную социальную систему. Прятаться в западном доме-значит в скором времени пережить новое землетрясение, еще более страшное, нежели землетрясение 1989 года. Как мне кажется, смена парадигм на востоке Центральной Европы все-таки не была еще достаточно радикальной и вот почему: каким бы замечательным нам ни представлялось завершение "холодной войны", какие бы планы сотрудничества между сверхдержавами (без участия которых, кстати говоря, не может быть решена ни одна глобальная проблема) ни открывались вследствие достигнутого ныне консенсуса, однако же мы не должны заблуждаться насчет того, будто бы история достигла наконец финиша. Вы еще услышите об этом мнении, высказанном неким Фукуямой, служащим госдепартамента США. Во всяком случае, мнения Фукуямы, полагающего, будто бы со сближением сверхдержав и победой западной демократии преодолевается противоположность систем и тем самым история завершается, в прошлом году подробно обсуждалось в США и Западной Европе. К подобным утверждениям поначалу можно было отнестись с симпатией, представив себе тот вздох облегчения, который пронесся по госдепартаменту после окончания "холодной войны". Но если подумать о совершенно новых задачах, о радикальных изменениях в категориальной системе ценностей, которые нужно осуществить уже в ближайшее десятилетие, то теория Фукуямы превращается в какой-то пошлый призрак. Если признать справедливость высказывания Гегеля о том, что счастливыми оказываются лишь неисторические эпохи, то можно смело предсказать, что XXI век наверняка ие будет представлять собой эпоху неисторической скуки, гак как именно тогда и произойдет смена парадигм, в сравнении с которой изменения 1989 года, как я уже говорил, покажутся недостаточно радикальными. Как понять сказанное? Столкновение Восток-Запад, как и любой другой конфликт, стало возможным лишь из-за существования некоего общего основания, так как спорить можно только тогда, когда присутствует общий повод для спора. В качестве подобного основания принимался принцип экономический, которому отдавалось предпочтение перед остальными подсистемами человеческого общества. В самом деле, и на Западе, и на Востоке преследовали одну общую цель, а именно: благодаря техническому развитию удовлетворить по-возможности максимальное число экономических потребностей большинства граждан собственной страны. Спорили лишь о способах. Изменения в Восточной Европе убедили и в том, что с помощью социального рыночного хозяйства, если оно развивается, по крайней мере, по определенным законам, поставленная цель достигается скорее, нежели при плановой экономике. Но если в XXI веке нам грозит экологический кризис, то не станет ли важным-в сравнении с достигнутыми соглашениями о путях развития-такой вопрос: "А имеет ли в действительности эта общая цель хоть какой-нибудь смысл?" Мнение о том, что хозяйство является доминирующей подсистемой, центральной сферой культуры нашего века, кажется настолько очевидным, что весьма трудно осознать следующее: в истории так думали отнюдь не всегда. С особым же трудом подобное понимание достигается в стране, где, несмотря на признание происходящих в экономике исторических изменений, базисный характер экономики считали истинным, вневременным и распространяющимся на все эпохи. Впрочем, в этом учении хорошо уяснена сущность XIX и XX столетий. Прошлой осенью в ФРГ успехом пользовалась шутка следующего содержания: крах социализма только подтвердил истинность марксизма, ибо экономически неэффективная система не может рассчитывать на оправдание. Тем не менее, скажем, в античности отношение экономики и политики совершенно отличалось от сегодняшнего. Политические решения в-античном полисе затрагивали хозяйство, финансы и социальную политику крайне незначительно, тогда как современные капиталистические и социалистические государства прежде всего занимаются решением именно указанных вопросов. Впрочем, я не могу согласиться с Марксом (пусть он, извините за банальное высказывание, все-таки был великим философом) , считавшим, будто бы смещение центра тяжести в социальных подсистемах обусловливается, помимо прочего; изменениями экономической системы. Греческая экономика по преимуществу строилась на добывании средств к существованию, так что античное государство гораздо менее отвечало за своих граждан в экономической сфере, нежели государство современное. Но если экономика не образует с необходимостью центр всякой культуры, а стала таковым лишь с какого-то времени и, конечно же, скоро им быть перестанет,-то какая другая область станет центральной? И какие иные центральные области существовали в истории? Отвечая на поставленные вопросы, я хотел бы обратиться к учению Карла Шмитта. Даже если его понимание политики в качестве отношения "друг-враг", и следует отвергнуть (ибо оно не достаточно полно определяет политику, поскольку снимает нормативный вопрос о морально-справедливой политике), мы все-таки обязаны признать: отношение "друг-враг", вплоть до его военного обострения, выражает существенные аспекты политики. Мы, собственно говоря, поймем кое-что в природе той или иной культуры только в том случае, если узнаем, во имя чего люди, к этой культуре принадлежащие, рискуя собственной жизнью, с готовностью убивают друг друга, при всем том считая взаимное смертоубийство совершенно оправданным с нравственной точки зрения. Анализ же природы войн, происходивших в новое время, свидетельствует о примечательной перемене, что помогает мне аргументировать тезис о смене парадигм в политической истории Европы. Я ограничусь здесь лишь историей нового времени, так как государство, в определенном смысле, возникает лишь в конце средневековья. Во всяком случае, "политическое" как автономная, суверенная категория возникае^ лишь тогда, когда христианство перестает быть всеохватывающей системой легитимации европейской культуры. Государству удалось избавиться от опеки церкви только после раскола в самом христианстве. Впрочем, связь между христианством и государством нового времени продолжает сохраняться постольку, поскольку последнее считает лишь одно христианство способным гарантировать моральную однородность, без которого, как то считает государство, оно существовать не сможет. Даже в эпоху Просвещения, 1 сущности до XIX века, люди были убеждены в том, что только исповедание христианской веры гарантирует права гражданина того или иного государства (вспомним, например, проблемы с эмансипацией евреев). Даже такой мыслитель, как Гегель, был убежден в том, что люди без религии не могут быть гражданами государства (с веротерпимом Локке мы говорить не будем) Однако же 1 начале нового времени исповедание христианства как такового не решало проблему, поскольку государство было заинтересовано еще и в конфессиональной однородности "Чья власть-того и вера"-вот он, основной принцип государственного права в XVI веке. Грандиозные войны, разра зившиеся в Европе в XVI и XVII столетиях (в том числе 1 самая отвратительная из войн-гражданская), в той или иной мере находились в связи с религией. Кульминационным пунктом здесь следует считать Тридцатилетнюю войну-подлинную катастрофу для всей Европы, деполитизацию религии, по крайней мере конфессиональной, следует считать одним из итогов этой войны, опустошившей Европу. В результате упомянутой военной катастрофы (человек, по-видимости, учится только на катастрофах) понемногу осознали: конфессиональная однородность, во всяком случае, в отношениях между государствами, а порой и внутри одной страны, не является столь уж необходимой. Когда в конце Тридцатилетней войны союз друг с другом заключили католическая Франция и протестантская Швеция, с тем чтобы, следуя общим интересам, нанести урон Священной Римской империи германской нации, те перед нами наглядный пример нового государственного мышления, Таким образом, государственная выгода освободилась от религиозной опеки. В результате смены политической парадигмы, и в этом мы должны отдавать себе совершенно ясный отчет, изменились оси соотношения "друзья-враги". После того как завершился трудно поддающийся оценке переходный период, т. е. самое позднее в XIX веке, новой парадигмой европейской политики становится нация. Нация занимает место конфессии как во внутриполитических, так и во внешнеполитических отношениях, поэтому целью внутренней политики становится не конфессиональная, а национальная однородность, хотя национальные и религиозные различия могут оказывать друг на друга влияние. Войны теперь ведутся, прежде всего, как национальные войны. Эта специфическая характеристика современных войн оказывает на нас очень сильное влияние, и нам трудно себе даже представить, что, к примеру, средневековые войны национальными не являлись. При Танненберге сражались не немцы с поляками, а немцы с поляками, с одной стороны, и немцы с поляками-с другой, поскольку все определялось феодальной зависимостью, но не национальной принадлежностью. Национальная парадигма, по сравнению с парадигмой религиозной, казалось бы, является более прогрессивной, так как при смене парадигмы политика и государство освобождаются от опеки религии, а религия начинает меньше зависеть от политики. Несмотря на то что в политике подчеркиваются национальные моменты, присущие любой религии, совершенно ясно: нация по необходимости оказывается категорией антиуниверсалистской, тогда как все мировые религии, по своей сути, остаются более склонными к универсализму, Вот почему упомянутая смена парадигм в данном случае представляет собой регресс. Я думаю. Карл Шмитт был совершенно прав, когда в своей знаменитой книге "Эпоха нейтрализаций и деполитизаций" говорил о том, что в истории положение cuius regio, eius religio u cuius regio уступают место тезису cuius regio, eius oeconomia (стр. 87). Хотя это выдающееся сочинение, без всякого сомнения принадлежащее перу крупнейшего политического философа, вышло в свет еще в 20-е гг. XX столетия, в нем как-то по особенному предвосхищена сущность послевоенной истории. В самом деле, "холодная война" велась не между отдельными нациями, но между блоками союзных государств, главные силы которых, что характерно, уже не совпадали с силами национального государства, поскольку для государственной власти внутри страны решающим было установление там определенной экономической системы. Такой системе в жертву приносилось даже национальное единство; вспомните хотя бы пример с Германией или Кореей. Экономика точно так же отрицает нацию, как эта последняя вытеснила религию. Пожалуй, ничто не оттеняет сущность нашего времени с такой резкостью, как проведение праздника Рождества Христова- Праздник, знаменующий появление на свет основателя аскетической, по крайней мере вначал религии, выродился в чисто 'жономическое событие, невероятно стимулирующее потребительскую лихорадку в конце года.

Впрочем, очевидно и то, что в современном мире национальная ограниченность политики еще до конца не преодолена. Глобальной экономической политики пока не существует, хотя в наличии и мировая экономика, и худо-бедно координируемые национальные экономические политики. Но, во всяком случае, в национальной политике экономика играет все более важную роль, особенно с того времени, когда либеральное правовое государство перерастает в социальное государство услуг. Подобная метаморфоза затронула не одни лишь социалистические государства, поскольку с конца Х!Х столетия она определяла развитие стран с рыночной экономикой. Тот, кто не поймет это превращение - поистине поворотный пункт новейшей истории - тот не постигнет сущности ни внутренней, ни внешней политики в ХХ в.

Современные государства придерживается невиданной в истории эксплуататорской внешней политики - для того, чтобы удовлетворить экономические потребности своих граждан и тем самым сохранить социальный мир. Венский философ Ханс-Дитер Кляйн в одном из самых глубоких исследований современной ситуации говорит о глубинном "национал-социалистическом" укладе современной мировой политики. Кляйн соединяет оба термина правомерно, поскольку характерными чертами государства в ХХ в. следует считать принцип социальной государственности и национальный принцип. Разумеется, в данном сочетании пугает сходство с немецким национал-социализмом, т. е. как бы заключенный в нее намек на то, что национал-социализм будто бы не есть аномальное отклонение безумного XX века, а самое последовательное и притом самое безудержное проявление его ужасной сущности (само собой разумеется, беспрецедентность преступлений немецкого национал-социализма, совершенных в результате забвения норм правового государства, здесь не отрицается), Итак, если потребности жителей национального социального государства начинают стихийно возрастать, тогда государство должно попытаться удовлетворить данные потребности: сделать же оно это может только там, где столкнется с наименьшим сопротивлением. А таковы, в сущности, два типа объектов: с одной стороны-природа, с другой стороны - нации, еще не выработавшие принцип социального правового государства, живущие, например, при полуфеодализме, одним словом, народы "третьего мира". В итоге, эксплуатацию попытались прикрыть каким-то мнимым правом. Природа же в философии права нового времени всегда оставалась бесправной, вот почему о грядущих поколениях по аналогии с природой говорили: раз они еще не существуют, то и правами обладать не могут. Ограбление стран "третьего мира" оправдывается тем, что его граждане до сих пор-де не признали принципов современного правового государства. И это, к сожалению, бесспорно так. Но тот, кто выводит отсюда право на эксплуагацяю не замечает, что тем самым переносит внутреннее противоречие.: стран "третьего мира" (формально на бумаге конституций, быть правовыми государствами, а в действительности функционировать по неправовым принципам), хотя и в несколько измененной форме на развитие страны. Ибо основное противоречие последних состоит в том, что они осуществили во внутренней жизни определенные моральные принципы, которые в международных отношениях попирают.

Каждый морально чуткий гражданин "первого мира) должен страдать от упомянутого основополагающего про гиворечия, даже если его страдание не всегда объективи руется в осмысленной форме'3. Впрочем, для меня несрав ненно более важными представляются те реальные неразрывно связанные друг с другом роковые последствия которые рано или поздно возникнут из-за этого противоречия. Национал-социалистический глубинный уклад нашей современной политики, находящейся в плену у экономической парадигмы, без всякого сомнения, приводит "голубую планету" к экологической катастрофе, причем страны "третьего мира" будут находиться в самом плачевном положении. Экологический кризис заставит отказаться от прежней парадигмы. Кстати сказать, директор института Европейской экологической политики Эрнст Ульрих фон Вайцзеккер в своей замечательной книге "Политика на Земле". Реальная экологическая политика в век защиты окружающей среды"' * (Дармштадт. 1989) рассматривает следующее положение: мы живем накануне новой парадигмы, так что экономическая парадигма вскоре должна уступить место экологической. Несмотря на несколько схематичное у автора подразделение новоевропейской истории-а именно на век религии, век княжеских дворов, век нации, век экономики,-нельзя с ним не согласиться относительно того, что XXI век станет веком (защиты) окружающей среды. Итак, правильной будет политика, которая сможет сохранить природные основы нашего жизненного мира в самом широком объеме, но отнюдь не та, которая способствует максимальному количественному экономическому росту (поощряя удовлетворение любых, даже самых абсурдных, потребностей), и не та, которая добивается культурного и языкового единства нации в ущерб прочим, и, наконец, но та политика, которая стремится к насильственному достижению конфессиональной или религиозной однородности. Точнее охарактеризовать легитимную политику века защиты окружающей среды я попытаюсь в одной из последующих лекций. Теперь же. мне хотелось бы ограничиться наблюдением за теми следствиями, которые, как правило, возникают при смене парадигм. Говоря о Тридцатилетней войне, я уже останавливался на таком вот чрезвычайно важном последствии-смена политических парадигм образует новые виды формации "друзья-враги". Поскольку же при изменившихся отношениях существенным считается нечто новое, то враг, преследовавший противоположные интересы в категориях прежней парадигмы, теперь может превратиться в друга; ведь исходя из нового центра его интересы оказываются такими же, как и у нас. В результате смены парадигм возникают новые приоритеты; на наших ценностях и интересах ставятся совсем иные акценты, так что с неизбежностью возникают новые коалиции. Короче говоря, друзья и враги меняются местами с изменением соотношения сходства и различия. Впрочем, сдвиги в отношениях "друг-враг" не всегда зависят от смены парадигм; будучи вызваны тактическими соображениями, отношения эти иногда длятся совсем недолго. К примеру, при появлении общего врага старые конфликты разгораются еще сильнее. (Классический образец-кратковременное сотрудничество СССР с "третьим рейхом", а затем с Великобританией и США во время второй мировой войны.) В отличие от преследования краткосрочных интересов, изменения в формациях "друг-враг" оказываются значительно более устойчивыми, когда обретаются новые ценности, достижение которых, пожалуй, невозможно без совместных усилий (я имею в виду обеспечение природных основ жизни, а не национальные ценности). Я считаю, что завершение "холодной войны"-важнейшее изменение отношений "друг-враг" со времен второй мировой войны-будет устойчивым. Впрочем, в отличие от Фукуямы, полагающего, по-видимому, будто бы отношения "друг-враг" ныне вообще стали достоянием прошлого, я думаю, что они, по крайней мере в течение какого-то времени, будут заменены другим аналогичным отношением. Человек со стороны способен лишь отчасти понять те многообразные причины, которые в последние годы вызвали знаменательный переворот во внешней политике различных блоков. Важную роль, как кажется, сыграло здесь растущее понимание недостатков своей системы странами социалистического блока, а также осознание обеими сторонами того, что в эпоху средств массового уничтожения предотвратить угрозу войны необходимо при любых обстоятельствах. Трудно оценить, насколько велико ныне желание совместно приступить к решению неотложных экологических проблем. Мне представляется наиболее вероятным, что только страх перед обострением конфликта между Севером и Югом способствовал ослаблению противоречия между Западом и Востоком. Ибо, к сожалению, мышление в категориях "друзья-враги" весьма тесно срослись с политикой, причем скорее не на логическом уровне, как неоправданно полагал Карл Шмитт, а на уровне психологическом. Таким образом: глобальная, учитывающая интересы всего человечества политика-на ней и настаивает этика-должна осуществляться с огромным трудом; при изменении прежних отношений "друг-враг", по-видимому, главную роль играет угроза, исходящая от нового врага. Но все-таки нам надо надеяться на то, что экологический кризис, в конце концов, будет восприниматься как общий враг человечества, побороть которого можно лишь совместными усилиями. Впрочем, я не удивлюсь и тому, что в ближайшем будущем экологическая проблема послужит поводом для новых войн, когда основные внешнеполитические противоречия сконцентрируются вокруг вопроса о том, что именно готов сделать каждый ради спасения окружающей среды. Отношения "друг-враг" сохраняют свое значение не в одних только контактах между государствами (хотя, обостряясь до состояния войны, они будут всегда наиболее опасными), но и внутри страны (и даже любого отдельного института). Внутри страны обостряться они могут, в частности, в связи с вопросом о характере внешней политики, причем здесь можно попасть в довольно-таки затруднительное положение, поскольку накануне изменения отношений "друг-враг", сложившихся между двумя державами, в обеих странах возникнут внутренние противоречия относительно того, следует ли и впредь находиться в состоянии вражды. Подобная борьба внутригосударственных сил иной раз протекает с большим ожесточением, нежели борьба на международной арене. Основная аксиома логики отношений "друг-враг": "враг моего врага-мой друг" может способствовать возникновению такой парадоксальной ситуации, когда силы, заинтересованные в сохранении вражды между государствами (ведь вражда эта делает их власть более крепкой), объединяются друг с другом, чтобы бороться против сторонников прекращения вражды. Кстати говоря, службы безопасности враждующих государств проводят совместные акции против их сближения не в одних лини шпионских романах. Ограниченность прогресса в понимании превосходства новой парадигмы привела к тому, что на самых тради ционных политических полюсах образовались еще более контрастные противоположности, чем между самими по люсами во внешней политике. К примеру, во внутренней политике ФРГ, если не сейчас, то, по крайней мере, в ближайшем будущем, основной противоположностью станет уже не противоположность между отдельными партиями или между работодателями и профсоюзами, но противоположность между теми силами в среде работодателей, партий и профсоюзов, которые будут придерживаться прежней парадигмы, и теми силами, которые стремятся к экологическому преобразованию индустриального общества. В силу свойственной институтам известной косности новая противоположность еще какое-то время будет рядиться в одежды старой, но уже сегодня хорошо заметно: экологически мыслящие демохристиане, социал-демократы и обладающие реальным политическим мышлением "зеленые" стоят значительно ближе друг к другу, нежели к своим "квантитативно мыслящим" товарищам по партии. Новая ситуация, однако же, таит в себе и определенную опасность, поскольку выборы перестают быть такими ясными. как прежде. В самом деле, теперь избирают не партийных лидеров, а голосуют за те или иные партии, так что порой к не знаешь точно, кого, собственно говоря, ты поддерживаешь своим голосом. Что означают сегодня слова "левый" и "правый" для европейской интеллигенции? Общеизвестной является мысль о том, что при смене парадигм меняется и значение классических политических предикатов. Вспомните хотя бы такие термины, как "реакционный", "консервативный", "прогрессивный", которые будут обладать конкретным смыслом только в том случае, если существует философия истории, выявляющая определенное направление развития. Итак, "прогрессивным" считается человек, стремящийся содействовать достижению нормативно выделенной цели, а "реакционным"-тот, кто хотел бы вернуться к положению, которое еще дальше удалено от цели, нежели положение нынешнее. Но все-таки следовало бы составить себе ясное представление об исторической цели или, по крайней мере, об основных путях развития истории, и уже потом наделять соответствующим предикатом какого-либо человека, движение и т. д. Когда же цель эта понимается по-разному, то предикаты перестают употреблять однозначно. При господстве экономической парадигмы мышле ния прогрессивным считается тот, кто стремится повысить уровень потребления у возможно большего числа людей, но с появлением экологической парадигмы подобное поведение при определенных условиях оказывается реакционным, потому что вредит здоровому состоянию окружающей среды. При отсутствии достоверного критерия определения парадигм противники совершенно искренне могут обвинять друг друга в "реакционности". В дальнейшем кратком разборе разнообразных духовно-политических правых и левых течений я покажу, что смена парадигм совершенно не совпадает с различиями "правых" и "левых". Понятия эти и без того уже наполнены в высшей степени неопределенным содержанием: если раньше говорили, что не найти двух католиков, которые верили бы в одно и то же, то подобное высказывание тем более подходит для правых и (возможно еще больше) для левых. Эти понятия, я думаю, обозначают не нечто постижимое логически, а, скорее, что-то из области эмоций, общее интеллектуальное происхождение, извечные чувства общности. Правые, повидимости, придерживаются более институционального мышления и, скептически относясь к претензиям субъективности, привержены институционально-религиозным традициям. Левых в большей степени отличает пафос разума и просветительское стремление подвергать все нелицеприятной критике. Впрочем, если принимать во внимание внутреннюю дифференциацию, то подобное различие по степени (не относящееся, кстати говоря, к рационалистам, мыслящим институционально и религиозно) окажется вовсе незначительным. Начнем с консерваторов. Самой точной здесь представляется известная типология Юргена Хабермаса, разделившего консерваторов на старо-, младо- и неоконсерваторов. Староконсерваторы-а Хабермас относит к их числу и Йонаса-мысля метафизически, стремятся спасти субстациональное бытие от притязаний современной субъективности. Проявления подобной субъективности они обнаруживают как в современных индустриальных обществах, так и в рефлексивной культуре левых. Здесь сказывается несомненное влияние Хайдеггера. Что касается младоконсерваторов, то они, находясь под впечатлением Ницше, осуждают просветительские идеи наряду с универсалистской этикой. Младоконсерваторы сильно тяготеют к агрессивно-националистическому, алогическому и даже мифологическому мышлению. К их числу следовало бы отнести и французских "новых правых"; кроме того, среди некоторых "зеленых" встречаются такие интеллектуалы, которых трудно отличить от "новых правых". Неоконсерваторы, желающие сохранить статус-кво, являются, собственно, консерваторами. Впрочем, в современном индустриальном обществе статус-кво определяется исходя из принципов роста. Поэтому неоконсерваторы часто пытаются представить себя в качестве подлинно прогрессивных сил. Неоконсерваторы остаются самыми энергичными представителями экономической парадигмы, тогда как старои младоконсерваторы относятся к этой парадигме критически. Далее, староконсерваторы, во всяком случае самые выдающиеся из них, мыслят уже категориями, характерными для новой, экологической парадигмы, в то время как младоконсерваторы, разорвав в конечном итоге дискурсную связь западной рациональности, заслуживают того, чтобы их оценивали как реакционеров. Придерживаясь терминологии Хабермаса, я бы хотел теперь остановиться на четырех группах левых. Прежде всего, я буду говорить о неопрогрессистах, среди предшественников которых, конечно же, надо назвать и Маркса. Подобно ревизионистам, неопрогрессисты решающим образом содействовали развитию социального государства, со временем примирившись с современным индустриальным обществом. Неопрогрессисты, встречающиеся, как правило, в профсоюзных кругах, являются естественными союзниками неоконсерваторов. Они не отличаются особой склонностью к экологической парадигме. К младопрогрессистам следует причислить постмодернистов-постоянную опасность для левых. Рост субъективности [у постмодернистов ] оказался настолько сильным, что у них не развился осознанный объективный подход. Неспособные к рациональной критике, они отреклись и от веры в объективные истины, и от объективных ценностей. Их идеи отличаются произвольной смесью духовного хаоса, интеллектуальных претензий и безответственного цинизма, так что высказывание Фихте об особых обязанностях интеллектуалов вызывает у подобных людей лишь усталую улыбку. Разделяющие универсалистские идеи старопрогрессисты придерживаются традиции Просвещения и иногда марксизма. Они согласны с тем, что данные идеи не могут быть осуществлены, если не реагировать адекватно на экологический кризис, хотя последний и не привлекает их специального внимания. К этой группе я бы причислил и Хабермаса. Далее, к особой группе я бы отнес тех людей, которые, эксплицитно содействуя укреплению новой парадигмы, ратуют за реальную экологическую политику^. В итоге они находят себе естественных союзников среди староконсерваторов и старопрогрессистов. Предложенная типология, как мне кажется, годится не только для современной ситуации, сложившейся между экономической и экологической парадигмами. С известными ограничениями она приобретает обобщенное значение для всех ситуаций смены парадигм. В подобных ситуациях всегда имеются представители, переживающие кризис парадигмы; не следует недооценивать их цепкость и способность оказать энергичное сопротивление, даже если в интеллектуальной области они и занимают оборону. Как правило, они лучше всего осведомлены относительно аппарата власти. Подобным образом всегда найдутся и паникеры, духовные способности которых в состоянии всеобщей неопределенности окажутся явно недостаточными. Подобные люди, совершенно справедливо считая старую парадигму непригодной, тем не менее не в состоянии конструктивно содействовать выработке новой, так что отсюда они скатываются к голому отрицанию: истины не существует, все тщетно и т. д. Поведение таких людей отличается удручающей и, одновременно, комичной инфантильностью, особенно когда индустрия культуры представляет им возможность заработать на этом себе имя. Третий вариант заключается в возвращении к традициям. Впрочем, возвращение это (даже если, в отличие от второго случая, оно происходит экзистенциально искренне) становится реакционным и заставляет забыть подлинные задачи. В качестве классического образца можно сослаться на судьбу Катона Младшего. Но когда такое возвращение захватывает не отдельного человека, а целые народы, то оно становится гораздо опаснее. В истории XX века насчитывается несколько пугающих тому примеров. Вашей стране, как мне кажется, угрожает та же опасность, поскольку в результате кризиса марксизма вы, взяв за образец другую альтернативу экономической парадигмы, можете некритически отдать предпочтение западному пути развития; но этот кризис открывает и более ужасную возможность-активизацию предшествующих парадигме экономики систем легитимации и соответствующих им отношений "друг-враг". Я имею в виду сражения между христианами и мусульманами, а также отвратительный антисемитизм, начинающий ныне распространяться даже среди интеллектуалов.

У подобной реакции есть своя логика, но здесь нет пути к преодолению современного кризиса, скорее, и это следует заявить решительно, мы сталкиваемся_здесь с глубочайшим регрессом-особенно потому, что в вашей стране религиозная и национальная парадигмы вовсе не были "сняты", а лишь подверглись абстрактному отрицанию. Реакция эта уводит на ложный путь даже в том случае, когда она, принимая сравнительно безобидные формы, пытается соединиться с новыми парадигмами. К примеру,, в Литве кое-кто, стремясь преодолеть экологический кризис, возрождает дохристианский культ природы, что, пожалуй, на первый взгляд может и показаться симпатичным. Однако же на деле мы сталкиваемся здесь, конечно же, с величайшим простодушием, даже если и считаться с тем известным фактом, что Литва долгое время оставалась оплотом язычества в Европе. И все-таки некоторые люди стремятся к такому возрождению. Разумеется, я обязан учитывать и ту антилитовскую дезинформацию, которая появляется в печати в последнее время, но этот факт в целом , к сожалению, слишком уж хорошо вписывается в логику кризисных эпох, почему я и не осмеливаюсь не доверять упомянутому сообщению. И все же, каким бы темным ни казалось нам будущее, возвращение к преображенному прошлому способно придать человеку силы, необходимые для выполнения труднейшей задачи-выработки новой парадигмы, даже если теперь она различима только в самых общих чертах. Знание реального, отличного от современности, мира помогает человеку избавиться от недостатков своего времени, избавляя его при этом от гибели в водовороте собственной субъективности. Такое знание человеку дает только прошлое. Без корней, уходящих в традицию, невозможно создать будущее. Вот почему в начале новой западноевропейской истории Возрождение и Реформация черпали свою духовную силу в эллинистическо-римской и раннехристианской трапициях. Русская история, и это для нее в высшей степени характерно, осталась в стороне как от Возрождения, так и от Реформации. Впрочем, явлением обнадеживающим следует считать обращение молодых русских интеллектуалов к старым, дореволюционным традициям (которые, кстати говоря, могут быть разрушены в течение каких-нибудь двух десятилетий потребительской лихорадки, чего не смогли добиться за 70 лет тоталитарного режима). Разумеется, подобное обращение представляет ценность не как очередная мода, а как стремление обрести скрытые в традиции духовные сокровища, с тем чтобы, проникшись уважением к требованиям грядущего, и создать новую парадигму, в которой заинтересован век защиты окружающей среды.

Лекция 2
Духовно исторические основания экологического кризиса

"Они пилили сучья, на которых сидели И притом кричали о своей опытности, О том, как можно пилит еще быстрее.. И они с грохотом полетели в бездну. Взиравшие на них, покачивая головами, Тем не менее, продолжали пилить".

Если мы согласимся с тем, что Б. Брехт в этих стихах верно изображает положение, в котором мы оказались накануне экологического кризиса, то возникает вопрос: каким образом существо, давшее самому себе биологическое видовое имя Homo sapiens, оказалось вовлечено в коллективное гибельное движение к катастрофе? Прежде всего напрашивается примерно такой ответ: человек, одновременно являющийся как субъектом, так и объектом экологического кризиса, по-видимому, отрекся от идеала мудрости, ибо мудрость стремится к гармонии, но не к разрушению. Но, как я говорил ранее, виновником экологического кризиса был именно человек, так как никакому иному биологическому виду не удавалось до сих пор уничтожить столь большое число других видов, необратимо изменив экологическую ситуацию на нашей планете. Следовательно, ответственность за хищническое использование природы необходимо возложить на то специфическое преимущество человека, каковым и является присущая именно ему форма рациональности. 39

Во всяком случае, кажется, что баланс между различными формами человеческой рациональности в течение нескольких веков радикальным образом расшатывался В самом деле, некоторые формы рациональности, в особенности техническая рациональность, развиваются достаточно быстро; более того, они нарастают по экспоненте, тогда как другие, традиционно называемые мудростью, иными словами, связанные с усмотрением ценностей, ныне не развиваются совершенно и даже претерпевают регресс. Несмотря на то что при сопоставлении современного биологического знания с биологией Аристотеля наблюдается неизмеримый прогресс, мы все-таки не можем определить результаты развития как прогресс всесторонний. Сравним хотя бы характерное для Аристотеля понимание необходимости включения живого в совокупность бытия с отказом нынешней науки размышлять о философских предпосылках собственной деятельности. Сверх того, правомерно говорить даже об упадке, если сопоставить отличавшее античную науку чувство нравственной ответственности с нежеланием и даже неспособностью современного ученого отдавать себе отчет в далеко идущих моральных последствиях своего поведения. Несоответствием целевой и ценностной форм рациональности определяется современная технологическая эпоха, что считается глубочайшей причиной экологического кризиса и вообще кризисом управленческих проблем современных обществ. Я воздерживаюсь от идеализации старины: понятно, что и в доиндустриальную эпоху моральные извращения встречались довольно-таки часто, пожалуй, еще чаще, нежели сегодня. Но тогда человек не обладал той властью, которой он располагает сегодня. Беспокоит скорее как раз несоответствие, существующее между властью и мудростью. Исторически подобное несоответствие возникает по мере усиления власти человека над природой, а власть эта становится прочной только в условиях индустриального общества. С тем чтобы лучше уяснить себе его структуру, мне думается, имеет смысл разложить это общество на три его составных элемента, рассматривая каждый из них по отдельности. Дело идет о современной науке, современной технике и капиталистическом хозяйстве. Их соединение определяет "суперструктуру", образующую неконтролируемый источник движения современного общества. Неуместным представляется здесь обсуждение проблемы "тела" и "души" человеческой культуры, т. е. вопроса о том, принадлежит ли первенство "базису" или "надстройке". Во всяком случае, достаточно сказать, что онтологически материальные и идеальные факторы культуры, по-видимому, оказывают друг на друга обоюдное влияние. Правда, сточки зрения методологии, мне кажется очевидным, что духовным факторам нельзя отказывать в превосходстве, ибо только таким образом можно обнаружить смысл в истории. Даже если бы учение о том, что капитализм с необходимостью ведет к социализму, оказалось бы верным, все-таки подобное развитие называлось бы прогрессом лишь в случае признания коллективной собственности более высокой формой собственности по сравнению с частной (впрочем, такое ранжирование находило бы себе оправдание лишь на основе более общего нормативного категориального учения). Невозможно дать научный причинный ответ на вопросы о смысле и ценностях, поскольку они подразумевают такую форму познания сущности, которая превосходит (transzendiert) любой эмпирический анализ причин. Впоследствии я, не претендуя на исчерпывающий анализ причинных зависимостей, постараюсь поразмыслить о сущностных законах, определивших развитие человеческой культуры вплоть до наступления экологического кризиса. В частности, меня интересуют сдвиги, происшедшие в представлении человека о самом себе, в его интерпретации отношения Между ним и природой, что в конечном счете привело к возникновению понятия природы, характерного для современных естествознания и техники. Нетрудно, разумеется, заметить, что подобное духовноисторическое рассмотрение современного естествознания, чуждое, скажем, Лейбницу и Канту, стало возможным лишь для историзма. Здесь мы должны избежать двух ложных путей. Во-первых, мы не вправе принимать ценность за генезис. Между прочим, Хайдеггеру не удалось избежать упомянутой опасности. Предположим, нам удалось бы обнаружить, что без определенных духовно-исторических предпосылок современное естествознание никогда не возникло бы,-ведь оно в своем генезисе соотносится с метафизикой нового времени. Но и это все-таки не свидетельствует в пользу того, будто бы данное понятие природы недостаточно тесно охватывает сущность природы. Скорее, успехи современного естествознания столь огромны, что теория, не способная объяснить, почему природа, по крайней мере, на первый взгляд, словно без сопротивления подчиняется вмешательству современной науки и техники, является не убедительной. Кстати говоря, духовно-историческая релятивизация Хайдеггером естествознания, в отличие от проектов классической метафизики и трансценцентальной философии, такого объяснения не дает, как не цает его и аналитическая философия. Вторая, еще более серьезная опасность зависит от первой. Как выяснится в дальнейшем, современное естествознание и техника имеют действительную связь с известной формой метафизики нового времени, и в этом случае критика последней естественно приведет к осуждению и метафизики, в рамках которой западноевропейская рациональность предприняла одну из высших попыток самопрояснения. Критики современного естествознания, от Ницше до Хайдеггера, постоянно склонялись к иррационалистическим выводам. И пусть подобная "смущенная" защитная реакция выглядит вполне объяснимой при неустойчивости парадигм, она весьма вредит собственному делу критика. Ясно ведь, что критика, неспособная сделать себя самое рационально достоверной, не может приниматься всерьез и надолго. К сожалению, я также не располагаю такой философией природы, которая бы действительно отвечала значению и границам современного естествознания. Разработка подобной философии относится к основным задачам философии новой парадигмы, однако решить ее удастся только благодаря более радикальному освобождению от шор современного мышления. Но как бы там ни было, мне думается, что я вправе уже теперь выдвинуть два требования, которым должна будет отвечать новая философия природы. Прежде всего, ей следует отказаться от первой основной идеи, характерной дяя теории познания нового времени, согласно которой природа, в конечном счете, понимается как человеческая конструкция. Во-вторых, нужно отказаться от резкого противопоставления субъекта и объекта, поскольку оно способствует возникновению упомянутой первой основной идеи. Ведь обе они и стали важнейшими предпосылками современных естествознания и техники. Вместе с тем [новая философия природы ] обязана разрешить две проблемы, которые, казалось бы, решаются лишь с помощью указанных предпосылок (что и явилось одной из причин их всемирно-исторического успеха). Вопервых, следует объяснить, каким образом оказывается возможным, по крайней мере отчасти, априорное знание о природе. Верность этого положения представляется мне неоспоримой, что доказывает, помимо прочего, и применимость математики к природе. Во-вторых, новая философия должна будет ответить на вопрос, почему человеческая субъективность, несмотря на принадлежность ее к природному миру, занимает в космосе исключительное место, в том числе благодаря способности противополагать себя сущему. И пусть подобное противоположение, как мне думается, не отражает истины. Все равно истинная теория универсуума обязана объяснить, каким образом возникло такое богатое всемирно-историческими последствиями заблуждение. Говоря о первом требовании, я могу-и это вполне оправданно-ограничиться лишь самым кратким наброском. Ведь данная проблема была уже мною подробно рассмотрена в другом местей Как мне кажется, объективный идеализм-предельное обоснование которого, по моему мнению, может быть дано с помощью рефлексивных аргументов-представляет собой здравую философию, поскольку ему удается довести до понятия истину реализма и, равным образом, истину субъективного идеализма. Если, с одной стороны, природа, а с другой-субъективный и интерсубъективный дух конституируются некоей идеальной сферой, то в условиях данной системы прежде всего дух воспроизводится посредством природы, так что сохраняется реалистическое понимание. Вместе с тем дается объяснение тому, каким образом конечный дух, посредством априорного мышления, с помощью которого он постигает идеальные структуры, может приблизиться к природе- ведь природа, онтологически определена именно этими идеальными структурами. Последние вовсе не навязываются природе субъектом, они составляют сущность природы: природа конституирована благодаря идеальной сфере. Я хорошо понимаю, что в настоящее время объективный идеализм не относится к самой распространенной философии. Однако же я не менее убежден в том, что он представляет собой завершающую позицию любого историкофилософского цикла и, кроме того, если говорить о теории обоснования, является сильнейшей гносеологической и онтологической теорией. Впрочем, избавьте меня от необходимости развивать здесь темы, которые я точнее разработал в другом месте. Мне хотелось бы, напротив, сосредоточиться на втором требовании, набросав адекватную теорию отношения природы и человека, которая и становится-то возможной только на основе объективного идеализма. С точки зрения такой теории человек, как говорилось, с одной стороны, порожден природой и тем самым непременно оказывается ее частью. Но, с другой стороны, как единственное существо, способное постигать принципы самого себя и природы, человек непременно есть нечто трансцендирующее природу, более того, иное природы. Мне кажется, что сложнейшей загадкой любой теории отношения природы и человека остается именно эта двойственность человека. Это "и" между "природой" и "человеком" поднимает онтологические проблемы, вряд ли свойственные чему-либо другому в известном нам мире. Когда я говорю, например, "растение и животное", то тогда с помощью "и" соединяются две вещи, подводимые под одно, более общее родовое понятие. Тем не менее ни одна из них не входит в другую в качестве части, скорее, они остаются противоположными друг другу. Дело выглядит совершенно иначе, если я скажу: "сердце и тело". Тогда речь пойдет об отношении между частью и целым. Противополагать их друг другу было бы нелепо, потому что вне тела сердце уже больше не есть сердце, тело же, лишенное сердца, умирает. Как мне кажется, отношение человека и природы одновременно следует отнести к двум типам отношений, что делает его достаточно трудным для понимания. В истории человека с очевидностью наблюдается развитие от "включающего" (includierend) к "противополагающему" [opponierend) понятию природы. Для греков Physis отчасти являлось совокупностью движущегося бытия, включающего в себя и человека, отчасти же-идеальным основанием, сущностью этого бытия. Грекам никогда бы и в голову не пришло противопоставлять Physis человеку, что произошло в принятом Декартом понятии природы. Декарт диалектически противопоставил res cogitans и res extensa, создав тем самым фундамент современного естествознания. Каким образом изменилось понятие природы? Значительно упрощая суть дела, я бы хотел выделить в истории человеческого духа пять понятий природы, отличающихся растущим высвобождением (Herauswinung) субъективности из природы. Первое понятие, просуществовавшее наиболее долго в истории рода, ныне ограничивается крайне немногочисленными, островками человечества, которым грозит вымирание, как и многим растительным и животным видам. Подобное понятие природы свойственно архаическим культурам. В них человек понимается именно как часть великого природного организма, который к тому же мыслится как божественный и живой. Единство человека я природы отражается в мифах; в ритуалах человек также пытается символически ознаменовать свою общность с природой. Здесь пока еще невозможна наука, поскольку технологию данных культур, следуя Ортега- и -Гассету, можно определить как технологию случая. Другими словами, отсутствует особое сословие ремесленников, благодаря которому случайно изобретенные орудия и приборы могли бы систематически совершенствоваться. Денежная индустрия в подобной культуре попросту немыслима, так как человек еще не способен выделить себя в рефлексии из совокупности людей своего племени. В этом смысле он пока не является подлинной субъективностью, но скорее-органом интерсубьективной структуры, стремящимся приспособиться к окружающей природе. По большей части ему удается достичь поставленной цели, причем делает он это с мудростью, удивительной и для наших современников. С началом оседлого образа жизни, развитием земледелия, дифференциацией сословий, основанием городов и государств, возникновением высоких культур отношение человека к природе меняется. Возникает ремесленная техника, появляются зачатки науки. Когда в силу общественных потребностей при изучении природы начинают применять количественные методы, возникает астрономия и геодезия. Но все-таки наука пока не теряет своей связи с мифом. Догреческие развитые культуры не доходят до критического осмысления институтов собственного государства, до просветительского движения. Вот почему, скажем. структура вавилонской или китайской^ науки остается совершенно иной, нежели структура науки греческой. В качестве видового отличия греческой культуры выступила софистика-первое просветительское движение в мировой истории. Подвергнув радикальной критике миф и современные ей социальные институты, софистика впервые в истории выдвинула мысль о том, что все должно находить себе оправдание в Логосе. Таким образом, появился совершенно оригинальный [neuartig) тип науки, а именно дедуктивная наука, выводящая теоремы из аксиом. При сравнении греческой науки с индийской, когда мы выясним, что обеим известен закон Пифагора, выявляется одно немаловажное отличие. В Шульпасутрах этот закон лишь приводится, тогда как Евклид его доказывает. Математикой, строгость и уровень абстракций которой дилетанты, как правило, недооценивают, вклад греков в развитие научного метода вовсе не ограничивается. Значение методологической рефлексии Платона и Аристотеля над структурой дедуктивного метода представляется не менее важным. Но все-таки античная наука по множеству параметров радикально отличается от нововременной. Если не уяснить себе те различия, которые существуют между этими двумя типами наук, то невозможно будет понять, насколько далеко в направлении к экологическому кризису должна завести нас современная наука. Первое важное отличие, без сомнения, заключается в том, что в античности при изучении природы математика применялась достаточно спорадически, а именно в астрономии. Правда, Платон в "Тимее", как мне кажется, попытался расширить сферу применения математики, тогда как встречающаяся у Аристотеля дематематизация философии и физики на пути к современной науке представляет собой шаг назад. Впрочем, это вовсе не означает того, что победа платоновой концепции привела бы к реализации типа науки, сходного с нынешним. Во-вторых, различение подлун ного и надлунного мира, столь наглядное в жизни, твердо сохранялось в античности, которой, кроме того, не доставало и систематической теории эксперимента. Вот почему греческие наука и техника развивались параллельно, не оказывая друг на друга существенного влияния. Архимед здесь представляет собой знаменитейшее исключение^. Тем не менее как раз Архимедова математика, отказываясь от понятия актуальной бесконечности, в-третьих, выявляет еще одну границу античной науки, не позволившую Архимеду развить свой метод исчерпания до исчисления бесконечно малых^. В платоновском учении о первоначалах регаз, "граница", выступает в качестве позитивного принципа, тогда как потенциальная бесконечность порождается с помощью ahoristos dyas, несущего ответственность за беспорядок^. Античная наука, в-четвертых, характеризуется тем, что Аристотель-крупнейший теоретик античной науки, основательнее всего занимался биологией. Таким образом, в науке укоренились теологические представления. Во всяком случае, и наделенное душой в эпоху античности было предметом науки (Платон и Аристотель даже звезды считали одушевленными). В-пятых, следует отметить и то, что античная наука определенно основывалась на философии, что, впрочем, справедливо и для начал науки нового времени. Но все-таки метафизика древних принципиально отличалась от новейшей метафизики. Платон, равно как и Аристотель, справедливо считал всеобщее, проявляющееся в конкретных вещах, предметом науки. Современная же наука, напротив, заменила субстанцию функцией. Впоследствии этого отдельные члены отношения при сохранении функциональной зависимости параметров могут произвольно заменять друг друга. И, наконец, совершенно чуждыми античности остались конструктивистские идеи. При математических и естественнонаучных исследованиях открывается лишь существующее сущее, в которое упомянутые науки ни в коек мере не вмешиваются^. Очевидно, что переход от античной науки к современной подготавливался в эпоху средневековья, хотя и верно, что средневековая наука в сравнении с наукой античной во многом является регрессом: Архимеда начали понимать только в XV веке. Впрочем, без этого кажущегося регресса не возникла бы идея бесконечного, функция не заменила бы субстанцию, не развились бы конструктивистские идеи, а тем самым и теория эксперимента, наконец, субъект не был бы противопоставлен объекту. Я думаю, одной из ключевых фигур здесь является Николай Кузанский, на примере которого можно узнать, насколько сильно владело умами предшественников современной науки убеждение в якобы исключительном соответствии их нового научного идеала христианству. В самом деле, только в том случае, если мир не является конечным, он способен быть принципиатом бесконечного Бога. Именно на этой идее основывается та критика, которой Кузанец подверг аристотелевскую космологию средневековья. Но каким же образом христианство, со свойственным ему четвертым понятием природы, подготовило пятое, и последнее, понятие природы, отличающее современную науку? Именно потому, что в христианском учении Бог считается трансцендентным, природу-в ее отношении к Богу-пришлось онтологически ослабить, причем способом, который, скажем, грекам представлялся совершенно немыслимым. Греки, как известно, полагали, что и человек, и боги являются частью фюсиса. Я имею в виду не одних лишь мифологических богов, скрывавшихся в красотах природы; в философских системах эллинизма, где понятие Бога оказалось в значительной мере демифологизированным, теология стала частью физики. В христианстве все происходило по-другому: природа здесь не есть уже из-себя-сущее, но принципиат (здесь: нечто зависимое-переводч.), бытие которого зависит от отношения к бесконечному творцу. Подобная переоценка отношения имплицитно скрывала в себе десубстанциализацию природы, которая превращалась в систему функционально зависимых параметров. Здесь, конечно же, следует обратить внимание на номиналистическую теологию, разрушившую, в том числе с помощью волюнтаризма, аристотелевский субстанциализм высокой схоластики. И то, что "предшественники Галилея в XIV веке"^ считали номинализм своей духовной родиной, не было случайностью. Очевидно, один лишь монотеизм позволяет вере превратиться в систему постоянных природных законов: ведь в политеистической религии подобное истолкование природы развиваться не может из-за вероятности вмешательства со стороны враждующих друг с другом богов. Однако же ответить на вопрос, только ли христианский вариант монотеизма мог создать современную науку, уже гораздо труднее. По-моему, есть один весомый аргумент, позволяющий ответить на данный вопрос утвердительно, а именно христология. Нет другой монотеистической религии, догматика которой с такой решительностью отдавала бы человеку центральное место. Если Бог однажды стал человеком, то в истории [общественного ] сознания делался и обратный вывод-человек-де может и должен превратиться в бога. При субъективистском изменении теории познания, все более и более характеризовавшем философию нового вре мени, подмена Бога человеком стала распространенной Мысль о том, что человек является создателем математических сущностей, впервые встречается у Кузанца, и это несмотря на его восхищение Платоном. Но все-таки человек для Кузанца является создателем математики лишь в той мере, в какой он подражает божественному акту творения^. В дальнейшем эта идея развивалась двояко: с одной стороны, конституирующий характер человеческого цуха отделяли от его отношения к Господу; с другой же стороны, считалось, что не только мир математических сущностей, но и эмпирический мир природы также конституируется человеком. Кант и Фихте, лишившие природу всякого к себе сущего достоинства, развили упомянутую тенденцию до ее конечного завершения. Принцип verum-factum, по-видимому, явился духовной поддержкой в деле нового экспериментального обоснования естествознания. В самом деле, экспериментируя, человек как бы вновь творит природу, и этим, в частности, объясняется связь современной науки с техникой, о чем я буду говорить в дальнейшем. Но прежде всего исследуем вклад Декарта в генезис современной науки. Декарт, в определенном смысле, венчает собой развитие, коренящееся в самой сущности человека и состоящее в том, что субъективность через рефлексию радикальным образом выделялась из мира. Благодаря Декарту субъективности удалось абсолютизировать самое себя до невиданной в мировой истории степени. Итак, развившись до Архимедовой мировой точки, субъективность с необходимостью обесценила три другие сферы бытия: Бога, природу и интерсубъективный мир. Резче всего представлено вытеснение другого Я: мир Декарта, подобно миру большинства философов нового времени, оставался бы совершенным даже в том случае, если бы он составлялся лишь из Бога, Я и природы, ибо Другой не имеет в нем ни методического, ни онтологического значения. Впрочем, в этих лекциях подробно останавливаться на подобных проблемах нет необходимости. Что касается Бога, то при обосновании самодостоверности Я Он становится совершенно излишним. Помянутая самодостоверность продолжила бы выступать в качестве йшйатеШиш шсопсиваит философии, даже если бы Господь не существовал вовсе. Тем не менее только Бог и способен гарантировать существование объективного внешнего мира. Вот почему Он, оставаясь онтологическимпринципом, не утрачивает значение методологического философского принципа. Картезианское учение о природе является ключом к пониманию нынешнего разорения природы, поскольку природа как rex extensa с несомненной резкостью противополагается rех cogitansa. Немаловажно и то, что граница между rex cogitansa и rex extensa проложена через самого человека, физическая природа которого, как и его тело, равным образом причисляются к геа" ех^епяа, тогда как гея соеНапз представляет собой только человеческое сознание. Для бессознательных мыслительных процессов, относящихся к духовной жизни, картезианская систематика места не оставляет. Моему внутреннему взору постоянно открывается лишь мое собственное Я. Между прочим, Декарт рассматривал и такие возможности: первая-не существует никакого внешнего мира, а тем самым и других людей; вторая-внешний мир существует, но в нем якобы имеются одни лишь автоматы. Правда Декарт такие возможности отверг. Но и признавая за другими людьми субъективность, Декарт вместе с тем настаивал на том, что нечеловеческая природа совершенно лишена субъективности: растения и животные суть машины, не имеющие внутреннего мира [Innenseite]. Подобное мнение настолько антиинтуитивно, что поистине задаешься вопросом: неужели такой гениальный человек, как Декарт, мог серьезно думать, например, о неспособности его лошади чувствовать боль. Впрочем, легко заметить и то, что означенная антиинтуитивная теория в решающей степени содействовала победному шествию современного естествознания. Таким образом, во-первых, были преодолены все этические сомнения по поводу проводимых над животными опытов. Если животное есть машина, то вивисекция его ничем не отличается от разборки часов. Во-вторых, теоретическая загадка чужой душевной жизни, недоступной ни внешнему наблюдению, ни интроспекции, решалась радикально, подобно тому, как был разрублен гордиев узел. Вот почему более не считали необходимым предполагать во внечеловеческой природе существование математически не исчерпываемою остатка душевной жизни, которая в ее полноте не поддается квантификацин, а пребывает в сфере качеств. Подчинение качества количеству является еще одним основным признаком современной науки, становящимся заметным уже в самой идее картезианской геометрии. Если античная геометрия исследовала формы и фигуры [такие, как круг],- то Декарту удалось их заменить количественными выражениями: в формуле (хl- m1)^+ (х2-m2)2=r2 наглядные качества круга исчезают^. После превращения природы в квантифицируемую и математизируемую res extensa физика становится парадигматической наукой о природе-ей, в принципе, должна была подражать также и биология. Таким образом, интеллектуальное и эмоциональное отношение к природе, коим человек отличался на протяжении всей предшествующей истории, приходит к концу. Природа делает другим человека, безжалостно подчиненным его абсолютной власти. В субъективном идеализме Беркли природа сводится к сумме субъективных представлений. В трансцендентальном идеализме Канта принимается некая вещь-в-себе, таящаяся позади явления, однако же она объявляется недоступной опыту и, следовательно, не могущей выступать в качестве предмета конкретного интеллектуального или аффектного отношения. Кант считает результатом человеческого конституирования то, что в.природе доступно опыту, доступно нашему Я. Фихте же сводит Кантову вещь-в-себе к таинственному толчку. Тем самым природа у Фихте, лишившись собственного бытия, подвергается еще более радикальной деонтологизации. Лишенная субъективности, природа с необходимостью детелеологизируется'^,-когда же (как в третьей "Критике" Канта)-ей все-таки приписывается некая целесообразность, эта телеология субьективистски редуцируется, будучи истолкована как просто объяснение Я, а не как собственное бытие природы. Отнюдь не случайно значительные опыты карте зианской философии природы,-коща^а природой, которую вовсе не дуалистически противополагали субъективности, признавалось собственное достоинство и даже целесообразность, наряду со смутной формой субъективности,-связанным с возвращением к античной физике, в особенности к телеологии Аристотеля. Я имею в виду, конечно же, Лейбница, Шеллинга и Гегеля. (Основательное знание античной науки и философии вообще всегда отличало крупнейших критиков эпохи нового времени- Дег Мобегпе.) Отцы же современного субъективизма-Декарт, Кант, Фихте,-напротив,-либо сознательно оставляют в стороне античность, либо знакомы с ней крайне недостаточно. Из факта недоступности чужой душевной жизни непосредственному опыту Лейбниц делает вывод, прямо противоположный картезианскому: он приписывает душевную жизнь всему сущему. В объективном идеализме Шеллинга и Гегеля природа, будучи неодушевленной, в неорганических своих формах понимается, однако же, как дух-в-себе, нечто такое, чье внутреннее ядро, чью цель составляет субъективность, если даже последняя эксплицируется лишь после долгого процесса развития. Но всетаки, независимо от упомянутого процесса, природа наделяется собственным достоинством: оставаясь принципиатом абсолюта, она тем самым (особенно в антиволюнтаристской теологии Лейбница и Гегеля) представляет собой нечто исполненное смысла [Sinnhaftes], в чем соединяются истинное, доброе и прекрасное и что человек обязан почитать и любить как образец абсолюта, а не как собственную конструкцию. Основанная на рациональной теологии, философия природы действительно повлияла на самосознание лишь в незначительной части современных естествоиспытателей, но тем не менее (или, может быть, именно поэтому) возрождение и дальнейшее развитие такой философии, как мне думается, будут иметь немалое значение. Философия эта, с одной стороны, способствовала бы возникновению нового понимания природы, которое позволило бы прекратить жестокое порабощение внешней и внутренней природы человека (вред от картезианства в медицине остается неизмеримым^). С другой стороны, она могла бы конкретно показать, в какой мере современному естествознанию несвойственно осторожное, даже заботливое обращение с природой,-вывод, к которому все чаще склоняются экологически ориентированные противники индустриального общества. Остроумнейший критик науки нового времени Хайдеггер почти совершенно проигнорировал вторую ветвь натурфилософии нового времени, что само по себе не лишено глубокого смысла: ведь Лейбниц, в отлЬчие от Декарта и Канта, едва ли играет какую-нибудь роль в трудах Хайдеггера. Поскольку же Хайдехтер не заинтересован в "снятии" истины научного подхода к природе-таковую он, скорее, всецело отрицает,-он и обращается к тем мыслителям, метафизика которых заметным образом связана с полным обесцениванием природы. К Лейбницу и Гегелю с особым вниманием, разумеется, станет обращаться лишь тот, кто поймет, что успехи современного естествознания теоретически нуждаются в философском объяснении, которое, безусловно, необходимо практически,-и как раз для того, чтобы спасти природу. Впрочем, и так ясно, что их натурфилософские концепции, в основном, совместимы с эмпирическим естествознанием. Так, учение Лейбница о соединимости действующих причин и причин конечных отчетливо показывает, что его телеология никоим образом не допускает прерывания причинного порядка, во всеохватности которого Лейбниц был убежден не менее, чем Кант. Когда мы поймем, что десубьективирование предмета естествознания, пусть при определенных условиях, и допустимо с пользой для методологии, по самой сути дела не может быть оправдываемо недоступностью чужой душевной жизни' ни внешнему наблюдению, ни интроспекции (ибо на этой основе,-как и произошло действительно в бихевиоризме-даже ближнему своему следовало бы отказать в субъективности),-вот тогда мы начнем, во-первых, искать иные формы познания, лежащие по ту сторону внешнего и внутреннего опыта, а во-вторых, обосновывать такую метафизику, которая представляет онтологическое место для опыта третьего типа. Мнение о том, что не поддающееся количественному определению не имеет и подлинного бытия, является догмой, далекой от опыта в широком смысле этого слова. Впрочем, оно остается метафизическим постольку, поскольку основано на сделанном ранее, ничуть не необходимом рациональном допущении, позволяющим воспринимать мир лишь одним определенным образом. Чем же мотивируется упомянутое допущение? Хайдеггер, я думаю, справедливо представляет современную технику, развившуюся лишь после становления науки нового времени, как тайный мотив картезианской обработки природы. Разработанные Бэконом планы покорения природы предшествовали "Размышлениям" [Декарта]. Современное естествознание, все более и более детелеологизируя и десубъективизируя природу, полагает, что только таким образом оно может подтвердить свой собственный суверенитет. В качестве же оборотной стороны идеи суверенитета выступает желание вновь сотворить природу-как технический мир артефактов. Жизнь и воспитание в мире артефактов, понятное дело, будут неприменно благоприятствовать картезианскому отношению к природе, так что прежнее понятие природы лишается своей эмоциональной основы. Совершенно верно, что научный и технический интерес к природе различаются между собой принципиально, первый-в теоретическом, а второй-в практическом отношениях, другими словами: в первом случае желают лишь наблюдать, во втором же-вторгаться и изменять. Но все-таки столь же верно и то, что "Теория" античности отделена от современной теоретической установки глубокой пропастью-пропастью конструктивистского самовосприятия познания нового времени. Именно эта пропасть принципа verum-factum изобличает науку и технику нового времени как две стороны одной медали, ведь приспособленность новейшей науки к эксперименту является лишь практическим выражением упомянутого духовного принципа. В эксперименте в силу отвлечения от мешающих факторов воссоздается часть природы, причем в чистоте, напоминающей божественный акт творения. Но ведь изолирование отдельных параметров и допускает их техническое использование. Проведение эксперимента является машиной т писе, причем с прогрессом науки оно само начинает испытывать нужду во все более сложной аппаратуре, с тем чтобы обеспечить теоретический прогресс. (Кстати, специальная и общая теория относительности Энштейна, выработанные по большей части априорно, подобно эрратическому валуну во многих отношениях напоминают научный тип античной "Теории".) Ранее я уже указал на то, что победное шествие субъективности нового времени, столь заметное в современных естествознании и технике, из-за своевольной диалектики способно обернуться беспрецедентным порабощением человека^. Поскольку же человек, будучи существом телесным, также является природой, то его господство над природой с необходимостью означает и господство над человеком, вначале над другим, а затем и над самим собой. О господстве можно говорить не только тогда, когда другие, мстя за себя, подчинят меня иллюзии своего суверенитета-по аналогии с тем, как я поступил с ними, но и в том случае, когда субъект, защитившись от ответной реакции других, подчинит своей воле всю природу, включая и интерсубьективный мир. А тогда он лишится возможности обрести себя в других людях, т. е. наиподлиннейшей своей субъективности. Из-за застывшего мира вещей смерть взглянет на него с ухмылкой, и тогда он словно бы в металлическом зеркале увидит, как его сжавшаяся до точки субъективность умерла, как умер неизмеримый мир объектов. Диалектика техники заключается в следующем: с одной стороны, она доказывает превосходство человека над природой, она основана на способности человека видеть вещи не такими, каковы они в их природном контексте, и тем самым делать их пригодными для своих целей. Этот момент абстрагирования свойствен уже первым техническим продуктам, проводящим отчетливую границу между первобытным человеком и животным (хотя многие успехи техники проистекают из подражания природе); если, работая над техническим орудием, отказываются от удовлетворения потребности, то здесь скрывается прямо-таки аскетический момент. Но, с другой стороны, столь же ясно, что техника способствует быстрейшему, как экстенсивному так и интенсивному, удовлетворению потребностей-причем в первую очередь потребностей природных. Ведь духовные потребности удовлетворяются прежде всего посредством теоретических операций, облегчаемых с помощью технических инструментов лишь крайне незначительно. Техника, освобождая человека от власти природы, одновременно вновь привязывает его к природе, ибо техника создает новые потребности, а именно метапотребности, т. е. нужду в определенном техническом опосредованном способе удовлетворения самих потребностей. Инфинитизму современной науки соответствует то, что и современная техника (в отличие от техники, существовавшей до нового времени) начинает сама создавать свое потенцирование и становится по природе безграничной: как только удовлетворяется одна потребность, так тут же-создается новая и т. д. до бесконечности, ибо всегда можно представить себе нечто большее, грандиознейшее, быстрейшее, так что здесь какая-либо имманентная мера отсутствует. Современная техника, несомненно, облегчила жизнь человеку, скажем, сделав более легким труд, техника сделала человеческие органы более сильными или же вообще заменила сначала моторные, затем сенсорные и наконец органы, способные к мыслительным процессам. Беля при использовании техники в новое время необходимой была человеческая сила, то при машинной технике прежде всего требуется умственный [geistiger] контроль. С помощью компьютера он сводится к минимуму* ^. Однако же человек, в конце концов заменяемый компьютером, наряду с трудом утрачивает и отнесенность к миру. Если ему не удается приобщиться к духовному творчеству, то тоща из-за упомянутой утраты торжествует субъективность, оборотная сторона овеществленной и расколдованной природы. Симптомы разложения объединяющих социальных сил, знакомые по всем другим эпохам заката культуры, тревожно множатся из-за всемирно-исторической новизны [das Neue] нового времени, воплощающейся в современной технике. Это и определяет историческое место конца XX века, по крайней мере, в западноевропейских государствах, и становится одной из причин, объясняющих недостаточную реакцию политики на экологический кризис^. В качестве primum movens современной техники выступает, как уже говорилось, иллюзия изготовимости (Machbarkeitswahn]: лишь то, что сделано самим человеком, может претендовать на значимость. Но так как современное естествознание преуспевает благодаря методам изоляции и абстрагирования от всякой целесообразности и субъективности в природе, то созданные современной техникой артефакты остаются совершенно безразличными по отношению к природному целому. Понимать нашу Землю в качестве действительного организма, как того требует "Гайатеория"^,-это, конечно же, проблематично. Но во всяком случае совершенно ясно: различные уровни бытия взаимодействуют на Земле чрезвычайно сложным образом, так что образуется весьма непрочный баланс, который нарушается под тяжестью какой-либо массы артефактов, произведенных для удовлетворения отдельных, и без того искусственно созданных потребностей. Очевидно также и то, что современная техника необратимым образом видоизменяет взаимозависимость не только в биологических, но и в социальных системах: противозачаточные средства, средства массовой информации, средства массового уничтожения радикально изменили природу сексуальности, коммуникации, восприятия действительности, войны и внешней политики^. Впрочем, высказанные мной мысли вовсе не исчерпывают темы выступления. Последствия развития техники для общественной жизни, наряду с превращением внешнего мира в чистую предметность, приводят к социальным технологиям господства над массами. До тех пор, пока не удалось генетически передетерминировать человека (хотя в логике принципа verum-factum уже заложено стремление биологии испробовать любые средства ради достижения означенной цели), на общество следует влиять таким образом, чтобы в социальном материале могли быть безусловно осуществлены цели субъективности (в качестве таковой могут выступать как индивид, так и коллектив). Контроль над природой расширяется до контроля над обществом и, наконец, до борьбы между различными представлениями о контроле над обществом. Ничто так не характеризует современность, как тоталитарная идея создания нового чело века, которая даже звероподобнейшим деспотам древнего мира показалась бы полнейшим сумасбродством. Ибо тоталитаризм-нечто специфическое именно для эпохи нового времени: без принципа verum-factum, перенесенного в политику, тоталитаризм понять невозможно. И то, что мир оказался наводненным арсеналами оружия массового уничтожения, с помощью которого правители самых разных идеологий грозят смертью друг другу, резче всего обнажает будущность количественного, объективирующего мышления. Идеологическая воля к самоутверждению [Selbstbehauptungwille] всерьез заигрывает с идеей коллективного самоубийства, как собственного, так и многих других родов, так что Земле действительно грозит превращение в неорганический, лишенный субъективности, чистый объект. "Полностью тебя уничтожая, я превращаю тебя в совершенный объект",-кричит упомянутая воля к самоутверждению, обращаясь к своему зеркальному отражению, но она забывает о том (или вынужденно смиряется), что в таком случае то же произойдет и с нею. Забвение дается ей легко: ведь сама она, полностью окаменев, уже стала объектом. Подобно Осмину в "Похищении из сераля", который обставил вторжение в гарем многими смертными казнями ("Обезглавлен, затем повешен, затем посажен на раскаленный шест"), она, эта воля, верит в то, что серьезность ее угроз может возрасти, если усилить потенциал многократного уничтожения [Overkillpotential]. Между прочим, ничто с такой ясностью не свидетельствует о грядущем триумфе количественного мышления над качественным, как это понятие "оуегЫЦ"-будто бы важно, будешь ты убит единожды или дважды, будто бы смерть не является абсолютной качественной границей. Основная структура современного индустриального общества сводима, как я уже говорил, к триаде науки, техники и капиталистического хозяйства. Без применения научно-технического метода современная экономика не достигла бы той степени рационализации, которая и отличает ее от античной. Мир техники, напротив, не развивался бы столь стремительно, если бы экономические интересы не содействовали такому развитию. Впрочем, мне представляется гораздо более важным понимание не только причинных взаимодействий, но н смысловой связи капитализма с современной наукой и техникой. Прежде всего, что бросается в глаза-это три пункта. При капиталистической форме хозяйства, по крайней мере, идеологически, индивид от рождения не обретает вполне определенное место в обществе, как то происходит при феодализме. Лишь собственным трудом он делает себя тем, кем становится, Self-made-men--вот идеал принципа verum-factun, перенесенный на общественную форму. Таков первый пункт. Второй пункт следующий: Маркс совершенно правильно понял, что при капитализме меновая стоимость товара преобладает над потребительной стоимостью и что вследствие этого особое качество, присущее товару, обесценивается по сравнению с ценой, выразимой количественно, в деньгах. Навязывая любому товару, любой услуге денежную форму, капитализм в экономической сфере претворял в жизнь картезианскую программу превращения количества в качество. Превращение же-и здесх третий пункт-готовило почву для инфинитизма: "Итак, из Д возникает Д+Д Д, из 100 ф. ст.-100 +10 ф. ст Рассматриваемые чисто в качественном отношении, 110 ф. ст. суть то же самое, что н 100 ф. ст. суть ограниченная сумма стоимости, как и 10 ф. ст. .. .Следовательно, движение капитала лишено меры". Маркс совершенно осмысленно противополагал этой forma-mentis античную, цитируя Аристотелево противоположение экономики и хрематистики. Аристотель, ценя экономику за то, что она имеет внутренний предел, одновремен но осуждал хрематистику, стремящуюся к бесконечному умножению денег и, тем самым, лишенную какой бы то ни было имманентной цели^. Капиталистический способ производства (только что упомянутые тенденции которого не преодолеваются и при социализме), без всякого сомнения, способствует удовлетворению элементарных потребностей в той мере, какая немыслима ни при какой иной форме хозяйства. При капитализме идеал самоопределения для возможно большего числа людей стал значительно ближе, чем при любой форме хозяйства прошлой истории, что, в частности, произошло благодаря смягчающему влиянию развившегося социального государства. Вот почему-и здесь одна сторона дела-к капитализму, равно как и к современной технике, нельзя не отнестись с симпатией, отказавшись от идеи освобождения от современной техники и современного капитализма: ясно, что спасти окружающую среду без техники и экономики невозможно^. С другой стороны, сталь же ясно и то, что инфинитизм современного мира, который со времени индустриальной революции демонстрирует демографическое развитие человечества, не может продолжаться далее, между прочим и по той банальной причине, что земля-круглая, а поверхность шара ограниченна. Существуют объективные пределы роста, так что безудержное пренебрежение границами во имя бесконечного прогресса неизбежно приводит к катастрофе. Здесь кстати напомнить, что смерть является другой объективной границей человека. Стремление вытеснить [Verdrangung] смерть представляет собой один из необходимых признаков нынешнего индустриального общества, одну из глубочайших причин экзистенциальной банальности поведения большинства современных людей. Когда перед лицом смерти пытаются рационализировать накопление денег, то ссылаются на собственных детей и внуков. Тем самым как бы выбиваются из-под ног собственные жизненные основания; прогрессу свойственны гротеск ные черты. Каким образом дошли до идеи экономического прогрес са? Немаловажно уяснить, что стабильность представляла собой одну из главных целей античной политики. Прогресс в античности, как очень верно заметил X. Йонас^, обладал вертикальным измерением: он заключался в том, чтобы в течение собственной жизни добиться определенного нравственного очищения, понимая его как восхождение в трансцендентный, идеальный мир. Новое время сделало идею прогресса более "горизонтальной": не только в грядущем, но и в этом эмпирическом мире человеческие сообщества должны жить лучше, чем сегодня. Впрочем, мне кажется, что при этой "горизонтализации" произошло еще одно важное изменение: для Канта прогресс означал прогресс в осуществлении идеи права; но с исчезновением веры в такую метафизическую инстанцию прогресс ограничился кван тифицируемым и измеримым в социальном мире, т. е. эко номикой. Рост общественного брутто-продукта стал важ нейшим критерием прогресса той или иной нации. Объясняя этот процесс, пожалуй следует вновь обратиться к "эпохе нейтрализаций и деполитизаций" Карла Шмитта. Параллельно триаде "религия-нация-хозяйство" Шмитт располагает и последовательность центральных областей истории нового времени: "теология-метафизикамораль-экономика", составлявших основу духовной жизни XVI, XVII, XVIII и XIX вв.24. Смена одной центральной области другой осуществлялась благодаря вере в возможность нейтрализации и деполитизаций той области, которая прежде была центральной. Теологические, позднее- метафизические и, наконец, моральные вопросы следовало оставлять в сфере частной жизни, поскольку люди не ощущали необходимости в данных областях достигать политического консенсуса-определенное единство относительно критериев прогресса существовало разве лишь в хозяйственной сфере. Шмитт усматривает нечто существенное в истории нового времени-а именно, триумфальное шествие экономически-технического мышления было во многом связано с верой в открытие чего-то объективного, осязаемого, способного прекратить любой из нескончаемых мировоззренческих споров. Однако же эта вера-как мы понимаем в конце XX в.-является заблуждением. Спор экономических систем показал, что любая экономическая система включает в себя и моральные допущения, причем эти допущения останутся произвольными, если не будет понята вся совокупность бытия. Но целостность бытия невозможно понять, если ее принцип останется совершенно непознанным. Хозяйство предполагает мораль, мораль- метафизику, а метафизика-теологию; порядок такого теоретического обоснования, мне кажется, не оставляет места для сомнений. Разумеется, верно и обратное: учение о Боге остается незаконченным, если не рассматриваются сферы бытия, в которых развертывается Абсолютное. Наиболее же загадочной и величественной из этих сфер будет та, где конечные разумные существа обязаны принимать моральные решения. Наконец, мораль не действует, если она не формулирует критерии свободного и справедливого экономического порядка и не уделяет должного внимания логике целевой рациональности,-например, если эта логика подвергается абсолютному отрицанию, а не включается, в качестве подчиненного момента, в рамки морали. Величайшее заблуждение политической и духовной истории нового времени коренится в сумасшедшей иллюзии, согласно которой все существенные вопросы якобы допускают превращение в проблемы целевой рациональности. Ради этого субъективность, воспарившая к центру бытия, должна превратить все вне ее сущее в предмет, доступный квантификации, и затем поступать с ним по своему усмотрению. Современные социальные и гуманитарные науки (доказать это совсем нетрудно, хотя тема моих лекций совсем другая) не только ничего не противопоставили победоносному шествию целевой рациональности, но и совершенно капитулировали перед ним. Если политэкономия Aдама Смита еще была подчинена обширной этической теории^, если в XIX в. и еще в начале XX в. политэкономия часто рассматривалась в качестве части более обширной социальной науки, то сегодня в политэкономии преобладают исключительно количественные способы рассмотрения. В тех же общественных науках, где количественное мышление пока не доминирует, постулат свободы от ценностей приводит к тому, что эти науки оказываются неспособными навести мосты над пропастью, разделяющей целевую и ценностную формы рациональности. Короче говоря, чисто объективирующее описание уже реализовавшихся в обществе ценностных систем не способствует решению нормативного вопроса: какая система ценностей разумнее, моральнее? Гуманитарные науки также отказались ответить на данный вопрос. Возникновение современного исторического сознания во многом соответствует генезису картезианского естествознания: оба "десубьективируют" свой предмет, превращая его в "объект", с тем чтобы овладеть им как духовно, так и технически. При этом сущность неорганической природы по крайней мере искажается не полностью. Но вот если прошлое из собеседника, у которого хотели бы научиться, превращается в чистый предмет, о котором лишь стремятся получить информацию, то мы сталкиваемся с совершеннейшим разрушением прошлого. В том, что такой метод-объективирующий и тем самым совершенно искажающий субъективность своего предмета-называет себя "объективной наукой"^, конечно же, таится ирония. С сожалением видишь, как классическая филология, вдохновлявшая крупнейших критиков современной науки от Вико до Ницше и Хайдеггера, ныне превратилась в колесико механизма "объективной науки".. Однако и по поводу своего превращения, лишившего ее универсального культурного значения, она еще строит разные иллюзии. Впрочем, гуманитарные науки вовсе не отреклись от научного идеала. Вико, подобно Лейбницу,-в чем его отличие от Нищие и Хайдеггера,-показывает, что признание за наукой присущего ей права благодаря рациональной методологии противостоять субъективности вполне оправданно. Но пока признание не состоялось, имеет место, и даже становится обязательной, критика той науки, которая выдает свои методологически-эвристические фикции (а их полезность для ответа на определенные частные вопросы следует признать бесспорно) за единственно разумный подход к действительности. За этой наукой, освобождающейся от философского вопроса о высших принципах и ценностях, скрывается новейшая субьектявность, которая прежде всего разрушила абсолют, лежащий в основании всего мира (включая и саму субъективность), и тем самым превратила все находящееся вовне в чистый предмет своей захватнической деятельности. В конце концов это может иметь своим следствием разрушение планеты, а тем самым и самой субъективности. Впрочем, именно победы и успехи субъективности нового времени, в силу ее своеобразной диалектики, обнаруживают ложность присущих ей исходных посылок. Современную субъективность влечет объективная закономерная сила, что представляется совершенно очевидным- в противном случае ее торжество не выглядело бы таким победоносным. Современное развитие вовсе не определяется свободными волевыми решениями-в его движении присутствует нечто принудительное, что, кажется, не поддается никакому контролю. Западная цивилизация подчас кажется мне столь же беспомощной, как и героиня фильма Н. Михалкова "Раба любви". Героиня эта сидит в конце вагона трамвая, который, оставшись без водителя, быстро удаляется от зрителей и наконец исчезает в тумане. Но как раз в этом принуждении и скрыто зерно надежды. Если абсолютное бытие выразило само себя в субъективности нового времени, если-чего не понял Хайдеггер-только рефлексивное самодостижение придает теории последовательность, тогда мы вправе надеяться на то, что страшные судороги представшей в качестве техники субъективности (их свидетелем оказалось наше поколение) всетаки не являются ни конечным пунктом развития, ни доказательством тупикового характера самой субъективности. Ведь в таком случае наша теория, будучи продуктом современной эпохи, не могла бы претендовать на достижение истины. Мы вправе питать надежду, что находимся ныне на поворотном пункте человеческой истории, и даже самого бытия, что моральная автономия (контроль ведь также является продуктом субъективности нового времени) позволит нам вовремя остановить Голема современной техники. Мы вправе надеяться, что благодаря коллективным усилиям всех людей доброй воли удастся создать такой мир, в котором свобода индивида будет согласовываться не только с правом интерсубъективной общности, но и с природой, причем последнюю более не станут понимать и воспринимать как простую res exstra. Одним словом, развитие различных выработанных человеком понятий природы, сделав разворот, возвратится в конце концов к первоначальному понятию и сольется с ним в синтетическое единство. Однако же мы не знаем, успеет ли разум вскочить на подножку локомотива поезда, бешено мчащегося к краю бездны, куда мы все и низвергнемся, если не успеем вовремя остановить его (учитывая и немалую длину тормозного пути). Но что есть локомотив современного мирз? Конечно же, экономика, мотор которой, ее движущее начало суть популяризованные ценности и категории философии нового времени-иллюзия изготовимости, желание перейти любую количественную границу, беспощадность по отношению к природе. Итак, философия, для которой слово "ответственность" не остается бессодержательным понятием, должна, во-первых, разработать новые ценности и во-вторых, передать их руководящим силам экономикипричем по возможности скорее. Ибо время не ждет.

Лекция третья
Этические последствия экологического кризиса

Во избежание неверных толкований замечу следующее: для успешной борьбы с экологическим кризисом мы не должны, не вправе подвергать новейшую субъективность полнейшему отрицанию. Идея науки, пытающейся свести сущее к немногим первоначалам, остается величественной и, как показывает античная наука, по своей сути родственна программе философии. Отречение от данной идеи (а именно к этому в конечном счете и стремится Хайдеггер) означает ужасающий регресс в истории человеческого сознания. Нам надо не разрушить науку-тогда в конце концов погибнет и разум,-но лишь преобразовать ее. Наука должна стать более целостной, она не вправе редуцировать собственный предмет лишь к объекту, отказывая этому предмету в какой бы то ни было субъективности. Наука должна встроить свой причинно-научный метод в концепцию сущностного познания, ядром которой станет идея блага; наука должна скорректировать свое конструктивистское самовосприятие в смысле объективного идеализма. Отречение от современной техники в равной мере представляется маловероятным. Здесь, в свою очередь, должно возникнуть требование, согласно которому вопрос: "Возможно ли сделать это?" сопровождался бы вопросом: "А имеет ли смысл это делать?" Специалист в области техники обязан предварительно оценить экологические и социальные последствия своих действий и в случаях, когда перевесят негативные последствия, даже в сомнительных случаях, отказаться от осуществления своей технической идеи. Способность к такому отказу должна приниматься за более совершенную свободу, нежели свобода удовлетворения любых потребностей. Замечательнейшее творение субъективности нового времени--я имею в виду универсалистскую этику Канта- поможет техническому специалисту уразуметь эту мысль. И действительно, Кантова этика составляет предмет особой гордости эпохи нового времени-ее ревностно отстаивали в борьбе против всяческих регрессивных поползновений; и ранее, и сегодня она с полнейшим на то правом была и остается одной из опор чувства моральной рефлексии буржуазной эпохи. Понимание того, что любой человек (независимо от его принадлежности к своему полису, как было в античности, независимо от его религии и места в социальной структуре общества, как было в эпоху средневековья) обладает равными правами, по своему содержанию означало радикальную нравственную революцию. Не менее величественной была формальная революция, состоящая в понимании того, что нравственный закон не следует навязывать человеку путем внешней силы и что он составляет внутреннюю сущность человека. В практической философии Кант вновь обретает измерение абсолюта, уничтоженное им же самим в теоретической философии. Упущение Хайдеггера, как и всей философии двадцатого века-в неумении интегрировать проявление абсолюта, выражающееся в нравственном законе. Таким образом, высказывание о том, что и сам Хайдеггер принадлежит к эпохе "постава", не кажется мне слишком рискованным. Означенная принадлежность выражается, помимо прочего, в том, что Хайдеггер остается в плену конструктивизма: он, будучи историцистом, не располагает собственным понятием природы, но лишь теорией различных бытийно-исторических природных конструкций. И хотя история не есть нечто чисто субъективное, созданное человеком бытие, которое выражается в истории, во всяком случае, не осмысляется по модели реальной природы. Этика Канта помогает преодолеть следующее формальное понятие свободы: свобода не означает возможность делать все, что захочется. Далее эта этика помогает выработать понимание, согласно которому свобода состоит, скорее, в правильном ведении-кто желает недозволенного, тот несвободен (в том числе, а возможно, и попреимуществу там, где он в состоянии удовлетворить свою волю). Ибо потребности личности, поскольку они не определяются человеческой сущностью, приобретают гетерономную природу: они индуцируются вражденными влечениями, обществом и так далее.

И все-таки экологический кризис делает необходимым не только дальнейшее развитие, но и исправление Кантовой этики, и притом в трех различных отношениях. Первое из них-метафизическое; о нем я буду говорить лишь в общих чертах, так как я подробно рассмотрел его в другой работе. Второе связано с конкретным содержанием нравственного закона, а третье-с проблемами мотивации. Начну с первого отношения. Следуя Канту, я верю, что нормативные положения не могут быть выведены и; дескриптивных, что, впрочем, ни в коем случае не означае] скрытого допущения дуалистической онтологии, распадающейся на мир фактов и мир норм. Ибо при допущении подобной онтологии эмпирический мир-к которому принадлежит и природа-с необходимостью лишается какоге бы то ни было собственного достоинства; но это не то, в чем нуждается эпоха экологического кризиса. Но, может быть, такая критика является возвратом к аристотелезирующей онтологии, какую можно найти, к примеру, у Ханса Йонаса, последовательно отказывающегося от юмовской критики натуралистического ошибочного умозаключения?^ Помоему, существует третий путь между монизмом бытия, специфическим для Аристотелевой концепции, и дуализмом фактов и норм, характерным для Канта. Таковым следует считать положение о нравственном законе как первичном принципе по отношению к эмпирическому миру. Подобное положение, я знаю, выглядит так непривычно, как и объективно-идеалистическое решение теоретико-познаватеяьной дилеммы восприимчивости и конструктивности. Однако же я считаю его верным. Нравственный закон принадлежит некоему особому, идеальному миру- так следует думать вместе с Кантом, выступая против всякого аристотелизма. Тем не менее закон этот не есть нечто онтологически радикально иное по сравнению с миром природы; закон, скорее, выступает в качестве ее основы. А развитие природы, кульминационным пунктом которого оказывается творение духа, идеальный мир, становится наличным; поскольку же природа оказывается причастной структурам идеального мира, она сама есть нечто ценное. Вот почему, как мне представляется, натурализм* и трансцендентальная философия не исключают друг друга. С одной стороны, сама природа противополагает себе дух. В предыдущей лекции я упоминал о различных понятиях, которые человек составил себе о природе; с равным на то правом я мог бы говорить и о различных самоистолкованиях природы в человеке и посредством человека. В самом деле, даже в первом организме становится заметным различие между бытием и долженствованием, значительно углубляющееся в развитии растений, животных и человека. Подобное различие ценностей бытия и долженствования лежит в основе того, что организм сохраняется лишь при ассимиляции окружающей среды, причем усложняется по мере развития организма. К примеру, рас* Под "натурализмом" В. Хесле понимает то, что у нас называют материализмом.

тение, питаясь, усваивает только минеральные вещества, тогда как гетеротрофные организмы, животные, для самосохранения нуждаются в органических субстанциях. Закон природы гласит: чем выше субъективность, тем сильнее противополагает она себя окружающей природе. Тогда картезианское учение о противоположности гех со^апх и ге" ех1еп5а с полным правом можно считать завершением развития, обусловленного диалектической сущностью природы-именно природа создает все более сложные существа, с необходимостью восстающие против своей же основы. Таким образом, в экологическом кризисе, как ни парадоксально , с предельной четкостью обнаруживается глубинная тенденция природного развития. Впрочем, конечность, свойственная животным, постоянно поддерживает негативную обратную связь, определяющую экосистемы их обатапия. Львы, неспособные загрызть сразу всех газелей, тем самым обеспечивают себе собственное выживание. Тем не менее беспредельное возрастание человеческой мощи грозит расстроить такой баланс-если эта мощь не сохранит, и вполне сознательно, ту мудрость, которая понимает себя как хранительницу природы. С другой стороны, то обстоятельство, что природа не может создать субъективность, поддается лишь трансцендентально-философскому объяснению. Поняв то, что субъективность невозможно обмануть, мы возвышаемся надо всем эмпирическим; мы постигаем, что эмпирическое, т. е. природа, основывается именно на субъективности-правда, не на нашей, происходящей из природы, а на абсолютной, идеальной субъективности, которая и составляет сущность природы. Вот почему природа может, более того, должна возвыситься в своем развитии до органического и даже до духовного мира. Подобная метафизическая оценка природы-речь идет о втором пункте, относящемся к содержанию нравственного закона,-заставляет сделать важную поправку к кантовский этике. Природа также является объектом нравственных обязанностей: ведь она, будучи причастна идеальным структурам, осуществляет ценности, которые нельзя разрушать без нужды. "Без нужды" здесь значит следующее: нарушение ценности не оправдывается сохранением более высокой ценности. Таким образом, желательно построение этики ценностей. И даже вне зависимости от проблемы экологического кризиса я защищал идею о том, что без материального учения о ценностях этика никогда не выберется из абстракций^. Далее, я считаю, что материальная этика ценностей, если ее развивать, исходя из объективного идеализма, вполне совместима с кантовским идеалом автономии. Но насколько возможна точность в определении соотношения, сложившегося между природой и духом? Человеческая жизнь, понятное дело, ценнее жизни любого животного. Даже если в каждом организме воплощено нечто ценное, то ценное в существе, способном задаваться самим вопросом о ценностях, все-таки бесконечно превосходит любое органически ценное. И познание ценности некоторого природного существа, разумеется, представляет собой нечто более высокое, нежели простое существование этой ценности. Впрочем, сказанное вовсе не означает, будто ради удовлетворения любой человеческой прихоти позволительно жертвовать всем только лишь природным. К примеру, в результате длившегося миллионы лет селекционного процесса природа так дифференцировалась, в нем воплотилось так много мудрости самой природы, что прервать процесс морально лишь в случае, если это, скажем, способствует сохранению человеческой жизни (вспомним, например, о мухе це-це). Тем не менее совершенно недопустимо, к примеру, во имя строительства автострады, увеличивающей человеческую мобильность,-заливать бетоном те биотопы, в которых только и могут выжить определенные виды. (Что до повышения мобильности, то она-не более чем способность человека, при бегстве от самого себя, все быстрее покидать насиженное место, притом что остается неясным, есть ли, собственно, смысл в перемене места.) Поскольку объективный идеализм считает, что в природе, особенно в органической, есть разум, то он осмотрительнее при вторжениях в эту природу (не говоря уже о вмешательствах в биологическую природу самого человека) "*. Весьма маловероятно, хотя не исключено в принципе, что, скажем, поворот течения крупных рек, приспособившихся за тысячи веков к окружающей среде, приведет скорее к позитивным, чем к негативным последствиям. Правда, инженер с его избирательным восприятием может при этом замечать одно лишь позитивное и намеренно игнорировать экологический и эстетический ущерб (а последний в действительности гораздо труднее поддается количественному определению, нежели непосредственные экономические нужды). То, что организмы, как правило, ценнее, чем артефакты, следует не из того, что первые-природны, а вторые нет-природность, как мы уже говорили, не является критерием ценности^ Между прочим, существует сильный философский аргумент в пользу превосходства органического над искусственным-а именно, первому присуща внутренняя целесообразность, тогда как последнему-лишь внешняя^ Поскольку же внутренняя целесообразность теснее примыкает к принципу самоопределения, нежели внешняя, то она представляет собой более высокую ценность, так что ее не следует, при прочих равных условиях, приносить в жертву артефактам^ Воля, стремящаяся жить в техноморфном мире, оборачивается безумием, если она не только конструирует машины, выполняющие функции, которые не поддаются осуществлению естественным способом, но и заменяет живое мертвым-жалким отображением живого. В знаменитой сказке о соловье Андерсен прекрасно обнаруживает эту внутреннюю тенденцию развития современного мира. Именно перед лицом смерти император вновь пожелал увидеть живого соловья, и это исполнено глубокого смысла: ведь смерть-привилегия живого-позволяет ощутить солидарность с миром природы. Вот почему пение живой птицы отгоняет смерть, начинавшую одолевать императора, едва лишь тот добавил к механическому придворному церемониалу еще и искусственного соловья. Но, возразят мне, каким образом природа может выступать в качестве объекта нравственных обязанностей, если она, очевидно, не может бить их субъектом? Разве имеет нам какие-либо права она не способна предъявить по ним иск? Здесь, я думаю, следует привести классический пример ребенка-пример, обладающий значением парадигмы. Ребенок, поскольку он не способен понимать и исподиять свои обязанности, не имеет и понятия о своих собственных правах. Однако же и мораль, и право запрещают убивать детей (характерно, впрочем, что сторонник чисто симметрических правоотношений фихте считает детоубийство не противоречащим естественному праву^). При отсутствии взрослых, которые, следуя природной склонности, обычно защищают права своих детей, т. е. родителей, древнее право ввело фигуру попечителя. Кстати сказать, типичная для нового времени конструкция идеи права, строящегося исходя из симметричных отношений между представителями эгоистических интересов, оказывается непригодной даже для самой приблизительной реконструкции наших интуиций о правомерности. Дети, как и престарелые, не могут выступать в качестве партнеров по договору, поэтому выражение: "договор между поколениями" является понятийной мистификацией. То, что я, к примеру, обязан заботиться о своих детях или о своих родителях по той причине, что мои родители заботились обо мне в детстве или о своих родителях, нельзя понимать как договорную обязанность. В самом деле, при моем рождениименя не спрашивали о согласии с данным порядком. Бела мне, когда я оставался беспомощен, оказывались благодеяния, то это еще не обязывает меня,-если бы право было сводимо к договорному отношению,-заботиться о моих благодетелях в старости. Разумеется, это не обязывало меня родить детей и затем оказывать им аналогичные благодеяния. Обратите внимание: я считаю детей вполне совершенными субъектами права; да, я считаю обязанностью, впрочем не индивида, но человеческого рода, способствовать продолжению жизни. Но не менее очевидным мне представляется и то, что данную обязанность нельзя обосновать, опираясь на естественное право нового времени. Это естественное право-иначе и быть не могло-следует Декарту; оно исходит из фикции самостоятельного суверенного Я. В действительности же человек на протяжении длительного времени в начале своей жизни, а сплошь да рядом я в конце своей жизни не является автономным. (И вот она, особая ирония: это все более характерно для эпохи современной техиологаи, то есть эпохи триумфа идеала автономии!) В жизнеустановлении, возможно, проявляется ие одна лишь природная неизбежность, но и глубокий метафизический смысл: оно вынуждает человека развивать те инстинкты и чувства, которые выводят за пределы симметрического эгоизма. Неизбежным следствием современного идеала автономии оказывается то, что субъект отодвигает в сторону все, что предшествует его автономии, а равным образом и то, что за ней последует. Из своего сознания субъект стремится вытеснить факт собственного возникновения, равно как и тот жесткий факт, что однажды его не станет, тогда как мир тем не менее будет существовать. Предшествует субъекту, как мы говорили, целостность природного развития, включая традиции собственно человеческой истории; следуют же за ним грядущие поколения. В эпоху мирового господства субъективности и целостность природы, и будущие поколения-в крупном проигрыше. В сущности бытия заложено то, что данное господство-лишь мгновение целостности, что оно с необходимостью должно ослабеть, ибо в качестве его временного модуса выступает абсолютное настоящее, тогда как прошлое и будущее радикальнейшим образом отрицаются". Мы сможем кое-что уразуметь в сущности этой эпохи, если задумаемся о том, что сегодня живет больше людей, чем их существовало, вероятно, во всей предшествующей истории Homo sapins Настоящее полностью поглощает прошедшее. И все-таки триумф настоящего момента обманчив: ведь, забывая свою основу- природу и историю,-настоящее лишает будущее почвы. Кто не мыслит себя частью целостного исторического развития, тот вряд ли обретет и чувство ответственности перед будущим-так как в глубине души своей он знает, что не существует дела, достойного продолжения. Вот почему уважительные чувства к собственному прошлому, развиваясь, укрепляют и восприимчивость к нашим обязанностям перед грядущими поколениями. Но откуда являются эти обязанности? Каким образом нечто, еще не существующее, может обладать какими-то правами? Вздумай человечество сегодня единодушно само себя уничтожить-к кому тогда было бы обращено неправовое действие? Откуда проистекает долг-сохранять нашу планету обитаемой ради будущих поколений? Ребенок, эмбрион, да и сам организм суть нечто сущее, представляющее собой нечто ценное. А как быть с грядущими поколениями? Не выручает нас и аргумент о том, что якобы последующие поколения, подобно детям, являются разумными существами в потенции. В.детях потенция реальна- она с необходимостью актуализируется по мере развития организма, если ничто этому не воспрепятствует. Но грядущие поколения лишены реальной потенции. И если мы не дадим им возникнуть, то в определенном смысле можно будет сказать, что их никогда и не было даже потенциально.

Тем не менее обязанность оставить эту планету обитаемой является безусловной. Но почему? Поскольку человек есть высшее существо именно в силу своей способности прислушиваться к голосу нравственного закона, постольку мир без людей в ценностном смысле будет абсолютно ниже мира, в котором обитают люди. Итак, действие или бездействие, способствующее гибели людей, суть аморальнейшее из всех, какие только можно себе представить. Разумеется, о правах грядущих поколений следует говорить только в переносном смысле, хотя именно человечность, идея человека безусловно претендуют на то, чтобы реализоваться также и в будущих поколениях. Ясно, впрочем, что простое количественное увеличение экземпляров, относящихся к виду Homo sapiens, не может выступать в качестве нравственного требования. Свое достоинство человек черпает из возможности поступать нравственно; и ничто так его не унижает, как нарушение нравственного закона и посягательство на жизнь других носителей человеческого достоинства. Земля конечна и потому способна прокормить лишь определенное число людей. И поскольку, помимо биологических пределов, существуют некие социальные предельные значения, превышение которых словно бы по закону природы приводит к ужасающему росту агрессивности внутри вида, демографическое развитие не должно бесконтрольно продолжаться; рост населения следует одержать или даже остановить во избежание социальных катастроф. Право производить на свет сколь угодно большое количество детей не может находить себе признания там, где его универсализация заставляет предъявлять природе чрезмерные требования. Как раз ради выживания человечества число человеческих особей должно быть ограничено. Упомянутое мнимое право является классическим примером права, которое имеет смысл при определенных условиях, но вовсе не остается общезначимым. Такое право следует ограничивать, имея в виду высшие права и ценности, разумеется, если при этом прибегать к способу, совместимому с универсалистской этикой, другими словами, равно справедливо обращаясь с равными. В те времена, когда Земля еще не была так густо населена, как сегодня, когда дети умирали несравненно чаще, подобное право имело какой-то смысл. Тогда нравственным могло считаться рождение хотя бы двух дюжин детей. Но сегодня государственные ограничения этого права становятся обязательными. Ясное дело, добровольность следует предпочитать принуждению; само собой понятно также, что уже родившиеся и даже, по моему мнению, уже зачатые дети обладают правом на жизнь. (Я не считаю свободу аборта моральным решением проблемы народонаселения хотя бы в силу следующего соображения: человек, убежденный в том, что полностью детерминированные генетически эмбрионы не имеют права на жизнь, вряд ли разовьет в себе чувство ответственности перед грядущими поколениями.) Но все дальнейшие мероприятия другого рода оправданны и даже должны быть предписаны. Прискорбно, конечно же, что применение противозачаточных средств лишает человеческую сексуальность не только плодовитости, но и любви, без которой сексуальность теряет нравственное достоинство, но тем не менее от противозачаточных средств отказываться не следует. Точно так же нельзя ничего возразить против стерилизации после зачатия или рождения второго ребенка. Малая семья должна стать ведущим институтом века охраны окружающей среды, так что религии, противодействующие означенному развитию, попросту отказываются выполнять свой нравственный долг. Вообще говоря, одной из важнейших задач, стоящих перед этикой века охраны окружающей среды, будет отречение от новейшего инфинитизма и возвращение к мере, причем не только в отношении демографического развития. Человек обязан отречься от большинства своих потребностей, усвоенных за последние сорок лет-ведь они причиняют вред окружающей среде, и, если они станут всеобщими, Земля непременно погибнет. (Тем народам, которые еще не усвоили таких потребностей, следует настоятельно рекомендовать совершенно отказаться от их усвоения. Легче отказаться от новых пороков, чем избавиться от уже существующих.) Многим сделать это будет непросто, причем не из-за одной инертности или человеческой лености, но также из-за социальной структуры многих обществ, которые связывают социальный престиж с удовлетворением нелепейших потребностей^. В плеонаксии, т. е. в желании иметь все больше и больше, нам вновь надо научиться видеть не преимущество, а, подобно древним, ту черту характера, которая непреодолимо изобличает человеческие низость и вульгарность. Нам снова нужно научиться говорить: "Хватит",-делая ограничения более строгими. Нам нужны аскетические идеалы. Разумеется, наивно считать, будто ранние культуры повсеместно практиковали аскетические идеалы: большинство людей тогда по необходимости отказывались от удовлетворения потребностей, ибо экономическая ситуация не оставляла им иного выбора. Но во всяком случае, эти идеалы существовали тогда именно как идеалы, и люди, выбиравшие для себя аскетическую форму жизни, могли рассчитывать на восхищение современников. Состояние современных обществ особенно ярко характеризуется тем, что подобные идеалы ныне совершенно исчезли. К примеру, в США роскошь стала выражением самосознания определенной формы христианства (ибо роскошь против коммунизма, а Бог ненавидит коммунизм^). Если сущность общества наиболее отчетливо выражается (говоря словами Вико) "в сфантазированных общих понятиях", т. е. в тех, ставших наглядными, общих понятиях, к которым принадлежат и социальные образцы, то с сокрушенным сердцем нужно признать: образцами для греческого полиса служили герои эпоса и трагедии, образцами римской республики- герои седой древности, средневековья-легендарные святые; а вот образцами для современной культуры являются в лучшем случае юные спортсмены и рок-певцы, а еще чаще-фигуры рекламы, ковбой "Мальборо" заменяет Ахилла, Цинцинната и святого мученика. Правда, необходимые нам сегодня аскетические идеалы не могут поддерживаться религией, стало быть, уверенностью, что отречение от земного должно дать возможность человеку заслужить небесное блаженство. Ибо и тогда наслаждение остается целью собственного поведения; и достаточно разрушиться вере в небеса, чтобы посюстороннее потребительство стало естественным. Итак, определенная степень аскезы должна быть познана как условие собственной свободы: не является свободным человек, который нуждается во многом-то ли ради хорошего самочувствия, то ли ради признания тех других людей, от которых зависит его чувство самооценки. Критерием свободы скорее служит свобода от потребностей. Возрождение стоических идеалов, пожалуй, остается последним шансом человечества. В век охраны окружающей среды смысл добродетели изменяется: сущность остается неизменной, однако же с переменой общих условий акценты в них расставляются по-новому. Сказанное, помимо прочего, касается и второстепенных добродетелей, ценность которых всегда зависит от того, с какой целью они соотносятся. Новая же цель гласит: "Создание экологического общества", но не "экономический рост любой ценой". Человек, пускай даже и пренебрегающий личными интересами, но посвятивший свое усердие, свои знания, свою мудрость достижению второй-во всемирно-историческом смысле устаревшей-цели, не может претендовать на объективную моральность. Более того, и его субъективная моральность может быть оспорена: ведь в обществе растут сомнения относительно данной цели, а он, этот человек, даже не приводит серьезных аргументов против возникающих сомнений. Что же касается четырех классических кардинальных добродетелей, то и они, как представляется, нуждаются в каких-то новых оттенках. Мудрость сегодня не может ограничиться стремлением к гармонии с абсолютным принципом бытия и со своим ближним-она должна включать в себя и гармонию с природой, порождая при всем том сдержанную рассудительность,пособность к отречению. Благоразумие встречается только там, где даются в радиусе охвата рациональные оценки последствий деятельности, опосредованной современной техникой, и, что еще важнее, деятельности институтов, к которым мы принадлежим. Справедливость не распространяется только на членов собственной культуры, напротив, она должна постоянно расширяться в пространстве и времени. Наши исторические предшественники, т. е. природа, архаические культуры, суть объекты справедливости наравне с грядущими поколениями. Наконец, храбрость будет проверяться по преимуществу не на войне (хотя жертва собственной жизнью в борьбе с несправедливостью и насилием, разумеется, остается нравственным требованием); храбрость, как правило, найдет свое выражение в гражданском мужестве благодаря которому будут отвергнуты ставшие сомнитель ными ценности и придет освобождение от диктата потреб пения. И все же подлинная этическая проблема в экологическую эпоху вовсе не ограничивается обоснованием новых норм. Почти все согласны с тем, что мы обязаны сохранить нашу планету обитаемой ради будущих поколений, и даже относительно ценностного характера природы можно было бы достичь консенсуса. Гораздо труднее заставить людей поступать соответствующим образом. Именно здесь, на мотивационном уровне, и лежит подлинная причина удивительной устарелости известных аспектов Кантовой этики.

Вообще говоря, я полагаю, что кантовский ригоризм, будучи корректным в теории обоснования, в мотивационнопсихологическом смысле все-таки недостаточен. Критики Канта, от Шиллера до Шелера, как мне кажется, правы в том, что к простому признанию формальной структуры долга должно присоединяться эмоциональное расположение к материальным ценностям, дабы люди действовали действительно морально. Впрочем, мои замечания этим не ограничиваются. Кант полагает, будто бы последствия наших действий не составляют особой проблемы для этической теории: решающее в моральном отношении-максимы, а при образовании максим нравственным долгом является лишь оценка непосредственных последствий. Вот почему Кант мог верить в достаточность здравого человеческого рассудка для определения нравственного поведения в той или иной ситуации. Сегодня дело, что стало очевидным, обстоит совершенно иначе. Современная техника невиданным в мировой истории образом расширяет последствия нашей деятельности в пространстве и времени, причем расширение мира действия сопровождается соответствующим увеличением масштабов замеченного мира (если воспользоваться терминами экобиологии И. фон Икскюля). Сегодня мы способны творить такие вещи, последствия которых поистине угадываются лишь с большим напряжением умственных сил, причем здесь мы нуждаемся в помощи высокоспециализированных конкретных наук, безмерно превосходящих здравый человеческий рассудок. В том случае, если последствия наконец осознаются, врожденные моральные инстинкты более уже не вмешиваются, чтобы помочь человеку, деятельность которого получит в будущем далеко идущие последствия, причем абстрактно, рационально такие последствия всеми расцениваются крайне негативно. Я хотел бы сослаться здесь на известный пример, связанный с прогрессом техники производства вооружений.

Кроманьонец, поражающий своего соплеменника камен ным топором, должен был встретиться с противником в ближнем бою. При всей конкретной ненависти, от которой, возможно, избавлены позднейшие эпохи и которую развил в себе кроманьонец, последний все-таки вынужден был смотреть своему противнику в глаза, так что вид пролившейся крови помогал ему в конце концов осознать весь ужас его деяния. Стрелковое оружие изменило положение: солдат в окопе, не видя своей жертвы, возможно, слышит, как пораженный противник испускает крик боли. Но с изобретением средств массового уничтожения и этот акустический контакт исчезает: генерал, находящийся в превосходно оборудованном помещении, нажимает на пресловутую кнопку-и вот межконтинентальная ракета с атомными боеголовками летит по направлению к странам противника, тогда как генерал остается лишенным любого конкретного отношения к убиваемым им людям. Наша техника ныне способна действовать на очень дальние расстояния, а вот обслуживающие ее люди так и не научились распространять традиционную любовь к ближним до любви к дальним. Соответственно, одна из главных причин экологического кризиса: мы, во-первых, не знаем того, что мы творим, а во-вторых, если нам и сообщают о последствиях, то у нас отсутствует система стимулов, способная изменить наше поведение. Когда высказывается сомнение относительно того, как велико число химических продуктов, ежедневно впервые синтезированных, то и тогда при всем желании невозможно ответственно оценить все результаты их побочных воздействий, тем более что сами оценивающие, как правило, владеют лишь фрагментарным знанием. Сокрытая в самой сути вещей сложность такого рода прогнозов приводит к тому, что почти всегда остается возможность успокоить себя: почти по всем вопросам сегодня можно получить заключения ученых, предсказывающих прямо противоположные последствия. Сколько раз нам твердили о безопасности ядерной энергии и даже оспаривали вред курения табака для человеческого здоровья? Подобная двойственность становится одной из причин того, почему многие наши современники недоуменно пожимают плечами, более того, чувствуют себя как бы парализованными, когда слышат о грядущих экологических катастрофах. "Если ученые не могут сойтись во мнениях, то разве я, маленький человек, могу что-либо изменить в своем поведении?" Подобная реакция выглядит вполне естественной. Другое в высшей степени негативное последствие означенной дилеммы-подрыв доверия к науке, а тем самым и к разуму. Вот почему важно рационально преодолеть данную дилемму^. Под "рациональным преодолением" я вовсе не подразумеваю требование к науке достичь консенсуса относительно последствий определенных процессов-подобный консенсус при нынешнем развитии знания остается совершенно недостижимым. Но именно из-за того, что расхождения зависят от различия знаний, от различия гипотез, от различия акцентов при оценке информации, уче ный обязан ясно указывать на принятые им предпосылки недвусмысленно соотнося с ними свои прогнозы. Расхождения сохранятся, но образованная публика тогда сможет лучше понять причины подобных расхождений. Расхождения между учеными, по-видимому, сводятся к трем группам различных причин. Во-первых, способностью суждения, несомненно, движут интересы (при всем том я не хотел бы говорить о сознательном обмане, хотя при случае прибегают и к нему). Вот почему, к примеру, парниковый эффект в течение долгого времени игнорировали, хотя С. Аррениус* предсказал его еще в конце прошлого века. Между прочим, фактор интересов говорит о том, что в наибольшей степени следует доверять отрицательным прогнозам, а не положительным.

  • * АррениусСванте (1859-1927), шведскийученый,лауреатНо Зелевской премии по химии.

Ибо гешефт можно делать на страхе; следовательно, может возникать заинтересованность в пессимизме. Однако же серьезно эту проблему вряд ли можно отрицать: на убеждении, будто ничего не случится и можно дальше продолжать в том же духе, можно заключать еще более выгодные сделки-наша современная экономика живет за счет подобных сделок. Далее, интересы, мною упоминаемые, вовсе не являются лишь материальными. Скорее речь идет о моральном бремени-ведь следует признать, что твой образ жизни до сих пор в объективном смысле был ложным. Против такого осознания борются всеми силами, что достаточно хорошо известно на примере эпох, отмеченных сменой моральных парадигм. Во-вторых, если отвлечься от интересов, прогноз оказывается зависимым от теоретических условий, в которых мы находимся. Незаинтересованный специалист иначе смотрит на многие проблемы, иначе ставит многие вопросы, нежели незаинтересованный "генералист"-ученый, склонный к обобщениямому же в подобном случае следует доверять? Я думаю, что при прочих равных условиях "генералист" заслуживает большего доверия. Нынешняя ситуация сложилась благодаря науке, мыслящей исключительно под влиянием специализации. Таким образом, только создание науки нового типа, когда генералисты и специалисты начнут сотрудничать иначе, чем до сих пор, может позволить нам в перспективе выработать содержательный консенсус^. Но в любом случае очень трудно воспринимать всерьез тех людей, которые до сих пор нас утешали, несмотря на факты, опровергавшие их утешения. Далее, я хотел бы отдать известное преимущество более молодым,-разумеется, также при прочих равных условиях. История науки нас учит: люди старшего возраста в сравнении с молодыми реже обнаруживают способность в смене парадигм; молодые же в течение долгого времени не испытывали мыслительного гнета старой парадигмы.

В-третьих, наконец, расхождение между двумя типами ученых может объясняться и так: оба остаются убежденными в том, что при учете современных знаний следует ожидать страшной катастрофы с вероятностью в сорок процентов; однако же один полагает, что не нужно ничего делать, тогда какдругой, напротив, требует принятия нужных мер. Здесь, мне думается, надо признать правоту ученых второго типа. Если требовать стопроцентной гарантии глобальных прогнозов, то тогда заранее оправданной оказывается бездеятельность: ведь достоверного знания при сложных предсказаниях получить невозможно. Чем грандиознее зло, тем меньшую вероятность его наступления следует принимать во внимание для побуждаемого долгом отыскания лучших альтернатив. Согласия ученых, конечно же, недостаточно-научные выводы должны быть переданы всем тем, кто своим действием или бездействием способствует появлению предсказанных учеными последствий. С одной стороны, любой индивид.-способный на это интеллектуально, обязан получать информацию как о последствиях своего собственного, так и коллективного поведения индустриального общества, поскольку он так или иначе член данного общества. Настоятельность этой обязанности возрастает вместе с увеличением меры власти, которой кто-либо обладает. Даже тавтологически: большая власть подразумевает и большую ответственность и, следовательно, более строгие обязанности человека, анализирующего последствия деятельности институтов, которыми он руководит. Человек, неспособный рационально или эмоционально следовать такому принципу, поступает аморально, если он вообще продолжает осуществлять властные функции вне зависимости от конкретного качества любого действия или воздержания от действия. Я говорю "воздержание от действия" ибо, следуя немецкому уголовному праву, полагаю, что бездействие, причиняющее ущерб субъекту, за которого несут ответственность,-наказуемо. К примеру, подлежит наказанию отец, позволяющий ребенку захлебнуться водой-только потому, что не хотелось замочить костюм. Такого отца по праву накажут за убийство. Точно так же, мне кажется, и руководители, пренебрегающие сбором доступной информации о последствиях деятельности возглавляемых ими институтов, несут за это непосредственную ответственность. С другой стороны, вузы, школы, СМИ, церкви, способствующие формированию общественного мнения, должны с особенным усердием работать над сбором и распространением соответствующей информации. Неспособность к этому, объясняемая, как правило, институциональным устройством, не может служить оправданием, если какаялибо помощь остается возможной. Мне думается, что церкви, являющиеся важнейшими проводниками ценностей, здесь бездействуют. Как известно, современная наука и техника вынуждены были постоянно отстаивать свои права в борьбе с религией. Отсюда ясно, почему религия до сих пор не нашла эффективного подступа к этим двум сферам, поройоставаясьсовершеннобеспомощной. Кпримеру, церковь упорно придерживается ценностей, имевших смысл лишь до наступления индустриальной революции (вспомните хотя бы позицию католической церкви по вопросу о противозачаточных средствах). Далее, церковь отказывается высказывать свое мнение относительно великих этических проблем технологической цивилизации, требующих создания совершенно новых норм. Церковь отчасти повинна в том, что до сегодняшнего дня не удалось разработать этику, общепризнанную в условиях технической цивилизации. Без особого риска берусь предсказать и то, что христианство найдет себе оправдание и, более того, сможет выжить во всемирной истории лишь в том случае, если оно начнет разрабатывать подобную этику. Церковные законы должны претерпеть принципиальное изменение. Претендовать на верность духу христианской этики сегодня вправе скорее тот, кто ведет себя в соответствии с ситуацией кризиса окружающей среды, нежели тот, кто следует традициям, древность которых, возможно, и вызывает к себе уважение, но мало способствует решению экзистенциальных проблем человечества..Теологическое образование, само собой разумеется, также должно быть реформировано. Учителю этики (а ведь именно им обязан быть священник), как мне кажется, важнее обладать основными экологическими знаниями, чем предаваться дотошным литургическим штудиям. Сходный упрек относится и к философии, которая разработает убедительную для века защиты окружающей среды прикладную этику только тогда, когда начнет сотрудничать с конкретными науками. Человек, ничего не смыслящий в химии и биологии, вряд ли сможет сказать сегодня что-либо дельное относительно жгучих конкретных этических проблем нашего времени, даже если он овладел всей этической традицией от Платона до Шелера. (Впрочем, систематика новых обязанностей не является темой данной лекции, ограничивающейся общими размышлениями,- ведь конкретная этика может быть написана лишь в сотрудничестве с учеными, занимающимися конкретными науками.) Междисциплинарность-а сюда относится в том числе искренняя попытка довести собственные результаты цо коллег, занимающихся другими дисциплинами-сегодня входит в число важнейших этических обязанностей. Первейшей обязанностью, конечно, является попытка осознать, чтб есть долг. Но учение об обязанностях отнюдь не может к этому сводиться. Необходимо перевести познание на уровень поведения. Именно здесь, впрочем, современная техническая эпоха сталкивается с совершенно своеобразными проблемами, не существовавшими до си? пор. Опасности, ныне признанные грозными, жизненному миру были известны и ранее. Нравственные чувства человека, соотносящиеся, конечно же, со способностью представления, служили прочной основой, на которую можно было опереться в случае морально значимых действий. Но особенность современной техники состоит в том, что она радикально превосходит способность представления. Как справедливо сказал Гюнтер Андерс, "мы можем производить больше, чем то себе представить"^. К примеру, кто способен себе представить, что получится из зарытого в землю плутония, если отдавать себе отчет в том, что спустя 24000 лет половина этого высокотоксичного вещества еще сохранится в земле? Именно поэтому на мотивационнопсихологическом уровне имеет место разрыв, грозящий стать смертельным для человеческого рода. Разрыв этот заметен и тогда, когда мы стараемся представить себе промежутки времени, в течение которых те или иные роковые процессы должны привести к катастрофам. Как известно, мы не може1п представить себе экспоненциальный рост, даже опытный математик не даст ответ, если его попросят быстро высказаться, к примеру, о порядке величины числа 2^. Мы все знаем о примере с "шахматной доской", но не все из нас осознали то, что современный инфинитизм на любом уровне-научном, техническом, экономическом-подвержен экспоненциальному росту. Пределы при таких условиях роста будут достигнуты гораздо скорее, чем мы думаем. Если же мы начнем действовать только тогда, когда, как говорится в известном детском стишке, ежедневно разрастающаяся кувшинка оставит свободной всего лишь половину пруда, то будет слишком поздно: ибо тогда останется один-единственный день. Современная наука резко изменила отношение между верой и знанием, определявшее сущность средневековья. В средние века верили слишком многому и притом не претендуя на знание; сегодня же, напротив, мы, с помощью науки, знаем многое из того, что несмотря на все доказательства, на эмоциональном уровне нам представляется неправдоподобным. "Я знаю, что катастрофы наступят, но не верю этому"-так думают многие накануне экологического кризиса. Композиция примечательной книги Г. фон Дитфурта "О, дайте нам посадить яблоньку, уже пора"^, при известном упрощении, выстраивается следующим образом: в первой части Дитфурт описывает современную опасность, во второй-указывает на выходы, какие, по его мнению, остаются рационально возможными. Тем не менее в третьей части он в качестве вывода делает предположение о том, что человечество не может воспользоваться этими выходами, поскольку врожденные механизмы познания и нравственности, формировавшиеся путем селекции во времена человеческой жизни в естественной среде, в эпоху техники начинают безнадежно отставать от ее требований и, таким образом, непременно оказываются неэффективными. Я не разделяю мрачного пессимизма Дитфурта. Впрочем, я вынужден бы был разделить его, если бы мы сегодня оставались под властью главного заблуждения эпохи Просвещения: якобы разума вполне достаточно для решения всех проблем. Разумный анализ проблем, конечно же, необходим, но ни в коей мере не достаточен для осуществления разумного. Тацит в "Истории" [III, 25 ] описывает случай из времен гражданской войны: солдат, поразивший в бою неприятеля из вражеского стана, узнал в умирающем своего отца. Отчаяние его, понятно, не знало границ. После того как этот случай получил известность, битва на мгновение приостановилась, так как и та, и другая сторона осознали кощунственность войны, символически выразившейся в отцеубийстве. "То, что здесь совершено,-преступление,- говорили солдаты и совершали следующее преступление"^,-с непревзойденной выразительностью писал Тацит. Как объяснить то, что битва продолжилась, хотя большинство солдат убедились в крайней аморальности происходящего? Очевидно, логика институтов не совпадает с суммой логик отдельных индивидов; этим объясняется, с одной стороны, поразительная способность институтов к самосохранению, а с другой стороны,-не меньшая их гибкость, способность приспосабливаться к новым ситуациям, сравнительно с наделенными моралью индивидами. Поскольку отдельный индивид не может рассчитывать на то, что другой изменит, подобно ему, свой взгляд, то он и не рискнет изменить свое поведение. В результате все станут-по крайней мере в течение опасно долгого времени- продолжать поступать по-старому, хотя вряд ли кто-то будет по-прежнему считать свои действия морально оправданными. Сюда же добавляется и то, что действия коллектива не могут представляться его членам морально оправданными в той же мере, в какой оправданы частные действия для любого индивида-таково, по крайней мере, ходячее убеждение. Вот почему угрызения совести индивида стихают, если он принимает участие в действиях, за которые не несет единоличной ответственности. В условиях коллективной безнравственности, которая отличает разрушение окружающей среды, в современном индустриальном обществе соединяются многие факторы, роковым образом уничтожающие чувство непосредственной ответственности. Человек, стоящий перед выбором (отправиться ли ему куда-то недалеко пешком, либо на общественным транспорте, либо же на автомобиле), абстрактно, может быть, и знает о том, что езда на автомобиле усиливает парниковый эффект. Однако же отказ от автомобиля дается с трудом. Прежде всего, человеку не видны, неданы наглядно непосредственные последствия его поведения. Даже если человек будет бояться последствий для себя лично, их (порой мнимая) удаленность во времени не позволяет им выступать в качестве непосредственного мотива, противодействующего запланированному поступку; вспомним хотя бы о курении. В-третьих, известную роль играет и убеждение в том, что я как индивид все равно не могу ничего добиться-пусть я в данной, особенной ситуации откажусь от поездки на автомобиле; даже отказавшись от езды на автомобиле вообще, я не предотвращу парниковый эффект. Даже если люди в рамках какого-либо института размышляют об изменениях в своем поведении, они могут сказать себе: при действиях, в которых участвуют все люди, изменение, даже если оно происходит в большом государстве, все равно окажется недостаточным и, следовательно, бесполезным. В-четвертых, когда узнают о многих антропогенных экологических катастрофах, складывается впечатление, будто речь идет о неотвратимых природных катастрофах, за которые никто не несет ответственности. Современную ситуацию я хотел бы описать таким образом: в одной португальской новелле, а именно в "О, Мандарин" Э. де Кейроша^, герою, в силу своеобразного стечения обстоятельств, нужно только нажать на кнопку звонка, чтобы убить некоего богача, наследником которого он является. Мораль этой повести в том, что большинство людей нажали бы на кнопку звонка, ведь последствия такого поступка-смерть держателя наследства-в отличие от заурядного убийства не связаны с прямым действием. Однако же нажатие на кнопку все-таки оказывается убийством. Множество людей продолжали бы нажимать на кнопку звонка, если бы им сказали, что одного нажатия вовсе не достаточно, чтобы вызвать чью-то смерть, и что для этого необходимо стократное повторение действия. Подобные кнопки рассеяны сегодня по всей Земле, мы вновь и вновь касаемся некоторых из них и не знаем, сколь часто их уже касались, а потому-не нашим ли прикосновением мы причиняем в отдаленном будущем кому-либо смерть. Но даже если мы и сможем вызвать в представлении такую картину: каждый из нас в течение жизни в среднем сто раз касался различных кнопок, тем самым вызывая такое же число летальных исходов,-психологически это не помогло бы нам почувствовать, что каждый из нас несет ответственность хотя бы за одно убийство. Свои слова я опять-таки поясню образно, с помощью конкретного примера: можно спорить о том, явился ли парниковый эффект одной из причин наводнения в Бангладеш в последние годы, но очевидно, что он уже в скором времени приведет к такого рода последствиям. Вот почему не следует сомневаться в том, что всякий потребляющий слишком много энергии понесет часть ответственности за тех жителей бедных, равнинных стран, которые захлебнутся в море, пусть он-продолжим это сравнение-сам и не льет воду на тонущих. Тем не менее благодаря своему образу жизни такой человек навряд ли ощутит то спасительное возмущение, которое может помочь его обращению; гибель тысяч людей, в которой он отчасти виновен, будет менее близка ему эмоционально, чем смерть одного, принадлежащего ему золотистого хомячка. Поскольку рационально он может понять, что первое есть большее зло, он испытывает боль оттого, что катастрофа остается ему безразличной. Итак, в нем рождается чувство вины именно от отсутствия чувства вины. Такой человек впадает в тупую апатию, будет испытывать экзистенциальное чувство неотвратимой коллективной вины, какое мы встречаем в странах Запада у многих молодых людей, наделенных моралью и интеллектом. Исчезновение восприимчивости к различению действия и бездействия является этически значимым, сопутствующим феноменом данного тупого чувства. Хотя, конечно, не одно и то же, убиваю ли я человека или не помогаю тому, чьей жизни угрожает опасность,-тем не менее, чрезвычайная сложность обусловленных техникой причинных переплетений современного мира приводит к тому, что многие люди точно не знают, виноваты ли они в смерти многих людей в "третьем мире" лишь потому, что не финансируют эти страны, или, скажем, несут ли они какую-нибудь вину за их гибель из-за своего потребительского поведения, которое приводит к экономическому кризису в далекой стране, или, например, виноваты ли они, если потребляют энергию, вызывающую стихийное бедствие. В самом деле, имеющейся у нас информации часто недостает для ответа на данный вопрос. Психолог, который смог бы точно описать означенные психические механизмы, препятствующие быстрому действию, и притом сделал бы их наглядными с помощью умело проведенных опытов, оказал бы тем самым великие заслуги человечеству,-не меньшие, чем Милгрэм^ (которому мы обязаны известным экспериментом, способствовавшим действительно значимому пониманию душевных механизмов, кои определяют преступления в тоталитарных государствах). Милгрэм приглашал людей для помощи при опытах с другими людьми. Согласно опыту, помощники должны были наказывать сидящих в другом помещении электрошоком, наращивая силу тока, если подопытные делали ошибки в определенном словесном тесте. Мучители не знали того, что они сами были объектами опыта, а их жертвы лишь стимулировали крики боли. Милгрэм хотел выяснить, насколько далеко люди в правовом государстве готовы продвинуться, пытая своих ближних, если руководитель эксперимента примет на себя всю ответственность, постоянно говоря им, что их поступки вполне законны. Результат оказался весьма прискорбным: более половины помощников оказались готовыми причинить своей жертве даже такой удар током, который предположительно мог оказаться смертельным. Мы узнали бы кое-что о причинах нынешнего кризиса, если бы нам удалось смоделировать на поведении одного индивида нынешнюю ситуацию человечества. Но еще важнее, конечно, подумать о том, каким образом можно изменить столь роковое поведение. Здесь, мне кажется,-и я уже много раз о том говорил,-недостаточно обращать внимание людей на отрицательные посдедствия их действии именно потому, что последствия эти не связаны непосредственно с их поступками. Людям нужно, скорее, показать малую имманентную ценность их действий-а не отсутствие ценности в последствиях действия. Эмпирически выяснилось, что объяснения экологической вредности езды на автомобиле мало помогают. Гораздо эффективнее, отвлекаясь от последствий, критиковать систему ценностей, в которой автовождение выступает как ценность-например, становясь идеалом бесцельной, сугубо частной мобильности,-иронически изобличать психическую структуру того человека, чье самосознание ориентировано на непременное обладание быстрой и большой машиной. В таком случае невозможно будет уйти от ответа на том основании, будто бы предсказанные последствия, возможно, вовсе не наступят. Само собой разумеется, что подобная атака на самоощущение другого человека дозволяется лишь в том случае, если ей предшествует строгий самоанализ. Тот, кто хочет сделать мир лучше, должен начинать с себя. В свое время трудно было отыскать что-либо менее достойное доверия, чем критика капитализма со стороны обитателей "Гранд-отеля над пропастью"*. Равным образом сегодня столь же абсурдно выглядят "зеленые", разъезжающие на демонстрации на собственных машинах или отправляющиеся на них в отпуск в дальние страны. Строгая проверка собственных кумиров-первое условие для критики кумиров общества. Однако же и к этой критике не следует примешивать ненависть: недостаточно отвергнуть некую вещь как не имеющую ценности, необходимо признать и сообщитьдругим какие-то новые положительные ценности. Кто страдает лишь от недостатков мира, тот не имеет сил для того,.чтобы убедить других людей изменить их поведение.

  • * "Grand Hotel Abgrund"так Лукач обозначил радикально настроенных против капитализма, но не гнушавшихся его благ философии Франкфурта 20-х годов.

Необходимо в глубине души любить мир и людей, несмотря на все их несовершенства, чтобы оказаться в состоянии осуществить смену этических парадигм. 'Если мы хотим достичь чего-либо долгосрочного, научить людей вновь почувствовать красоту природы, то мотивационно-психологически это будет важнее, чем изобличать моральную порочность разрушения окружающей среды. Впрочем, вполне естественно выглядит великая печаль и меланхолия тех, кто размышляет о будущем человека. Но мы мало чего добьемся, если не сможем освободиться от уныния, в котором средневековье справедливо усматривало один из смертных грехов. Но один лишь причинно-научный анализ не дает искомой надежды, напротив, метафизическое, более того, религиозное коренное доверие целостности бытия могло бы придать человеку силу, которая ему так необходима. Природа смены моральных парадигм такова, что сторонники новых ценностей должны быть готовы ко всяческим нападкам: никто добровольно не откажется от основы собственного самоуважения, убеждения в собственной моральности. Между прочим, изменение собственного поведения часто требует таких усилий, что его охотно предпочли бы избежать. Пророки Ветхого Завета (равно как и Сократ) вправе сетовать на жестокость своей участи; не случайно, что некоторые из них пытались избежать своего призвания. Разумеется, я не верю, что их видения были реальными откровениями Бога, прерывающими причинный порядок мира, но все же, я думаю, неправомерно списывать эти видения со счета как субъективные явления. Ибо нравственный закон не есть нечто только субъективное- напротив, он обладает идеальной объективностью. Человек вплоть до новейших эпох объяснял себе переживание его объективной власти лишь с помощью откровения Бога (или демонов). Жестокость, с которой пророки, следуя свг--" призванию, должны были относиться к самим себе, своему частично проявлялась и в их требовательности при обращении с ближними. В одной из самых привлекательных частей Ветхого Завета, в новелле под заголовком "Иона", рассказывается о том, как Иона, будучи пророком вопреки своей воли, по завершении истории с китом начинает пророчествовать в Ниневии-причем с большим успехом. Жители города изменяют свое аморальное поведение, и предсказанные катастрофы не осуществляются. Пророчество Ионы оказалось успешным именно благодаря тому, что само себя уничтожило. Такова природа любого негативного прогноза, не искажающего себя на теоретический лад, но желающего воздействовать на мир. Подобный прогноз достигает своей цели именно тогда, когда он опровергается. Иона не мог уразуметь своеобразной диалектики собственного призвания-поэтому он и взроптал на Бога, отказывающегося уничтожить Ниневию. Как же поступил тогда Бог? Он сделал так, что в доме Ионы выросло растение, которое вскоре должно было погибнуть. И когда Иона за это разражается упреками, Бог задает ему примерно такой вопрос: ты, который так страждет из-за смерти одного-единственного растения, хочешь, чтобы я разрушил целый город, а вместе с ним множество невинных людей и зверей? Примирительный конец этого добродушнейшего и милейшего сочинения трогает не только потому, что здесь одно из немногих, если не единственное, место в Ветхом Завете, где Бог проявляет непосредственный интерес к животным, т. е. преодолевает свой обычный антропоцентризм. Привлекает также мягкая и мудрая критика ожесточения пророка-его классического deformation professionelle. В течение ближайших десятилетий многие наши этические представления изменятся Для этого понадобится много пророков. Так пусть же па мять об Ионе убережет их от того, чтобы вскоре, ради убедительнейшего доказательства своей правоты, они не по желали того, от чего сами же и предостерегали.

Лекция четвертая
Экономика и экология

Лекции о практических сторонах экологического криэиса своим классическим трехчленным делением будут напоминать-и это сразу бросится в глаза-практическую философию античности и средневековья, подразделявшуюся, как известно, на этику частной жизни, экономику и политику. Впрочем, говоря об экономике, не следует забывать об одном немаловажном отличии, так как вплоть до XVIII в., когда под экономикой начали понимать науку о хозяйстве, упомянутое слово означало лишь учение о домоводстве. То, что экономическая деятельность становится предметом самостоятельной науки только в новое время, конечно же, нельзя расценивать как случайность. Прежде всего, именно при капитализме экономическая деятельность усложняется настолько, что все традиционные о ней представления, сложившиеся еще при индивидуальном владении имуществом, оказываются совершенно опрокинутыми. Далее, при капитализме складывается хозяйственная система, логика которой не только не сводится к логике "Oikos", но и, сверх того, основательно видоизменяет, если не разрушает, последнюю Одной из главных черт, характеризовавших историю Европы с начала индустриальной революции, следует считать освобождение экономики из-под нормативного гнета прочих социальных образований, таких, например, как семья и государство. Это в конечном счете способствовало возникновению особой логики экономического разума, которая, как мы уже видели, тоже встает в ряд причин, обусловивших нынешний экологический кризис. Правда, этот кризис не есть первый отрицательный результат капиталистической системы хозяйства. В девятнадцатом веке главным оставался все-таки социальный вопрос. Он встал в повестку дня после того, как традиционный порядок общественной жизни разрушился под напором новых экономики и техники. Поскольку же способы решения социального вопроса выдумывались и применялись самые разные, то в двадцатом столетии в Европе наступил глубочайший политический раскол. Несмотря на очевидность высказывания о том, что за политическими противоречиями скрываются идеологические разногласия, осознать конечную сводимость идеологических различий к вопросу моральному все-таки оказывается делом вовсе не легким. Итак, моральный вопрос гласит: "Что следует делать с эгоизмом-двигателем капиталистического хозяйства, для того, чтобы обрести приемлемое в нравственном отношении общественное устройство?" По всей видимости, при ответе следует исходить из двух предпосылок. Поставленный нами вопрос, как и почти любая моральная проблема, допускает преобразование в два вопроса-нормативный и эмпирический. Речь идет, с одной стороны, о том, что является ценностью самой по себе, т. е. что характеризует нравственное общество в данном конкретном случае, с другой стороны, о том, какие именно мероприятия способствовали бы скорейшему образованию такого общества. Если на первый из поставленных вопросов ответить эмпирически мы, по-видимому, не в состоянии, то на второй, напротив, подобный ответ дать совершенно необходимо. Вот почему, приступая к обсуждению нравственных проблем, мы обязаны подвергнуть скрупулезному анализу все те различные предпосылки, на которых основываются противоречащие друг другу воззрения. К примеру, человек, выступающий против нового витка вооружений из моральных соображений, возможно, придерживается подобного образа мыслей потому, что, будучи принципиальным пацифистом, отрицает право на самооборону на нормативном уровне (в том числе и в случае угрозы уничтожения человечества в ходе ядерной войны), пусть благодаря доступу к эмпирической информации такой человек и мог бы убедиться в существовании стратегического паритета. Основное различие между политическими системами Востока и Запада, как мне представляется, отнюдь не сводится к выбору разных целей. Разумеется, свобода с точки зрения западного общественного идеала оценивается выше, чем то делается на Востоке. Однако и при той, и при другой форме социальной организации в теории господствуют одни и те же, всеобщие идеалы Просвещения, постулирующие свободу воли и возможность благосостояния для каждого. Различия заключаются скорее в представлениях о наиболее подходящем пути осуществления упомянутых идеалов. В самом деле, в западных демократиях поставленные цели достигались благодаря контролю над развитием капиталистического хозяйства, тогда как в коммунистических государствах, напротив-благодаря его подавлению. Понятно, что по сравнению с принципом свободы предпринимательства ее подавление (а оно, как правило, сопровождается грубым насилием по отношению к непокорным) нуждается в большем оправдании. Таким оправданием была ссылка на внутренне присущую капитализму социальную несправедливость и экономические кризисы внутри страны, сопровождавшиеся империалистическими войнами за ее пределами, что в конце концов в будущем якобы должно привести к закономерной победе социализма. Преимущества социалистического выбора подкреплялись, помимо прочего, и другими нехитрыми моральными аргументами, а именно о несоответствии стремления к достижению собственных выгод с нравственностью. Если мы откажемся признать моральную убедительность этого аргумента, то нам никогда не удастся понять, почему вплоть до недавнего времени люди образованные и глубоко нравственные находились под сильным влиянием марксизма. Далее, адепты капиталистического хозяйства не вызывали доверия и производили отталкивающее впечатление, когда они в довольнотаки лицемерной форме стремились соединить традиционные христианские представления о нравственности с погоней за прибылью. Гневные тирады Маркса, изобличавшего несостоятельность нравственного сознания буржуазии, по всей видимости, для читателей придавали предсказаниям философа большую убедительность, чем его детальный экономический анализ. Нет нужды напоминать о том, что предсказания марксизма в большинстве случаев были опровергнуты историей. После завершения второй мировой войны почти во всех западных странах с помощью рыночного хозяйства удалось достичь исключительной социальной стабильности и благосостояния для подавляющей части населения. Кстати сказать, колебания мировой экономики, по сути дела, это благосостояние не затрагивают, тогда как экономические трудности, выпавшие на долю стран социализма, не далее как в прошлом году вылились в великий социально-политический кризис. Несмотря на то что Советский Союз, вопреки мнению А. Амальрика, и пережил 1984 год, сегодня становится совершенно ясно, что к 2000 году в этой стране будут господствовать иные социальные формы, отличные от нынешних (даже если и сделать скидку на крайнюю недостоверность футурологических прогнозов, наиболее оптимистические из которых перемежаются с самыми пессимистическими). Вряд ли кто теперь решит оспаривать также и тезис о противоречивости нравственного сознания в странах социализма, ибо по глубине возникших противоречий оно ничем не отличается от сознания буржуазного. В самом деле, подавление экономического эгоизма вовсе не заставило индивида отождествить личный интерес с общественным. Напротив, оно, с одной стороны, способствовало возникновению специфических форм лицемерия, а с другой- породило теневую экономику, причиняющую значительный нравственный ущерб и своей коррупцией превзошедшую отвратительные явления западного капитализма. Вот почему мне кажется наивным предположение Ханса Йонаса, который, сравнивая две экономические системы, писал в книге "Принцип ответственности", будто бы социализм в большей мере способствует воплощению в жизнь народных масс аскетических идеалов. Впрочем, детальный анализ перечисленных феноменов вовсе не входят в мою задачу; к тому же вы знакомы с ними гораздо лучше. Но все-таки, будучи специалистом в области этики, я хотел бы сделать один вывод, который, как мне думается, имеет основополагающее значение. А именно: абстрактное отрицание экономического эгоизма является поступком не только бессмысленным, но и аморальным. В последующих размышлениях об экологически приемлемом хозяйстве этот вывод будет играть немаловажную роль, так что я попытаюсь обосновать его подробнее. Прежде всего, эгоизм уничтожить невозможно, стремиться же к вещам невозможным никоим образом не следует, ибо такое занятие отвлекает нас от действительно важных целей. Коротко говоря, ограниченность сил, дарованных нам природой, вынуждает расходовать их экономно. Разумеется, образ Дон Кихота, при всей его забавности, остается возвышенным: он напоминает нам о том, что идеалы, не теряя своего значения регулятивных идей, всегда будут воспарять над действительностью. Но если бы Дон Кихот обладал хоть какой-нибудь реальной властью, то возвышенность образа улетучилась бы мгновенно. В самом целе. Дон Кихот либо тут же потерпел бы неминуемый крах, создав, таким образом, вакуум власти, опасный в любое время; либо этот рыцарь-для воплощения своих благородных идеалов-счел бы себя вынужденным прибегнуть к насилию, причем мера насилия была бы прямо пропорциональна отрыву его идеалов от действительности. Итак, пытаясь обосновать первоначальный тезис, я привожу второй аргумент: человек, желающий уничтожить эгоизм, неминуемо совершит еще более страшные преступления по сравнению с теми, которые следует приписать воздействию эгоизма. Утверждение о том, будто бы ограниченный кругозор крестьянина-кулака в большинстве случаев не позволяет последнему подчинить собственный интерес общему благу, может показаться оправданным. Однако это никоим образом не меняет тот факт, что осуществленное Сталиным уничтожение крестьянства было куда большим нравственным злом, чем все корыстные поступки кулаков вместе взятые. Дело не только в том, что отделаться от эгоизма невозможно; если же удается от него избавиться при помощи грубого насилия, то имеет место безнравственное деяние Ведь при известных условиях уничтожение эгоизма следовало бы расценить как неудачу, даже если бы оно осуществилось и без насилия, ибо иногда только эгоизм мотивирует движение к успехам, которые идут на благо всем^ человечеству. Таковы были аргументы классических апологетов капитализма, начиная еще с Мандевиля и Смита^ и, как мне представляется, их доказательства содержали 1 себе элементарную истину, так и не опровергнутую социализмом. В самом деле, если при устранении эгоизма н< возникает умение переводить на более высокий уровень т; энергию, которая им стимулируется, то человечество не минуемо будет обречено на прозябание, апатичное и рав нодушное, значит, на состояние гораздо худшее по сравнению с предшествующим. С такими великими задачами, какой, к примеру, является задача спасения окружающей среды, вряд ли удастся справиться без эффективной экономической деятельности, рационализированной в соот ветствии с пусть и неприятными законами эгоизма. Мои слова вовсе не следует понимать таким образом будто бы я вручаю carte blanche современной форме капитализма. Напротив, я скорее соглашусь с тем, что сегодня, когда плановое хозяйство потерпело окончательны" крах, рациональная критика капиталистических отношений продолжает оставаться крайне актуальной. Вот почему столь тягостно наблюдать за многочисленными противниками капитализма, неспособными вести такую критику, Странными, например, кажутся высказывания подобных людей, когда они заводят речь об обнищании рабочего класса в странах Запада-ведь этим они поистине наносят бесстыднейшее оскорбление десяткам тысяч несчастных, которые каждый день действительно умирают с голода в странах "третьего мира". Во всяком случае, критиковать экономические отношения западного мира следует, по крайней мере, по нескольким направлениям. Прежде всего, очевидным представляется то обстоятельство, что присущая капитализму оценка товаров по их меновой, а не потребительской стоимости может привести к специфическому отчуждению личности. Для того, кто рассматривает мир яиЬ 5рес1е ает, бесконечное разнообразие эстетических и этических оттенков неминуемо сведется к чисто количественному различию предметов по цене. Далее, из виду упускается следующее: человек, считающий, будто бы все в мире, даже самое существенное, продается за деньги, причиняет своей собственной личности невосполнимый ущерб, так что в подобном случае мы сталкиваемся с каким-то воздаянием (не надо думать, будто бы этой болезнью страдают только лишь заправилы капиталистической экономики, ведь некоторые из них именно благодаря совершенному знанию хозяйственного механизма оказываются столь же далеки от подобной опасности, как и мелкий потребитель).

Однако же ущерб, к сожалению, причиняется не одной такой личности-стремление к получению прибыли любой ценой может обернуться немалым вредом для всего человечества. Среди нерешенных проблем капиталистических государств, к примеру, можно назвать безработицу, хотя ее причины, вне всякого сомнения, вовсе не следует объяснять исходя из традиционной критики капитализма, вдохновлявшейся идеями классовой борьбы. Кстати говоря, чрезмерно высокая цена труда, особенно если учитывать расходы предпринимателей на социальные нужды, отчасти заставляет капиталиста рационально организовывать работу*. Наивно было бы, помимо прочего, предполагать, будто бы профсоюзы в своей политике страстно стремятся улучшить положение одних лишь безработных, жертвуя интересами тех людей, которые уже занимают рабочее место. Теперь я перехожу к третьему, главному пункту, определившему, помимо прочего, и тему моих лекций. Не следует сомневаться в том, что при социально-национальной структуре современного мирового хозяйства, о которой рассказывалось в первой лекции, умиротворение внутри страны достигается ценой эксплуатации природы и стран "третьего мира" и, следовательно, ценой дальнейшего обострения экологического кризиса. Если нам не удастся предотвратить этот кризис, то социальные катастрофы, о которых пророчествовал Маркс, покажутся детской забавой в сравнении с грядущими катаклизмами. Таким образом, и после 1989-1990 гг. Марксова критика капитализма может найти новое подтверждение, правда, совсем иное, нежели то, которое виделось самому Марксу. Нынешний экологический кризис, вне всякого сомнения, усугубляется не из-за одной специфической формы частнособственнических отношений. В самом деле, достаточно лишь немного проехать по вашей стране, чтобы наглядно убедиться в том, насколько экологическая ситуация в Советском Союзе тяжелее, чем на Западе. Итак, эксплуатация природы определяется не той или иной собственностью на средства производства, а менталитетом людей, обязанных принимать определенные решения. Кстати говоря, общеизвестным является тот факт, что ваша страна еще в сталинские времена поклонялась идеалам индустриализма, стремясь, по всей видимости, не только догнать уровень промышленного производства стран Запада, но и перегнать его. Таким образом, А. Горц имел полное право объединить современное социалистическое и капиталистическое хозяйства под одним, более широким понятием индустриализма^. И как раз неэффективность вашей экономической системы приводит к еще большему загрязнению окружающей среды: ведь ваша экономика мирится со столь чудовищным разбазариванием природных ресурсов, с которым не согласился бы ни один западный предприниматель. Но если ни современный капитализм, ни, тем более, социалистическая экономика не в состоянии сдерживать разрушение окружающей среды с помощью морально значимых средств, то какой именно формы ведения хозяйства нам следует придерживаться, с тем чтобы такая цель была достигнута? По моему убеждению, единственно возможный путь здесь определяется идеей экологически-социального рыночного хозяйства. Что же я имею в виду? Мне придется напомнить вам о главной идее социального рыночного хозяйства, чтобы сделать мое высказывание более понятным. Маркс, со свойственной ему проницательностью, совершенно верно описал в "Капитале" процессы обнищания и эксплуатации подавляющей части населения европейских государств, развернувшиеся в результате индустриальной революции. В самом деле, никакая либеральная фикция не способна оправдать, к примеру, утверждение, будто бы при четырнадцатичасовом детском труде мы сталкиваемся с примером свободного договора. Тем не менее, начиная с XIX в. в Европе создается законодательство, защищающее права рабочих, так что продолжительность рабочего дня была ограничена. В итоге те социальные тяготы, которые, вне всякого сомнения, давили на людей на начальной фазе развития капитализма, при переходе от либерально-правового государства к социальному государству услуг постепенно становятся все легче и легче. Несмотря на гарантию полной экономической автономии, государство стремится к созданию таких общих условий, при которых законное преследование корыстных целей не влечет за собой негативные социальные процессы. Вот почему государство постоянно вмешивается в экономику, особенно в тех случаях, когда естественная динамика последней приводит к нежелательным для общества результатам. Сверх того, государство берет на себя ответственность за управление основными хозяйственными отраслями, поддерживающими инфраструктуру индустриального общества. Как известно, в царской России так и не смогли, вернее своевременно не смогли, создать здоровую социальную структуру общества, что в немалой мере способствовало успеху большевистской революции. Как мне представляется, формальное решение вопроса о том, насколько широко должна распространяться допускаемая государством экономическая автономия, следует искать именно в этом направлении. В самом деле, государство, как я уже сказал ранее, не может подавить эгоистические инстинкты предпринимателей-ведь в противном случае оно неминуемо лишит себя важнейших источников жизненной силы. Одним словом, возвращение к тем временам, когда автономная сфера хозяйства еще окончательно не выделилась, сегодня уже немыслимо. Однако не существует никаких гарантий тому, что повсеместное преследование эгоистических интересов в действительности содействует общей пользе. Разумеется, учение о "невидимой руке", ставшее столь банальным, это бабушкины сказки. Благодаря достигнутому на сегодня уровню развития техники сфера человеческой деятельности расширилась необычайно, так что теперь всем стало совершенно ясно, что рациональный эгоизм не может автоматически обеспечить общее благо. Более того, рационально-эгоистическое, алчное поведение способно погубить человечество, хотя этот вселенский потоп может наступить уже после смерти тех, кто действует подобным образом. (Здесь я вовсе не принимаю во внимание те случаи, когда люди действуют под влиянием неразумного эгоизма, например, если они не могут рассчитать промежуток времени до наступления катастрофы или же, подверженные непреодолимому влечению к смерти, примиряются даже с собственной гибелью.) Итак, только общие условия, ограничивающие эгоистическую деятельность, способны определить направление движения к всеобщей катастрофе или к общему благу. Вот почему государство должно создать такие общие политико-экономические условия, при которых осуществилась бы именно вторая возможность. Если государство не создает эти условия, то тем самым оно окажется виновным, так как при экономической конкуренции отдельное предприятие содействует общему благу только в исключительных случаях, ибо подобный образ действий оборачивается для предприятий финансовыми убытками. Частное лицо среднего уровня вряд ли согласится долго терпеть для себя урон, если к нему веду^ поступки, целесообразные лишь с точки зрения экологических требований. (Между тем у последовательно морального меньшинства развивается отталкивающее высокомерие, выражающееся то в заносчивости, то в агрессивной самоуверенности, что подчас делает таких людей неспособными к подлинно нравственной, т. е. интерсубъективной, моральной деятельности.) Но все-таки какие именно общие условия следует создать, чтобы они содействовали достижению общего блага? По всей видимости, при ответе на этот вопрос нам следует обратить внимание, во-первых, на определение слов "общее благо" и, во-вторых, на историческое положение того или иного общества. К примеру, если при опреде-дении общего блага мы подразумеваем и благо последующих поколений, то необратимые разрушения природы ни в коей мере не могут считаться допустимыми, пусть даже сегодня они и облегчают нам достижение кое-каких самих по себе желательных социальных целей, например всеобщей занятости. Поскольку же человеческая жизнь, без которой не может быть и речи о каких-либо иных благах, должна расцениваться в качестве основного блага, то и жизнь последующих поколений оказывается более существенным благом в сравнении с социально-экономическим благополучием поколений нынешних. Что касается исторического положения того или иного общества, то, например, в наступивший после окончания второй мировой войны период экономического восстановления сложились такие общие условия, которые содействовали бурному подъему экономики. Понятно, что в иной исторической ситуации подобные условия могут оказаться бессмысленными, в особенности если под подъемом понимать качественно недифференцированный количественный рост. Аксиома нынешней экономической политики, в соответствии с которой рост общественного брутто-продукта принимается за высшую ценность, способную в итоге оправдать поступки любого правительства, в действительности таит в себе величайший порок современности, а именно абстрагирование от качественного своеобразия, когда количественно сопоставляют друге другом вещи в принципе несоизмеримые. Впрочем, не так уж трудно понять и то, что количественный рост не влечет за собой с необходимостью увеличение благосостояния, если вкладывать в слово "благосостояние" строго определенный смысл, связывая его с хорошим самочувствием субъекта (т. е. с качеством, а не с количеством). Я отвлекаюсь от того, что избыток денег не делает человека с необходимостью более счастливым, и обращаю теперь ваше внимание на одно общеизвестное, уже ставшее банальным обстоятельство, а именно: общественный брутто-продукт включает в себя, помимо прочего, и расходы, направленные на преодоление последствий свершившегося зла. Признаюсь, понятие защитных расходов определить трудно. Впрочем, эта трудность не мешает нам сделать правильное и весьма важное заключение о том, что, скажем, после случившейся на дороге аварии общественный брутто-продукт повысится: ведь тогда надо будет потратиться на ремонт, на врача и на адвоката и т. д., хотя благосостояние в результате аварии, с чем, по-видимому, согласится каждый, конечно же, не возрастет. Сходным образом и разрушение среды обитания, каждый год требующие миллиардных затрат на восстановление причиненного ущерба, тем самым, несомненно, вызывает рост общественного брутто-продукта. Итак, давайте снова зададим себе вопрос: какие именно общие условия нам нужны, чтобы мы смогли предотвратить разрушение среды обитания? Что касается основополагающего для капитализма идеала автономии, то он, как кажется, совмещается только с принципом ответственностилица, причинившего ущерб: ты несешь ответственность в том случае, если разрушаешь или наносишь вред среде обитания. Именно здесь и проходит теоретическая граница большинства политических экономий, причем для марксистской экономической науки эта граница остается особенно значимой. Поскольку Марксу, как и остальным классикам, стоимость представлялась в виде застывшего труда, то не обработанная человеком природа считалась вообще не обладающей какой-либо стоимостью. В подобной антропоцентристской мысли нетрудно распознать политэкономический придаток к картезианству, превращавшему природу в гея ех^епха. Подобно тому как Кант или фихте отказались придать природе ценность моральную, точно так же Смит, Рикардо и Маркс отняли у нее ценность политэкономическую. Столь глубоко укоренившееся заблуждение, по сути дела, оказалось важнейшей причиной экологического кризиса. И именно поэтому, к примеру, в вашей стране сложились чрезмерно низкие цены на энергию. Разумеется, Маркс иной раз дальновидно критиковал разрушение природы, наступавшее по мере развития капитализма. Напомню вам только заключение тринадцатой главы первого тома "Капитала", озаглавленное "Машинное производство и крупная промышленность". Данное место представляет из себя одну из важнейших попыток философского осмысления сущности современной техники. Глава завершается пророческими словами, как будто Маркс предвидел нынешние проблемы сельского хозяйства: "А всякий прогресс капиталистического сельского хозяйства-это не только прогресс в искусстве грабить почву, всякий прогресс в повышении ее плодородия на данный отрезок времени есть одновременно прогресс в разрушении долгосрочных источников этого плодородия... Капиталистическое производство поэтому развивает технику и сложность общественного процесса производства, лишь хороня одновременно родники всякого богатства: землю и работника" (МБ, 23,529 ]. Однако несмотря на очевидную прозорливость, которая заметна в этом отрывке, Маркс все-таки допустил три ошибки, чреватые серьезными последствиями. Ранее я уже упоминал об этих ошибках Маркса, теперь же постараюсь дать резюмирующие выводы. Прежде всего, разрушение природы, к сожалению, происходит не только при капитализме; оно свойственно индустриализму как таковому. Во-вторых, ни Маркс, ни его эпигоны так и не выработали соответствующую теорию ценностей, следуя которой можно было бы приостановить разрушение природы (подходы к созданию подобной теории скорее встречаются в субъективных теориях ценности). В-третьих, в ходе развития капитализма выяснилось, что существенное облегчение участи рабочего класса достижимо и без уничтожения частной собственности на средства производства^Вот почему сохраняется надежда на то, что можно поправить дело и с экологическими основаниями человеческого существования, что возможно в том и лишь в том случае, если общие условия-рамкидеятельности претерпят такие изменения, что разрушение среды обитания будет неминуемо означать финансовые убытки. Закон эгоистической хозяйственной деятельности заключается в том, чтобы по возможности экстернализировать, т. е. перекладывать собственные расходы на плечи прочих^, в качестве каковых могут выступать и государство, и рабочие, и свое предприятие, и потребители, и грядущие поколения (как правило, это те, кто оказывает незначительное сопротивление). Элементарная справедливость требует прекращения подобной экстернализации, так чтобы расходы, вызванные разрушением среды обитания, ложились отныне не на государство или на будущее поколение, но на непосредственного виновника причиненного природе ущерба. Цены на товары также должны соответствовать истинному положению вещей: в них надо включить расходы ра восстановление естественных основ жизни, претерпевших урон в ходе товарного производства. (Маркс подсчитывает стоимость труда сходным образом, приняв во внимание стоимость продуктов питания, необходимых для его поддержания.) Мероприятия по защите обитания до сих пор имели скорее полицейско-правовой характер-штрафу подвергался тот, кто превышал определенные, предельные нормы выброса. Если даже и не принимать во внимание то обстоятельство, что в большинстве стран мира эффективность охраны окружающей среды продолжает оставаться невероятно низкой, то при полицейскоправовом подходе основная проблема все равно не разрешается. В самом деле, разве существует средство, побуждающее ограничить выброс экологически вредных веществ, не превышающий установленную норму? Поскольку же нормы выброса сообразуются с уже разработанными экологическими технологиями, то необходимость в развитии более передовых технологий, при которых нормы выброса будут сокращаться, ныне совершенно отпадает. Но с помощью системы экологических налогов, вероятно, удастся выработать определенный эгоистический стимул, побуждающий распоряжаться природными ресурсами с максимальной экономией. Если, к примеру, с самого начала облагать налогами выброс вредных веществ, покрытие почвы бетоном или богатое отходами производство, то тогда многие, действительно, не один раз и хорошо подумают, прежде чем начнут вредить природе. Более того, спустя некоторое время такие люди вообще перестанут разрушать окружающую среду, ибо они попросту не смогут себе этого позволить. Поднимись в цене вода-самый ценный из даров природы, находящихся под угрозой,-техническую воду тут же начнут отделять от питьевой. Разработка конкретной системы подобных отчислений, понятное дело, не входит в задачу философии, ограничивающейся анализом основной идеи, однако же следует сказать, что детально разработанные предложения по этому поводу делались неоднократно*. Замену полицейско-правовых мер охраны окружающей среды рыночными можно сравнить с переходом от лечения к предупреждению болезни, в чем давно уже нуждается медицина. Понятно, что после осуществления подобного перехода затраты на медицину сократятся на несколько миллиардов; более того, многие болезни тогда вообще исчезнут, что само по себе будет еще более значительным достижением. Точно так же и в деле защиты окружающей среды наивно предполагать, будто бы стоящие перед нами серьезные проблемы можно устранить с помощью ремонта, проводимого ех роз1 (современная охрана среды обитания лишь к таким работам и сводится). Впрочем, я не собираюсь подвергать сомнению те прекрасные результаты, которые дала применявшаяся до последнего времени оборонительная экологическая политика. Продолжая испытывать к ней величайшую благодарность, мы тем не менее обязаны осознать и то, что без качественного скачка, с помощью которого нам удастся поразить зло в самом его корне, угроза существования человечества по-прежнему будет оставаться в силе. Если мы не хотим, полностью потеряв уважение к самим себе, стать убийцами последующих поколений, то тогда нам необходимо в ближайшие десятилетия или даже в ближайшие годы "решительно взяться за решение этих опасных проблем. Когда за экологический вред от автомобилей начнут платить фабриканты и автолюбители, тогда большее число людей стан&] пользоваться услугами общественного транспорта, который, разумеется, значительно подешевеет. Кстати говоря. налог на машинное масло в действительности уже является финансово-политическим средством, заставляющим автолюбителя взять на себя те расходы, которые несет общество при ликвидации ущерба от автомобилей. Однако доходы, поступающие от налога на машинное масло, лучше бы употреблять на восстановление лесов, а не прокладывание новых автомагистралей. Итак, налоговую реформу следует признать перспективнейшим средством экологической защиты. Впрочем, здесь надо обратить внимание на два момента: во-первых, введение новых налогов должно компенсироваться соответствующим снижением всех прочих налогов, с тем чтобы производству не был причинен ущерб. Между прочим, в ФРГ (я подчеркиваю это, отвлекаясь от экономической проблематики) подоходные налоги и налоги на заработную плату, вероятно, остаются пока еще слишком высокими, так что наем новых рабочих, как правило, не приносит выгоды. Именно здесь и следует искать одну из причин безработицы. Одним словом, мы не без основания обвиняем нынешнюю налоговую систему в том, что она потворствует как массовой безработице, так и разрушению окружающей среды-злейшим бедам всех современных государств. Вот почему ориентированный на экологию пересмотр налоговой политики входит в число важнейших задач, которые мы обязаны решить в ближайшем будущем. Разумеется, данные преобразования не должны проводиться слишком круто-я перехожу теперь ко второму моменту,-иначе нам не избежать трудностей при приспособлении к новым условиям и, может быть, катастрофы. Но все-таки первые шаги необходимо сделать немедленно. Прежде всего, государство должно перестать помогать нерентабельным отраслям экономики, существующим исключительно благодаря подобной поддержке. Такие отрасли станут еще более нерентабельными, если подсчитать ущерб, причиняемый ими окружающей среде. Кстати говоря, по меньшей мере странное впечатление производят громогласные выступления ряда хозяйственных руководителей, ратующих в своих воскресных речах за свободную рыночную экономику и вместе с тем исправно получающих по рабочим дням финансовую помощь. Между тем сумма дотаций, вне всякого сомнения, завышена сверх меры (даже если и согласиться с тем, что при известных обстоятельствах некоторые предприятия и следует сохранить и субсидировать по политическим причинам). Как известно, рыночные механизмы не всегда реагируют с достаточной быстротой и гибкостью, особенно если общие экономические условия оказываются неблагоприятными. И все-таки наилучший выход из положения-создание государством таких общих условий своей экономической политики, при которых вмешиваться в экономику ему придется лишь в редких случаях. Если же государство часто и лихорадочно вмешивается в детали экономического процесса, то перед нами верный признак неправильного выбора общих условий-рамок деятельности. Сегодня ситуация складывается именно таким образом. Поскольку при нынешней государственной экономической политике общие условия преобразованиям не подвергаются-хотя подобные преобразования и диктуются экологическим кризисом, то и рыночная экономика совершенно извращается. Государство же снова и снова вмешивается в хозяйственную деятельность, тем самым стараясь сохранить прежнее положение вещей. В частности, людям внушаются бессмысленные потребности, которые вряд ли бы кто-либо испытывал, если бы человеку постоянно не вбивали в голову мысль о том, что их надо иметь. (В качестве классического примера можно привести снижение тарифов на электричество в ФРГ.) Понятно, что подобная политика находит свое оправдание в необходимости сохранять определенный уровень занятости. Однако вряд ли этот аргумент можно считать универсальным оправданием. В самом деле, хотя сегодня существующие люди образуют более сильное лобби, чем будущие поколения, несомненно, право грядущих поколений на жизнь представляется более важным, чем право на определенное рабочее место (для какого-либо нашего современника). Кроме того, аргумент, основывающийся на праве занятости, сам по себе выглядит достаточно примечательным, когда к нему начинают прибегать апологеты рыночного хозяйства. При введении правильных общих условий новые рабочие места, разумеется, не возникнут, так что государство обязано будет позаботиться о переподготовке рабочей силы. Далее, оно должно также способствовать образованию нового класса менеджеров-новаторов, ко-торые могли бы содействовать созданию рабочих мест в экологически ориентированных отраслях народного хозяйства. Мне кажется, без подобного класса "зеленых капиталистов", как их назвали", наши проблемы решить не удастся. В дальнейшем я еще буду возвращаться к данному вопросу. Против предложенных здесь изменений в налоговой политике, как правило, выдвигаются два возражения. Прежде всего говорят о том, что подобная политика увеличивает социальную несправедливость, поскольку загрязнять окружающую среду смогут лишь состояте.пьяые люди. Но тогда, отвечу я, во-первых, желаемая цель вполне будет достигнута (например, автомобильное движение станет более дорогим и в силу этого уменьшится). Прогресс человечества связан отнюдь не с решением вопроса о том, сумеет ли мы обеспечить каждого жителя планеты автомашиной. но с тем, как бы свести вызванное автомобилями загрязнение среды обитания к осмысленному минимуму. Тот прискорбный факт, что в ходе подобной реформы состоятельные люди подвергнутся меньшим ограничениям, все-таки не может заставить нас отказаться от преобразований, которые, вне всякого сомнения, окажутся несравненно более действенными по сравнению с полицейско-правовыми мерами охраны окружающей среды. Во-вторых, с помощью социальных государственных программ можно будет както компенсировать несправедливость по отношению к менее состоятельным людям (к примеру, с помощью финансовой поддержки слабейших слоев общества). Итак, социальное государство и государство экологическое вовсе не исключают друг друга. Напротив, первое, важнейшей задачей которого является защита слабейших, становится незаконным именно в том случае, когда при полном попустительстве со стороны государства нынешнее поколение удовлетворяет свои самые бессмысленные потребности, причем делает оно это за- счет поколений будущих, поистине более всего нуждающихся в защите. Короче говоря, любой человек, в том числе и получающий от общества вспомоществование, обязан знать о высокой цене удовлетворения определенных потребностей, поскольку все это способствует загрязнению среды обитания. В-третьих, как я уже говорил в предыдущей лекции, нам не обойтись без возрождения аскетических идеалов, благодаря которым чувство зависти совершенно исчезнет. В самом деле, разъезжающий без всякой нужды, исключительно ради престижа, на автомобиле богач должен вызывать у нас не зависть, но сочувствие. Что касается второго возражения против экологической реформы, то оно представляется мне значительно более серьезным. Говорят, будто бы подобная реформа неосуществима только в одной стране. В самом деле, реформа предполагает то, что уже при нынешней социальной системе экологически полезные предприятия, при прочих равных условиях, не потерпят убытка по вине конкурентов. Таким образом, нравственно-экологическое поведение, возможно, начнет приносить прибыль. Но если в одной стране в ходе реформы предприятия и не потерпят убытка, то при продолжении конкурентной борьбы на мировом рынке они все-таки окажутся в крайне невыгодном положении, неся еще больший экономический урон. Признаюсь, подобный аргумент кажется мне достаточно серьезно обоснованным; ведь мы сталкиваемся здесь еще с одним доказательством того, что в эпоху экологического кризиса мировая хозяйственная система остается весьма опасной, особенно когда всемирное государство еще не создано. Нынешняя ситуация заставляет принимать протекционистские меры. Тем не менее нелепо думать, будто бы экологическая проблема, которая является отнюдь не национальной, а глобальной, может быть решена при образовании подобного торгового государства, хотя определенные шаги в этом направлении иной раз и представляются совершенно оправданными. Необходимо заключить такие международные торговые договоры, которые ставили бы основных коммерческих партнеров в одинаковые экономические условия, как то, начиная с семидесятых годов, успешно проходит в странах ЕЭС. И все-таки сделать предстоит еще очень многое; нельзя мириться с таким положением вещей, когда подавляющее большинство стран, на словах соглашаясь с экологической налоговой реформой, отказывается ее проводить на деле. В качестве оправдания обычно ссылаются на конкуренцию со стороны соседей, в то время как соседи оправдывают свою бездеятельность с помощью аналогичного аргумента. Первыми по пути прогресса должны идти развитые страны, например, они вполне могли бы примириться с временными невзгодами, показав тем самым пример всем прочим. Далее, особенно важным представляется мне следующее обстоятельство: страны, начинающие сегодня применять в своей экономике рыночные механизмы, должны действовать, изначально сообразуясь с требованиями экологии. Действуя таким образом, во-первых можно будет сразу внести соответствующие коррективы. что несравненно легче, чем последующие исправления, невозможные без борьбы с интересами людей могущественных. Во-вторых, недостаток законности, наблюдающийся ныне в тех странах, где до недавнего времени царила плановая экономика, по моему мнению, отчасти начнет восполняться, если мы, к примеру, примем следующий тезис: плановая экономика, конечно же, являет собой пример заблуждения, однако же и западный капитализм не лишен недостатков; так постараемся создать не только социальную, но и экологическую рыночную экономику, которая по самой своей сути превзойдет все существовавшие до сих пор виды западной экономики. Надеюсь, вы уже заметили: я убежден в принципиальной совместимости экономики и экологии. Распространенное в течение последних двадцати лет противопоставление хозяйства и среды обитания я расцениваю не иначе, как роковое заблуждение. Тот, кто видит спасение окружающей среды только в возвращении к докапиталистическому состоянию общества, только в разгроме современной хозяйственной системы, никогда не сможет обратить в свою веру достаточно большое количество людей. В его призыве: "Назад, к природе!" постоянно будут находить иной смысл, а именно: "Назад, на деревья!" Короче говоря, подобный романтизм высмеют как реакционную отсталость. Во-вторых, мы сталкиваемся здесь и с другой существенной ошибкой: без эффективнейшего потенциала современного капитализма нам никогда не удастся решить главных проблем современности, например продовольственной и экологической.

Люди, выступающие с критикой несомненных саморазрушительных тенденций нашей эпохи (а эти тенденции нетрудно распознать под личиной не поддающейся контролю, неоправданно превратившейся в самоцель технической и экономической рациональности), с XVIII в. подразделяются на два разряда, образцовыми представителями которых следует считать Руссо и Гегеля. Первые шаги, целиком, осуждают происходящий ныне процесс, в результате которого человек отчуждается от природы. Впрочем, они не понимают того, что способность к критике своего общества, к дистанцированию от тенденций, определяющих его развитие, сама по себе относится к необходимым продуктам современной цивилизации. И действительно, тоска по первозданной природе, оставаясь прерогативой духа или даже новейшей субъективности, вовсе не кажется естественной. Одним словом, природа есть то, что она есть-и сама по себе она не тоскует. Представители второй группы, напротив, стараются "снять" право на существование цивилизации нового времени, к которой современная наука со всей необходимостью принадлежит. Таким образом, критика направляется не против эпохи нового времени (сПе Монете) как таковой, но против ее безумной эмансипации от природной и исторической основы. В итоге создается более сложная структура, так что новое время примиряется с духом античности. Чем же может быть опасно подобное направление? Многие сторонники нынешнего 51а1и5 яио примкнули сюда по тактическим соображениям, выдавая себя за умеренных критиков, хотя на деле они вовсе не заинтересованы в упомянутых реформах. Впрочем, какой-либо рациональной альтернативы этой критике положения вещей, сложившегося в данную эпоху, не существует. Исследуя отношение между экономикой и экологией (которое в репрезентативной для нашего времени форме воспроизводит противоположность духа и природы, современности и античности), нетрудно понять, что, к примеру, без новых экотехнологий окружающую среду спасти явно не удастся. Но подобные технологии, по крайней мере на начальном этапе, стоят недешево, так что для их разработки и внедрения требуется значительный капитал. Как мне кажется, принципиальная примиримость экономики и экологии будет представлена с еще большей наглядностью, если мы начнем осознавать сущность экономической деятельности, заключающуюся в достижении максимального результата при наименьших затратах. Как известно, производительность и бережливость всегда оставались экономическими добродетелями. Однако они одновременно являются и экологическими добродетелями-например, экономия и возвращение природных ресурсов в новые циклы, теплоизоляция помещений приносят выгоду как экономике, так и окружающей среде. Вот почему крайне важно по возможности повсюду придерживаться стандартов, разработанных при капитализме, ибо они помогают определить степень экономической эффективности. В самом деле, даже при огромном желании трудно понять то, каким образом халатность и разбазаривание природных ресурсов, встречающиеся в большинстве стран с плановой экономикой, могут хоть в чем-то помочь окружающей среде. Когда же экологическая сознательность населения вполне укрепится, тогда потребитель отдаст предпочтение экологически чистым продуктам (особенно если из-за экологических налогов эти продукты будут продавать дешевле). В итоге, возможно, начнут заключать крупные сделки по поставке упомянутых продуктов. Человек с развитым экологическим сознанием не должен пугаться подобных процессов. В самом деде, если предпринимателю-новатору удастся повысить свой оборот благодаря идеям, вдохновляемым борьбой против загрязнения окружающей среды, то по отношению к этой среде он поступит вполне справедливо. Борьба за благородные цели, вне всякого сомнения, выглядит нравственней, если она не поддерживается с помощью посторонних стимулирующих средств, а ведется ради достижения еще более желательных в нравственном отношении результатов. К примеру, при наличии экономических выгод сопротивление экологическим мероприятиям следует расценивать как крайнюю безнравственность. В период напряженного противоборства между защитниками окружающей среды и апологетами хозяйства, я полагаю, набирает ход процесс, в результате которого многие предприниматели осознают необходимость экологического преобразования их экономической деятельности. Процесс этот определяется различными факторами: вопервых, нельзя обойти молчанием экзистенциальные этические мотивы, которые становятся еще более значительными в связи с тем, что экологический кризис привлек к себе преимущественное внимание со стороны средств массовой информации. Начиная с определенной суммы, польза, которую деньги могут принести любому нормальному человеку, неуклонно снижается, так что у него возникают настоятельные духовные потребности (к тому же трудно в течение долготе времени уклоняться от ответа на вопросы, которые задают собственные дети). Во-вторых, если сотрудники какой-либо фирмы перестанут считать свои Действия нравственно оправданными, то побуждать их к ним постоянно будет уже невозможно-ведь они, приняв в душе решение об отставке, в дальнейшем перестанут отождествлять себя с фирмой. Таким образом, предприятие потерпит не только материальный ущерб-руководителям фирмы, твердо верящим в свои цели, будет нанесено глубочайшее оскорбление. В самом деле, психологическая и моральная привлекательность руководителя определяется его умением вдохновить людей на достижение какой-либо цели. "Предпринимателем" (я подразумеваю здесь и политиков) можно назвать того человека, который сможет побудить ту или иную группу к общей деятельности. Итак, те интерсубьективные связующие силы, которые высвобождает руководитель предприятия или государства, с одной стороны, направляются на достижение определенной внешней цели. Но, с другой стороны, совершенно ясно и то, что любая совместная деятельность так или иначе воспринимается как самоцель. Кстати говоря, именно в последнем случае внешняя цель, как это ни удивительно, достигается с особым рвением. Вот почему рассчитывающий на успех предприниматель не может в течение долгого или даже не очень долгого времени не обращать внимание на распространенные в обществе колебания во мнениях относительно тех или иных ценностей. Если предприниматель не будет верить в ценности, разделяемые большинством его сотрудников, то он неминуемо потерпит крах. В-третьих, предприятие, разумеется, зависит от ответной реакции его клиентов, а также от складывающегося в общественном мнении образа "экономики". Между прочим, экологические катастрофы сделали этот образ достаточно мрачным, так что многие уже не относятся к нему положительно. Вот почему сегодня предприниматели все чаще и чаще заговаривают о согрога^е кДепШу, что объясняется различными причинами, сводимыми, впрочем, к двум основным. Прежде всего я замечаю, как изменяется представление обо мне у других людей, что для всякого нормального человека должно послужить поводом к серьезному размышлению. Впрочем, случается и так, что отрицательная оценка со стороны окружающих оказывается, по существу, неоправданной. Нежелание считаться с возможной правотой других можно было бы расценить как упрямство, только вот любой великий человек отличается от всех прочих тем, что он не приспосабливается к обстоятельствам, а идет своим путем, после того как в результате основательной самопроверки убедится в неоправданности упомянутого изменения. Кроме того, кризис самоотождествления зависит от изменения системы собственных ценностей. Так, принимая какие-либо новые ценности, весьма для меня убедительные, я тем самым перестаю испытывать удовлетворение от моего прежнего поведения. Способность самосознания выносить суждение о самом себе с точки зрения философа объясняется непросто (тайна заключается в том, что судья и обвиняемый, будучи, по сути дела, одним и тем же лицом, в известном смысле выступают как различные субъекты). Без • сомнения, здесь мы сталкиваемся с важнейшим свойством человеческой личности, так как именно этим человек, даже духовно неразвитый, отличается от животного; именно этим свойством определяется человеческое достоинство. Данная способность свойственна также и любому институту, если он, конечно, не оказывается совершенно бесчеловечным (хотя институту гораздо важнее поступать в соответствии с предписаниями сложившейся системы). Сверх того, даже если за существенно новой согрога1е к1епШу и таятся порой исключительно прагматические побудительные причины, то и тогда в результате поиска возникает своеобразная внутренняя динамика, приобретающая со временем немаловажное значение. Вот почему, как мне думается, необходимо поощрять стремление предприятий к самостоятельности на соответствующем экономическом уровне, подобно тому как на государственном экономическом уровне надо обязательно ввести экологические налоги. Таким образом, охраняя окружающую среду, нам удастся перейти от лечения к предупреждению болезни. Проблему решат радикально только тогда, когда под влиянием новой культуры и этики деловых отношений предприятие откажется производить экологически вредные товары^. Кстати говоря, было бы наивным думать, будто бы государство сможет финансировать экобюрократию, способную проверять всю выпускаемую продукцию. Сегодня государство остается, по сути дела, пассивным, поскольку происходящие в них процессы зависят от экономики, так что вернейшую надежду следует связывать с самоограничением последней. Приемлемая с моральной точки зрения предпринимательскаядеятельность в равной мередолжна удовлетворять четырем критериям, в зависимости от которых деятельность будет экономичной, социальной, демократичной и экологической (последний критерий, экологический, в начальную пору развития капиталистического хозяйства неиграл никакой роли). То обстоятельство, что я рассматриваю хозяйственную деятельность как нравственную обязанность, кому-то может показаться довольно-таки странным. Но если самосохранение является долгом-особенно для институтов, стремящихся к более высокой ступени нравственности, то, само собой разумеется, предприниматель не только вправе, но и даже должен получать от своей работы экономическую выгоду-в противном случае он долго на рынке не продержится. Впрочем, желание получать прибыль не способно служить универсальным оправданием. Я настаиваю лишь на том, чтобы это стремление не противоречило трем оставшимся требованиям. Если сотрудники предприятия столкнутся с невозможностью их согласования, тогда их нравственный долг-сказать "нет" и покинуть предприятие. Начиная с прошлого века социальная приемлемость, превратившаяся в своеобразный моральный принцип предпринимательской деятельности, уравновешивает хозяйственную жизнь в Европе, заложив тем самым основы социальной рыночной экономики. Я понимаю под социальным такое предприятие, где учитываются нетолько вполне оправданные интересы сотрудников, но и совершенно справедливо принимаются во внимание выгоды клиентов и всех тех, кого так или иначе затрагивает работа данного предприятия. Завет демократии применительно к деятельности предприятия определяется тем, как принимаются решения. Между требованием демократии и экономической эффективностью предприятий иной раз возникают противоречия, ради разрешения которых приходится идти на необходимые компромиссы. В капиталистическом хозяйстве требование демократии, понимаемой как соучастие в управлении предприятием выдвигается уже давно. Сверх того, в основных своих чертах оно там уже удовлетворено, чего нельзя сказать о вашей планово-хозяйственной системе. Четвертое, и последнее, требование-экологическое. Если удастся создать экономику, которая (и с точки зрения общих хозяйственно-экономических условий-рамок своего существования, и с точки зрения культуры своего предпринимательства) отвечала бы экологическому критерию, то она, став экологически-социальной рыночной экономикой, означала бы такой же огромный прогресс по отношению к социальной рыночной экономике, каким она сама явилась в сравнении с либеральной экономикой XIX века. Предприниматель, в котором так нуждается экологически-социальное рыночное хозяйство, во многом будет отличаться от сегодняшнего менеджера. Он не станет гнаться, например, главным образом за прибылью, но согласует свою хозяйственную деятельность с глобальными культурными задачами, включив ее тем самым в длительный процесс развития. Далее, этот предприниматель получит иное образование, принципиально отличающееся от нынешнего: хотя обучение станет менее специализированным, он, ознакомившись с основными естественно- и общественнонаучными знаниями, в будущем сумеет улучшить свое образование. Одна из главнейших причин нынешнего кризиса заключается в том, что в результате ускорения мировых исторических изменений "время полураспада" усвоенного нами объема информации постоянно сокращается. Хотя новые факты усваиваются с достаточной легкостью, тем не менее те ценности, которые в течение столетий являлись для нас эталоном, с трудом подвергаются какому-либо изменению. Если кто-либо на протяжении многих лет считал количественный рост главной задачей экономической деятельности, то ему нелегко вести себя по-другому даже тогда, когда он теоретически признает первостепенное значение качественного роста, гарантирующего собственное воспроизводство. Несмотря на то что руководители не располагают, как правило, свободным временем, в дальнейшем им все-таки придется приложить значительные усилия, с тем чтобы внести изменения в принятую ими систему ценностей.

Работая в условиях экологически-социального рыночного хозяйства, менеджер будет соприкасаться с различными общественными подсистемами, а также, вероятно, какое-то время и трудиться в некоторых из них. С одной стороны, он многое позаимствует у науки; с другой стороны, этот менеджер сможет задать науке такие вопросы, на которые сегодня ей вряд ли удастся дать вполне удовлетворительный ответ, если принимать во внимание, что существующие ныне самостоятельные научные дисциплины подчас совершенно игнорируют друг друга. Новая наука, способная разрешить настоятельные проблемы технической цивилизации, должна возникнуть в эпоху защиты окружающей среды и экологически-социального рыночного хозяйства, когда удастся соединить теорию с практикой и согласовать между собой отдельные научные дисциплины, ныне глубоко разделенные. Кстати говоря, сегодня ученое сообщество не в состоянии компетентно ответить на вопрос о том, какие именно меры следует принять ради спасения лесов на Амазонке. Таковы последствия разобщения наук. В самом деле, несмотря на то что решение вопроса о спасении леса представляется несравненно более ценным, нежели изыскания об источниках раннего Крузия, тем не менее на общественную денежную помощь с уверенностью надеяться можно только в последнем случае. Менеджер нового типа будет действовать энергично благодаря своему моральному ригоризму. Впоследствии руководители предприятий начнут подбирать себе сотрудников главным образом из числа тех людей, которые и в своих мыслях, и в поступках сообразуются с уже упоминавшимися четырьмя принципами, людей, способных оценить свое поведение как с общественной, так и с экологической точки зрения. Тогда наконец экологическое равновесие станет для любого предприятия законом, так чтс при награждении будут учитывать не только личный вкла? каждого в полученную предприятием прибыль, но и верность упомянутым четырем принципам.

В эпоху защиты окружающей среды менеджер с подозрением будет относиться к чисто квантитативному мышлению, поскольку для него важнее количество, переходящее в качество, а не принцип "все больше и больше". Вот почему этот менеджер откажется вносить разрушения в жизнь человечества, даже если подобное поведение обещает обернуться верной прибылью. Предприниматели нового типа не только будут служить благу всего человечества, нс и, в отличие от предпринимателей современных, найдут в том самодостаточный источник величайшего счастья. Приспосабливаясь к нынешним экономическим законам, за которыми таится опустошенная, окостеневшая субъективность нового времени, превратившаяся к тому же в безжизненный объект, мы упрочили собственное могущество, но вместе с тем сами превратились в шестеренки механизма этой субъективности и, таким образом, перестали быть личностями в подлинном смысле слова. Переход от либерального к рыночному хозяйству представляет собой длительный государственно-экономический процесс, в котором и экономика и государство принимают одинаковое участие. Впрочем, в ФРГ организация социального рыночного хозяйства в значительной мере облегчалась тем, что после краха тоталитаризма радикальное переустройство стало возможно и необходимо благодаря, в частности, общественному согласию, смягчавшему противоречия, возникшие еще при Веймарской республике. Вероятно, моя надежда на то, что в вашей стране одновременно с введением рыночных механизмов появятся предпосылки для экологически-социального рыночного хозяйства, кому-то покажется слишком смелой. Однако же переход к новому типу хозяйства является важнейшей задачей истории. Осуществить подобный переход можно только в международном масштабе, что в конечном итоге определит шансы человечества на выживание.

Лекция пятая
Политические последствия экологического кризиса

Политическая философия обязана заниматься двумя, по своей сути, строго отличающимися друг от друга вопросами. С одной стороны, она рассматривает структуры идеального государства, с другой же стороны, ей предстоит решить гораздо более трудный вопрос: каким образом должно действовать современное государство для того, чтобы или приблизиться, или удалиться от идеального государства (причем последнее в качестве регулятивной идеи сохраняет свое значение даже в том случае, когда будет доказана невозможность его полного осуществления). В условиях экологического кризиса и тот и другой вопрос требуют новых ответов. В прежней философии государства обязанность сохранения нашей планеты для грядущих поколений представлялась само собой разумеющейся и поэтому никогда не рефлексировалась. Однако же современная техника поставила под сомнение саму возможность осуществления этой обязанности. Вот почему сегодня к числу задач философии государства относятся и институционные выводы, следующие из упомянутой обязанности,-выводы, от которых позволительно было воздержаться только до тех пор, пока само осуществление этой обязанности не оказалось сомнительным. Помимо прочего, возникает следующий вопрос: а кто именно возьмет под свою защиту права будущих поколений? Совершенно ясно также и то, что проблема чрезвычайного положения в государстве ставится по-новому и с особенною остротою из-за существования реальной возмож ности уничтожения человечества или, по крайней мере. катастроф, в сравнении с которыми все случившееся до сих пор отступает на второй план^. Человек проницательный, к сожалению, не будет спорить с тем, что в XXI в., учитывая грозящие нам опасности, наверное, придется прибегнуть и к чрезвычайным мерам (даже если такой человек и осознает ту постоянную опасность, которую таит в себе подобная аргументация, что, кстати говоря, представляется особенно важным именно в вашей стране, где культуру демократии еще необходимо приобрести). Но все-таки следует сказать и о том, что скорейшее образование упомянутых государственно-правовых институтов, способствующих защите окружающей среды, сделает вероятность наступления чрезвычайного положения в государстве минимальной. Всякий разумный человек, стремящийся избегнуть этой участи, поддержит скорейшее учреждение подобных институтов, тогда как человек, затягивающий со всем этим, на деле является могильщиком демократии. Ясно ведь, что таким образом можно только ускорить приближение ужасных социальных катастроф, которые, если верить историческому опыту прошлого, всегда уничтожали демократию. Из двойственности понятия политической философии вытекает такое следствие, на которое, по-моему, никогда не обращал должного внимания даже Гегель. С одной стороны, Гегель правильно полагал, что любое нормальное государство испытывает нужду в нравственности, т. е. в интерсубъективно признанной и институционализированной в привычках морали. Такая нравственность, превосходя непредсказуемое и произвольное субъективное моральное мнение, делает некоторую совместную деятельность людей возможной. \Именно эта идея и определила переход от моей предпоследней лекции к последней. Итак, мало что дадут \нравственные размышления о наших новых обязанностях, если нам не удастся изменить общие экономические \условия наряду с внутренней структурой предприятий-и так, чтобы нравственное поведение оказалось выгодным также со своекорыстной точки зрения, поскольку все будут поступать в соответствии с новыми нормами. Одним словом, следует позаботиться о том, чтобы доброе не выглядело более глупым. Впрочем, с другой стороны, Гегель игнорирует то обстоятельство, что государство, в котором уже существует упомянутая нами нравственность, в переломные эпохи само обязано содействовать образованию новой морали. Вот почему крупный государственный деятель должен принять на себя те, пускай даже замаскированные под традиционную нравственность, функции, которые Гегель присваивает исключительно моральности. Допустимо полагаться на нравственность какого-либо народа, если в нем укоренились новые общие условия, однако же эпоха утверждения новых ценностей все равно остается нелегкой, подчас опасной и тем самым предъявляет политике особые требования. Я разъясню мои слова на примере экологического кризиса: мораль и эгоизм отождествляются в том случае, если нам удастся осуществить экологическую реформу налоговой системы, и тогда можно будет положиться на новую нравственность. Но до тех пор необходимо не забывать о сильном сопротивлении, оказываемом изменению современных общих условий. Вот почему незаурядный политик, стремясь достигнуть успеха, обязан одновременно считаться как с нравственностью, так и с авторитетом (в гегелевском смысле этого слова). Итак, если такой политик хочет быть чем-то большим, нежели администратором, сохраняющим статус-кво, или же совестливым энтузиастом, который терпит крах при столкновении с действительностью, то ему придется сочетать в себе энтузиазм, отличающий любую серьезную экзистенциальную нравственную переоценку, с точным знанием механизмов власти реальной нравственности.

Прежде всего, обратимся к первой задаче политической философии. По моему мнению, мы вправе прибавить к признакам разумного государства еще один, а именно: социальное и демократическое правовое государство должно стать также и государством экологическим. Итак, я думаю о том, что к числу важнейших государственных задач следует отнести и борьбу за сохранение природных основ жизни. Государство же, не справляющееся с такой задачей, тем самым теряет право на существование, даже если оно по примеру западных демократий и сумеет лучшим образом сохранить своих граждан, другими словами, обеспечить им право на защиту, право на подачу апелляций и другие политические права. Логика правового развития вполне совместима с тем, что права грядущих поколений и природы начинают осознаваться лишь в конце исторического развития; ведь здесь вовсе не имеются в виду суверенные субъекты, которые одни и могут сформулировать идею права. Впрочем, в любом случае игнорирование этой ступени представляет собой достойный сожаления недостаток, лишающий правовое государство возможности сделать последний шаг, поскольку, таким образом, правовое государство, отвергнув условия реального выживания, совершенно уничтожится. В чем же конкретно выражается экологический характер правового государства? Мне представляется совершенно очевидным, что теперь нам придется отказаться от царящего в классическом праве разделения на лица и вещи, поскольку понятия лица и собственности относятся к основным правовым понятиям. Подобное разделение слишком явно восходит к картезианскому дуализму реального мира, распадающегося на геа ех^епэа и гез соеЧапа, в чем мы и увидели глубочайшую причину экологического кризиса. Органическое царство, как особая онтологическая сфера, опосредованно включает в себя неодушевленную природу и человека; причиняя насилие органическому царству, человек потенциально наносит вред самому себе-ведь и он вышел из этого царства. Но безотносительно к сказанному мы уже знаем, что ощущающее животное и, конечно же, экосистемы обладают онтологическим достоинством, на страже которого должны стоять и мораль, и право. Таким образом, осмысленными будут законы, защищающие животных и тем более меры по охране биотопов и видов (не говоря уже о законах, оберегающих эмбрионы, которые, впрочем, оказались бы излишними, если бы эмбрионы считались юридическими лицами). Если в немецком праве животное справедливо начинают рассматривать в качестве самостоятельной юридической категории, находящейся между лицом и вещью, то это следует считать прогрессом на пути к экологическому государству. Впрочем, корректировка понятия собственности будет иметь еще более важное значение. Современный идеал автономии подразумевает то, что распространенная ныне собственность в принципе остается полной собственностью, хотя этот принцип, разумеется имеет и исключения. Например, Гегель защищает неограниченную собственность, тогда как Фихте в понимании собственности исходит из понятия пользования, так что он допускает даже совместимость многих частичных прав собственности на один и тот же объект, скажем, на какой-то лес^. Я думаю, что новая актуализация фихтеанского понятия собственности оказалась бы делом в высшей мере желательным. Таким образом, собственник важных для жизни возобновляемых ресурсов (каковыми могут являться море или же тропический лес), уже не располагая правом эти ресурсы уничтожить, будет только пользоваться их плодами. Кстати говоря, избежать упомянутых посягательств можно и не превращая капитал в общественную собственность, ибо последнее условие не является ни необходимым, ни достаточным. В самом деле, ни логика, ни опыт не исключает разбазаривания общественной собственности, если этого не запрещают специфические законы (а такие иногда встречались и в древних культурах). Известная пословица "мы только взяли землю взаймы у наших детей" разъясняет мою мысль: условия возможности выживания человечества не вправе уничтожить ни индивид, ни коллектив. В дальнейшем я более подробно остановлюсь на международно-правовых последствиях, вытекающих из этого положения. Другой крайне полезный, хотя и менее принципиальный аспект экологически приемлемого понятия собственности выглядит следующим образом. Одна из серьезнейших проблем нашего общества, как известно, заключается в перепроизводстве мусора; Экспорт высокотоксичных отходов в страны "третьего мира" представляет собой постыднейшее деяние Запада. Бесперспективную абсурдность сложившейся ныне ситуации всего нагляднее демонстрируют современные "летучие голландцы"-корабли-призраки с ядовитыми грузами на борту, которые продолжают бороздить Мировой океан, каким-то удивительным образом избавляясь в конце концов от своей поклажи. Виновниками здесь, однако же, оказываются не только производители, но и покупатели. Впрочем, проблема эта может найти и радикальное решение, если, например, приобретаемая нами бутылка сока всегда бы оставалась собственностью магазина и только сок становился бы собственностью покупателя. Тогда бы возникала правовая обязанность возвратить бутылку, так что нарушитель рисковал подвергнуться преследованию по закону. Подобным образом удалось бы резко сократить количество автомобильных кладбищ, а материалы, из которых они были изготовлены, затем обратно возмещались бы к производителю. Изготовление бумаги из вторсырья также стало бы излишним, если бы газеты (которые представляют интерес вовсе не из-за материального субстрата, но благодаря своему содержанию) оставались собственностью издателя. Таким образом, через несколько дней прочитанные газеты возвращались бы к издателям. Между прочим, использование смываемой типографской краски делает возможным вторичное употребление одной и той же бумаги. Учитывая радикальное расширение сферы последствий нашей деятельности, необходимо внести соответствующие коррективы в гражданско- и уголовно-правовое понятие ответственности. "Кто обладает большей властью, тот должен нести и большую ответственность"-это положение сохраняет силу и в нашем случае. Борьбе с опасным для окружающей среды поведением во многом могли бы способствовать и изменения в праве материальной ответственности, например, применительно к бремени доказывания. Нам следует безоговорочно одобрить соответствующую идею философии права, которая определяет наше отношение к этой угрозе, а именно: кто приобретает опасные машины, тот должен признать, что последствия могут быть крайне нежелательными. Таким образом, он несет гражданско-правовую ответственность за эти машины даже в том случае, когда не удается доказать ни преступного намерения, ни небрежности. Остается открытым вопрос о том, должны ли также и институты нести уголовную правовую ответственность, как то происходит в США. Понятно ведь, что с помощью утилитаристских аргументов неправомерно заставлять людей отказываться сп фундаментальных элементов, составляющих идею справедливости и неразрывно связанных с принципом автономии. Однако же это вовсе не свидетельствует будто бы о том, что нам следует отказаться от энергичного развития структуры экологического уголовного права (даже если оно и не заменит иных, согласованных с рынком инструментов, которые обсуждались нами в прошлой лекции). Когда строго наказывают, к примеру, схваченного в магазине вора и общественное мнение осуждает этого вора строже, чем того человека, который ради скорой наживы посягает на основы человеческой жизни, тогда идее справедливости наносится жесточайшее оскорбление. Как мне кажется, очень важно достигнуть согласия относительно иерархии благ и ценностей, так чтобы ст. 34 УК ФРГ можно было бы применять таким образом, как того требует нынешнее положение вещей. Как известно, при определении чрезвычайного положения ссылаются на то, что законным нарушение правового статуса представляется тогда, когда это необходимо для спасения высшего блага. Например, позволено вторгаться в чужую собственность, если такие действия требуются для спасения человеческой жизни. Но если следовать означенному принципу, то дозволяются и действия, направленные к спасению окружающей среды, хотя бы они и нарушали второстепенные правовые блага. Короче: действия Огеепреасе следует считать не только высоконравственными, но и правомерными. Если обратиться к вопросам государственного права, то философско-правовые последствия экологического кризиса окажутся гораздо более серьезными. Благодаря своеобразному развитию современной техники, как мне думается, классический аргумент в защиту демократии потерял свою силу. Как известно, аргумент этот сводился к следующему: люди должны сами принимать то решение, которое затрагивает их интересы, ибо только таким образом можно избежать в течение длительного времени неправомерного ущемления человеческих интересов. Хотя против подобного аргумента и нельзя выдвинуть возражений, его признание приводит к тому, что современная форма демократии оправданной не является. В самом деле, чуть ли ни каждый день нам приходится принимать такие решения, последствия которых будут сказываться как за территориальными границами нашего государства, так и за темпоральными пределами жизни нынешнего поколения. Даже если согласиться с тем, что дело не всегда обстояло подобным образом, все равно не обращать внимание на качественное различие между современной и античной техникой и тем самым на большее значение последствий тех или иных решений в настоящем и прошедшем-значит, вести себя с неискренней наивностью. Для того, чтобы согласиться с превращением в известный момент количества в качество, вовсе не обязательно быть марксистом. Решения наши являются неправомерными не сами по себе, а в силу отсутствия юридических механизмов, гарантирующих сохранение интересов тех лиц, которые данные решения так или иначе затрагивают. Какими же именно могут оказаться упомянутые механизмы? Как мне думается, применение этих механизмов, даже если оно ограничивает свободу решений у наших современников, нисколько не ограничит демократию, но на деле способствует ее максимальному совершенствованию. Требуя институциональной гарантии прав грядущих поколений сегодня, мы, по сути дела, продолжаем развивать тот же самый аргумент, к которому прибегали во времена споров об установлении демократии, а именно: нельзя слепо доверяться благосклонности монархического правительства. Хотя, конечно же, следует отметить и одно немаловажное различие: при переходе от монархии к демократии к процессу принятия решений можно было непосредственно подключить тех людей, которых эти решения затронут в дальнейшем. Однако же сегодня подобный образ действий даже нельзя помыслить, ибо будущие поколения людей пока еще не существуют. Но что же делать? В моей третьей лекции я сказал о том, где нам нужно искать решение означенной проблемы: мы, в известном отношении, нуждаемся в государственно-правовых аналогах опекунства, принятого в области частного права. Что это означает конкретно? Важнейшей задачей, как мне кажется, должно стать включение положений о защите окружающей среды в конституции, т. е. эта защита станет государственной целью. Таким образом, в странах, где закреплена юрисдикция конституционных судов,-учреждение которых, кстати говоря, следует поощрять повсеместно,-можно будет подавать иск против постановлений законодательной власти. Здесь мы сталкиваемся с одной существенной проблемой, а именно: конституционный суд, по сути дела, обладает лишь негативными законодательными полномочиями. Признавая недействительными противоречащие, по его мнению, конституции законы, такой суд сам законов издавать не вправе, что выглядит вполне разумно, если придерживаться концепции разделения властей. Однако же при защите окружающей среды мы сталкиваемся с особенными трудностями, так как в этом случае мы крайне заинтересованы в принятии положительных законов, а не только лишь в отмене уже имеющихся. Упомянутый мной принцип ограничения негативной законодательной компетенции, разумеется, применяется не без исключений. Например, в 1975 году Федеральный конституционный суд ФРГ объявил не соответствующим конституции измененный текст 218 параграфа, в соответствии с которым вводилось срочное решение в случае аборта. Но если бы §218 был признан вообще недействительным, то тогда аборт оказался дозволенным в полной мере, что вошло бы в еще более явное противоречие с судебным решением. Вот почему Федеральный конституционный суд решил временно упорядочить вопросы, связанные с абортом, до того, как будет издан соответствующий закон, не противоречащий конституции. Логика перехода от чистого действительно, оказывается именно такою. Если конституция не только гарантирует гражданам права, служащие защитой от государства, но и предоставляет им возможность претендовать на некоторые государственные услуги, то тогда конституционный суд, разумеется, при определенных обстоятельствах, должен оказаться в состоянии вынудить законодателя принимать положительные законы 144

Очевидно, что подобные действия можно допустить только в самых крайних случаях, если мы, конечно же, не желаем похоронить принцип разделения властей. Конечно, защита окружающей среды не должна быть прерогативой только лишь конституционного суда, ведь вопросами экологического права углубленно займутся также суды административные, уголовные и гражданские, между прочим, этим они уже давно занимаются. Впрочем, вопрос о том, достаточен ли образовательный уровень судей для того, чтобы при поддержке экспертов компетентно разрешить насущные проблемы, пока еще остается открытым. По всей вероятности, необходимо будет воспитывать таких людей, которые наряду с юридическим образованием приобретут и соответствующие знания, позволяющие, по крайней мере структурно, охватывать жизненно важные для современного индустриального общества проблемы. Мне думается, что в будущем судьи не смогут оставаться чистыми юристами, ведь позитивное право является не самоцелью, но только справедливейшим и подчас самым действенным способом разрешения содержательных проблем, позволяющим достигнуть консенсуса. Здесь, конечно, потребуются конкретные знания материальных проблем, поскольку судья, социологически подготовленный, с большей легкостью сможет вникнуть, скажем, в экономические вопросы, чем в экологические. Пост министра по охране окружающей среды в правительстве должен оцениваться совершенно по-иному: министерство охраны окружающей среды обязано превратиться в одно из ключевых министерств, подобно министерствам иностранных и внутренних дел, экономики и финансов. Руководство упомянутым министерством должно открывать возможность занятия поста премьер-министра. (То, что госпожа Гру Брунтланд-пока единственный министр по охране окружающей среды, которому удалось продвинуться до поста премьер-министра,-стала председателем Всемирной Комиссии по экологии и развитию ООН, конечно же, произошло не случайно. Кстати говоря, этой комиссии мы обязаны знаменитым докладом "Наше общее будущее".) Как мне думается, министр по охране окружающей среды должен обладать правом "вето", тогда его мнение в кабинете министров приобретет особый вес. Подобным правом сегодня, как известно, пользуется министр финансов, между прочим, совершенно справедливо. В самом деле, современная демократия склоняется к тому, чтобы доставлять преимущества людям, наделенным правом голоса,-нашим современникам во вред лицам, такого права не имеющим,-представителям грядущих поколений. Наглядным выражением подобной расточительности за чужой счет служит государственный долг. Вот почему министр финансов обязан таким намерениям противодействовать. Даже по сравнению с должностью, разъедающей денежный капитал государства, разбазаривание природных ресурсов представляется гораздо более безответственным, так что сходная аргументация а йзгНоп, конечно же, относится и к министерству по охране окружающей среды. Критика государственной задолженности, исходящая от лиц, принадлежащих к индустриальным кругам, отличается крайне примечательной нелогичностью, поскольку эти лица и думать не желают о радикальных мерах по защите окружающей среды. Примечательно и то, что некоторые защитники последней с поразительным пренебрежением относятся к финансовому обеспечению выдвигаемых ими предложений даже в том случае, когда они открыто не соглашаются с дальнейшим ростом государственного долга. Сказанное, конечно же, ни в коей мере не убеждает в необходимости сохранения расходов на министерство окружающей среды на достигнутом ныне уровне; смехотворным представляется то, что бюджет министра по охране окружающей среды в Федеративной Республике Германии лишь едва превышает расходы на культуру в одном Франкфурте. Экологическая администрация будет неизбежно увеличиваться, несмотря на то что экологические налоги преследуют цель снизить государственные расходы по защите окружающей среды. Однако же качественное улучшение упомянутой администрации является более важным, чем ее количественное увеличение. Кроме того, необходимо успешно объединить в одном центральном органе функции по защите окружающей среды, которые сегодня неравномерно распределяются между различными министерствами. Федеральное экологическое ведомство, наконец, должно оцениваться общественным мнением так же высоко, как, скажем, Федеральное ведомство труда, ежемесячные сообщения которого способствовали существенному росту внимания к социальным проблемам современного хозяйства. При переходе от социального государства к экологическому подобным образом и президент федерального экологического ведомства ежемесячно выступал бы по телевидению, сообщая об удачах и поражениях в борьбе за сохранение среды обитания (я вспоминаю здесь о предложении И. Фишера, следуя которому я делал предшествующие наблюдения^). Что касается законодательной власти, то правомерность ее существования,-и это совершенно очевидно,- зависит от ее способности осознавать экологические проблемы и соответствующим образом на них реагировать. Парламентарии современных правовых государств представляют интересы всего народа, а не одних лишь своих избирателей. Вот почему они должны ясно понимать, что "весь народ" не ограничивается только нашими современниками. Досуг, необходимый для приобретения таких знаний, появится тогда, когда политики догадаются свести к минимуму элементы шоу в своей деятельности. Давайте подумаем, не следует ли учредить при парламенте некий самостоятельный политический институт, который, конечно символически, представлял бы интересы как природы, так и грядущих поколений. (Это будет, как мне думается, гораздо лучше, нежели недавно обсуждавшееся введение плюрального избирательного права, при котором во внимание принимается количество детей.) Хотя члены такого института вовсе не обязательно должны быть наделены правом голоса, тем не менее право выступать в парламенте распространялось бы на них непременно. Сюда вошли бы специалисты по дисциплинам, связанным с проблемами выживания, так что эти люди, к мнению которых следует прислушиваться при обсуждении любых важных экологических законов, осознавали бы себя опекунами грядущих поколений. Поскольку же опекуны, назначаемые в зависимости от их способности брать на себя интересы опекаемых, никогда своими подопечными не избираются, то прямые выборы в нашем случае становятся невозможными. Таким образом, эти люди частично непосредственно назначаются президентом государства, частично же избираются парламентом из числа лиц, для этих целей безусловно пригодных, причем партийно-политические взгляды не должны приниматься во внимание. Огромный нравственный авторитет подобного института мог бы оказать благотворное влияние на законодательство, даже если бы он и не обладал реальными возможностями для принятия того или иного решения. Не так давно Ханс Йонас напомнил нам о важной социальной функции, присущей цензорам Древнего Рима, а именно о их критическом контроле над роскошной жизнью политической элиты^. Хотя подобный институт несовместим с духом современности, Ханс Йонас тем не менее останавливается на чрезвычайно важном обстоятельстве: в древнеримском государстве, политическая мудрость которого во многих отношениях остается для позднейших поколений, несмотря ни на какое просвещение, примером для подражания, прекрасно осознавали тот факт, что политическая элита должна служить образцом всему населению, ведь, пренебрегая подобной функцией, элита попросту не выполнит своего предназначения. Особенно же остро тогда ощущалась моральная опасность, исходящая от роскоши^ (вспомните хотя бы анекдот о Лукулле, рассказанный Цицероном в трактате "О законах" (III, 30)). В эпоху экологического кризиса эта опасность, без всякого сомнения, значительно возрастает. Итак, от политиков мы должны потребовать по крайней мере строгого контроля над экологичностыо поведения, тогда как население должно отказать в своих голосах политикам, оказавшимся к такому самоконтролю неспособными. Главное, понять одну общую истину, что демократический выбор является правильным вовсе не из-за волеизъявления большинства населения или парламента. Такой выбор оказывается правильным или ложным на основании специальных аргументов, поскольку демократия, вообще говоря, превосходит прочие государственные формы потому, что не впадает при поиске истины в грубые заблуждения. Качество демократии определяется ее способностью решать реальные проблемы. Если же ведущие демократические силы, сосредоточив всю свою энергию на борьбе за власть, окажутся не в состоянии решать или по крайней мере понимать реальные проблемы, тогда, к сожалению, можно будет говорить об исчезновении упомянутой способности. Демократия преодолеет экологический кризис в том случае, если, не ограничиваясь одними лишь торжествами по поводу формы своего государственного устройства, она ее конкретизирует таким образом, что станет возможным адекватное решение-реальных проблем. В частности, для меня совершенно очевидно, что демократия должна располагать соответствующими методами воспитания руководящих лиц. В зависимости от исторического положения государства, компетенция этих руководителей распространялась на различные области, но в век защиты окружающей среды их преимущественное внимание будет уделено экологии. На примере США и Великобритании мы видим, что воспитание политической и общественной элиты не только не противоречит демократии, но и оказывается условием ее действенности (особенно когда принадлежность к элите не переходит по наследству). Впрочем, решающее значение имеет приспособление тех ценностей и знаний, которыми располагает элита, к требованиям экологической ситуации; в противном случае элита превращается в реакционный фактор. Критика необузданного количественного мышления убеждает в том, что решающие меры должны быть приняты на коммунальном уровне, ибо не каждая проблема требует глобального решения. Если мы желаем успешно противодействовать бессмысленному безумию мегапроектов, то основы экологической политики необходимо заложить в каждом городе, и даже-в собственном доме. И экологичный город, и экологичный дом смогут тогда, помимо прочего, повысить готовность людей действовать на глобальном уровне. Тенденция, берущая свое начало с безмерного увеличения дома и города-двух традиционных пространственных элементов человеческого общежития в XIX веке,- как мне кажется, в конечном итоге приводит к разрушению биологического огромного дома природы. Уничтожение городских стен, с одной стороны, представляет собой необходимое следствие демографического роста, индустриализации и образования современных территориальных государств и, без сомнения, несет с собой какую-то свободу. С другой стороны, уничтожение границ оказывается свободой только наполовину: свобода должна уметь сдерживать себя, должна отказаться от влечения ко все большему, если, конечно, она желает быть чем-то большим, нежели абстракция, т. е. конкретной свободой. Принципы высотного дома и современной метрополии это то же абстрактное отрицание границы и меры, которые в первом случае распространяются по вертикали, а во втором по горизонтали. В современных метрополиях- этих обитаемых силосных сооружениях-окончательно нарушены скрытые пропорции, существовавшие между тремя физическими домами человечества, т. е. между собственно домом, городом и государством. Никто не останется равнодушным к пленительной красоте упомянутых пропорций, если ему удастся, например, посетить итальянский средневековый или возрожденческий город. Разрушение подобной гармонии приводит к тому, что душа современного человека, оказавшись неспосооной принять гармонию космоса, не считает более для себя необходимым к этой гармонии приспосабливаться. Экологическое преобразование города и домов означает, в частности, то, что производимый там мусор, по возможности, там же будет и перерабатываться, но никоим образом не выбрасываться за их пределы. Далее, энергоснабжение с необходимостью будет в высшей мере децентрализовано. Если предпосылки и последствия собственного потребления оказываются для всех совершенно очевидными, а коллективное избавление становится менее возможным, чем ранее, то в таком случае неминуемо растет и готовность к ответственному потреблению. В экологическом городе возможность пользоваться экологически грязным личным транспортом, безусловно, будет сведена к необходимому минимуму, что, разумеется, повлечет за собой перераспределение мест проживания и рабочих мест. Урбанистика-вот ключевая наука, способная спасти среду обитания. В равной мере необходимыми выглядят и преобразования в сельскохозяйственной области. Прискорбно, что эта область человеческого хозяйствования, сущностно более всего связанная с природой, ныне главным образом и загрязняет окружающую среду. В Западной Европе, в частности, загрязнению способствует агрохимия, обеспечивающая-кто знает, сколько еще времени-избыточное производство, плоды которого, кстати говоря, рационально использовать невозможно.

Достигаемый при эксплуатации какой-нибудь одной культуры количественный прирост не устраняет апасности, угрожающей мировой продовольственной индустрии, поскольку число видов растений и животных неуклонно сокращается. Я считаю ошибочной веру в то, что решение экологических проблем, угрожающих существованию человечества, связано со скромными мероприятиями по защите окружающей среды, хотя подобные шаги и являются неизбежными. Локальные и глобальные действия должны дополнять друг друга, причем первые-где это только кажется возможно, а вторые-где это потребуется. Если же политика сведется к одиночным национальным действиям, то мировой климат никогда не стабилизируется, а озоновый слой так и будет истощаться. Подобно тому как в век экономики урегулирование межгосударственных экономических отношений считалось главной внешнеполитической задачей, точно так же в ближайшем будущем внешняя экологическая политика превратится в одно из основных направлений политической деятельности. Сейчас, из-за экологического кризиса, как никогда раньше ощущается настоятельная потребность в создании интернациональных институтов, обладающих реальной принудительной властью. Со времен эллинизма идея универсального государства, как известно, играла определенную роль в политической философии, однако же особенно впечатляющим выглядит обоснование этой идеи, которое осуществил Кант, опирающийся на соответствующую философию права^. Только универсальное государство, способное устранить реликты естественного состояния в межгосударственных отношениях, может служить законченным выражением идеи права. Упомянутое состояние сохраняется в отношениях между государствами, поскольку они, в конечном счете, регулируются при помощи силы, ибо какого-либо общего арбитра в действительности не существует.

Идея Канта, разумеется, в его время оставалась только требованием морального долженствования, для ее осуществления не существовало реального политического основания. Положение изменилось благодаря современной технике. Вот почему вполне можно говорить о том, что техника представляет нам как возможность воплощения в жизнь в невиданных доселе масштабах идеи права, так и возможность коллективного самоуничтожения. (Особый свет на человеческую сущность проливает то обстоятельство, что для серьезных размышлений об осуществлении идеи права необходима угроза апокалипсиса.) Эгоистические инстинкты человека могли бы быть сориентированы на всемирногосударственные структуры благодаря трем аспектам современной техники. Прежде всего, с образованием всемирного хозяйства экономическая стабильность внутри государства более уже не зависит только от него одного. Впрочем, из-за неравномерного развития мировой экономики, "национал-социалистическая" (в смысле Кляйна) глубинная структура которой была нами рассмотрена в первой лекции, "первый мир" до сих пор еще извлекает для себя такие кратко- и среднесрочные выгоды, на которые ему вряд ли бы приходилось рассчитывать, если бы ответственная экономическая политика осуществлялась повсеместно. Таким образом, одно мировое хозяйство вовсе не приводит нас к универсально-государственным структурам. (Я говорю об "универсально-государственных структурах", поскольку считаю, что центральной инстанции следует делегировать далеко' не все суверенные права, но только те, которые необходимы для выживания человечества.) Развитие современных технологий производства оружия оказалось еще более важным,-оно довело до абсурда саму идею победы в войне с применением средств массового уничтожения. Понимание этого факта, во многом способствовав прекращению "холодной войны", все-таки не приближает нас к универсально-государственным структурам ведь оно только расширяет кооперацию между обладателями атомного оружия (поэтому многие государства, естественно, стремятся по возможности проникнуть в этот элитарный клуб). Сегодня действительно существует реальная возможность создать "Европу от Владивостока до СанФранциско" в том случае, если страны Варшавского Договора и НАТО сформируют новую военную организацию, способную защитить от "третьего мира" государства, принадлежавшие к европейской традиции. Я знаю о том, что ^ вас многие интеллектуалы связывают свои немалые надеж' ды с формированием подобной коалиции, так чтобы вместо конфликта между Востоком и Западом мы имели дело с конфликтом между Севером и Югом. Ради этого они с готовностью пожертвовали бы государственным единством Советского Союза, отторгнув от него исламские республики. Более того, они с величайшей охотой заменили бы "железный занавес", отделяющий Восток от Запада, точно таким же занавесом, но теперь уже между Севером и Югом. С подобной идеей я совершенно не согласен, хотя и убежден в том, что она в ближайшем будущем сохранит некоторое политическое значение (особенно в том случае, если угроза распада Советского Союза еще более возрастет, что повлечет за собой образование нескольких новых суверенных государств, располагающих ядерным оружием). Прежде всего, я несогласен с этой идеей по причинам нравственным, ведь подобная политическая суперструктура, о которой у вас кое-кто мечтает, несмотря на любые декларации доброй воли, почти неизбежно усилит эксплуатацию "третьего мира", обрекая его и дальше оставаться в нынешнем нищенском состоянии^. Завершение "холодной войны", без сомнения, значительно облегчило участь "третьего мира"-вспомним хотя бы о прекращении "войн заместителей"-одного из отвратительнейших в нравственном отношении явлений в мировой истории. Но всетаки, в целом, стратегическая ценность, а следовательно и могущество, "третьего мира" таким образом уменьшились еще значительнее. Вторая причина, по которой я отвергаю означенную идею, при всем том совпадает с третьим, решающим мотивом в прогрессивном движении к универсальногосударственным структурам, а именно-с экологическим кризисом. Роковым образом заблуждается тот, кто считает, будто бы экологическую проблему можно разрешить независимо от проблемы "третьего мира". Отделение одной части человечества от другой ныне становится невозможным,-и здесь, думается, следует усматривать предостережение высшей справедливости, даже если это увеличит пессимизм от понимания того, что, вероятно, сложная сама по себе проблема экологического кризиса связана еще и с серьезнейшей проблемой "третьего мира". На Западе, на Востоке, на Юге и на Севере, все мы находимся в одной лодке, и если нам вздумается бесконтрольно ссориться друг с другом, то тогда наша лодка непременно перевернется. "Проклятие мира" сегодня оборачивается не только нравственной, но по преимуществу политической проблемой. Как мне представляется, историческое значение и даже, более того, миссия вашей страны заключается в том, что она объединяет в себе культуры, принадлежащие как к "первому", так и к "третьему миру". Если вы сможете внушить всем народностям вашей страны новый, постмарксистский патриотизм, этим вы укажете путь человечеству. Вот почему будущее человечества в решающей мере связано с судьбами вашего государства. Но почему проблема "третьего мира"-а она не относится к тематике этих лекций (впрочем, означенная проблема вполне заслуживает того, чтобы стать предметом философского осмысления наравне с проблемой экологической),-занимающая меня лишь в связи с вопросами защиты окружающей среды, проблема непростая, подчас даже представляющаяся совершенно неразрешимой, утратила теперь ту романтику, которую многие, впрочем, еще продолжают с нею связывать? Как мне кажется, главная причина заключается в том, что технические достижения современного индустриального общества были переданы тем культурам, которым до сих пор не удалось усвоить основополагающие принципы современного правового государства, что, безусловно, повлечет за собой еще более ужасные последствия, нежели при использовании этих достижений современным западным человеком. Впрочем, и для западного человека, как мы уже видели, подобная задача представляется чрезмерной, поскольку и он не в состоянии согласовать мир действия с миром наблюденияТем не менее этот человек все-таки владеет формой теоретической и практической рациональности, позволяющей ему производить артефакты, а потому, возможно, позволит и господствовать над ними. Но что же следует ожидать от человека, мышление которого ограничено феодальными политическими категориями, а эпистемологически-даже категориями магическими, если такой человек внезапно окажется обладателем атомного оружия? Понятно, ничего хорошего в этом случае ждать не приходится, и потому уже теперь необходимо по возможности противодействовать странам "третьего мира", когда те стремятся, например, приобрести ядерное или химическое оружие. Асинхрония нашего мира остается одной из главных проблем управления человечеством: в мире существуют культуры, относящиеся к самым разным ступеням развития, даже в каждой отдельной культуре находятся слои, происхождение которых восходит к различным стадиям развития, и, следовательно, логика этих слоев взаимоисключает друг друга. Принимая во внимание столь пугающее положение вещей, прежде всего, следует достигнуть взаимопонимания между отдельными культурами. В любой культуре необходимо искать специфические нравственные ценности, которые полезно было бы учитывать ради достижения общего консенсуса. Вместе с тем, принимая любой совместный проект, необходимо сознательно учитывать и анализировать различия в традициях и менталитетах, ведь именно они порождают различия в экономике и политике. Во-вторых, следует основательно разъяснить политическое отношение между "первым" и "третьим" миром. С одной стороны, нужно со всей отчетливостью заявить о том, что главную вину за сложившуюся ситуацию несет "первый мир", навязавший "третьему миру" свои ценности. "Первый мир" с невероятной жестокостью либо уничтожил, либо же перетащил в современную цивилизацию те органически возникшие культуры, которые жили в удивительной гармонии с природой. Преступления, совершенные при этой колонизации, без сомнения, заставят покраснеть от стыда каждого европейца (между прочим, упомянутые преступления отчасти прикрывались именем христианства, которое, при всем том, к чести его будь сказано, породило также Лас Казаса и Виейру). Далее, мы должны также признать, что одним из факторов разрушения окружающей среды в "третьем мире", являются как раз экономические интересы "первого мира". Как известно, участие "первого мира" в экологически вредных гигантских проектах, единственным экономическим результатом которых явилось обострение долгового кризиса в странах "третьего мира", было вызвано отнюдь не любовью к ближнему. С другой стороны, столь же отчетливо следует заявить и о том, что никакое чувство своей вины и никакая критика европоцентризма не могут заставить нас примириться и тем более поддерживать ту бессмысленную политику, которой часто придерживаются руководители "третьего мира", не принося пользы ни собственному нароцу, ни экологии своих стран. В будущем можно и даже должно сохранить те налоги, которые принесут на долгие времена пользу "третьему", но не "первому" миру, ведь интересы страны и природы необходимо отстаивать вопреки желаниям ее продажных руководителей Труднее всего этого будет добиться в тех странах, ще упомянутые желания совпадакп с сиюминутными интересами "первого мира". Впрочем, именно в последнем случае нравственность вкупе с хорошо осознанным собственным среднесрочным интересом заставляют отказать подобным странам, например, в продаже крупномасштабных технологий, которые сами они рационально использовать не смогут, но которые представляют для них исключительно объект престижа. Помогая развивающимся странам, мы не должны предаваться иллюзиям, будто бы западный жизненный уровень быстро распространится на высшие слои общества, а через какое-то время-и на прочее население. Как я уже не раз о том говорил, этот уровень жизни никогда не будет доступным для всех (даже если совершенно отвлечься от того, что определенные вторичные добродетели, принесшие капитализму успех, имеются вовсе не у любого народа и не приобретаются за короткое время). Однако же "первый мир" обретет моральное право развеять такие иллюзии только тогда, когда он сам введет у себя экологичную политику. Во избежание ложных толкований повторяю: я считаю, что помощь развивающимся странам решающим образом гарантирует человечеству выживание, и я убежден в том, что министерство помощи и развития, наряду с министерством по защите окружающей среды, должно стать одним из ключевых ведомств. По моему мнению, классическое учение стоиков, согласно которому нравственные обязанности слабеют по мере пространственного удаления, должно быть несколько дополнено, принимая во внимание остроту нужды, которой мы обязаны прийти на помощь. Безнравственно, разумеется, отняв хлеб у моего голодающего брата, отдать пищу какому-нибудь чужому лицу; но ситуация изменится при удовлетворении потребностей различной значимости. Если я сталкиваюсь с проблемой: купить ли мне меховую шубку для моей сестры или же передать соответствующую денежную сумму в помощь голодающим "третьего мира", то последнее решение окажется более нравственным. Соответственно, нравственная ограниченность современного социального государства, по моему мнению, заключается в том, что внутри страны государство распределяет средства, даже если они не помогают никакой острой нужде, в то время как внешняя помощь часто остается совершенно непропорциональной его финансовым возможностям. Разумная помощь развивающимся странам, конечно же, не должна сводиться к смягчению результатов жестоких катастроф, она необходима скорее для создания общих условий, обеспечивающих длительное развитие. Сохранение окружающей среды также относится к упомянутым общим условиям, и филиалы западных фирм в "третьем мире" должны придерживаться экологических стандартов, принятых в "первом мире". Кроме того, мне кажется, что уже сегодня сомнительной представляется идея суверенитета отдельного государства там, где экосистемы, о судьбе которых идет речь, оказывают огромное влияние на человечество (например, на мировой климат). В предыдущих лекциях я показал, что идея суверенитета ни в коей мере не является целью истории. Идея эта, как мне думается, по духу своему скорее сходна с превращением всей, в том числе, и живой природы в гез ех1епза, с отрицанием нравственных и правовых обязанностей по отношению к природе,-к детям или людям, еще не родившимся на свет,-со сведением экономических ценностей к продуктам человеческого труда, короче говоря, означенная идея выражает субъективность нового времени, захватившую власть над миром. Но все-таки и эта идея достойна уважения лишь в той мере, в которой при абсолютном суверенитете собственного государства не ставится под сомнение существование других государств (или в которой идея права внутри страны не попирается слишком явно). Каждый волен идти по избранному пути-как индивид, так и государство, до тех пор, пока от него не будет зависеть судьба других; тогда его безусловной свободе приходит конец, независимо от того, отвечает ли он за это положение дел или нет. Разумеется, страны "первого мира" совершили бы крайне постыдный поступок, если бы ради спасения окружающей среды прибегли к военному вмешательству в дела своих бывших колоний. Однако же право на ведение подобных "эковойн", как мне кажется, по крайней мере международных институтов, является неоспоримым. Прежде всего необходимо испробовать все средства для спасения окружающей среды в "третьем мире" с помощью договоров, причем богатые страны обязаны заплатить за это, так что дело не ограничится одним лишь прощением долгов, ведь для спасения окружающей среды настоятельно требуется "план Маршалла"^. Подобные обязанности развитых стран обусловлены, прежде всего, их общей виновностью в создании нынешней ситуации и, во-вторых, их собственной заинтересованностью в сокращении последствий разрушения окружающей среды в "третьем мире". Изменение социальных условий в этой связи будет решающим; эти условия, кстати говоря, являются причиной нынешних демографических процессов, которые остаются одним из главных факторов кризисного состояния окружающей среды. К числу важнейших задач борьбы за среду обитания относится и создание здоровых социальных условий в "третьем мире". Завершение "холодной войны", возможно, приведет к тому, что США перестанут опрометчиво подозревать социальных реформаторов в том, что они являются агентами мирового коммунизма. Изложенные выше внешне- и внутриполитические соображения, как мне представляется, убеждают в том, что рациональное решение наших проблем оказывается в принципе возможным. Однако же я не был бы искренним, если бы утверждал, что все необходимое ради предотвращения глобальных катастроф будет сделано своевременно, поскольку не существует никакой априорной гарантии, никакого априорного доказательства того, что человечество неспособно к самоуничтожению. Меня беспокоят не только психологические механизмы, которые были описаны в третьей лекции, но, может быть, прежде всего фактор времени, с трудом поддающийся оценке. Неужели нам отпущено только пять минут до наступления полуночи, или все же у нас еще остаются про запас десять минут всемирноисторического времени? Ну а если, как утверждают некоторые, на часах уже две минуты первого? Но мы не знаем этого и потому должны по возможности скорее принять решительные меры, необходимые для спасения среды обитания. Но как реализовать те решения, которые мы посчитали правильными? Очевидно, для этого неизбежно потребуется общественное давление. Неповоротливость политиков вызывает опасения, что сделано будет весьма немногое, если, конечно, хорошо осведомленные и настойчивые граждане, число которых постоянно увеличивается, не доведут до сведения ответственных политиков и администраторов свои конкретные предложения и дадут им ясно понять, что не считают более законным то правительство, которое не спешит приступать к осуществлению требуемых мероприятий. Вместе с тем нам очень нужны руководители, не только абстрактно принимающие к сведению экологическую проблему, но и воодушевленные ею; политики, мыслящие экологическими категориями и адекватно оценивающие нынешнее состояние окружающей среды, которые, кроме того, обязаны на собственном опыте познакомиться с проблемами "третьего мира", что даст им стимул к действию, более сильный, чем при чтении любого количества книг. В деле защиты окружающей среды влиянием будут пользоваться политики, прошедшие курс не только социологических, но и биологических наук, хотя наибольшую пользу принесли бы люди, компетентные в обеих означенных областях и способные к системно-теоретическому мышлению.

Составление списка приоритетов по охране окружающей среды представляется особенно важным. Вообще говоря, лучшее слишком часто оказывалось врагом хорошего, поэтому прискорбно видеть, как благородные люди порой растрачивают свою энергию на решение задач, достойных сами по себе, но в нынешней ситуации малозначительных по сравнению с другими, несравненно более важными и неотложными. Например, парниковый эффект или же глобальное сокращение площади плодородных почв, наступающее в результате эрозии, выглядят проблемами, гораздо более серьезными, нежели, скажем, сохранение определенного вида бабочек. Таким образом, чрезмерное внимание к второстепенным проблемам отвлекает от решения первых задач как усилия, так и финансовые средства. Опаснейшей политической болезнью моралиста оказывается неспособность мириться с меньшим злом, причем эта болезнь становится особенно опасной в том случае, когда она с жесткой необходимостью приводит к возникновению еще больших зол. Поскольку до сих пор нет альтернативы уже известным способам переработки отходов, то их противники только обостряют наши экологические проблемы. Короче говоря, мы нуждаемся в реальной эколошческой-единственно перспективной-политике, так как стремление к высоким, но недостижимым идеалам диалектически приводит лишь к сохранению статус-кво. В эпоху смены парадигм люди, ориентированные на новые отношения: "друзья-враги" в новой парадигме, чтобы быть понятыми, вынуждены придерживаться языка старой парадигмы, т. е. при определенных обстоятельствах они, строго говоря, вынуждены лгать. Не у всех хватает нравственных сил, чтобы согласиться с новыми ценностями, и поэтому ради оправдания разумных требований иной раз следует прибегать к иным силам. Между прочим, де Голлю никогда бы не удалось провести деколонизацию, заяви он об этом намерении в 1958 году. Вот почему у "де Голля" экополитики также на первых порах не будет иного выбора, как скрывать своя намерения за декларациями совсем иного звучания. Например, гибель тюленей не относится к самым острым экологическим проблемам, и тем не менее ее эмоциональное воздействие несопоставимо с гораздо более серьезными экологическими катастрофами, которые представляются более абстрактно. Таким образом, с помощью упомянутой проблемы можно поднять экологическое сознание населения, использовав данное событие в качестве повода для всеохватывающих реформ. Кто не осознает того, что именно демократический политик должен овладеть подобной тактикой, к которой, кстати говоря, прибегали крупнейшие демократы нашего столетия-Рузвельт, Черчилль, де Голль,-тот обрекает подобного деятеля на бездействие, причем очень скоро в государстве может наступить чрезвычайное положение, которое, учитывая грозящую нам опасность, затмит собой по жестокости все известные ужасы этого столетия. Весьма наивно поступают наши благонамеренные современники, ограничивая свой вклад в решение экологической проблемы таким утверждением, чтоэкодиктатура (как ее понимает НапсЬ) представляет собой страшное зло. Разумеется, она станет таковым, если демократии не смогут справиться с экологической проблемой^. Я полагаю, что экодиктатура и, более того, ожесточенная борьба за остатки природных ресурсов между различными экодиктатурами могут обнажить глубинную, национал-социалистическую структуру современной мировой политики, и это выльется в такие формы, какие я не решаюсь себе представить. Данная опасность-вполне реальна, и именно поэтому я считаю своим абсолютным нравственным долгом настаивать на немедленном проведении предложенных мной реформ. В любом случае политика, равно как и мораль, не может черпать мотивирующую силу только лишь в отвержении и страхе. Вот почему недостаточно обострить сознание опасностей, хотя и это чрезвычайно важно. Необходимо понять, что субъективность, характеризующая новое время, должна ответить на некоторые "вехи" развития человечества, которые поведут его к возможному уничтожению, если мы, конечно же, в ближайшее время несумеем создать новые "вехи". Наконец, нам нужно понять, что современная мировая культура подвержена болезни-части перестали зависеть от целого, потому что отсутствует духовная точка единения, к которой они могли бы примкнуть. И все-таки великий политик обязан, помимо прочего, обладать таким видением ситуации, которое позволяло бы ему концентрировать внимание на целях, самих по себе ценных. Что следует считать таким видением? Оно не сводится к безумной идее, будто бы счастье на земле заключается в удовлетворении любых возможных потребностей и полном порабощении человеком природы, ибо подобная идея не только не может быть реализована, но и-как то показал Ханс Йонас в своей полемике с Эрнстом Блохом^-лишена какой бы то ни было имманентной ценности. Примирение человека с природой-вот главное в этом видении. Оно не будет отрицать новейшую субъективность с той же абстрактностью, с какой упомянутая субъективность отрицала природу, но, "сняв" ее на более высоком уровне, добьется возвращения к античному благочестию космоса. (Между прочим, Кант, автор радикальнейшего в истории дуализма этики и природы, в равной мере уважал нравственный закон и восхищался звездным небом.) В этом видении должны также содержаться и идеи Просвещения, так как, например, прекращение голода на Земле является неотъемлемой частью любого нравственного видения. Впрочем, искореняя голод, не следует возлагать надежд на страну дураков, преодоление нужды не означает количественного прогресса все новых и новых желаний. Прогресс должен осуществляться и в будущем, и причем такой, который не предаст забвению собственные истоки и с благодарностью отнесется к своим духовным и природным предпосылкам. У нас есть известные шансы преодолеть наши проблемы, если мы сможем обучить молодежь подобному ведению мира. Молодежь от природы наделена удивительной идеалистической энергией, при недостатке которой само общество всегда предстает в каком-то двусмысленном свете. Кстати говоря, в данном особом случае идеализм совпадает с эгоистическим интересом, поскольку прежде всего для современной молодежи сохранение окружающей среды обладает исключительной важностью. Соответствующая реформа государственного образования могла бы, с одной стороны, дать существенную информацию, а с другой-воспитать нравственное доверие к этой задаче. Кроме того, было бы полезно, если бы на основе международных экологических колледжей, во-первых, возродилась университетская идея, отличающаяся живым общением профессоров и студентов и стремлением к целостному образованию, и, во-вторых, укрепилась эмоциональная связь между будущими руководителями различных стран. Современная мировая культура является самым сложным гобеленом из тех, которые когда-либо были сотканы. Однако же сегодня мы понимаем, что основа упомянутой культуры-субъективность, стремящаяся прийти к мировому господству, способна надолго разрушить этот узор. Сумеем ли мы отделить узор от основы, не нарушив его удивительной сложности? Именно эта задача и стоит перед нами сегодня. Но все-таки мы вправе сказать, что столкнулись с такими интеллектуальными, моральными и политическими требованиями, которые, возможно, превышают наши способности, но по крайней мере не позволяют нам чувствовать свою ненужность.

Экологический кризис и будущее цивилизации

Эта книга представляет собой публикацию второй части цикла лекций профессора В. Хёсле, прочитанных им в Москве в лектории "Философы мира в Институте философии АН СССР". Она посвящена проблемам, которые сегодня затрагивают всех людей безотносительно к их классовой, сословной, национальной принадлежности. Философии экологии посвящена обширная литература*. Интересно проследить, хотя бы схематично, как расширилось проблемное поле философии экологии. Вначале это были постановки вопросов о необходимости регуляции преобразующей деятельности человека, о пределах роста производства, основанного на все расширяющемся потреблении природы. Уже в 70-х годах в работах Римского клуба были довольно четко обозначены сценарии возможной экологической катастрофы, к которой постепенно и неуклонно приближается современная цивилизация. Выход виделся иа пути ограничения вещественно-энергетического потребления природы и минимизации вредных выбросов, критически нарушающих динамическое развитие биосферы. Идеалами были провозглашены переход к экологически чистым технологиям, отказ от технократического отношения к природе и человеку.

  • * Среди многочисленных публикаций последних лет по философским проблемам экологического кризиса немало работ и советских исследователей. См., например, работы: Гиренок Ф. И. Экология, цивилизация, ноосфера. М., 1987; Моисеев" Н. Н. Человек, среда, общество. М" 1982; Он же. Человек и ноосфера. М., 1990: Юдин Б. Г., Фролов И. Т. Этика науки. М., 1987; и др.

В этой связи возник новый комплекс проблем, касающихся условий, путей и возможностей реализации этого идеала. Возможно ли ограничение потребления природных ресурсов при увеличивающемся демографическом давлении? Как соотносятся идеи свободы, демократии, принципы рыночной экономики с требованиями ограничения непрерывного роста производства и потребления? Как должна измениться структура ценностей, являющаяся основой развития техногенной цивилизации, до сих пор ориентированной на расширение масштабов преобразования природы? Какие новые нравственные императивы и правовые нормы должны быть выработаны, чтобы обеспечить экологическое выживание человечества? Все эти вопросы, по существу, означают постановку проблемы о качественно новом типе цивилизационного развития, которое должно прийти на смену современной цивилизации. В книге Хёсле эта проблематика анализируется в главных аспектах: соотношение экологии, экономики, политики и нравственности. Обыденному сознанию наших дней господство экономики и ее связь с политикой представляются чем-то само собой разумеющимся. Но, как справедливо отмечает В. Хёсле, она представляет собой исторический феномен. Даже в античном полисе, основанном на торгово-ремесленном образе жизни и сформировавшем многие ценности, ассимилированные новоевропейской культурой, было совершенно иное отношение к экономике. Она не рассматривалась как доминанта в шкале ценностей, а политика затрагивала хозяйственную деятельность в значительно меньшей степени, чем это свойственно современной жизни. Раскручивание маховика экономико-хозяйственного развития и подчинение ему политики стали характерными чертами эпохи индустриализма XIX-XX столетий.

Читатель, вероятно, обратил внимание, что В. Хёсле посвятил немало страниц анализу этого типа цивилизационного развития. Он подчеркивает,_что противоположные системы хозяйства и политики, противоборством которых отмечено более семидесяти лет истории XX в., имели общие предпосылки. И капиталистическая система хозяйства, основанная на принципах частной собственности, индивидуальной свободы и рыночной экономики, и противоположная ей социалистическая система-обе исповедовали идеалы индустриализма. Научно-технический прогресс в обеих системах признавался важнейшей ценностью, а разрушающее воздействие на природу индустриального развития можно проследить в каждой из них. И хотя официальная социалистическая пропаганда стремилась создать иллюзию принципиально нового отношения к природе при тотальном планировании экономики, реальная практика свидетельствует об обратном-неэффективное и ресурсозатратное хозяйствование приводило к значительно большим масштабам загрязнения среды, чем в развитых странах с рыночной экономикой (в США, Западной Европе, Японии). Индустриальная стадия цивилизации XIX- XX столетий была переломным этапом в развитии человечества. Огромные достижения технического прогресса этого периода несомненны. Он обеспечил новое качество жизни в индустриально развитых странах, улучшение питания и медицинского обслуживания людей, увеличение продолжительности их жизни. Вместе с тем именно индустриальное развитие последних двух столетий привело к расширяющейся экспансии в природу и поставило человечество перед лицом экологической катастрофы. Хозяйственная деятельность и ранее порождала нежелательные для человека экологические последствия. Достаточно вспомнить, что уже в эпоху раннего скотоводства и земледелия возникали локальные экологические кризисы почв в -уничтожение лесов в Средиземноморье, засоление почв в результате ирригации в междуречье Тигра и Евфрата, приведшее к упадку государств этого региона, и т. п. Однако все эти кризисы не затрагивали биосферы в целом. Положение начало меняться в результате развития индустриальной цивилизации XIX-XX вв. В эту эпоху увеличение роста населения Земли (с 500 млн. в XVIII в. до 5 млрд. к концу XX в.) сопровождалось значительным повышением уровня среднего энергетического потребления на индивида и соответственно увеличением отходов производства, выбрасываемых в природу. Например, за последнее столетие производство пшеницы увеличилось в три раза. При этом энергетические затраты на каждую тонну возросли почти в сто раз (за счет применения машин, органических удобрений, ядохимикатов и т. п.), что, в свою очередь, привело к резкому увеличению загрязняющих выбросов в природу. Антропогенное давление на биосферу уже давно превысило допустимые рубежи, но сам переход к новому типу цивилизационного развития совсем не прост, поскольку предполагает изменение всей прежней системы ценностей. В. Хёс\е справедливо отмечает, что эта система ценностей имеет глубокие корни в европейской культурной традиции. Ряд из них он рассматривает довольно детально. Вместе с тем можно было бы продолжить и дополнить его анализ. Индустриализм XIX-XX вв. является лишь одной из стадий особой цивилизации, которая возникла в европейском регионе как мутация традиционных обществ. Ее часто называют западной цивилизацией. Но, учитывая, что этот тип социального развития реализуется сегодня как на Западе, так и на Востоке (Япония, Южная Корея, Тайвань), его лучше обозначить другим термином. Я предложил использовать понятие "техногенная цивилизация", поскольку важнейшим ее признаком является ускоренный технико-технологический прогресс.

Техногенная цивилизация является довольно поздним продуктом человеческой истории. Ее предпосылками были культура античного полиса и христианская культура европейского средневековья. Грандиозный синтез их достижений в эпоху Ренессанса сформировал культурные предпосылки, на базе которых в XVII в. начался разбег техногенной цивилизации. Технические, а затем научнотехнические революции делают ее чрезвычайно динамичным обществом, вызывая-часто на протяжении жизни одного-двух поколений--радикальное изменение социальных связей и форм человеческого общения. Для этой цивилизации характерно наличие в культуре ярко выраженного слоя инноваций, которые постоянно взламывают и перестраивают культурную традицию. Но наряду с техногенной цивилизацией существует другой, белее древний тип цивилизованного развития- традиционные общества. Они характеризуются медленными изменениями в сфере производства, консервацией культурных традиций, воспроизведением часто на протяжении многих столетий сложившихся социальных структур в образа жизни. Древний Египет, Китай, Индия, государство майя, древний славянский мир, мусульманский Восток эпохи средневековья-образцы этих древних цивилизаций. Традиционные общества можно обнаружить и в XX столетии, к ним относятся некоторые страны "третьего мира", только вступающие на путь индустриального развития. Экспансия техногенной цивилизации на остальной мир приводит к ее постоянному столкновению с традиционными обществами. Некоторые из них были просто-напросто поглощены техногенной цивилизацией. Другие, испытав на себе прививки западной технологии и культуры, тем не менее сохранили многие традиционные черты, превратившись в своего рода гибридные образования. Отмечу, что многие особенности истории России определены ее постоянными догоняющими модернизациями при сохранении ряда черт традиционного общества.

Как традиционный, так и техногенный тип цивилизационного развития характеризуется соответствующей системой фундаментальных ценностей и мировоззренческих ориентиров. Они образуют нечто вроде генома культуры, обеспечивающего воспроизводство и развитие социальной жизни на определенных основаниях. Изменение этих ценностей является обязательной предпосылкой для смены типа цивилизационного прогресса. Доминантой в культуре техногенной цивилизации была идея деятельностно-активного отношения человека к миру. Активность человека понималась прежде всего как направленная вовне, на преобразование и переделку внешнего мира, в первую очередь природы, которую человек должен подчинить своей власти. Тем самым внешний мир рассматривается как арена деятельности человека, как если бы мир и был предназначен для того, чтобы человек получал необходимые для себя блага, удовлетворял свои потребности. В культуре же традиционных обществ деятельностное отношение к миру, которое выступает родовым признаком человека, понималось и оценивалось с принципиально иных позиций. Свойственный традиционным обществам консерватизм видов деятельности, медленные темпы их эволюции, господство регламентирующих традиций постоянно ограничивали проявление деятельностно-преобразующей активности человека. Поэтому сама активность осмысливалась скорее не как направленная вовне, на изменение внешних предметов, а как ориентированная вовнутрь человека, на самосозерцание и самоконтроль, которые обеспечивают следование традиции. Принципу преобразующего деяния, сформулированного в европейской культуре в эпоху Ренессанса и Просвещения, можно противопоставить в качестве альтернативного принцип древнекитайской культуры "у-вэй", требующей невмешательства в протекание природного процесса.

Вместе с тем принцип "у-вэй" выступал и особым способом приспособления индивида к социальным структурам, которые традиционно воспроизводились на протяжении жизни ряда поколений. Он исключал Стремление к целенаправленному преобразованию среды (в отличие от идеалов техногенной культуры, которая распространяет деятельностно-активный подход не только на природу, но и на сферу социальных отношений, полагая, что ее может и должен целенаправленно преобразовывать человек). С пониманием деятельности тесно связан второй аспект ценностных и мировоззренческих ориентаций, который характерен для культуры техногенного мира,-понимание природы как упорядоченного, закономерно устроенного поля, в котором разумное существо, познавшее законы природы, способно осуществить свою власть над внешними процессами и объектами, поставить их под свой контроль. При этом неясно предполагалось, что природа-кладовая ресурсов, из которой человек может черпать бесконечно. В качестве третьего важнейшего компонента в системе ценностных приоритетов техногенной цивилизации можно выделить идеал личных свобод. Деятельность и активность человека рассматриваются как реализация творческих возможностей свободной личности. Коллективный субъект деятельности с позиции этого идеала должен предстать в качестве результата соглашения суверенных личностей. В традиционных культурах ценность индивида и личных свобод либо вообще не выдвигалась, либо уходила на второй и третий планы в иерархии ценностей. Личность в традиционных обществах реализовывалась только через принадлежность к некоторой корпорации и чаще всего жестко закреплялась в той или иной социальной общности. Человек, не включенный в корпорацию, утрачивал качества личности. Причем ему предоставлялось совсем немного возможностей свободно изменить свою корпоративную связь. Подчиняясь традициям и социальным обстоятельствам, он зачастую уже с рождения был закреплен за определенным местом в кастово-сословной системе, ему предстояло усвоить определенный тип профессиональных навыков, продолжая эстафету традиций. Что же касается техногенной цивилизации, то в ней доминируют иные идеалы-возможность индивида включаться в самые различные социальные общности и корпорации. Человек становится суверенной личностью именно благодаря тому, что он жестко не привязан к той или иной конкретной социальной структуре, не сращен с ней, а может и способен гибко строить свои отношения с другими людьми, погружаясь в различные социальные общности, а часто в разные культурные традиции. В качестве четвертого важнейшего компонента культурной матрицы техногенных обществ отмечу особое понимание власти, силы и господства над природными и социальными обстоятельствами. Пафос преобразования мира порождал особое отношение к идеям господства силы и власти. В традиционных культурах они понимались прежде всего как непосредственная власть одного человека над другими. В патриархальных обществах и азиатских деспотиях власть и господство распространялись не только на подданных государя, но и осуществлялись мужчиной, главой семьи, над женой и детьми, которыми он владел так же, как царь или император-телами и душами своих подданных. Традиционные культуры не знали автономии личности и идеи прав человека. Как писал А. И. Герцен об обществах древнего Востока, человек здесь "не понимал своего достоинства; оттого он был или в прахе валяющийся раб, или необузданный деспот"*. В техногенном мире также можно обнаружить немало ситуаций, в которых господство осуществляется как сила непосредственного принуждения и власти одного человека над другим.

  • * Герцен А. И. Письма об изучении природы. М., 1946. С. 84 174

Однако отношения личной зависимости перестают здесь доминировать и подчиняются новым социальным связям, сущность которых определена всеобщим обменом результатами деятельности, приобретающими форму товара. Власть и господство в этой системе отношений предполагают владение и присвоение товаров (вещей, человеческих способностей, информации как товарных ценностей, имеющих денежный эквивалент). В результате в культуре техногенной цивилизации происходит своеобразное смещение акцентов в понимании предметов господства силы и власти-от человека к произведенной им вещи. В свою очередь, эти новые смыслы легко соединялись с идеалом деятельностно-преобразующего предназначения человека. Сама преобразующая деятельность расценивается как процесс, обеспечивающий власть человека над предметом, господство над внешними обстоятельствами, которые человек призван подчинить себе. Человек должен из раба природных и общественных обстоятельств превратиться в их господина, и сам процесс этого превращения понимался как овладение силами природы и силами социального развития. Характеристика цивилизованных достижений в терминах силы ("производительные силы", "сила знания" и т. п.) выражала установку на обретение человеком все новых возможностей, позволяющих расширять горизонты его преобразующей деятельности. Изменяя путем приложения освоенных сил не только природную, но и социальную среду, человек реализует свое предназначение творца, преобразователя мира. Пятой важной составляющей в интересующей нас системе ценностей техногенной цивилизации является особая ценность научной рациональности, научно-технического взгляда на мир, ибо научно-техническое отношение к миру является базисом для его преобразования. Оно создает уверенность в том, что человек способен, контролируя внешние обстоятельства, рационально-научно устроить природу, а затем и саму социальную жизнь. Наконец, понимание сущности человека как его предназначения быть творцом новых форм природного и социального мира коррелировало с высоким приоритетом инноваций и прогресса. Их можно выделить в качестве особого, шестого компонента в системе главных ценностей техногенных обществ. Для сравнения напомним, что в традиционных обществах инновационная деятельность не имела престижного статуса и всегда маскировалась под традицию, а идея прогресса не входила в систему доминирующих ценностей. Сегодня раздаются многочисленные критические голоса, подвергающие сомнению те или иные менталитеты новоевропейской культурной традиции. Но простая апелляция к ценностям традиционных обществ заведомо не приводит к решению современных проблем. Без технологического развития и науки уже невозможно обеспечить жизнедеятельность постоянно растущего населения Земли. По-видимому, лишь некоторые фрагменты традиционных культур могут быть использованы в процессе предстоящей грандиозной трансформации техногенной культуры. Но механизм этого использования должен быть связан с естественным диалогом культур, с их реальным взаимодействием в процессе модернизации традиционных обществ и с естественным развитием самой техногенной цивилизации. Философский анализ ситуации не должен сводиться к абстрактным пожеланиям соединить ценности одной культуры с ценностями другой. Такие пожелания стоят немного и напоминают известные мечты Агафьи Тихоновны из гоголевской "Женитьбы" создать идеального жениха, соединив нос одного претендента с глазами или подбородком другого. Трансформация глубинных ценностей культуры-длительный процесс. Даже в эпоху революционных переломов, когда, казалось бы, разрушаются все старые ценности, глубинные менталитеты культурной традиции могут сохраняться длительное время, программируя деятельность, поведение и общение людей. Приведенный Хесле анекдот о поведении восточных немцев в магазине хорошо иллюстрирует эту особенность. Наша собственная история дает немало трагических свидетельств сохранения далеко не лучших менталитетов российского крепостничества и имперского сознания в советской истории. Да и в сегодняшнее переменчивое время мы постоянно наблюдаем, что смена символов и крушение прежних идолов не меняют установок привычной для нас конфронтационной идеологии. Выработка новых стратегий экологического выживания предполагает не только выдвижение идеалов нового отношения человека к природе, но и анализ возможных технологий их реализации, выявление тех естественных "точек роста", которые возникают в самом развитии техногенной цивилизации и связаны с трансформацией ее глубинных ценностей. Именно этот способ анализа лежит в основе размышлений В. Хёсле об экологическом кризисе и будущем цивилизации. Я полагаю, что читатель оценил его тонкий анализ правовых и нравственных оснований новой философии хозяйства, в которой экономическая парадигма уступает место экологической. Идеал социально и экологически ориентированной экономики В. Хе(ле выводит из реальных тенденций современного хозяйственного и политического развития. Я думаю, что в современной ситуации выбора, перед которым стоит наше общество, имеют особый смысл рассуждения Хёае о путях становления либерально-правового государства в развитых демократиях, о предпосылках их перехода к социальному государству услуг как политической структуре, способной обеспечить эффективную охрану природы, о роли частного интереса во всех этих процессах.

Особо важный блок размышлений В. Хёсле посвящен идеям коренного изменения научно-технического прогресса. Отдавая должное анализу социальных, политических, экономических и нравственных предпосылок такого изменения, я хотел бы обратить внимание только на одно обстоятельство. Сама наука и техника сегодняшнего дня осуществляют поворот к новым стратегиям не только под влиянием социальных обстоятельств, но и в силу особенностей предметной области современного исследования и проектирования. Современная наука и техника принципиально по-иному фрагментируют мир, чем в предыдущие эпохи. Они втягивают в орбиту человеческой деятельности новые тип объектов-сложные, саморазвивающиеся системы, в которые включен сам человек. Развитие таких систем сопровождается прохождением через особые состояния неустойчивости (точки бифуркации) , и в эти моменты небольшие случайные воздействия могут привести к появлению новых структур, новых уровней организации системы, которые воздействуют на уже сложившиеся уровни и трансформируют их. Преобразование и контроль за саморазвивающимися объектами уже не может осуществляться только за счет увеличения энергетического и силового воздействия на них. Простое силовое давление на систему часто приводит к тому, что она просто-напросто "сбивается" к прежним структурам, потенциально заложенным в определенных уровнях ее организации, но при этом может не возникнуть принципиально новых структур*. Чтобы вызвать их к жизни, необходим особый способ действия: в точках бифуркации иногда достаточно небольшое энергетическое "воздействие-укол" в нужном пространственно-временном локусе, чтобы система перестроилась и возник новый уровень организации с новыми структурами.

  • * См.: Курдюмов С. П. Законы эволюции и самоорганизации сложных систем. М., 1990.

Саморазвивающиеся "синергетические" системы хара ктеризуются принципиальной открытостью и необратимостью процессов. Взаимодействие с ними человека протекает таким образом, что само человеческое действие не является чем-то внешним, а как бы включается в систему, видоизменяя каждый раз поле ее возможных состояний. В этом смысле человек уже не просто противостоит объекту как чему-то внешнему, а превращается в составную часть системы, которую он изменяет. Включаясь во взаимодействие, он уже имеет дело не с жесткими предметами и свойствами, а со своеобразными "созвездиями возможностей". Перед ним в процессе деятельности каждый раз возникает проблема выбора некоторой линии развития из множества возможных путей эволюции системы. Причем сам этот выбор необратим и чаще всего не может быть однозначно просчитан. Поэтому в деятельности саморазвивающимися "синергетическими" системами особую роль начинают играть знания запретов на некоторые стратегии взаимодействия, потенциально содержащие в себе катастрофические последствия. С такого типа системами человек сталкивается сегодня в самых различных областях научно-технического прогресса. Они начинают постепенно занимать центральное место среди объектов научного познания и не только в гуманитарных, но и в естественных науках. Одновременно происходят серьезные сдвиги в современной технической деятельности, ориентированной на применение компьютерных систем, новых гибких технологий, биотехнологий. Инженерная деятельность и техническое проектирование все чаще имеют дело уже не просто с техническим устройством или машиной, усиливающими возможности человека, и даже не с системой "человекмашина", а со сложными системными комплексами, в которых увязываются в качестве компонентов единого целого технологический процесс, связанный с функционированием человеко-машинных систем, локальная природная экосистема (биогеоценоз), в которую данный процесс должен быть внедрен, и социокультурная среда, принимающая новую технологию. Весь этот комплекс в его динамике предстает как особый развивающийся объект, открытый по отношению к внешней среде и обладающий свойствами саморегуляции. Он внедряется в среду, которая, в свою очередь, не просто выступает нейтральным полем для функционирования новых системных технологических комплексов, а является некоторым целостным живым организмом. Именно так представляет современная наука глобальную экосистему- биосферу, и тогда технологические инновации уже нельзя представлять как переделку природного материала, который противостоит человеку и который тот может подчинять своей воле. Ведь если человек включен в биосферу как целостную саморазвивающуюся систему, то его деятельность может отрезонировать не только в ближайшем, но и в отдаленных участках системы и в определенных ситуациях вызвать ее катастрофическую перестройку как целого. Когда он работает с развивающейся системой, в которую он сам включен, то насильственное ее переделывание может вызвать катастрофические последствия для него самого. В этом случае неизбежны определенные ограничения деятельности, ориентированные на выбор только таких возможных сценариев изменения мира, в которых обеспечиваются стратегии выживания. И эти ограничения накладываются не только объективными знаниями о возможных линиях развития объектов, но и ценностными структурами, пониманием добра, красоты и самоценности человеческой жизни. Все эти новые тенденции и новые стратегии жизнедеятельности закладывают основы особого типа цивилизационного прогресса, который, по-видимому, будет отличаться от предшествующего ему техногенного развития.

  • дущих изменений глубинных ценностей техногенной культуры, но то, что эти изменения уже начались, можно зафиксировать в качестве исторического факта. В. С. Степин

Примечания

Введение

  1. Метафизические вопросы в этих лекциях я не обсуждаю; могу отослать читателя к моей книге: Die Krise der Gegenwart und die Verantwortung der Philosophie. Transzendentalpragmatik, Letztbegrь ndung, Ethik. Mь nchen, 1990.
  2. Die Zeit des Weltbildes (1938), in: Holzwege, Frankfurt, 1977.S.75- 113; Die Frage nach der Technik (1949), in: Die Technik und die Kehre. Pfullingen. 1988, S. 5-36.
  3. Das Prinzip Verantwortung. Versuch einer Ethik fь r die technologische Zivilisation. Frankfurt, 1979; Materie, Geist und Schц pfung. Fr./M., 1988.

Лекция l Экология как новая парадигма политики

  1. Основополагающий труд о смене научных парадигм: Th. S. Kьhn. Die Struktur wissenschaftlicher Revolutionen (engt. 1962). Fr./M., 1976.
  2. 0. Meadows u. a. Die Grenzen des Wachstums. Bericht des Club of Rome zur Lage der Menschheit. Stuttgart, 1972. Global 2000. Der Bericht an den Prд sidenten. Fr./V., 1980. Unsere gemeinsame Zukunft. Der Brundtland-Bericht der Weltkomission fь r Umwelt und Entwicklung Hg. v. V. Hauff. Greven, 1987. Worldwatch Institute Report: Zur Lage der Welt-89/90. Fr./M., 1989. О климатических катастрофах см .: Das Ende der blauen Planeten? Der Klimakollaps: Gefahren und Auswege Hg. v. P. J. Crutzen und M. Mь ller. Mь nchen,1990.
  3. F. Fukuyama. The End of History?// The National Interest, Summer, 1989,p.3-18.
  4. См.: все еще остающуюся классикой книгу N. D. Pustel de Contangos. Der antike Staat (frnz. 1864). Mь nchen, 1981.
  5. См .: J. Hasebroek. Griechische Wirtschafts- und Gesellschaftsgeschichte bis zur Perseraeit. Tьbingen, 1931.
  6. См.: важное примечание 33 в I главе "Капитала" (К. Marx/F. Engels. Werke, Bd. 23, В ., 1979, S. 96).
  7. Das Zeitalter der Neutralisierungen und Entpolitisirrungen (1929), in: Der Begriff des Politischen. B., 1963, S. 79-95.
  8. A letter concerning Toleraь on, in: The works of John Locke in 10 vol. V. 6. London, 1823, Reprint Aalen, 1963, S. 47; G. W. F. Hegel. Grundlinien der Philosophie des Rechts, § 270.
  9. Об этом см.: К. -О. Apel. Transformation der Philosophie. 2 Bd. Fr./M., 1973.
  10. On Revolution N. Y., 1963.
  11. Principi di scienza nuova, I., degnita LXXXVII.
  12. Philosophie der Gegenwart-Versuch einer Begriffsbestimmung (200 Jahre nach 1789), in: Wiener Jahbuch fь r Philosophie, 21, 1989, S. 47- 63.
  13. См., например: t/. Horstmann. Das Untier. Konturen einer Philosophie der Menschenflucht. Wien, 1983.
  14. Erdpolitik, kologische Realpolitik an der Schwelle zum Jahrhundert der Umwelt. Darmstadt, 1989.
  15. Die Moderne-ein unvollendetes Projekt (1980), in: Kleine politische Schriften, I-IV. Fr./M., 1981, S. 444-464, 462.
  16. См., например: К. M. Meyer-Abich. Wege zum Frieden mit der Natur. Mьnchen, Wien, 1984.

Лекция II Духовно-исторические основания экологического кризиса

  1. См .: A. Gehlen. Die Seele im technischen Zeitalter. Hamburg, 1957.
  2. Wahrheit und Geschichte. Studien zur Struktur der Philoso-phiegeschichte unter paradigmatischer Analyse der Entwicklung von Parmenides bis Platon. Stuttgart-Bad Canstatt, 1984. Begrь ndungsfragen des objektiven Idealismus, in: Philosophie und Begrь ndung, hg. vom Forum fь r Philosophie, Bad Homburg. Fr./M., 1987, S. 212-267.
  3. См.: А. В. Акуотик.-Понятие природы в античности и в новое время. М ., 1988.
  4. J. Ortega у Gasset. Betrachtungen ь ber die Technik, in: Gesammelte Werke, Bd. 4, Stuttgart, 1956, S. 32-95, 76 ff.
  5. См. поразительные тексты индейцев, способность которых к провидению должна служить упреком совести белой цивилизации: H. Gruhl (Hg.) Glь cklich werden die sein... Zeugnisse ц kologischer Weltsicht aus vier Jahrtausenden. Fr./M.-B., 1989, S. 85-89, 175-179. Сиэттлю, впрочем, были приписаны такие вещи, которых он никогда не говорил.
  6. О китайской науке см. по.праву знаменитую книгу J. Needham. Wissenschaftlicher Universalismus. Ь ber Bedeutung und Besonderheit der chinesischen Wissenschaft. Fr./M., 1979. Что китайская культура не захотела (а не то чтобы не смогла) развивать техническую цивилизацию, подобную нашей,-это доказывает предпосланный этой книге как девиз замечательный текст о фонтане из "Подлинной книги о южной стране цветения" Чжуан Цзы.
  7. См .: /. Schneider. Archimedes. Ingenieur, Naturwissenschaftler und Mathematiker. Dannstadt, 1979.
  8. Вопреки R. Mondolfo. L'inRnito nel pensiero degli greci. Firenze, 1939, следует настоять на том, что бесконечное было для греков всегда чем-то негативным.
  9. Основополагающая книга об этом-К. Gaiser. Platons ungeschriebene Lehre. Stuttgart, 1963.
  10. О различиях между античной и новой науках см. впечатляющие книги Я. П. Гайденко: Эволюция понятия науки. М., 1980; Эволюция понятия науки (XVII-XVIII вв.). М., 1988, а также диссертацию Д. В. Никулина: Проблема времени и пространства в науке и метафизике XVII столетия. М ., 1990.
  11. См .: A. Maier. Studien zur Naturphilosophie der Spд tscholastik. 5 Bd., Roma, 1949-1958.
  12. См .: V. Hц sle. Platonism and Anti-Platonism in Nicholas of Cusa's Philosophy pf Mathematics, in: Graduate Faculty Philosophy Journal, 13.2 (1990), p. l-34. О "креационизме" в истории математики см. принципиальный труд: D. R. Lachterman. The ethics of geometry. London- N.Y.,1989.
  13. См.: В. Н. Катасонов. Аналитическая геометрия Декарта и проблемы философии техники//Вопросы философии, 1989, № 12, с. 27-40.
  14. См .: М . Schramm. Natur ohne Sinn? Das Ende des teleologischen Weltbides. Graz-Wien-Kц ln, 1985.
  15. См .: P. D. Tichenko. La sante: Rapport des approches des sciences de la nature et des sciences humaines, in: Sciences Sociales et Sante, VI 2(1988), p. 61-74.
  16. Поражают воображение страшные видения Леонардо да Винчи, связанные с перспективой современной техники. См .: Profezie, in: Scritti letterari, a сига diA. Marinoni. Milano, 1974, p. 115-138.
  17. См .: Я . Schmidt. Die Entwicklung der Technik als Phase der Wandlung des Menschen, in: VDI-Zeitschrift, 96,1954, S. 119.
  18. См .: A. Gehlen. Moral und Hypermoral. Fr./M., Bonn, 1963.
  19. См .: J. E. Lovelock. Gaia: A new look at life on earth. Oxford, 1979. TheagesofGaia: abiographyofourlivingearth. Oxford, 1988. Сходные идеи встречаются уже у русских космистов; о них см.: Ф. К. Гиренок. Русские космисты. М., 1990.
  20. См .: О . Anders. Die Antiquiertheit des Menschen. Ь ber die Seele im Zeitalter der Zweiten industriellen Revolution. Mь nchen, 1956, Bd. H: Ь ber die Zerstц rung des Lebens im Zeitalter der dritten industriellen Revolution. Mьnchen,1980.
  21. См.: Политика, 1256b27 и ел., 1257b41 и ел.
  22. Это следует подчеркнуть вопреки всем желающим "сойти с поезда". Я имею в виду, скажем, С. Amery. Natur als Politik. Die ц kologische Chance des Menschen. Reinbek, 1976.
  23. Das Prinzip Verantwotrtung, op. cit., S. 225 ff.
  24. Das Zeitalter etc., op. cit., S. 80 ff.
  25. См .: A. Smith. Theorie der ethischen Gefь hle, hg. v. W. Eckstein. Hamburg, 1985.
  26. См .: Я . G. Cadamer. Wahrheit und Methode. Tьbingen, 1960.

Лекция III Этические последствия экологического кризиса

  1. См .: V. Hц sle. The greatness and limits of Kant's practical philosophy, in: Graduate Faculty Philosolphy Jomal, 13/2 (1990).
  2. Das Prinzip Verantwortung, op. cit., S. 96 ff.
  3. Основополагающая работа об этом-M. Scheler. Der Formalismus in der Ethik und die materiale Wertethik. 6. Aufl. Bern-Mь nchen, 1980.
  4. См . об этом , например : U. Steger(Hg.), Die Herstellung der Natur. Chancen und Risiken der Gentechnologie. Bonn, 1985.
  5. Grundlage des Naturrechts, in: Fichtes Werke, II Bd., hg. v. I. H. Fichte. B. 1834-1846. Nachdruck B., 1971, Bd. Ш , S. 361 ff.
  6. Работа Ницше "Об истине и лжи во внеморальном смысле" в плане теоретико-обосновательном, есть один из самых непоследовательных текстов во всей истории философии; и тезис его о кратком сроке жизни, данном человеку в космосе,-не более чем заверение. Верно, впрочем, что разумные существа, ложно понимающие самих себя как суверенные субъективности, необходимо должны разрушить самих себя.
  7. См .: Th. Veblen. Theorie derfeinen Leute (engl. 1899). Mьnchen, 1981.
  8. Об отношениях капитализма и протестантизма см. классическое исследование M. Weber. Die protestantische Ethik. Mь nchen-Hamburg, 1965.
  9. /. V. Uexkull l G. Kriszat. Streifzь ge durch die Umwelten von Tieren und Menschen / Bedeutungslehre. Fr./M., 1970.
  10. Основополагающая работа об этом D. Wandschneider. Das Gutachtendilemma-Ь ber das Unethische partikularer Wahrheit, in: Verantwortung in Wissenschaft und Technik, hg. v. M. Gatzemeier. Mannheim-Wien-Zь rich, 1989, A. 114-129.
  11. См .: К . М . Meyer-Abich. Wissenschaft fь r die Zukunft. Holistisches Denken in ц kologischer und gesellschaftlicher Verantwortung. Mь nchen, 1988.
  12. Die Antiquiertheit des Menschen, op. cit.
  13. Hamburg-Zьrich, 1985
  14. adverlereproximi, deinde plures: hinc per omnem aciem miraculum et questus et saevissimi belli execratio. nee eo segnius propinquos adfinis fratres trucidant spoliant: factum esse scelus loquuntur faciuntque.
  15. /. M. Exas de Quieiroz. Obras. V. 3. Porto,1946, p. 285-384.
  16. См .: St. Milgram. Das Milgram-Experimenl. Reinbek, 1982.

Лекция IV Экономика и экология

  1. Основополагающая работа об этом M. Weber. Wirtschaft und Gesellschaft. Grundriss der verstehenden Soziologie. 5. Aufl. Tьbingen, 1980.
  2. См.: В. И. Ленин. Империализм, как высшая стадия капитализма. М " 1917.
  3. См .: А . О . Hirschman. The passions and the interests. Political arguments for capilalism before its triumph. Prinseton, 1977.
  4. См .: темпераментную книгу Я . Laistner. Die Geduld der Erde geht zu Ende. Fr./M., 1989.
  5. Wege ins Paradies. B., 1985.
  6. См .: CA. Leiperf. Die heimlichen Kosten des Fortschritts. Wie Umweltzerstц rung das Wirtschaftswachstum fц rdert. Fr./M., 1989.
  7. См . уже : A. Marshall. Principles ofeconomics. London, 1891. A. Pigou. The economics of weifare. London, 1920.
  8. См .: Я . Bonus. Marktwirtschaftliche Konzepte im Umweltschutz. Stuttgart, 1984; K. W. Kapp. Fь r eine ц kosoziale konomie. Fr./M., 1987;
  9. Я . С . Binswanger u. a. Arbeit ohne Weltzerstц rung. Fr./M., 1988; E.-U. von Weizsacker. Erdpolitik, op. cit. Все же представления о некоем третьем пути между капитализмом и социализмом остаются, напротив, неясными (например, у О. К. Flechtheim. Ist die Zukunft noch zu retten? Hamburg, 1987).
  10. J. Ellington, T. Burke. The green capilalists. How to make'money-and protect the environment. London, 1989.
  11. См .: G. Winter. Das umweltbewusste Unternehmen. Mьnchen, 1989.

Лекция V Политические последствия экологического кризиса

  1. См .: W. Harich. Kommunismus ohne Wachstum? Babeuf und der "Club of Rome". Reinbek, 1975.
  2. Grundlage des Naturrechts, op. dt., Bd. 3, S. 217 (Bd. 10, S. 546 ff.).
  3. Я имею в виду удивительные по конкретности предложения в книге Der Umbau der Industriegesellschaft. F./M., 1989.
  4. ZEIT, 29.12.1989, Sonderbeilage zum Symposim "Enge des Kommunismus-was nun?".
  5. О роскоши как принципе современного общества см.:J. К . Galbraith. The affinem society. Hannondsworth, 1987.
  6. Zum ewigen Frieden. Kц nigsberg, 1795.
  7. См .: F. FrSbel,J. Heinrichs, 0. Kreye. Die neue internationale Arbeitsteilung. Reinbek, 1977.
  8. См .: L. Wicke. J. Hucke. Der ц kologische Marshallplan. B.. 1989.
  9. Именно "общество риска",-а не обязательно алая воля индивидов,-могло бы породить диктатуру. О понятии "общества риска" см. книгу U. Beck. Risikogesellschaft. Fr./M., 1986.
  10. Das Prinzip Verantwortung, op. cit., S. 316 ff.

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу
загрузка...
© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования