В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Соловьев В.Философские начала цельного знания
Владимир Сергеевич СОЛОВЬЕВ (1853 - 1900) - выдающийся русский религиозный философ, поэт, публицист и критик. Свое философское мировоззрение Соловьев изложил в трактате "Философские начала цельного знания", который может считаться по нынешним определениям наилучшим образцом философской классики, как учение о сущем, бытии и идее.

Полезный совет

На странице "Библиография" Вы можете сформировать библиографический список. Очень удобная вещь!

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторГольбах Поль Анри
НазваниеРазоблаченное христианство или рассмотрение начал христианской религии и ее последствий
Год издания2004
РазделКниги
Рейтинг0.14 из 10.00
Zip архивскачать (142 Кб)
  Поиск по произведению

Глава 10. О священных книгах христиан

В доказательство своего божественного происхождения христианская религия ссылается «а книги, которые считает священными, внушенными самим богом. Посмотрим, обоснованы ли эти притязания. Посмотрим, действительно ли эти произведения носят печать мудрости, всеведения и совершенства, которые мы приписываем божеству.

В почитаемой христианами библии, в которой якобы каждое слово внушено богом, собраны без разбора священные книги евреев, известные под именем Ветхого завета, и более поздние произведения, написанные основателями христианства, тоже по наитию от бога, и известные под именем Нового завета. Эти книги служат основой и кодексом христианской религии. Первыми следуют в библии пять книг, приписываемые Моисею; он писал их, так сказать, в качестве секретаря бога. Он вюсходит здесь к началу начал, посвящает нас в тайну сотворения мира; однако на этот счет у него самые примитивные представления, на каждом шагу обнаруживающие глубокое невежество в законах физики. Солнце, являющееся для нашей солнечной системы источником света, бог создает через несколько дней после того, как создал свет. Бог, которого нельзя представить ни в каком образе, создает человека по своему образу и подобию. Он создает человека мужчиной и женщиной, но вскоре затем, забыв о том, что сделал, создает женщину, из ребра мужчины. «Мужчину и женщину сотворил их». Кн. Бытия, гл. 1, ст. 27. Итак с первых же страниц библии мы наталкиваемся на невежество и противоречия. Св. Августин признает, что нет возможности сохранить буквальный смысл первых трех глав книги Бытия без ущерба для благочестия и не приписывая богу недостойных его моментов. Он находит, что здесь необходимо аллегорическое толкование. См . Aug. de Genesis contra Maaidohaeos, Jalb. I , cap . 2. Ориген тоже согласен, что если понимать историю сотворения мира в буквальном смысле, она оказывается абсурдной и противоречивой. См. Philos ., 12. По всему видно, что космогония евреев сплетена исключительно из басен и аллегорий; она не в состоянии дать нам ни малейшего представления о вещах и может удовлетворить только дикий, грубый и невежественный народ, чуждый науке и размышлению.

В прочих книгах, приписываемых Моисею, мы находим множество неправдоподобных сообщений чудесного характера и ворох смешных и произвольных законов, а под конец автор рассказывает о своей же смерти. Книги, написанные после Моисея, свидетельствуют о таком же невежестве: Иисус Навин приказывает солнцу остановиться, между тем как оно вообще не вращается, Самсон, еврейский Геркулес, сокрушает храм... Подобные фантазии и ошибки можно цитировать без конца, они на каждом шагу встречаются в этом произведении, которое имеют наглость приписывать духу святому. Вся еврейская история — сплошное собрание сказок, недостойных серьезной истории и божественного величия; она смехотворна в глазах здравого смысла и, по всей видимости, сочинена только в угоду легковерию наивного и грубого народа.

Эта неуклюжая стряпня перемешана с темными и нескладными пророчествами, которыми пичкали суеверных евреев один за другим люди, якобы озаренные свыше. Короче говоря, весь Ветхий завет проникнут диким фанатизмом, который местами прикрашен напыщенным стилем; здесь можно найти все, за исключением здравого смысла, логики, разума, — они словно с умыслом устранены из книги, которая служит руководством для евреев и христиан.

Мы уже указывали на те отвратительные и порою абсурдные черты, которые библия придает богу. Все поведение его в библии смешно и нелепо; он не постоянен, на каждом шагу противоречит себе, поступает опрометчиво, раскаивается в своих делах, десница его разрушает то, что воздвигнуто шуйцей его, устами одного пророка он отрекается от того, что возвестил устами другого; этот бог, карающий смертью весь род человеческий за прегрешение одного человека, объявляет устами Иезекииля, что он бог праведный и не карает детей за грехи отцов. Устами Моисея он приказывает сынам Израиля обокрасть египтян, а в десяти заповедях, обнародованных в законе того же Моисея, запрещает им воровство и убийство. Одним словом, этот Иегова, постоянно сам себе противоречащий, применяется в книге, внушенной его духом, к обстоятельствам, никогда не соблюдает одной, твердой линии поведения и часто проявляет такие деспотические черты, которые должны заставить покраснеть самого отъявленного негодяя.

Обращаясь к Новому завету, мы тоже не находим в нем следов того духа истины, который якобы диктовал этот труд. Четыре историка или рассказчика сказок написали чудесную историю мессии; они передают обстоятельства его жизни, уклоняясь друг от друга, и местами впадают в самые резкие противоречия между собой. Родословная Христа у св. Матфея отличается от родословной его у св. Луки; в передаче одного евангелиста Христос отправляется в Египет, другой ни словом не упоминает об этом бегстве; у одного миссия Христа продолжается три года, у другого — только три месяца. Такой же разнобой в изложении подробностей событий. Согласно св. Марку, Иисус умер в третьем часу, то есть в девять часов утра; св. Иоанн говорит, что он умер в шестом часу, то есть в полдень. Согласно св. Матфею и св. Марку, жены, пришедшие после кончины Иисуса к его гробу, встретили только одного ангела; по словам св. Луки и св. Иоанна, они встретили двух ангелов. По словам одних, эти ангелы были внутри гробницы, по словам других — вне ее. Несколько чудес Иисуса Христа эти евангелисты тоже рассказывают каждый на свой лад, хотя якобы были очевидцами их или пишут по наитию от бога. Такая же разноголосица в описании явлений Христа после его воскресения.

Не должно ли все это внушить нам сомнения в непогрешимости евангелистов и в их боговдохновенности? Что сказать о ложных и несуществующих пророчествах о Христе, на которые ссылается евангелие? Так, св. Матфей утверждает, будто Иеремия предсказал, что Христос будет предан за тридцать сребренников; между тем у Иеремии вовсе нет этого пророчества. Христианские богословы выпутываются из положения самым невразумительным образом. Их ответы могут удовлетворить только людей, вменяющих себе в обязанность пребывать в ослеплении. Феофилакт находит, что если евангелисты не всё передают одинаково, то это является лучшим доказательством их добросовестности «В противном случае, — говорит он,— их можно было бы заподозрить в том, что они писали, сговорившись между собой». Св. Иероним сам говорит, что цитаты у св. Матфея не согласуются с греческим текстом библии. (Если ты заглянешь в еврейский текст, ты удивишься, как велико расхождение между Матфеем и семьюдесятью толковниками в словах и расположении их, так что даже смысл получается противоположный). Эразм вынужден признать, что дух божий позволят апостолам ошибаться. (Дух божий, вдохновлявший умы апостолов, допустил, чтоб его люди кое-что не знали и ошибались). В общем надо обладать очень крепкой верой, если не достаточно прочитать св. Иеронима, чтобы разочароваться в священном писании. Каждый рассудительный человек должен понять, что никакие софизмы не примирят столь явных противоречий, все ухищрения толкователей лишь покажут ему, что их дело плохо. Разве богу служат передержками, увертками и ложью!

Те же противоречия, те же ошибки мы находим в высокопарной галиматье, которую приписывают св. Павлу. Этот человек, исполненный· духа божьего, обнаруживает в своих речах и посланиях только фанатизм полоумного. Самые ученые комментарии не дают возможности понять и согласовать те несуразные противоречия, которыми переполнены все его писания, и объяснить его неустойчивое поведение, то благоприятное еврейству, то враждебное ему. Св. Павел сам рассказывает нам, что был вознесен на третье небо. Как? Для чего? И что он узнал там? Он узнал то, что неизрекаемо и не постижимо человеку. К чему же было это чудесное путешествие? Но как положиться здесь на св. Павла, если он в Деяниях апостолов позволяет себе ложь, заявляя перед первосвященником: я фарисей, за чаяние воскресения мертвых меля судят. Здесь содержатся два ложных утверждения, ибо 1) Павел в это время был самым ревностным апостолом, следовательно — христианином, и 2) Павла обвиняли совсем в другом. См. Деяния апостолов, гл. 23, ст. 6. Если апостолы лгут, можно ли доверяться их речам? Кроме того, этот великий апостол «а каждом шагу меняет свои взгляды и свое поведение. На соборе в Иерусалиме он выступает против святого Петра, взгляд которого был благоприятен еврейству; но потом он сам соблюдает обряды евреев. Наконец, он постоянно приспособляется к обстоятельствам, приноровляется ко всем людям. Можно сказать, что он послужил примером для иезуитов в Индии в их поведении перед туземцами-идолопоклонниками; иезуитов обвиняли в том, что они совмещали культ Иисуса Христа ? местными обрядами. Столь же невразумительны другие произведения, приписываемые апостолам. Эти вдохновенные богом люди как будто явились на землю только для того, чтобы помешать своим ученикам что-либо понять в преподаваемом им вероучении. Сборник, составляющий Новый завет, кончается мистической книгой, известной под именем Апокалипсиса св. Иоанна. Автор этого неудобоваримого произведения решил превзойти все дикие и мрачные идеи, содержащиеся в библии. Он показывает в нем удрученному человечеству близкую перспективу мира на краю гибели, рисует воображению христиан жестокие, приводящие в ужас картины, способные отвратить их от этой бренной жизни и сделать их бесполезными и даже вредными членами общества. Таким достойным образом фанатизм заканчивает стряпню, почитаемую христианами, «о смехотворную и презренную в глазах рассудительного человека. Эта стряпня не достойна премудрого и преблагого бога и ненавистна для каждого, кто вспомнит то зло, которое причинила она на земле.

Такую книгу, как эта библия, полную диких и отвратительных представлений о божестве и бросающихся в глаза противоречий, христиане взяли себе в руководство в своем поведении и в своих взглядах. Не удивительно, что они никогда не могли ориентироваться в ней, никогда не могли столковаться между собой о том, как толковать волю этого непостоянного и капризного бога, никогда не знали в сущности, чего он требует от них. Таким образом, эта темная книга стала для них яблоком раздора, неиссякаемым источником конфликтов, арсеналом, снабжавшим оружием самые противоположные партии. У геометров нет никаких споров относительно основных начал своей науки—по какой же превратности судьбы книга, почитаемая христианами, содержащая основы их божественной религии, от которой зависит их вечное блаженство, почему, повторяю, эта книга столь непонятна и подвержена спорам, из-за которых так часто проливались потоки крови! Если судить по результатам, в этой книге скорее следовало бы видеть дело злого гения, духа лжи и тьмы, а не бога, пекущегося о сохранении и счастьи людей и желающего просветить их.

Глава 11. О христианской морали

Если верить учителям христиан, на земле не было истинной морали до прихода основателя их секты; они •рисуют весь мир погруженным в невежество и преступления. Однако мораль всегда была необходима людям, общество не может существовать без морали. Мы видим и до Иисуса Христа процветающие нации, просвещенных философов, неустанно призывающих людей к исполнению их долга; мы находим у Сократа, у. Конфуция, у гимнософистов в Индии правила, нисколько не уступающие правилам христианского мессии. Мы находим у язычников примеры справедливости, гуманности, патриотизма, терпения и кротости, которые ярко свидетельствуют против претензий христианства и доказывают, что уже до Иисуса Христа существовали добродетели, гораздо более реальные, чем те, которые он пришел преподать нам.

Нуждались ли люди в сверхъестественном откровении, чтобы узнать, что справедливость необходима для сохранения общества и что несправедливость создает только скопища врагов, старающихся вредить друг •другу? Нужен ли был глагол божий, чтобы люди поняли, что существа, живущие вместе, нуждаются во взаимной любви и поддержке? Нужна ли была помощь свыше для того, чтобы открыть людям, что месть есть зло и нарушение законов страны и что ее вполне заменяют справедливые законы? Не вытекает ли из этого принципа прощение обид, тогда как беспощадная месть ведет к вечной ненависти? Не вытекает ли прощение врагов из того величия души, которое возвышает нас над оскорбляющими нас? Не становимся ли мы выше своих врагов, делая им добро? Не создает ли такое поведение нам друзей? Не понимает ли каждый, кому дорога жизнь, что пороки, невоздержанность, сладострастие укорачивают наши дни? Наконец, не показывает ли опыт каждому мыслящему человеку, что преступление возбуждает ненависть, что порочный человек сам себе вредит, а добродетель внушает любовь и уважение? Достаточно людям немного поразмыслить над своими поступками, над своими истинными интересами, над целью общества, и они (поймут свой долг по отношению друг к другу. Хорошие законы заставят их хорошо (поступать, и им не нужно будет получать с неба правила, необходимые для их жизни и счастья. Достаточно голоса разума, чтобы узнать свой долг перед ближним. Нужна ли разуму помощь религии, (Которая то и дело противоречит ему и унижает его?

Конечно, нам возразят, что религия не противоречит морали, а, напротив, является опорой морали, освящает ее принципы, придает им божественную санкцию. На это я отвечаю, что христианская религия не только не служит опорой морали, а, напротив, делает ее шаткой и ненадежной. Невозможно твердо основать мораль на велениях непостоянного, пристрастного, капризного бога, (Который, не обинуясь, предписывает то справедливость, то несправедливость, то согласие, то убийства, то терпимость, то гонения. Повторяю: невозможно следовать правилам разумной морали под властью религии, которая вменяет в заслугу верующему религиозный фанатизм, самый разрушительный. Я утверждаю, что несовместима ни с какой моралью религия, которая велит нам подражать деспоту-богу, расставляющему сети людям, не знающему пощады в своей мстительности и требующему уничтожения всех тех, кто имел несчастье не угодить ему. Христианство более всех других религий запятнало себя преступлениями, причем совершались они только в угоду яростному богу, унаследованному от евреев. Нравственный облик этого бога не может не определять доведение его поклонников. Добрый король Людовик святой говорил своему другу Жуанвиллю: «когда перед мирянином поносят христианскую религию, он должен защищать ее не только словами, но также своей острой шпагой: он должен разить нечестивцев, поносящих нашу веру, вонзая «вою шпагу как можно глубже в их тело». Раз бог этот непостоянен, почитатели его тоже будут непостоянны, их мораль будет шаткой, поведение — произвольным, в зависимости от их темперамента.

Вот почему христиане никак не могут решить вопрос, что более соответствует духу их религии: веротерпимость или преследование инаковерующих. Сторонники того и другого одинаково находят в библии определенные указания божества, предписывающие поступать столь различно. То Иегова объявляет, что ему ненавистны народы, воздвигающие себе кумиры, и что следует уничтожать их; то Моисей запрещает проклинать чужих богов; то сын божий запрещает гонения, хотя сам заявил раньше, что надо принуждать людей войти в царство его. Представление о грозном и жестоком боге производит на умы более сильное и глубокое впечатление, чем представление о мягком и кротком боге; поэтому верные христиане всегда считали своим (Долгом ратовать против тех, в ком видели врагов своего бога. Они полагали, что бога не прогневит чрезмерное усердие в этом деле. Как он ни высказывался в других случаях, они почти всегда наводили для себя более (надежным преследовать, мучить, уничтожать тех, в ком видели предмет божьего гнева. Терпимость допускалась лишь малодушными и вялыми христианами, (которые мало походили темпераментом «а своего бога.

Может ли верный христианин отказаться от лютости и кровожадности, если ему ставят в пример святых и героев Ветхого завета? Уроки (жестокости на каждом шагу дает ему поведение Моисея, который два раза проливал кровь израильского народа и зарезал на алтаре своего (бога более сорока тысяч человек. Разве коварная жестокость Финееса, Иаили, Юдифи не оправдывает жестокости христианина? Не служит ли таким оправданием также пример Давида, этого образцового царя, этого чудовища в образе человека, который, не смотря на все свои зверства, низости, прелюбодеяния и козни, был мужем, угодным в глазах бога? Библия, можно сказать, то и дело учит христианина, что угодить богу можно яростным рвением и что это рвение покрывает в глазах бота все грехи.

После этого не удивительно, что христиане взапуски преследуют друг друга. Терпимыми они были лишь тогда, когда сами были гонимы или были слишком слабы, чтобы преследовать других. Как только они получали в свои руки власть, они расправлялись с теми, кто не держался одинаковых с ними взглядов по всем вопросам их религии. С самых первых времен христианства в нем происходит борьба различных сект. Христиане враждуют между собой, ненавидят друг друга, обрушиваются друг против друга с самой изощренной жестокостью. Государи, в подражание Давиду, становились орудиями в руках своих враждующих топов и служили делу божьему огнем и мечом. Жертвой религиозного фанатизма становились сами короли; этот фанатизм, ни с чем не считается, уверенный, что следует своему богу.

Религия, которая хвалилась, что принесла мир и согласие, в действительности за восемнадцать веков причинила больше опустошений и пролила больше крови, чем все суеверия язычества. Раздоры воздвигли

непроходимую стену между гражданами одного и того же государства, в семье брат восставал на брата, люди считали себя обязанными быть несправедливыми и бесчеловечными. Под властью бога, которого в состоянии оскорблять заблуждения людей, под властью этого несправедливого бога каждый стал несправедливым; каждый считал себя обязанным вмешиваться в дела этого мстительного и ревнивого бота и мстить за его обиды; под властью кровожадного бога пролитие человеческой крови вменялись в заслугу.

Вот те великие услуги, которые христианская религия принесла морали. Не говорите нам, что все эти ужасы были лишь результатом позорного злоупотребления именем этой религии! Преследование и нетерпимость — в самом характере этой религии; это — религия, бог которой ревниво охраняет свою власть и определенно предписывает убийство; друзья этого бога были бесчеловечными гонителями, в пылу гнева он сам не пощадил даже собственного сына. Кто служит такому ужасному богу, тот более уверен в его милости, истребляя его врагов, нежели предоставляя им спокойно оскорблять своего создателя. Подобное божество должно служить предлогом для самых неслыханных зверств; под личиной ревности к его славе будут подвизаться все шарлатаны и фанатики, объявляющие себя глашатаями его воли; государь будет безбоязненно совершать величайшие преступления, уверенный, что омоет свои руки в крови врагов божьих.

Из тех же соображений естественно вытекает, что нетерпимая религия лишь условно может быть подчинена государственной власти. Еврей и христианин могут подчиняться главе государства только в том случае, если его приказания согласны с велениями этого бога, произвольными и часто бессмысленными. Но кто же решает, согласны ли с волей этого бога приказы государя, хотя бы самые полезные для общества? Разумеется, не кто иной, как служители бога, истолкователи его слов, поверенные его тайм. Таким образом, в христианском государстве подданные должны больше слушаться своих попов, чем своего государя. Нет христианина, которого не учили бы с детства, что лучше повиноваться богу, чем людям. Но повиноваться богу всегда означает повиноваться попам. Бог уже не беседует больше с человеком, за него говорит церковь; а церковь есть корпорация попов. Эти последние нередко вычитывают в своей библии, что государи не правы, что законы преступны, что самые разумные учреждения нечестивы и что терпимость преступна. Мало того; если этот государь оскорбляет господа, пренебрегает его культом, не признает его догматов, не покоряется его служителям, он теряет право управлять народом, религию которого подвергает опасности. Но и это еще не все; если жизнь такого государя является препятствием для спасения его подданных, для царства божьего, для процветания церкви, ?? по первому требованию попов должен быть вычеркнут из числа живущих.

Множество примеров показывает нам, что христиане неоднократно следовали этим возмутительным правилам; сотню раз фанатизм заставлял подданных поднимать оружие против своего законного государя, «носил смуту в общество. В христианских странах попы всегда были вершителями судеб государей. Им не было дела до того, что опрокидывались все устои, лишь бы только восторжествовала религия. Народы восставали против своих государей, как только их уверяли, что государи восстают против бога. Восстание и цареубийство должны казаться законными ревностным христианам, которые должны повиноваться богу скорее, чем людям, и не могут, не рискуя своим вечным спасением, колебаться между царем небесным и земными царями. Враги иезуитов ополчились против «их на том основании, что иезуиты объявляли тираноубийство похвальным и законным актом. Но стоит немного вникнуть в этот вопрос, и мы увидим, что если Аод поступил безукоризненно, то и Жан Клеман отнюдь не был преступником, а Равальяк следовал лишь голосу своей совести. Св. Фома Аквинский определенно проповедовал цареубийство. См . Les coups d'Etat, том II, стр . 33. Христианские государи содрогнутся, если поразмыслят о том, какие последствия вытекают из принципов их религии.

Раз принципы христианской религии ведут к столь пагубным правилам, не мудрено, что со времени водворения в Европе этой религии так часто происходят народные восстания и государи находятся в таком позорном рабстве у попов; не мудрено, что попы низлагают государей, фанатики восстают с оружием в руках против государственной власти и государи падают от ножа убийцы. В книгах Ветхого завета христианские попы могут найти не мало (примеров, освящающих их мятежные речи. Не оправдывает ли пример Давида мятежников против царской власти? Не узаконяет ли пример избранного народа и его вождей захваты, насилие, вероломство и самые явные нарушения естественного и международного права?

Вот как поддерживает мораль религия, которая первым делом признает своим богом бога евреев, другими словами — тирана, на каждом шагу уничтожающего своим диким произволом устои общества. Этот бог определяет, что справедливо и что несправедливо, его верховная воля превращает зло в добро, преступление в добродетель; по своей прихоти он опрокидывает им же установленные законы природы или уничтожает отношения, существующие между людьми. Свободный от всякого обязательства к людям, он как бы разрешает им не следовать никаким твердым законам кроме тех, которые при различных обстоятельствах дал он сам через своих посланцев. Эти последние, глашатаи его воли, люди, осененные свыше, проповедуют послушание только когда сами находятся у власти; когда же они считают себя ущемленными, они проповедуют только восстание. Когда они слабы, они проповедуют терпимость, долготерпение, кротость; когда они сильны, они проповедуют гонения, месть, погромы, жестокость. В своих священных книгах они всегда находят доводы в пользу обеих крайностей. Их непостоянный бог, нравственность которого оставляет желать лучшего, отдавал совершенно противоположные приказания, и они ссылаются то на одни его веления, то на обратные. Основывать мораль на подобном боге или на книгах, содержащих столь противоречивые законы, значит строить ее на зыбком основании, на прихоти тех, кто выступает от имени бога; это значит строить мораль на темпераменте каждого верующего.

Мораль зиждется на неизменных правилах. Бог, разрушающий эти правила, разрушает дело рук своих. Бели бог — создатель человека, если он желает счастья своим творениям, если ему дорого сохранение рода человеческого, то он должен был желать, чтобы человек был справедливым, гуманным и добрым; ни в коем случае он не мог желать, чтобы человек был несправедливым, фанатичным и жестоким.

После всего вышесказанного ясно, что нам следует думать о богословах, утверждающих, что без христианской религии человек лишен морали и добродетели. Обратное положение, несомненно, будет правильнее, и можно выставить тезис, что каждый христианин, стремящийся идти по путям своего бога и исполнять его приказания, часто несправедливые и пагубные, необходимо будет злым человеком. Если нам скажут, что веления бога не всегда несправедливы и что священные книги часто проникнуты незлобивостью, миролюбием и справедливостью, я отвечаю на это, что мораль христианина не может не быть неустойчивой: он будет то добрым, то злым, соответственно своим интересам и наклонностям. Отсюда видно, что у последовательного христианина не может быть истинной морали, он должен постоянно колебаться между преступлением и добродетелью.

Да и вообще, не опасно ли, связывать мораль с религией? Действительно ли мы укрепляем мораль, основывая ее на религии? Не является ли последняя слабой и сомнительной опорой? В самом деле, религия не выдерживает критики, и, кто открыл несостоятельность религии или ложность ее доказательств, тот, пожалуй, решит, что и мораль такой же фантом, как и религия, на которой она якобы покоится. Поэтому мы часто видим, что порочные люди, отделавшись от религии, часто бросаются в объятия разврата и преступления. Освободившись от рабства суеверия, они впадают в (полную анархию; убедившись в призрачности религии, они считают все для себя дозволенным. Поэтому слова «неверующий» и «либертин» стали, к сожалению, синонимами. Мы избежим этих нежелательных явлений, если вместо богословской морали будем преподавать естественную мораль. Запрещать разврат, преступления и пороки надо не на том основании, что это грехи, запрещаемые ботом и религией, а потому, что всякие излишества вредны для жизни человека, подвергают его общественному презрению и противны разуму, который требует самосохранения человека, они противны также природе, которая требует, чтобы он работал над своим длительным счастьем. Другими словами, независимо от волеизъявлений божества, независимо от тех наград и кар, которые религия сулит нам на том свете, легко доказать каждому человеку, что его интересы в этом мире требуют беречь свое здоровье, не нарушать добропорядочности, заслужить уважение своих ближних, быть целомудренным, умеренным, добродетельным. Кто в ослеплении страсти остается глух к этим столь ясным требованиям, основанным на разуме, тот не будет также послушнее голосу религии; он откажется от нее, как только она окажется помехой его извращенным наклонностям. Итак перестаньте расхваливать мнимые преимущества, извлекаемые моралью из христианской религии. Принципы, черпаемые моралью из священного писания, гибельны для нее; союз с религией подрывает основы морали. К тому же, опыт учит нас, что у христианских народов часто более испорченные нравы, чем у народов, которые называют неверными и дикими. Во ©сяком случае, христианские народы более подвержены религиозному фанатизму, который способен изгнать из общества справедливость и социальные добродетели. На одного верующего человека, которого религия удерживает от преступления, приходятся тысячи, которых она толкает на преступление; на одного человека, которого она делает целомудренным, приходятся сотни порождаемых ею фанатиков и изуверов, а они приносят гораздо больший вред обществу, чем самые отчаянные развратники, которые в конце концов вредят только самим себе. Во всяком случае известно, что у самых религиозных народов христианской Европы мораль далеко не стоит на самом высоком уровне. В Испании, Португалии и Италии, являющихся вотчиной самой суеверной христианской секты, народы прозябают в самом позорном моральном невежестве; воровство, убийство, нетерпимость и разврат дошли здесь до предела, здесь царит поголовное суеверие Добродетельные люди здесь наперечет; сама религия здесь соучастница преступления, Дает в своих церквах неприкосновенное убежище преступникам и предоставляет им легкую возможность примириться с богом. Молитвы и обряды как бы освобождают людей от проявления добродетели. Эти страны гордятся тем, Что они сохранили христианство в самом чистом виде; и что же, религия в такой степени поглотила здесь внимание верующих, что они не помышляют о морали и уверены, что выполнили весь свой долг, тщательно соблюдая все религиозные обряды и мелочи, не имеющие никакого касательства к общественному благу.

Глава 12. О христианских добродетелях

Предыдущее изложение уже показало, как нам следует расценивать христианскую мораль. Рассмотрев добродетели, которым нас учит христианство, мы найдем, что они носят печать экзальтации, печать не от мира сего; они уносят человека от жизни и бесполезны для общества, а часто ведут даже к крайне опасным для него последствиям. В прославленных поучениях и наставлениях Иисуса Христа мы найдем лишь утрированные правила, невыполнимые в этом мире, или же правила, вредные для общества, если следовать им в буквальном смысле. А в тех наставлениях, которые оказываются выполнимыми, мы не найдем ничего такого, что не было лучше известно мудрецам древности и без божественного откровения.

Согласно словам мессии, весь закон заключается в том, чтобы возлюбить бог а превыше всего, а ближнего, как сам ого себя. Выполнимо ли это наставление? Можно ли любить гневного, капризного, несправедливого бога, бога евреев! Можно ли любить несправедливого, неумолимого бога, который мог в своей жестокости осудить на веки вечные свою тварь! Любить самое страшное, что мог придумать человеческий ум! Может ли оно возбуждать чувство любви в сердце человека? Как можно любить то, чего боишься? Как можно любить бога, перед грозной десницей которого человек трепещет в ужасе! Не самообман ли думать, что любишь такое грозное и возмутительное существо? Сенека правильно замечает, что здравомыслящий человек we может бояться богов, так как никто не может любить то, чего боится. (Ни один здравомыслящий человек не боится богов. Ибо бояться того, что благодетельно, есть безумие. И никто не любит тех, кого боится). В библии сказано: (начало премудрости — страх божий). Не вернее ли сказать, что страх божий — начало безумия?

Возможно ли любить ближнего, как самого себя? Каждый человек по природе свой любит себя более, чем других. Он любит других, только поскольку они способствуют его собственному счастью. Человек добродетелен, если делает добро своему ближнему; он великодушен, если отдает ближнему любовь, которую питает к самому себе; но он всегда любит его только за те полезные качества, которые находит в нем; он может любить ближнего, только зная его, и эта любовь его вынуждена сообразоваться с теми выгодами, которые он получает от ближнего.

Итак любить врагов своих невозможно. Можно воздержаться и не делать зла тому, кто нам вредит. Но любовь есть сердечное влечение, возникающее в нас лишь при виде того, что мы считаем для себя благоприятным. У культурных народов закон всегда возбранял месть или самосуд; великодушие, душевное благородство могут побудить нас ответить добром на зло — в таком случае мы становимся выше обидчика и даже можем вызвать в душе его раскаяние. Итак, и без помощи сверхъестественной морали мы понимаем, что наши интересы требуют от нас подавить чувство мстительности. Пусть же христиане не кичатся, что всепрощение обид могло быть заповедано нам только богом и что это правило доказывает божественность его морали. Пифагор уже задолго до мессии сказал: отмщайте своим врагам, лишь делая их своими друзьями, а Сократ говорит в «Критоне», что нехорошо отвечать на обиду обидой.

Иисус, несомненно, упускал из виду, что имеет дело с людьми, когда учил их отдавать свое достояние первому встречному насильнику, призывал их подставлять под удар другую щеку и не противиться злом даже самому тяжкому насилию. Конечно, он забывал, что перед ним живые люди, когда учит их отказаться от суетных богатств мира сего, покинуть дом свой и имущество, отца и мать и друзей и пойти за ним, отказаться даже от самых невинных радостей жизни. Для всякого ясно, что эти возвышенные наставления — экзальтация, гипербола. Эти замечательные поучения могут лишь привести человека в отчаяние и сделать его мямлей. К тому же, буквальное исполнение их должно оказать гибельное влияние на общество.

Что сказать об этой морали, которая предписывает сердцу отрешиться от того, что разум велит нам любить? Разве, отказываясь от естественных радостей, мы не пренебрегаем благодеяниями божества? Какая польза обществу от этих суровых и мрачных добродетелей, в которых христиане видят совершенство? Может ли быть полезен обществу человек, ум которого вечно занят фантастическими ужасами и мрачными мыслями? Такой человек не в состоянии выполнять свой долг перед семьей, родиной и окружающими. Будучи последователен, он должен стать равно невыносимым для себя и для других.

В общем, можно сказать, что в основе морали Христа лежат фанатизм и экзальтация. Он учит добродетелям, которые должны изолировать человека, привести его в угнетенное состояние духа и нередко делать его вредным для других. Здесь, на земле нужны живые, человеческие добродетели, а христианин обращает сотой взоры только к небу; обществу нужны действенные добродетели, которые поддерживают его, придают ему энергию, активность; в семейной жизни человек должен проявлять душевную теплоту и неусыпно трудиться; все люди должны стремиться к законным радостям жизни, к увеличению своего благополучия. Христианство же только и знает, что принижает людей или питает в них несбыточные надежды; в обоих случаях оно отвращает их от их истинных обязанностей. Христианин, буквально выполняющий предписания своего законодателя, всегда будет бесполезным или вредным членом общества. Христиане не могут нахвалиться поучениями своего божественного учителя, а между тем среди этих поучений встречаются такие, которые прямо противоположны справедливости и разуму. Так Иисус говорит: обретайте себе друзей на небе неправедно нажитым богатством. Не есть ли это прямой намек, что разрешается красть, для того чтобы подавать милостыню бедным? Нам скажут, что это надо толковать аллегорически; но это слишком прозрачно для аллегории, вдобавок, христиане очень часто выполняют совет своего бога: многие из них всю жизнь воруют, чтобы иметь удовольствие одарить, умирая, монастыри и госпитали. В другом месте мессия очень нелюбезно поступает со своей матерью, ищущей его. Он приказал своим ученикам похитить осла, утопил стадо свиней и пр. Все это, надо сказать, мало согласуется с действительной моралью.

В самом деле, какую пользу может извлечь человечество из этих идеальных добродетелей, которые христиане именуют евангельскими, божественными, религиозными? Христиане предпочитают эти добродетели социальным, человеческим, реальным добродетелям, утверждают, что только евангельские добродетели угодны богу и приобщают человека к его славе. Рассмотрим поближе эти хваленые добродетели, посмотрим, какую пользу они приносят обществу, действительно ли они заслуживают предпочтения перед теми добродетелями, которые нам диктует разум, как необходимые для счастья человечества.

Первая христианская добродетель, служащая основой всем прочим, это — вера. Она заключается в том, что человек убежден в невозможном, убежден в истинности богооткровенных догматов и тех диких басен, в которые ему велит верить религия Ясно, что эта добродетель требует от нас полного отречения от здравого смысла, невозможного для нас признания невероятного, слепого подчинения авторитету попов; последние — единственные поручители в истинности тех догматов и чудес, в которые под угрозой вечного осуждения обязан верить каждый христианин.

Хотя эта добродетель объявляется необходимой для всех людей, она в то же время оказывается особым даром неба, результатом особой благодати. Она запрещает сомнения и критику, запрещает следовать голосу разума, лишает человека свободы мысли; она низводит человека на положение животного в вопросах, которые в то же время объявляются самыми важными для его вечного спасения. Ясно, что вера — вымышленная добродетель, выдумка людей, которые боялись разума, которым надо было обмануть себе подобных, чтобы подчинить их своей власти; им надо было принизить людей, чтобы держать их в своих руках. Св. Павел говорит: fides ex auddtu . Это значит: люди верят только понаслышке. Вера всегда заключается только в том, что человек следует взглядам попов; живая вера, это — благочестивое упрямство, в силу которого мы не допускаем, что попы могут сами обманываться и желать обманывать других. Вера покоится только на доверии к разуму попов. Если вера является добродетелью, то она, несомненно, полезна только духовным пастырям христиан, только они пожинают ее плоды. Для всего же остального человечества она может быть только пагубной, так как велит ему презирать разум, который отличает нас от животных и один только может служить нам надежным руководителем в этом мире. Христианская религия толкует нам о превратности разума, представляет его нам, как неверного руководителя; этим она как бы признается, что создана не для разумных существ.

Однако позволительно спросить христианских богословов: до какого предела должно идти это отречение от разума? Разве сами они не прибегают в известных случаях к разуму? Разве они не апеллируют к разуму, когда надо доказать бытие бога? Если разум наш превратен, как же они обращаются к нему в таком важном деле, как доказательство бытия божьего?

Как бы то ни было, утверждать, что веришь в то, чего не можешь постичь, это значит явно лгать; верить же, не отдавая себе отчета в том, во что веришь, это — абсурд. Надо, стало быть, взвешивать мотивы своей веры. В чем заключаются они у христианина? В доверии к своим пастырям и наставникам. Но на чем основано это доверие? На откровении. А на чем, в свою очередь, основано это откровение? На авторитете духовных пастырей. Таков ход рассуждений христиан. Их аргументы <в пользу веры сводятся к следующему: чтобы верить в религию, надо иметь веру, а чтобы иметь веру, надо верить в религию. Другими словами, надо уже обладать верой, чтобы верить в необходимость веры. Некоторые богословы утверждали, что для спасения достаточна в ера без добрых дел. В общем, попы больше всего носятся с этой добродетелью. Спору нет, она в первую очередь необходима для их существования. Не мудрено, что они старались водворять ее огнем и мечом. Для поддержания веры инквизиция сжигает еретиков и евреев; чтобы привести людей ?? вере, цари и попы преследуют их; чтобы надлежащим образом убедить неверующих, христиане уничтожают их. Удивительная добродетель, достойная бога всеблагого! Служители его наказывают людей, которым он отказал в своей благодати.

Вера улетучивается при свете разума; эта добродетель никак не выдерживает спокойной проверки и размышления; вот почему попы так невзлюбили науку. Основатель христианской религии сам заявил, что его закон — только для нищих духом и для детей. Вера — результат благодати, которой бог не удостаивает людей просвещенных и привыкших руководиться здравым смыслом; она дается только людям, неспособным к размышлению, только экзальтированным душам или тем, кто без просвета привязан к предрассудкам своего детства. Наука всегда была и будет предметом ненависти христианских учителей; они были бы врагами самим себе, если бы любили людей науки.

Вторая христианская добродетель, вытекающая из первой, это — надежда. Она покоится на радужных обещаниях, даваемых христианской религией тем, кто сделает себя несчастным в этой жизни; она питает их экзальтацию, заставляет их не думать о счастьи на земле, делает их бесполезными для общества; она внушает им твердую уверенность, что бог вознаградит на небесах их бесполезность, их мрачные мысли, их отказ от радостей жизни, их бессмысленный аскетизм, их молитвы и праздность. Может ли человек, ставший жертвой этого дурмана, интересоваться земным счастьем своих ближних, если он равнодушен к своему собственному счастью? Этот человек, напротив, уверен, что надеяться на милости бога можно только отравляя себе жизнь в этом мире. И действительно, как ни восторженны представления христианина о будущей жизни, религия отравляет их страхом перед ревнивым богом; этот бог желает, чтобы человек спасался в страхе и ужасе, христианский бог карает самонадеянность и немилосердно осудит человека, если он хоть на мгновение позволит себе быть человеком.

Третья христианская добродетель есть любовь; она заключается в любви к богу и к ближнему. Мы уже видели, как трудно — чтоб не сказать невозможно — питать нежные чувства к тому, что возбуждает наш страх. Нам, конечно, скажут, что страх христиан есть сыновний страх; но слова не меняют дела; чувство страха прямо противоположно чувству любви. Сын, который боится своего отца, который имеет основания бояться его гнева, который страшится его капризов, никогда не будет искренне любить его. Поэтому и любовь христианина к своему богу никогда не будет истинной любовью; тщетно христианин пытается вызвать в своей душе нежность к суровому повелителю, который не может не внушать ему страха, он будет любить его только так, как любят тирана — на словах рассыпаются перед ним в уверениях преданности и любви, но сердце отказывает в них. Ханжа обманывает себя в своей любви к богу; его любовь притворна, подобно вынужденным уверениям в преданности, с которым подступают к тирану — последний, даже делая свой народ несчастным, требует от него внешних признаков любви. Если некоторые чувствительные души в состоянии экстаза могут питать нежные чувства к богу, то это — мистическая и романтическая страсть, продукт разгоряченного воображения и пылкого темперамента; во власти этой страсти они видят своего бога только в самом радужном свете и закрывают глаза на его действительные недостатки. Мистическое поклонение богу свойственно чувствительным и шамотным натурам. Истерические женщины обычно отличаются в этом отношении: они влюблены в бога с такой же страстностью, как в мужчину. В этом состоявши находятся такие женщины, как св. Тереза, Магдалина Пацци, Мария Алакок и почти все действительно набожные монахини. В своей болезненной фантазии они переносят на бога свою земную страсть, которую им не суждено удовлетворить; их мечты рисуют им бога в самых очаровательных образах. Нужна известная сила воображения, чтобы влюбиться в незнакомца; еще больше фантазии требуется для того, чтобы полюбить то, что не представляет ничего привлекательного; надо быть безумный, чтобы любить то, что достойно ненависти. Любовь к богу — одна из тайн нашей религии, не менее непостижимая, чем другие.

Любовь к ближнему — похвальное и необходимое чувство. Она — не что иное, как гуманность, которая влечет нас к людям, побуждает нас помогать им, привязывает нас к ним. Но как примирить эту привязанность к твари с велениями ревнивого бога, который желает, чтобы мы любили только его одного, и пришел разлучить сына с отцом, друга с другом? Согласно евангелию, греховно делить любовь к богу с любовью к кому-нибудь на земле; это значит делать тварь соперником творца, это — идолопоклонство. К тому же, как любить тех, которые постоянно оскорбляют божество и на каждом шагу вводят нас в подобное же искушение? Как любить грешника? Действительно, опыт говорит нам, что святоши, по принципу обязанные ненавидеть самих себя, очень мало расположены относиться иначе, лучше к другим людям, облегчать их жизнь, проявлять к ним кротость. Кто поступает таким образом, не достиг совершенства в божественной любви. Другими словами, те, кто заслужил славу ревностной любви к творцу, не проявляют особой любви к его жалкой твари; напротив, они обычно отравляют жизнь окружающим, резко подчеркивают их недостатки и считают грехом проявить снисхождение к человеческой слабости. Даже в самых религиозных странах ханжи обычно считаются бичом общества. Образованные люди избегают их, как врагов жизнерадостности, как надоедливых педантов. Женщина-богомолка редко обладает талантом заслужить любовь мужа и домочадцев. Унылая и скорбная религия не может иметь жизнерадостных последователей. Верующие в скорбного бога так же печальны, как он. Христианские богословы очень правильно отметили, что Иисус Христос плакал, но никогда не смеялся.

В самом деле, искренняя любовь к богу неразлучна с фанатизмом; верного христианина должны возмущать люди, оскорбляющие его бога, он должен ожесточить свое сердце и подавлять виновных, должен всеми фибрами стремиться к торжеству своей религии. Эта любовь к богу и создает тот фанатизм, который заставлял христианство преследовать инакомыслящих и вел к таким зверствам и ужасам; фанатизм создает одинаково палачей и мучеников, он побуждает изувера обрушивать громы небесные на оскорбивших божество, он ведет к тому, что члены одной и той же семьи, граждане одного и того же государства восстают брат на брата, поднимают друг на друга руку из-за религиозных убеждений, а частенько и просто из-за вздорных обрядов, почитаемых за предметы величайшей важности. Тысячу раз этот фанатизм зажигал в нашей Европе пламя религиозных войн, приобретших столь печальную славу своей жестокостью. Наконец, этот фанатизм оправдывал клевету, предательство, кровавые бани, самые гибельные для общества смуты. В защиту божьего дела всегда разрешалось прибегать к хитрости, козням и обману. Вселенский собор в Констанце сжег Иоанна Гуса и Иеронима Пражского, не считаясь с охранной грамотой императора. Христиане не раз учили, что можно нарушить слово, данное еретикам. Папы сотни раз освобождали от клятв и обещаний, данных иноверцам. История религиозных войн среди христиан изобилует примерами предательства, жестокости и вероломства, небывалыми в других войнах. Кто сражается за бога, тому все дозволено. В этих войнах только и слышишь, что о детях, «размозженных о стену, о беременных женщинах с выпущенными кишками, об обесчещенных и потом убитых девушках. Религиозный фанатизм всегда делал людей изобретательными в их зверствах. Самые желчные, самые злые и развратные люди обычно являются самыми ревностными христианами; они надеются, что за их усердие в деле веры бог простит им их разврат и все другие грехи.

Под влиянием той же ревности к вере фанатики-христиане отправляются в чужие земли и моря, чтобы распространить владычество своего бога, найти ему новых последователей, приобрести для него новых подданных. Из фанатизма миссионеры считают своим долгом нарушать покой государств, которые они называют государствами неверных; а между тем им вряд ли понравилось бы, если бы в их страну явились миссионеры проповедовать свой закон. Китайский император Камри задал иезуитам-миссионерам в Пекине вопрос: что сказали бы вы, если бы я послал миссионеров а вашу страну? Известно, какие восстания вспыхнули в Японии и Эфиопии из-за иезуитов; благодаря иезуитам христианство было совершенно изгнано из этих стран. Один святой миссионер говорил, что без мушкетов миссионеры не в силах обращать в свою веру. Когда эти ревнители веры и пропагандисты имели за собой вооруженную силу, они вызывали в покоренных странах кровавые мятежи и чинили такие насилия над туземцами, что могли вызвать у последних только ненависть к христианскому богу. По-видимому, отцы-миссионеры полагали, что люди, которым так долго был неизвестен их христианский бог, не более как животные, по отношению к которым разрешаются всякие зверства. Для христианина неверный всегда был не выше собаки.

Захватив в Новом Свете земли туземцев, христианские нации действовали под явным влиянием идей евреев. У кастильцев и португальцев, ясно, были такие же права на Америку и Африку, как у евреев на земли ханаанеян, на истребление их жителей или обращение их в рабство. Первосвященник праведного и миролюбивого бога даже присвоил себе право распределять эти далекие царства между желательными ему европейскими монархами. Эти явные нарушения естественного и международного права казались вполне законными христианским государям, в пользу которых религия освящала алчность, жестокость и захваты. Св. Августин учит нас, что по божественному праву все принадлежит праведникам божьим; это правило основывается в свою очередь, на одном месте в псалтыри, где говорится, что праведники будут вкушать плод труда нечестивых. См. S . Aug . ер. 91. Как известно, папа издал буллу в пользу королей Кастилии, Арагона и Португалии и установил в ней демаркационную черту, определяющую завоевания каждого из них в странах неверных. Подобные принципы отдают весь мир в добычу христианским разбойникам.

Высокой добродетелью христианство считает также смирение. Этой добродетели придается величайшее значение. Право, не нужно было божественного и сверхъестественного озарения, чтобы понять, что гордость оскорбляет и отталкивает людей. Кто хоть немного поразмыслит «ад этим, тот не может не прийти к убеждению, что заносчивость, самонадеянность и тщеславие — качества неприятные и достойны презрения. Но христианское смирение идет гораздо дальше, христианин должен отказаться от разума, не полагаться на свои добродетели, не дорожить своими добрыми делами, должен потерять уважение к самому себе, даже вполне заслуженное. Ясно, что эта мнимая добродетель лишь унижает человека, роняет его в собственных глазах, убивает в нем всякую энергию, всякое желание быть полезным обществу. Объявить предосудительными чувство уважения к себе и стремление заслужить уважение других, это равносильно тому, что лишить человека самого мощного стимула к великим делам, к» науке и труду. Христианство словно нарочито ставит себе целью создавать только жалких, бесполезных для мира рабов, у которых всякую добродетель должна заменить слепая покорность попам.

Не будем удивляться этому. Религия, которая кичится своим сверхъестественным характером, не может не стремиться убить все естественное в человеке. В своем безумном исступлении она запрещает ему любить самого себя, велит ему ненавидеть наслаждение и любить страдание, она вменяет ему в заслугу добровольные страдания. Отсюда подвижничество, разрушающее здоровье человека, бредовое умерщвление плоти, дикие самоистязания и добровольные лишения, словом — медленное самоубийство, которое должно открыть врата рая крайним фанатикам. Правда, не все христиане чувствуют себя способными к такому чудесному совершенству; но все они верят, что для своего спасения так или иначе обязаны умерщвлять свои чувства и отказываться от благодеяний всеблагого бога; они полагают, что, воспользовавшись ими, прогневят своего бога, уверены, что бог предоставляет эти блага только для того, чтобы люди воздерживались от них. Может ли разум одобрить эти пагубные для человека добродетели? Может ли здравый смысл согласиться с тем, что бог требует, чтоб люди отравляли себе жизнь, и наслаждается зрелищем их самоистязания? Какую пользу может извлечь общество из этих добродетелей, делающих человека пришибленным, мрачным, неспособным ничего дать своей родине? Разве нужны кошмары суеверия для того, чтобы доказать, что излишества в наслаждениях обращаются против нас самих и что самое хорошее может оказаться вредным, если злоупотреблять им? Разве не достаточно для этого свидетельства разума и опыта? Разве сама природа наша не заставляет нас быть умеренными и отказываться от того, что может повредить нам? Короче говоря, человек, желающий сохранить свою жизнь, должен умерять свои страсти и избегать того, что гибельно для него. Ясно, что христианство — по крайней мере, косвенно поощряет самоубийство. Подвижничество распространено по всей земле; истинным источником его являются, с одной стороны, мрачные представления о божестве, всегда существовавшие у людей, с другой стороны — стремление отличиться от других необычайными делами. Поразительны теряемы индийских йогов; христианские подвижники вряд ли могут сравниться с этими йогами. Жрецы Астарты в Сирии и Кибелы в Фригии оскопляли себя, пифагорейцы отказывались от радостей жизни, у римлян были весталки наподобие наших монахинь. Возможно, что подвижничество как средство умилостивления божества берет начало от древних представлений, согласно которым божество жаждет человеческой крови. Несомненно, на этих представлениях покоилась жертва Иисуса Христа, которая в сущности была самоубийством. Следуя примеру такого бога, христианская религия говорит своим последователям, что они должны разрушить свое тело, чтобы поскорее оставить этот превратный мир. Мученики были большей частью настоящими самоубийцами. Монахи-трапписты или ордена die sept fonds тоже отличаются этой тенденцией. Под влиянием этих экзальтированных представлений — особенно в эпоху раннего христианства — в пустынях и лесах селилось множество христианских отшельников; уходя от мира, они лишали опоры свои семьи, отнимали граждан у отечества и предавались праздной и созерцательной жизни. Так под знаменем различных мечтателей образовалась армия анахоретов и монахов, бесполезная и даже вредная для государства. Они уповали заслужить райское блаженство, зарывая в землю таланты, необходимые для сограждан, и обрекая себя на безбрачие и праздность. Таким образом, в странах, в которых христиане остаются более всего верны своей религии, множество людей из благочестивых побуждений обрекает себя на жалкую и бесполезную жизнь. Кто столь черств сердцем, чтоб не пролить слезу сострадания над участью жертв из прекрасного пола, которому сама природа предназначила составить счастье нашего пола! Несчастные жертвы своей юношеской экзальтации или эгоизма деспотической семьи, они должны были навсегда оставить свет; необдуманные обеты навсегда осудили их на тоску, одиночество, неволю и нищенскую жизнь; калечащий природу, обет целомудрия превращает их в тень человека. Тщетно в более зрелом возрасте природа требует своего и заставляет их оплакивать свои безрассудные обеты, общество забыло несчастных схимниц, отвернулось от бесполезных людей, обрекших себя на добровольное бесплодие; оторванные от семьи, они проводят жизнь в горьком затворничестве, под надзором грубых и властных тюремщиков; в их одиночестве и беспомощности им остается только жалкое утешение соблазнять своих подруг по несчастью, делящих с ними их беспросветную жизнь.

Как видим, христианство словно поставило себе задачей во всем идти против природы и разума. Если оно допускает некоторые добродетели, согласные с здравым смыслом, оно всегда утрирует их, не умеет остановиться на той золотой середине, которая является совершенством. Разумеется, человек, дорожащий своей жизнью и уважением своих сограждан, должен избегать любострастия, разврата и прелюбодеяния, недозволенных и позорных наслаждений. Язычники знали и проповедовали эту истину, хотя христианство упрекает их в легкости нравов. Аристотель и Эликтеу советовали не быть невоздержными в словах. Менандр говорит, что честный человек не пойдет на растление девушек и на прелюбодеяние. Casba placent superis , целомудрие любо богам,—говорит Тибулл. Марк Антоний благодарит богов за то, что оно сохранили его в юности целомудренным. Римляне издавали законы против прелюбодеяния. Отец Татар сообщает, что мораль сиамцев запрещает им не только бесчестные поступки, но также нечистые мысли и желания. Из всего этого следует, что уже до христианства народы, никогда о нем не слыхавшие, высоко ставили целомудрие и чистоту нравов. Но христианская религия не довольствуется этими разумными правилами, она указывает как на состояние совершенства на безбрачие; столь естественные узы брака являются в глазах христианства несовершенством. Отец христианского бога сказал в книге бытия: не хорошо человеку быть одному. Он определенно повелел всем существам плодиться и размножаться. Но в евангелии сын его уничтожает этот закон и заявляет: кто желает достичь совершенства, тот должен отказаться от брака, должен противиться одной из самых повелительных естественных потребностей человека, должен умереть без потомства, остаться без опоры в старости и не давать государству граждан.

Разум говорит нам, что любовные утехи вредны для нас самих, если злоупотреблять ими, и преступны, если они вредят другим. Он говорит нам, что обесчестить девушку — значит осудить ее на позор, сделать ее отверженной в обществе, лишить её выгод жизни в обществе. Он говорит нам также, что прелюбодеяние есть вторжение в права другого, которое разрушает супружеский союз и, во всяком случае, разлучает сердца, созданные для взаимной любви. Отсюда мы должны сделать вывод, что брак является единственным путем честно и законно удовлетворять естественную потребность, увеличить население и создать себе опору в старости, а поэтому он—более почетное и священное состояние, чем пагубное безбрачие или то самооскопление, которое христианство имеет наглость возводить в добродетель. Природа или творец ее призывают людей размножаться и делают наслаждение приманкой этого; бог во всеуслышание заявил, что женщина необходима для мужчины; опыт показал, что они должны соединяться не только для временных наслаждений, но для того, чтобы вместе нести горести жизни, воспитать детей, сделать их полезными членами общества и найти в них опору своей старости. Сделав мужчину более сильным, чем женщину, природа желала, чтобы он своим трудом добывал средства существования для семьи; наделив подругу его более слабыми органами, она предназначила ее для менее тяжелого, но не менее необходимого труда; дав ей более чувствительную и мягкую душу, она желала, чтобы мать особенно была связана нежным чувством с своими слабыми детьми. А христианство стремится воспрепятствовать образованию этих счастливых уз, стремится нарушить эти предначертания, выставляя в качестве совершенства состояние безбрачия. Последнее ведет к обезлюдению, противно природе, толкает на разврат, изолирует людей и может быть на руку только возмутительной политике попов в некоторых христианских сектах; эти попы считают нужным отделиться от прочих граждан и образовать роковое сословие, продолжающееся из рода в род без потомства. Христианская религия явно относится к браку как к состоящие несовершенства. Это, возможно, объясняется тем, что Иисус Христос принадлежал к секте ессеев, которые, подобно нынешним монахам, отказывались от брака и посвящали себя безбрачию. По всей вероятности, эти взгляды их были примяты первыми христианами, которые со слов Христа ожидали в любой момент конца мира и поэтому считали бесполезным иметь детей и увеличивать свою связь с этим миром, стоящим на краю гибели. Как бы то ни было, св. Павел говорит: лучше вступить в брак, чем гореть вожделением. Иисус сам хвалит тех, кто оскопил себя ради царствия (небесного. Ориген принял этот совет или предписание в буквальном смысле. Св. великомученик Юстин заявляет, что бог пожелал родиться от девы, дабы уничтожить обычное зачатие, плод нечистой похоти. Апология безбрачия была одной из главных причин изгнания христианства из Китая. Св. Эдуард Исповедник всю жизнь не прикасался к женщине. Идеализация целомудрия была причиной того, что одна за другой угасали все саксонские династии в Англии. Монах св. Августин, апостол англичан, спрашивает папу св. Григория, сколько времени должно пройти, пока мужчина, имевший сношения с женщиной, сможет войти в церковь и быть допущенным к святому причастию. Gems aeteroa in qua nemo nascitur (вечный род, в котором никто не родится). По-видимому, предписание безбрачия у католического духовенства было результатом очень хитрой политики пап. Во-первых, оно должно было еще более возвысить священников в глазах народа, показать ему, что они отличаются от обыкновенных людей, состоящих из плоти и крови. Во-вторых, целибат духовенства должен был порвать узы, связывающие его со своими семьями и с государством, и связать попов только с церковью; благодаря этому имущество церкви не делилось, оставалось единым целым. Целибат сделал католических попов столь могущественными, он же сделал их также столь плохими гражданами: им не надо думать о своем потомстве. У семейного человека имеются потребности, которых нет у человека, живущего в безбрачии; для последнего все кончается с его смертью. Самые властолюбивые папы энергичнее всего выступали за безбрачие духовенства. Особенно горячо хлопотал о введении его Григорий VII . Если бы лицам духовного сословия разрешено было вступать в брак, короли и князья не преминули бы вступать в духовное звание, и папам не так легко было бы справиться с ними. По-видимому, безбрачием следует объяснить жестокость, безжалостность, настойчивость и (непокорность, в которых всегда упрекали католическое духовенство.

Христианство сделало послабление и разрешило вступать в брак тем христианам, которые не чувствовали себя в силах добиваться совершенства; зато оно окружило этот союз тяжелыми путами. Так, христианская религия запрещает развод; самые несчастные браки нерасторжимы, кто раз вступил в брак, тот должен всю жизнь терпеть из-за своей неосторожности. Нужды нет, что брак, который должен иметь целью только счастье, любовь и привязанность, превратился для этих людей в источник горя, грызни и страданий. В согласии с жестокой религией закон препятствует несчастным разбить свои цепи. Христианство, можно сказать, пустило в ход все возможное, чтобы отвратить людей от брака и побудить их предпочесть ему состояние безбрачия, которое неизбежно ведет к разврату, прелюбодеянию и разложению. Природа всегда берет свое; у холостяков — такие же потребности, как и других людей, «о им остается прибегать только к проституции и прелюбодеянию или же к другим средствам, которые нам не позволяет назвать приличие. В Испании, Португалии и Италии монахи являются чудовищами разврата; благодаря безбрачию в этих странах столь распространены разврат, педерастия и прелюбодеяния. Пороки среди мирян были бы менее часты, если бы брак не был нерасторжим. А между тем бог евреев разрешил развод, и не видно, на каком основании сын его, пришедший исполнить закон, отменил это столь разумное разрешение.

Не будем распространяться о других препонах, которые церковь со времени своего основателя ставила браку. Папы должны были смеяться себе в кулак, когда короли выпрашивали у «их разрешение на брак с родственницей. Не подлежит сомнению, что первоначально браки между родственниками воспрещались гражданским законодательством. Запрет и разрешение таких браков находились исключительно в руках князей и императоров в том числе и христианских. См . Cod Ttieod., tot. 12, lex 3; lex 5, tat. 8, § 10; iMd, tit. 8, 9..37. Такое же право принадлежало французским королям. Де-Марка определенно говорит: (Эта часть права находилась тогда в руках князей и не оспаривалась у них). См. его книгу: («О согласии духовной и светской власти»). Однако постепенно церковь захватила у государей это право, и папы в такой мере присвоили себе право распоряжаться в вопросах брака, что одно время почти невозможно было быть уверенным, живешь ли ты в законном или незаконном браке. Свойство стало препятствием к браку; придумали какое-то духовное свойство; запрещены были браки между крестным отцом и крестной матерью, и в руках папы оказались таким образом судьбы королей и их подданных. Под предлогом кровосмесительных араков попы сотни раз вносили смуту в государство; они отлучали государей от церкви, объявляли их детей незаконнорожденными, устанавливали порядок престолонаследия. Между тем, согласно библии, не подлежит сомнению, что сыновья Адама женились на своих сестрах. Такие браки — скажут попы — преступны, потому что к любви между родственниками присоединяется здесь еще супружеская любовь, так что можно опасаться чрезмерной нежности между супругами. Запрещая браки между родственниками, церковь словно хотела запретить брачующимся хорошо знать и нежно любить друг друга.

Таковы те совершенства, которые христианство ставит на вид своим чадам, таковы те добродетели, которые оно предпочитает добродетелям человеческим, как оно презрительно называет их. Даже более того, оно отвергает эти (последние, называет их ложными и незаконными, потому что обладавшие ими не имели веры. Как! Добродетели Греции и Рима, столь светлые и высокие, не были истинными добродетелями! Если справедливость, гуманность, великодушие, умеренность и терпение язычника не являются добродетелями, то что же тогда можно назвать добродетелью? Утверждать, что справедливость язычника не есть справедливость, что его душевная доброта — не доброта, что его милосердие — грех, не значит ли это спутать все понятия о морали? Неужели не следует предпочесть действительные добродетели таких людей, как Сократ, Катон, Эпиктет, Антонин, фанатизму св. Кирилла, упрямству св. Афанасия, праздности св. Антония, козням св. Иоанна Златоуста, жестокости св. Доминика, жалкой психике св. Франциска? Как известно, св. Кирилл, во главе отряда монахов, пытался убить наместника Александрии Ореста, и по его наущению была зверски убита прекрасная, ученая и добродетельная Ипатия. Все святые католической церкви были либо мятежниками, сражавшимися за притязания церкви, либо глупцами, щедро одарявшими ее, либо визионерами, губившими самих себя.

Все добродетели, почитаемые христианством, либо утрированы и фанатичны, либо стремятся сделать человека пришибленным, жалким и несчастным; если же они внушают мужество христианину, он становится упрямым, самонадеянным, жестоким и вредным для общества. Таким он должен быть, чтоб отвечать взглядам религии, которая презирает этот мир и не колеблется вносить в него смуту, лишь бы ее ревнивый бог восторжествовал над своими врагами. Никакая истинная мораль не совместима с подобной религией.

Глава 13. О христианском культе и об обязанностях христианина

Если христианские добродетели не содержат ничего прочного и реального и не ведут ни к каким разумным результатам, то разум не найдет также ничего положительного в множестве стеснительных, бесполезных, а часто и вредных обрядов, которые христианство вменяет в обязанность своим последователям. Эти обряды выдаются христианством за верные средства умилостивить бога, сподобиться его благодати и заслужить его несказанные милости и награды.

Первая и самая существенная обязанность христианина заключается в молитве. Счастье обретается постоянной молитвой; всеблагий бог желает, чтобы у него выпрашивали его милости, он дает их только докучливым людям Подобно земным царям, бог доступен лести, он требует этикета и благосклонно выслушивает только те просьбы, которые обращены к нему по известной форме. Что сказали бы мы об отце, который, зная, что дети его голодны, дает им хлеба лишь в том случае, если они вырывают его горячими просьбами, причем просьбы эти часто остаются тщетными? К тому же, можем ли мы предписывать богу его поведение? Не значит ли это сомневаться в его божественной мудрости? Может ли тварь заставить бога изменить свои решения—не значит ли это подвергать сомнению его неизменность? Если бог всеведущ, какой смысл имеет постоянно осведомлять его о чувствах и желаниях его почитателей? Если он всемогущ, то как могут льстить ему их почести, их вечные изъявления покорности, их подобострастное припадание к его стопам?

Итак, молитва предполагает бога капризного и забывчивого, бога, который ревниво требует бесконечных изъявлений покорности.

Эти понятия взяты из обихода земных царей. Можно ли применять их к всемогущему существу, которое создало вселенную только для человека и желает только его счастья? Можно ли предполагать, что всемогущее существо, не имеющее себе равных, не имеющее соперников, ревностно относится к своей славе? Можно ли вообще говорить о славе для существа, которое ни с кем несравнимо? Неужели христиане не видят, что, желая превознести и почтить своего бога, они в сущности лишь унижают его?

В христианской религии молитва одного имеет также силу для других. Христианский бог, пристрастный к своим любимцам, только от них принимает просьбы; он выслушивает свой народ только в том случае, если последний обращается к нему со своими мольбами через служителей божьи. Бог превратился в султана, доступного только своим министрам, визирям, евнухам и женщинам своего сераля. Отсюда это несметное множество священников, отшельников, монахов и монахинь, только и делающих, что воздымающих к нему праздные руки и денно и нощно вымаливающих милости божьи для общества. Народы дорого платят за эти важные услуги; благочестивые бездельники живут в роскоши и изобилии, тогда как действительная заслуга, труд и промыслы прозябают в нищете. Один император (если не ошибаюсь, Юстин) просил прощения у бога и терзался угрызениями совести за то, что он отнимал часть своего времени у молитвы и отдавал его управлению государством. Под предлогом молитвы и исполнения религиозных обрядов христианин обязан — особенно в нескольких, наиболее суеверных сектах-т проводить значительную часть года в бездельи, сложа руки. Его уверяют, что своей праздностью он воздает хвалу богу. Попы в своих интересах устанавливают множество новых праздников, благо легковерие народа делает это возможным; эти праздники отнимают миллионы рабочих рук у полезного труда. Вместо того, чтобы возделывать свою ниву, крестьянин идет молиться в храм божий; здесь глазам его представляется пышное зрелище вздорных обрядов, здесь он слышит разные побасенки и догматы, в которых ничего не в состоянии понять. Деспотическая религия обрушивается на ремесленников и земледельцев, которые позволяют себе в эти дни, посвященные ничегонеделанью, заботиться о пропитании своей многочисленной и нуждающейся семьи; это вменяется им в грех, а правительство, в трогательном единодушии с церковью, карает тех, кто посмел добывать свой хлеб насущный вместо того, чтобы молиться или сидеть сложа руки. Став императором, Константин в 321 г. приказал прекращать в воскресенье все отправления правосудия, всякие занятия ремеслом и другие обычные городские замятия. Сельские и полевые работы не подлежали этому закону. Во всяком случае, эти правила были разумнее тех, которые приняты в настоящее время, особенно у католиков. Ныне устанавливают праздники папа и епископы, вынуждая народ к праздности.

Можно ли примирить с разумом нелепое требование воздерживаться от мяса и некоторых других видов пищи, существующее у некоторых христианских сект? Этот запрет заставляет народ, живущий своим трудом, в течение очень долгих промежутков довольствоваться дорого стоящей и нездоровой пищей, плохо подкрепляющей его силы.

Какое жалкое и дикое представление должны иметь о своем боге болваны, воображающие, что его может прогневить меню его почитателей! Впрочем за деньги небо становится покладистее. Попы всегда нарочно навязывали верующим различные запреты, чтобы заставить их преступать последние; все это делается для того, чтобы верующие дорогой ценой искупали эти свои грехи. В христианстве все, вплоть до грехов, служит интересам попов. Греки и восточные христиане строго соблюдают установленные посты. В Испанки и Португалии покупают за деньги разрешение есть в пост скоромное; верующий обязан! платить таксу или крестовый сбор (введенный так наз. «крестовой буллой»), даже если исполнил требования культа, — в противоположном случае не получает отпущения грехов. Обычай постов и воздержания от определенных видов пищи перешел от египтян к евреям, а от последних к христианам и магометанам. Можно сказать, что от воздержания от мясной пищи выигрывают только государства, которые католики считают еретическими; англичане продают католикам треску, а голландцы — селедки. Не странно ли, что христиане воздерживаются от мяса, что нигде не предписано в Новом завете, но употребляют в пищу кровь, кровяную колбасу и мясо удавленных животных, между тем как апостолы строго запрещают это, даже наравне с блудом. (См. Деяния апостолов, гл. 15, ст. 20 и 29).

Ни один культ никогда не ставит своих последователей в такую безусловную и Постоянную зависимость от своего духовенства, как христианство; христианские попы никогда не упускали из виду свою добычу, они принимали самые верные меры, чтобы поработить свою паству, заставить ее служить их могуществу, их обогащению и власти. Они были посредниками между царем небесным и людьми, на них смотрели как на влиятельных царедворцев, как на министров, уполномоченных богом править от его имени, как на фаворитов, которым бог не может ни в чем отказать. Таким образом, попы стали неограниченными владыками христиан, на всю жизнь захватили власть над рабами, которых покорили им страх и предрассудки. Попы привязали их к себе, сделали себя необходимыми им с помощью множества вздорных обрядов, которые постарались представить им как безусловно необходимые для спасения. Упущение этих культовых обрядов попы объявляли более тяжким преступлением, чем открытое нарушение правил морали и разума.

Не будем же удивляться тому, что в наиболее христианских, то есть наиболее суеверных, сектах попы не оставляют человека в покое в течение всей его жизни. Не успеет новорожденный выйти из утробы матери, священник за определенную мзду крестит его; делается это под тем предлогом, что надо смыть с новорожденного воображаемый первородный грех. Священник примиряет с богом младенца, который еще не имел даже времени оскорбить бога; с помощью сакральных формул и заклинаний поп вырывает младенца из власти дьявола. С самого раннего возраста воспитание ребенка обычно поручается попам, которые, главным образом, стараются заблаговременно привить ему выгодные для них предрассудки; попы внушают ребенку страхи, которые не оставят его всю жизнь и будут все расти; его учат басням суеверной религии, ее бессмысленным догматам, ее непостижимым тайнам — короче говоря, в нем воспитывают суеверного христианств, но никак не полезного гражданина, не просвещенного человека. Воспитание почти во всем мире находится в руках попов. Немудрено, что нет конца невежеству, суеверию и фанатизму. У протестантов, так же как и у католиков, университеты носят чисто поповский характер. Получается впечатление, что в Европе желают готовить одних монахов. Попы учат его, что важно и необходимо только одно — слепо повиноваться своей религии. Будь благочестив — говорят ему, презирай свой разум, отдай свои помыслы небу, не думай о земном, вот все, чего требует от тебя бог, чтобы дать тебе вечное блаженство.

Для поддержания в христианине тех гнусных и фанатических идей, которыми напичкали его в детстве, попы некоторых сект требуют от него исповеди; он должен часто являться к ним и исповедывать им самые затаенные свои прегрешения, самые скрытые поступки, свои сокровенные мысли. Он должен унижаться у ног попов, отдавать дань их власти· Они сначала запугивают грешника, а затем, если считают его достойным, примиряют его с богом; по приказу своего служителя бог отпускает грешнику его грехи. Христианские секты, признающие исповедь, расхваливают ее как узду, весьма полезную для нравов, прекрасно сдерживающую •страсти. Но опыт показывает, что страны, в которых строже всего соблюдается этот обычай, не только не отличаются чистотой нравов, но, напротив, нравственность стоит здесь на наиболее низком уровне. Столь легкое искупление грехов лишь поощряет преступников. Жизнь христианина представляет собой постоянное чередование разгула страстей и покаяния на очередной исповеди; последняя приносит пользу только попам, дает им в руки абсолютную власть над совестью человека. Велика власть попов, которые по своему усмотрению открывают или закрывают перед человеком врата неба, вторгаются в семейные тайны и могут по своему желанию воспламенять умы фанатизмом!

Без согласия попов христианин не может приобщаться их таинств, попы имеют право отстранить его от них. Он мог бы утешиться в этом мнимом несчастьи; но поповские анафемы или отлучения всюду сопряжены с реальным злом для человека: духовные кары влекут за собой гражданские последствия; каждому гражданину, впавшему в немилость у церкви, грозит расправа со стороны правительства, а соотечественники гнушаются его.

Мы уже видели, что служители бога суют свой нос в брачные дела; без их благословения христианин не может стать отцом, он должен подчиниться их вздорным религиозным обрядам, иначе государство, в трогательном единодушии с церковью, исключит его детей из числа своих граждан. Из истории видно, что попы во все вмешивались. Церковь, как заботливая мать, интересовалась прической, одеждой и обувью своих чад. В XV столетии гнев ее вызывают ботинки с острыми носками, как их носили тогда (так наз. обувь a la poulaine ). Св. Павел возмущался заинькой волос.

Под страхом совершить грех христианин в течение всей своей жизни обязан посещать церковь, слушать проповедь своих священников, исполнять религиозные обряды. Выполняя без запинки это важное дело, он уверен, что заслужил милость своего бога и уже не имеет никаких обязанностей перед обществом. Таким образом, вздорные обряды заменяют мораль; последняя всюду подчинена религии, между тем как должка была бы давать ей свои предписания.

Даже на смертном одре христианина осаждают попы. В некоторых сектах религия, словно нарочно, отравляет последние минуты умирающего, старается сделать смерть еще в тысячу раз более горькой. К постели больного является поп и с невозмутимой бесчувственностью пугает его своими речами; под предлогом примирения с небом он размалевывает больному его конец и велит ему проникнуться мыслью о смерти. Католические обряды у ложа умирающего поражают своим жестокосердием. От святых даров умирает больше людей, чем от болезней и врачей. Страх может выдавать в ослабленном организме опасные потрясения. Однако государство в союзе с религией поддерживает эти жестокие обычаи. В Париже существует постановление, что после трех визитов к больному span обязан потребовать, чтоб больного причастили. Этот обычай тяжел для граждан, зато чрезвычайно полезен для церкви: значительной долей своих богатств она обязана тем назидательным ужасам, которые попы во время рисуют умирающим богачам. Мораль от этого не выигрывает. Опыт показывает, что большинство христиан с спокойной совестью предаются при жизни разврату и преступлениям и откладывают заботу о примирении с богом к тому времени, когда придет их конец. За их запоздалое раскаяние и щедрые дары церкви последняя отпускает им грехи и позволяет им надеяться, что небо предаст забвению хищения, кривды и прочие преступления, которые они совершили за всю свою жизнь во вред своим ближним.

У некоторых сект власть попов над христианином не прекращается и после его смерти. Попы извлекают барыш из трупа, продают за деньги право похоронить его в церкви и распространять в городе заразу и болезни. Мало того, могущество попов простирается даже за пределы земного существования. За дорогую цену покупают молитвы церкви, чтобы избавить души почивших от испытаний в чистилище. Счастливы богатые, которым эта религия дает возможность купить за деньги молитвы угодников божьих; любимцы бога будут просить его отменить наказания, наложенные его непреложной справедливостью. Благодаря учению о чистилище и о силе молитв церкви освобождать души из чистилища католическая церковь не раз получала жирный куш и наживалась на богатейших наследствах. Благочестивые христиане часто лишали наследства своих родственников и отдавали его церкви. Это называлось: сделать свою душу своей наследницей. На Базельском конгрессе, состоявшемся в 1443 г., францисканцы пытались догматизировать следующее положение: (по божественной привилегии св. Франциск ежегодно спускается в чистилище и уводит всех своих на небо). Но этот догмат, слишком благоприятный для францисканцев, был отвергнут епископами. Католическая церковь считает, что молитвы за усопших относятся ко всей совокупности умерших. В таком случае, как и правильно, расходы несут богатые.

Таковы главные и непреложные обязанности христианина, в зависимость от которых церковь ставит его спасение. Таковы те нелепые и вредные обряды, которыми подчас подменяют общественные обязанности человека. Не будем распространяться здесь о различных суевериях, принятых в одних сектах и отвергаемых другими, например о поклонении, воздаваемом памяти благочестивых фанатиков и темных фантазеров, причисленных папой римским к лику святых. Как известно, даири, или японский папа, имеет право канонизировать, то есть причислять к лику святых. Эти святые называются в Японии — ками. Не будем останавливаться ни на паломничествах, играющих такую важную роль у суеверных народов, ни на индульгенциях, с помощью которых покупается отпущение грехов. Подчеркнем лишь, что все эти суеверия обычно соблюдаются народом с большей неукоснительностью, чем правила морали, — последние часто совершенно в загоне. Людям гораздо легче соблюдать ритуальные обряды и религиозные церемонии, чем соблюдать добродетель. Добрый христианин, это — тот, кто строго выполняет требования попов; а они требуют от него вместо всех добродетелей — слепой веры, щедрых приношений церкви и послушания.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу

© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования