БИБЛИОТЕКА УЧЕБНОЙ И НАУЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920
Поиск




Рекомендуем прочитать
Хоффер Э.
Истинноверующий
Имя американского мыслителя Эрика Хоффера (1902-1983) все еще остается недостаточно известным нашему читателю. Его первая и, по-видимому, самая значительная из опубликованных им девяти книг - Истинноверующий, - представляет собой размышления о природе массовых движений.

Полезный совет

Если Вам трудно читать текст, вы можете увеличить размер шрифта: Вид - размер шрифта...

загрузка...
Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 
А/ Б/ В/ Г/ Д/ Е/ Ж/ З/ И/ Й/ К/ Л/ М/ Н/ О/ П/ Р/ С/ Т/ У/ Ф/ Х/ Ц/ Ч/ Ш/ Щ/ Э/ Ю/ Я/

АвторГирц К.
НазваниеИнтерпретация культур
Год издания2004
РазделКниги
Рейтинг0.29 из 10.00
Zip архивскачать (1 926 Кб)
Обсудить книгу на форумеhttp://www.sbiblio.com/forum/
  Поиск по произведению

Клиффорд Гирц: интерпретация культур

Клиффорд Гирц (род. 1926) принадлежит к тому поколению антропологов (М. Салинс, М. Харрис, С. Тайлер, Д. Шнейдер и др.), которое провело в полевых исследованиях 1950-е гг. и заявило о себе в академической науке в 1960-х гг. — т. е. как раз в то время, когда в американской антропологии наблюдается качественная смена ситуации и наступает новый этап ее развития. Именно тогда во всех областях намечаются глубокие сдвиги, которые могут быть охарактеризованы как всеобщая реакция на позитивизм. С этого момента начинается отход от работы в рамках глобальных теоретических схем (последней из которых на тот момент являлась, пожалуй, социологическая теория Толкотта Парсонса) в пользу разнообразия практических исследований. Данная тенденция и по сей день может считаться характерной для американской общественной науки. Поколение Гирца как бы разбрелось в поисках частных, независимых концепций — концепций, претендующих скорее не на обобщение, а на глубину и самокритичность в подходе к изучаемым явлениям. Это способствовало последующему разветвлению антропологии США на массу направлений. Общегуманитарные перемены, происшедшие в науке к началу 1960-х гг., выразились по крайней мере двояко. С одной стороны, реакция на позитивизм сопровождалась общим кризисом представлений, недоверием к элементарным понятиям и фактам и усилением требования перепроверки всего «априорного». С другой стороны, начался переход от исследования «непосредственно наблюдаемого» к исследованию «непосредственно не наблюдаемого». От анализа социальной структуры, ставшей классическим объектом антропологии после Бронислава Малиновского и Альфреда Радклиффа-Брауна, теоретический интерес смещается к изучению ментальной структуры — того, что сам Малиновский выражал в словах: «Уловить точку зрения местного жителя, его отношение к жизни, осознать его видение его мира». Характерно еще и то, что в реинтерпретации исторического материала начинает преобладать общая ориентация на лингвистические модели в общественных теориях — такова структурная лингвистика, перенесенная в основу теории Клода Леви-Строса, такова когнитивная антропология Стивена Тайлера или Уорда Гудинафа, таковы герменевтические подходы, ориентированные на историю как текст у Ганса-Георга Га-дамера или Поля Рикёра. Традиция философии и теории языка, начиная от Вильгельма фон Гумбольдта до Людвига Витгенштейна и до Пражского лингвистического кружка начинает перерабатываться и осмысляться заново. Эти перемены немаловажны, поскольку только с их учетом можно понять возникновение интерпретативного подхода Гирца, которому, по существу, мало что предшествовало в американской антропологии, но возникновение которого вместе с тем нельзя воспринимать и в качестве некоего взрыва в науке. Как относительно установившаяся система взглядов культурная теория Гирца сложилась к началу 1970-х гг., в то время как в первую свою этнографическую экспедицию Гирц отправился в 1952 г . По сути дела, к оформлению своей концепции антрополог шел в течение двадцати лет, постепенно преодолевая влияние специфической культурно-антропологической традиции, доминировавшей в США первой половины XX в., и стараясь вывести свою «frohliche Wissenschaft» * (как иронично, по-ницшеански отозвался об антропологии Гирц во время одной из своих публичных лекций) на новые рубежи знания, осмысления и интеграции с гуманитарными и социальными науками.

Карьера Гирца как ученого была связана с рядом замечательных и в своем роде уникальных научных организаций: с ныне несуществующей Гарвардской кафедрой социальных отношений, с также несуществующей сегодня Комиссией по сравнительному изучению новых наций в Чикагском университете и с продолжающим благополучно существовать Прин-стонским институтом высших исследований. Гарвардская кафедра социальных отношений, на которой Гирц учился в аспирантуре и впоследствии преподавал (1950—1957), оказала определяющее воздействие на взгляды начинающего антрополога, и много лет спустя Гирц продолжал вспоминать о кафедре как об экстраординарной группе ученых. Организованная в 1946 г . по инициативе Толкотта Парсонса и Клайда Клакхона, кафедра возникла как смелый междисциплинарный эксперимент и собрала целый ряд авторитетных исследователей, недовольных косностью традиционной системы университетской науки и образования. Одухотворяющим кредо на кафедре была идея движения к общему языку во всех социальных науках.

  • * веселую науку (нем.) .

Список преподававшихся дисциплин и предметов включал в себя антропологию, этнологическую теорию, социологию, социальную психологию, клиническую психологию, статистику и др. Лекции и семинары, кроме уже названных Парсонса и Клакхона, вели Джером Брунер, Гордон Олпорт, Джордж Хоманс и другие замечательные ученые. Пример, поданный этой уникальной кафедрой, был показателен для любой общественнонаучной и гуманитарной дисциплины, но для антропологии, в частности, он был чрезвычайно важен тем, что впервые, в институциональном смысле, антропология оказалась высвобожденной из формальных рамок обязательного союза так называемых «четырех областей» (культурной антропологии - физической антропологии — археологии — лингвистики) и была вовлечена в сотрудничество с более широким рядом дисциплин и предметов, включавшим в себя экономику, социологию, психологию, философию и др. Концепция «четырех областей», которой американская антропология тщательно придерживалась, по сути дела, на протяжении всего XX в., принесла немало полезных результатов, но, будучи возведена в ранг практически уставного правила, она начала сдерживать развитие дисциплины уже к середине столетия. Несколько лет назад Гирц с сожалением констатировал, что даже на рубеже XXI в. многие антропологические кафедры в США по-прежнему остались замкнутыми в парадигматическом русле «четырех областей». Десятилетие в Чикагском университете (1960—1970) для Гирца было почти таким же насыщенным с точки зрения интеллектуального сотрудничества, междисциплинарных исследований, проектов и дискуссий, как и время, проведенное на Гарвардской кафедре социальных отношений. В жизни Чикагского университета 1950—1960-х гг. еще явно ощущалось наследие так называемой «эры Хатчинса» — двадцатидвухлетнего периода (1929—1951) ректорства замечательного просветителя и неординарного человека Роберта Мейнарда Хатчинса. Сделавший очень много для ломки бюрократических перегородок, мешавших развитию науки и интеллектуального творчества в университете, Хатчинс всячески поощрял создание нетрадиционных структур, облегчавших не только межкафедральное и межфакультетское, но и межуниверситетское сотрудничество. Одной из таких структур стали так называемые «комиссии» — междисциплинарные иследовательские группы, собиравшиеся на несколько лет и организовывавшиеся по тематическому или проблемному принципу. Своей активной деятельностью особенно выделялись Комиссия по общественной мысли, созданная по инициативе историка-экономиста Джона Нефа, и Комиссия по идеям и методам, организованная философом Ричардом Мак-кионом. В конце 1950-х гг. стараниями социолога Эдварда Шилза и политолога Дэвида Аптера была создана Комиссия по сравнительному изучению новых наций. В нее и был приглашен Клиффорд Гирц. Отмечая тремя десятилетиями позже, что комиссия во многом была продуктом времени, т.к. возникла на волне общего интереса к изменившемуся после недавней войны миропорядку, Гирц тем не менее говорил, что в интеллектуальной атмосфере комиссии всегда царило необычное чувство новизны и самое искреннее желание понять находящиеся по ту сторону океана культуры со всеми их проблемами. Работая в комиссии, Гирц также вовлекся в активное сотрудничество и с университетской кафедрой антропологии. В 1960-х гг. чикагская кафедра была, пожалуй, самой свободомыслящей из всех кафедр антропологии в США. И мея замечательное старшее поколение (Фред Эгган, Милтон Син-гер, Сол Такс и др.) и не менее замечательное молодое (Том Фоллерс, Дэвид Шнейдер, Мэннинг Нэш и др.), кафедра функционировала в полном смысле слова как генератор свежих идей. Гирц позже вспоминал, что нигде более не встречал группы антропологов старшего поколения настолько открытой и доброжелательно настроенной по отношению к младшим коллегам. Именно здесь, в кафедральных дискуссиях, Гирц начнет развивать концепции, которые первоначально будут окрещены «символической антропологией», а впоследствии приобретут название «интерпретативного» подхода. Гирц всегда отзывался об опыте, приобретенном им в Чикаго, как о чрезвычайно важном и незаменимом.

В 1970 г . Гирц принял приглашение возглавить новообразованную Школу социальных наук в Принстонском институте высших исследований. В этом уникальном исследовательском институте, деятельность которого связана с плеядой таких выдающихся мыслителей, как Альберт Эйнштейн, Джордж Кеннан, Джон фон Нейман или Эрвин Панофски, Гирц продолжает работать до сегодняшнего дня. Несколько лет назад он снял с себя полномочия заведующего и официально вышел в отставку, но остается вовлечен в дела Школы как Professor Emeritus , заслуженный профессор. На протяжении своей долгой научной карьеры Гирц удостаивался множества почестей в академических кругах самых различных стран мира. Его чествовали в Японии и Индонезии, приглашали читать юбилейные лекции в Оксфорде и Вене, он является постоянным членом Американской академии наук и искусств, членом-корреспондентом Британской академии наук и почетным членом Королевского антропологического института Великобритании и Ирландии.

* * *

Как уже было сказано, Клиффорд Гирц начинал свою этнографическую деятельность в 1950-х гг. в Индонезии — стране, только что добившейся независимости и впоследствии ставшей одним из классических объектов американской антропологии. Полевые сезоны Гирца на Яве в 1952—1954 гг. и на Бали в 1957—1958 гг. были лишь звеньями общей национальной программы по изучению экономики, социологии и культуры развивающихся стран. Около пятидесяти новых государств возникло на карте мира в процессе послевоенного крушения европейской колониальной системы, мир был опять незнаком, и Америка оптимистично смотрела на перспективы международного знакомства по новым правилам. Проекты щедро спонсировались. Полевые исследования, в которые отправился Гирц, были частью одного из таких проектов, совместно организованного Гарвардским университетом, Массачусетским институтом технологии и Университетом Гаджа Мада в Джокьякарте. В общественных науках США 1950-х гг. наблюдался повышенный интерес к социологии еще и в связи с тем, что только что появилась на свет «глобальная» социологическая теория Толкотта Парсонса. Учитывая, что Парсонс был одним из университетских учителей Гирца, можно вполне понять его влияние на ранние взгляды начинающего антрополога. Традиции парсонсовской и веберовской социологии (Парсонс первым перевел «Протестантскую этику...» Вебера на английский язык и взял на вооружение многие из его идей) определили круг первоначальных взглядов и задач Гирца, с которыми он прибыл в 1952 г . в поле. Первые его исследования на Яве, посвященные в основном религии, аграрным отношениям и процессу социальных изменений и освещенные в его монографиях начала 1960-х гг. («Религия Явы», «Аграрная инволюция», «Социальная история индонезийского города» и др. 1 ), представляют собой фундаментальные этнографические описания, выдержанные именно в рамках воспринятой им университетской традиции. Большинство работ Гирца этого периода не носят теоретического характера; это скорее эмпирические исследования, которые станут базой для последующих теоретических обобщений, что в целом характеризует исследовательскую позицию ученого и демонстрирует его последовательно отстаиваемое правило: двигаться от факта к обобщению (или, как, пожалуй, более осторожно сказал бы сам Гирц, от интерпретации первого порядка, связанной с осмыслением материала в микроэтнографической среде, к интерпретации второго порядка, связанной с переводом личного опыта на язык научного дискурса).

Основная масса собственно теоретических выводов Гирца сконцентрирована не столько в его монографиях, сколько в статьях, по большей части собранных в двух сборниках, вышедших с десятилетним промежутком: «Интерпретация культур» (1973) и «Локальное знание» (1983). Сборник «Интерпретация культур» задуман самим Гирцем с целью показать свое собственное движение от ранних исследований к идее интерпретации; по этим статьям можно проследить, влияние каких теорий претерпела концепция ученого в своем становлении. Можно выделить, по крайней мере условно, четыре такие теории: социология Толкотта Парсонса, тесно связанная с социологией Макса Вебера; аналитическая философия языка Людвига Витгенштейна и Гилберта Райла; идеи герменевтики (в частности, Вильгельма Дильтея и Поля Рикёра); символическая философия Сьюзен Лангер и известного в Америке литературоведа, философа и публициста Кеннета Бёрка.

Первые три указанные философские традиции достаточно отчетливо совпадают с последовательно сменяемыми взглядами Гирца на социальную жизнь и на культуру: это его первоначальные поиски культуры как социального действия, обладающего ценностной ориентацией, последующее понимание культуры как серии играемых на разных уровнях игр и, наконец, понимание культуры как текста. Что касается философии (или, правильнее было бы сказать, социологии) символа, то, видоизменяясь в некоторых моментах, она присутствует на каждом этапе исследований Гирца, начиная с самых ранних. Например, изучая религию Явы, Гирц описывает ее как символически действующий механизм, отражающий экономические и политические изменения в обществе, а возрождение культуры в расстроенной, послереволюционной Индонезии, по его мнению, во многом происходит посредством воздействия религиозных стимулов. Таким образом, по Гирцу, функция символа (в данном случае, сакрального) - давать людям мотивировки: символ способствует формированию круга приоритетных ценностей, которые могут определять и вести социальное действие. Парсоновские символические механизмы мотивации и веберовское ценностно ориентированное действие — идеи, лежащие в основе первых, так сказать «программных», исследований Гирца. Уже в этих работах Гирц отверг традиционное для последователей антропологической школы Франца Боаса толкование культуры как некой цельной, установленной модели (пресловутое « pattern of culture ») и воспринял более динамичное понимание культуры, основывающееся на понятии социального действия.

Символические механизмы культуры могут быть различными. На одном уровне с религией, например, действует идеология. Гирц называет идеологию метафорой реальности. Он рассуждает о том, как Сукарно в своей политике, чтобы вовлечь людей в процесс общественного строительства, намеренно превращает положения идеологии в ряд общезначимых символов. Особенности культуры, старается показать антрополог, могут заключаться в особенностях использования людьми символов. В таком рассуждении о культуре Гирцем намечен перспективный отход и от структуралистских теорий. Гирц продолжает настаивать на прочной и обязательной связи символа с социальным действием, тогда как в трактовках структуралистов, так же как и сторонников когнитивной антропологии на американском континенте, символические формы по преимуществу рассматривались вне социального действия, в сфере, так сказать, их собственного бытия. Источник влияний тут, очевидно, за пределами антропологии -в частности, в философии Лангер и Бёрка, утверждавших, что символичен не столько человек, сколько его творчество; а также в социологии Парсонса, указывавшего на то, что мотивации людей всегда оказываются символически опосредствованными.

Наряду с идеями Лангер и Бёрка Гирцем переосмысливались и положения философских исследований Витгенштейна, к которым антрополог активно обращался и в своих ранних, и в последующих трудах. Одно из важнейших положений, извлеченных из творчества Витгенштейна, заключалось в том, что ментальные явления, будучи скрыты сами по себе, тем не менее носят общественный характер и их можно наблюдать в сфере человеческих действий и человеческого общения. Витгенштейн в своей аналитической философии рассматривал языковое общение как систему, символически конструируемую через действие языковых игр, которые именно в своем действующем многообразии создают язык как организм. Эта мысль была использована Гирцем применительно к объекту антропологического исследования — к культуре. Он попытался представить культуру не как социальное действие вообще, а как систему, которая конституируется благодаря сочетанию и взаимосвязи многочисленных частных «действий», проигрываемых в обществе на всех уровнях. В русле подобного подхода им был написан ряд очерков, в частности «Личность, время и поведение на Бали». Культура функционирует и движется, пишет Гирц в этом очерке, «в некотором роде как осьминог: не вся сразу одним согласованным усилием частей, не грандиозным единым действием целого, а посредством несвязанных движений то одной части, то другой, потом третьей, неким образом создающих направленное перемещение» 2 . Внимание ученого сосредоточилось на исследовании ролевого значения отдельных актов поведения и явлений общественной жизни, на поисках их практического смысла, и в значительной мере его подход приобрел черты феноменологизма. Гирц ценил исследования феноменологов, в частности Альфреда Шюца, за их пристальный интерес к сиюминутным деталям, составляющим ткань общественной жизни. Но вместе с тем в своей собственной работе он углубился в поиск различий между, казалось бы, одинаковыми явлениями в разных культурах (за отсутствие интереса к культурным различиям и представление об универсальном, «чисто» действующем субъекте Гирц позже критиковал последователей феноменологической теории). Антрополог не мог не прийти к выводу, что субъект и его движения внутри общественно-значимого мира в разных культурах необходимо обретают вариативные черты.

С ростом полевого и научного опыта Гирца (в арсенале его исследований оказался почти двухлетний сезон на Яве, полевой сезон на Бали и третий сезон — в Марокко) данное заключение становилось для него все более очевидным. Это отталкивало его от социологии Парсонса, рассматривавшего культуру преимущественно с точки зрения социального действия, обладающего заданной ценностной ориентацией. В поисках единых закономерностей для культур Явы, Бали и Марокко Гирцу все ближе становится мысль, что, скорее, не социальное действие однобоко определяет культуру, а, наоборот, культура является определяющим условием и тем изменчивым ландшафтом, на котором социальное действие протекает. При таком понимании открываются пути объяснения того факта, что явления одного функционального порядка приобретают в разных культурах разные формы. При этом сама культура представляет собой не пассивный фон, а активный контекст, который вмешивается в социальное действие и даже, более того, находит через него свое выражение. Если функциональные узлы, присутствующие в абстрактном, обезличенном социальном действии, везде принципиально одинаковы, то, наполняясь связью с культурой, они обретают собственные характерные формы. Следовательно, ключ к культуре лежит в реконструкции связей социального действия с его контекстом, и проблема этих связей есть вопрос «не социальной механики, но социальной семантики».

Как окунуться в семантическую глубину явления и реконструировать данные скрытые связи — вопрос, который еще теснее сблизил Гирца с герменевтикой. К его раскрытию ученый подошел, в частности, в своих очерках начала 1970-х гг. «Глубокая игра: заметки о петушиных боях у балийцев» (1972) и «Насыщенное описание: в поисках интерпретативной теории культуры» (1973), где изложил ряд основных идей собственной антропологической концепции. Очерки существенно дополняют друг друга и содержат общие проблемы, на рассмотрении которых следует кратко остановиться.

Проблема понимания. Подход к ней иллюстрируется примером, заимствованным у Райла. Два мальчика одновременно моргают правым глазом. Но у одного это физиологическое моргание, а у другого умышленное подмигивание. С точки зрения чисто феноменалистического наблюдения, оба делают одно и то же. В действительности же, первый только сжал веки и моргнул, не привлекая ничьего внимания, в то время как второй находился в процессе общения и поступил: а) умышленно, б) обращаясь конкретно к кому-то, в) неся определенный смысл, г) согласно установленному коду и т. д. Его действие привлекло соответствующее внимание и было воспринято теми участниками социального разговора, которым был известен код. Сторонний наблюдатель, не знающий кода, неизбежно интерпретировал бы действие второго мальчика без связи с его реальным содержанием, или же вообще не заметил бы это действие. Антрополог в подобной ситуации должен вычленить качественное содержание действия. Гирц в общем и целом принимал мысль Боаса о том, что поступки и эмоциональные реакции человека детерминированы его культурным окружением. Но если последователи Боаса традиционно полагали, что проблему понимания можно решить посредством сопереживания, или эмпатии, Гирц считал, что приблизиться к пониманию культуры можно, лишь проникнув в ее «образную вселенную», нащупав почву, найдя общий язык с ее членами. Ведь попадая в чужую культуру, антрополог не может достичь ее понимания за полевой срок, даже предварительно изучив ее язык и прочитав о ней в книгах, потому что он мало знаком с «образной вселенной», внутри которой поступки людей являются знаками. Сопереживание и личная интуиция в таком проникновении имеют немаловажное значение, но решающая роль при этом принадлежит диалогу. Именно через диалог участники социального разговора приходят к взаимопониманию. Достижение этого взаимопонимания, нахождение общего языка, «нащупывание общей почвы» (умение отличать подмигивание от моргания), по Гирцу, есть то, в чем этнографическое исследование состоит как личный опыт. Попытка же сформулировать саму основу, на которой отыскивается общий язык, т. е. становится возможным оперирование в «образной вселенной» культуры, есть то, что составляет антропологическую работу. Понять культуру полностью антропологу не то чтобы невозможно, но для этого потребовалось бы целиком погрузиться в ее знаковый мир и, собственно, стать ее членом. Однако, говорит Гирц, мы не стремимся стать местными жителями или подражать им. Цель антропологии — расширение границ общечеловеческого разговора (и это не единственная цель антропологии, так же как и не цель антропологии только: по Гирцу, это цель любого познания, так как в любом познании необходимо присутствует семиотический аспект культуры).

Проблема текста. Если антрополог, как мы уже выяснили, в самый момент участия в разговоре с культурой вовлечен в процесс понимания и интерпретации события, то, очевидно, в более поздний момент оформления научной концепции и теоретической работы он вовлекается в процесс интерпретации своего личного опыта. Такая интерпретативная деятельность в двух аспектах или двух приближениях, по Гирцу, является безусловной характеристикой антропологической работы. При этом если объектом первой интерпретации является реально происходящее, то вторая имеет дело с массой записей и воспоминаний о том, что произошло. Объект второй интерпретации — текст, уже относительно независимый от реально происшедшего и относительно самостоятельный как поле поиска ученого - в том смысле, что ученый может найти в нем больше (или меньше) того, что имело место в действительности. Этнограф, говорит Гирц, записывает социальный разговор. Поступая таким образом, он превращает его из события, которое существует только в момент своего свершения, в некий отчет, который существует в его записях и к которому можно обратиться заново. Благодаря чему, добавляет Гирц, то, что было сказано в разговоре, сохраняется для исследователя. «"Кула" исчезла или видоизменилась, но "Аргонавты Западной части Тихого океана", - с оттенком легкой иронии пишет Гирц, имея в виду нашумевшую в свое время монографию Малиновского, - к лучшему ли, к худшему ли -останутся» 3 .

Общая идея такой трансформации исторического источника была подсказана Гирцу как работами Бёрка, так и герменевтической философией. Поль Рикёр, в частности, анализировал и выделял в качестве особой единицы так называемое «сказанное» (или «произнесенное») в социальном разговоре. Рикёр обращал внимание на то, что по этой единице мы воссоздаем образ сказавшего, мало считаясь с тем, что «сказанное» всегда приобретает относительно независимый статус от того, кто сказал. В историческом познании это проявляется в нашей склонности придавать событиям иной смысл и значение, нежели они имели на самом деле и нежели они представлялись участникам событий. Причина и фундаментальная основа этого не в чрезмерной субъективности исследователя, а в том, что человеческое действие никогда не бывает обособленным — оно всегда социально. Будучи совершен, поступок человека входит в социальную сферу и продолжает существовать там уже независимо от воли самого человека. Тексты также вступают в социальное обращение. Из этого неизбежно рождается гипостазирование истории, но оно само по себе объективно, раз «человеческое действие, будучи записанным в архивах истории, становится социальным действием» 4 .

Эти идеи были легко восприняты Гирцем не только потому, что он, как уже отмечалось, и сам сблизился с герменевтикой в своих исследованиях (об этом сближении, впрочем, можно говорить лишь в условном смысле, как мы заметим далее), но, несомненно, потому, что Гирцу как ученому, воспитанному в школе Парсонса, не могло не импонировать обоснование Рикёром социальности человеческого действия. Хотя сам Гирц и отказался от идеи, что социальное действие прямо и непосредственно определяет культурную форму, он тем не менее никогда не открещивался от самого этого понятия как от базовой категории, лежащей в основе теории развития и функционирования общества.

Анализ «сказанного», или «текста», в качестве опорного элемента общего культурного анализа осуществляется Гирцем в очерке «Глубокая игра: заметки о петушиных боях у ба-лийцев» - несомненно, одном из наиболее часто упоминаемых и цитируемых. Петушиный бой, пользующийся огромной популярностью на Бали и неоднократно привлекавший внимание этнографов, в трактовке Гирца предстает не просто как элемент материальной и духовной жизни балийцев, обусловленный наличием петухов и свободного времени, а как сложное общественное явление, вписанное в семиотический культурный контекст и находящее свое выражение в самых различных сферах: от домашних занятий до социальной стратификации общества. Гирц понимает петушиный бой не как однозначное «моргание», а как многозначное «подмигивание» и делает попытку выяснить, что это «подмигивание» говорит на языке культуры людям, принадлежащим данной культуре. Гирц утверждает, что через петушиный бой балиец видит себя и свою культуру как через стекло или призму, т. е. не с позиции медленно постигаемого житейского опыта, а в преломленном, сжатом, сконцентрированном образе (какой европеец, например, получает о своей культуре из книг). В петушином бое перекрещиваются почти все общественные отношения: социальные статусы владельцев петухов, состоятельность, гордость за родственников или жителей своей деревни, личное мужество и смелость и т. д. Петушиный бой, по Гирцу, — это умышленная «симуляция социальной матрицы», в нем находит выражение необходимость реагирования на существующий общественный антагонизм. Именно реагирования, театрального отражения — ибо реальных общественных изменений игра, казалось бы, не производит. «Люди аллегорически унижают друг друга, — пишет Гирц, — и аллегорически терпят унижение друг от друга день за днем, тихо радуясь, в случае если побеждают, и сокрушаясь лишь чуть-чуть заметнее, — если нет. Но в действительности ничей статус не меняется» 5 . Предназначение петушиного боя — в каком-то смысле показывать и учить, как это делает книга, на метафорическом материале. «Образ, фикция, модель, метафора — петушиный бой есть средство выражения; его функция — не утихомиривать общественные страсти и не разжигать их (хотя, в своем качестве игры с огнем, он понемногу делает и то и другое), но посредством перьев, крови, толпы и денег изображать их». 6 Как в книге, в петушином бое каждый балиец находит нечто свое, присущее его личной жизни, его деревне, его общественному статусу — т. е. через одно и то же «стекло» культура воспринимается каждым человеком субъективно. «Кровавое побоище на ринге, — замечает Гирц, — это изображение не того, что буквально происходит между людьми, но (что даже хуже) того, что с определенной точки зрения происходит между ними в их воображении». 7 Под этой «определенной точкой зрения» антрополог, конечно же, подразумевает точку зрения социального статуса — пожалуй, самую острую из проблем, находящих выход в петушином бое; и бой всякий раз показывает, что вопрос о статусе есть вопрос жизни и смерти.

Таким образом, кроме того, что петушиный бой «дает ме-тасоциальный комментарий» распределения людей по фиксированным иерархическим рангам, он представляет собой своего рода «учебник», значащий культурный текст - участие в спектакле боя означает прочтение балийцами опыта ба-лийцев, историю, которую они рассказывают сами о себе. Игра собирает в фокус разрозненный опыт ежедневной жизни, создавая типическое или, как называет его Гирц, парадигматическое человеческое событие, «которое скорее говорит нам не о том, что происходит сейчас, а о том, что происходило бы, если бы жизнь была... искусством и ее можно было так же свободно формировать сообразно нашим чувствам, как писать "Макбета" или "Дэвида Копперфилда"» 8 . Пресловутая «игра» — не просто развлечение; с ней балиец растет, вырастает и, все более глубоко вникая в ее сущность, глубже вникает в сущность своего общественного окружения и собственного «я». Субъективности познающего, по мнению Гирца, в должной мере и не существует, пока она не организована подобным образом: «...формы искусства создают и воссоздают ту самую субъективность, которую они призваны только изображать» 9 . А стало быть, петушиная игра — не просто пассивное отражение существующего, но активный агент в воссоздании существующего и поддержании его.

Обобщая мысли Гирца о значении петушиного боя на Бали, мы можем сказать, что, в сущности, петушиный бой есть театр, институт отображения социальной реальности; но, вместе с тем, он не просто театр, он уже сам тесно вовлечен и включен в эту социальную реальность, он есть также предмет мысли общества (один из предметов, конечно). В каждом обществе можно найти целый ряд культурных институтов, подобных петушиному бою на Бали. Можно проводить массу параллелей. Вероятно, такую же структурно неотъемлемую часть в жизни и мысли бюргерского общества Германии XIX в. занимала музыка. Анализирующий данное общество, скорее всего, заметит, что музыка играет в нем роль не просто развлечения, но наполненного значением социального спектакля. Музыкальное событие в общественной сфере - здесь в полном смысле «парадигматическое» событие, собирающее разрозненный опыт социальной жизни воедино. И кроме всего прочего, а по Гирцу, прежде всего прочего — это семиотически записанный и постоянно записывающийся текст, который свободно читают только внутренние участники культуры (поскольку только им знаком код, язык) и который подлежит субъективной интерпретации каждого члена культуры, не говоря уже об исследователе, который заглядывает в данную культуру, так сказать, «через плечо».

Культура и культурный анализ. Нужно сказать, что культурологией в сугубо теоретическом смысле Гирц почти не занимался — его всегда более интересовала, если так можно сказать, культурология в эмпирическом смысле, на которую он опирался и от которой он шел в своих определениях. Гирца, по его собственному признанию, мало привлекали формальные спекулятивные объяснения и толкования, он всячески подчеркивал значение исследования реальных событий — микроэтнографических фактов, составляющих ткань общественной жизни, — которые, по его глубокому убеждению, являются единственной твердой основой для интерпретаций и выводов. Чтобы лучше понять положения Гирца, касающиеся культуры и культурного анализа, обратимся сначала к его очерку «Насыщенное описание». «Концепция культуры, которой я придерживаюсь, - пишет здесь Гирц, - ...является по существу семиотической. Разделяя точку зрения Макса Ве-бера, согласно которой человек — это животное, висящее на сотканной им самим паутине смыслов, я принимаю культуру за эту паутину, а ее анализ — за дело науки не экспериментальной, занятой выявлением законов, а интерпретативной, занятой поисками значений» 10 . Данное определение, часто цитируемое и часто обсуждаемое, указывает на то, что Гирц становится на позиции Вебера в признании того, что гуманитарные и общественные науки в отличие от естественных имеют иной объект познания и пользуются иным методом исследования. Но именно оно же, рассмотренное в свете положения Гирца о вторичной интерпретации личного опыта в антропологическом познании и его методологической концепции культуры как текста, дает основание некоторым ученым говорить о сближении позиции антрополога с позицией Дильтея и считать его подход своего рода герменевтическим. О таком сближении говорить, конечно же, можно. Определенные параллели налицо. Однако считать подход Гирца собственно «герменевтическим» можно лишь с большой долей условности (сам Гирц в данном ярлыке не видит надобности); ибо, при наличии ряда внешних сходств в терминологии и отдельных теоретических допущениях, подход Гирца к анализу культуры обнаруживает целый ряд сторон, не согласующихся с тем, что можно было бы строго назвать герменевтической моделью. В частности, концепция «текста» играет в общей схеме Гирца лишь роль методологического приема, облегчающего задачу понимания культуры; и, что еще более важно, ни эмпатия, ни текстовая экзегеза, по Гирцу, не могут обеспечить какое-либо приемлемое решение этой задачи. Основная роль в ее решении, как уже было указано, принадлежит процессу диалога; а следовательно, упор опять и опять делается на элемент социального действия — на тот аспект, который со второй половины XX в. начинает все чаще появляться в общественных и гуманитарных науках (социологии, психологии, лингвистике) и обозначаться термином action .

Культура, согласно Гирцу, есть знаковая система, но знаки эти и производит, и читает сам человек. Они не существуют вне его деятельности. Анализ знаков - в любом случае анализ человеческого действия и человеческого восприятия, но, во-первых, это не экспериментальный, а понимающий, интерпретирующий анализ; а во-вторых, это анализ не односторонний (т.е. подобный экзегезе или процессу расшифровывания немого текста), но анализ диалогического характера, где в раскрытии истины участвуют как субъект, так и объект познания. Знание о культурах всегда является результатом определенного межкультурного консенсуса. Это первая и важнейшая особенность культурного анализа. (Именно на ней и покоится то самое, что в антропологии часто именуется либерально-релятивистской позицией.)

Вторая особенность заключается в том, что, анализируя культуру на уровне полевого опыта, антрополог участвует в социальном разговоре, записывая «сказанное» в нем в текст своих этнографических дневников. Но, как подметил культуролог Джеймс Клиффорд, «текст, в отличие от разговора, может путешествовать». Текст, уже независимо от записавшего, может вводиться в социальное обращение в разных концах света и в разных культурах, и, таким образом, возникает опасность либо ухода от первоначального значения, либо ненужного преувеличения. В связи с этим прямая задача антрополога как интерпретатора — спасти «сказанное» в разговоре, постараться не допустить потери первоначального значения и закрепить его в четких, вдумчивых понятиях.

К данной задаче вплотную примыкает другая, уже отмеченная ранее, — не отдаляться от фактов и избегать построения чисто интуитивных теоретических концепций культуры. Несмотря на то, что исследователь никогда не подходит к работе полностью свободным от убеждений, т. е. без первоначально принятой теории и первоначально усвоенных мнений об изучаемом объекте, тем не менее его обязанность — прислушиваться к многообразию фактов, а не сводить все наблюдаемое к какой-либо интересной теоретической установке. Игнорирование этого правила, полагает Гирц, всегда уводило от верного понимания культуры и нередко порождало крайности - таковы представление о ней как о суперорганической реальности и грубо бихевиористское сведение культуры к явлениям, наблюдаемым, фактически, в одной общественной группе. Но «главным источником теоретической неразберихи в современной антропологии, — добавляет ученый, — является концепция, возникшая в ответ на них (на первые две. — А.Е.) и как раз теперь очень широко распространившаяся; в ней утверждается (цитирую Уорда Гудинафа, возможно, ее главного глашатая), что "культура находится в умах и сердцах людей"» 11 . Здесь Гирц подразумевает, конечно же, течение когнитивной антропологии, изучающее культуру формальными методами математики и логики. Строго относится Гирц и к характеристике культуры как сугубо символической системы, организованной вокруг ряда стержневых символов. Он не устает напоминать, что необходимо надлежащим образом относиться к социальному поведению, так как только через него неживые символические коды находят свое актуализированное выражение. Из всех существующих символических теорий, замечает Гирц, ни одна не отвечает последнему требованию. Даже структурализм Леви-Строса, который мог бы казаться исключением, на самом деле отстраняет символы от человека и рассматривает их как шифры, которые надо разгадать. Леви-Строс, указывает Гирц, «не стремится понять, как символические формы функционируют в конкретных ситуациях, чтобы организовать восприятие (значения, эмоции, понятия, отношения), он стремится понять их, исходя из их внутренней структуры, независимой от сюжета, от других предметов, от контекста» 12 . Надо добавить, что по этой же причине Гирц чаще обращается к философии не Эрнста Касси-рера (или неокантианства вообще), а его ученицы Сьюзен Лангер, либо Кеннета Бёрка, которые заговорили не о символичности жизни как таковой, а о символичности социального действия.

Укажем теперь на еще одно фундаментальное свойство культурного анализа у Гирца. Данному анализу всегда присуща неполнота. «И, что еще хуже, — удивляется Гирц, — чем глубже он уходит, тем менее полным он предстает. Странная это наука, где... сделать какие-либо выводы из материала, имеющегося под рукой, — значит лишь усилить подозрение, как ваше собственное, так и других, что вы его не совсем правильно поняли». «Эту проблему можно обойти разными способами, — продолжает ученый, — подменять культуру фольклором и собирать его; подменять ее характеристиками и подсчитывать их; подменять ее институтами и классифицировать их; подменять ее структурами и играть с ними. Но все это попытки обойти проблему» 13 . Отворачиваться от неполноты культурного анализа и претендовать на всеохватность, по мнению Гирца, — значит с самого начала загнать себя в тупик субъективности. Гирц признается, что ни в одном своем исследовании он никогда не добирался до самого дна, как ему хотелось бы. В связи с этим нужно отметить, что ряд ученых (в частности, тот же Джеймс Клиффорд) неудачно упрекали Гирца за однобокое сведение культуры к петушиным боям. На это можно возразить словами самого Гирца: «Петушиный бой — не универсальный ключ к пониманию жизни балийцев, не более чем бой быков у испанцев... Культура народа представляет собой собрание текстов, каждое из которых в свою очередь — тоже собрание, и антрополог пытается их прочесть через плечо того, кому они, собственно, принадлежат» 14 . Своим очерком Гирц дал пример, каким должен быть анализ каждого отдельного явления в культуре. Задача исследователя— отличить «моргание» от «подмигивания», и если это на самом деле многозначительное «подмигивание» — выяснить всю его общественную подоплеку, прочесть его как семиотический текст. На частном примере петушиного боя Гирц показал, что каждый культурный элемент более чем вписан в функциональную поведенческую норму — он органически вплетен в семиотическую ткань культуры, и невозможно вычленить его как некий блок, не задевая других, казалось бы самых отдаленных, связей. «Именно таким образом, — заключает Гирц, — я писал о национализме, насилии, идентичности, природе человека, легитимности, революции, этничности, урбанизации, статусе, смерти, времени и, прежде всего, о конкретных попытках конкретных людей поместить эти явления в некоторого рода понятные, значимые рамки» 15 .

Системный подход и концепция культурных систем. Необ ходимо заметить, что в «сведении культуры к петушиным боям» (либо, в еще более распространенном варианте, «сведении культуры к тексту») состоял самый распространенный и, пожалуй, самый неинтересный аргумент, высказывавшийся в одно время в обоснование критики (а порой и в поддержку) концепции Гирца. К счастью, аргументация подобного рода уже давно исчезла со страниц англоязычной антропологической литературы. Хотелось бы, чтобы она не повторялась и в русскоязычной этнографической литературе. Весьма любопытно, что в большинстве случаев критики в своих выводах исходили исключительно из первой и последней глав книги (т. е. из очерков «Насыщенное описание» и «Глубокая игра»), не обращая должного внимания на 13 глав посередине, не говоря уже о прочих статьях и монографиях антрополога. Надо признать, что очерки «Насыщенное описание» и «Глубокая игра» действительно написаны увлекательным стилем, создающим обманчивое впечатление, что они суммируют положения и сущность всей концепции Гирца. Тем не менее Гирц сам предупреждал в предисловии к «Интерпретации культур», что, хоть книга и составлена из отдельных статей, на нее все же следует смотреть как на более или менее цельный труд по теории культуры, изложенный на ряде конкретных примеров и связанный общей линией аргументации.

Безусловно, Гирц не отождествлял реальную культуру с текстом. Текст в его построениях, как уже упоминалось, был лишь методологической абстракцией, инструментом, взятым на вооружение, чтобы облегчить анализ сложного значащего мира культуры — той «образной вселенной», внутри которой, по словам Гирца, поступки людей являются знаками. Антрополог не раз пояснял, что текст должен восприниматься не как некий символический нимб, статично зависший над социумом, а как динамичная информативная структура, активно функционирующая внутри социума. Критики, упрекавшие Гирца в статичности текстовой модели, традиционно оставляли без внимания и идею непосредственной связи текста культуры с социальным действием. Известный этнограф Роджер Кисинг, к примеру, в жарких дискуссиях 1980-х гг. заявлял, что концепция текста стирает или нивелирует реально существующие идеологические отношения в обществе и, разбирая тот же самый очерк о петушиных боях, говорил, что Гирц «по большей части молчит о той роли, посредством которой культурные значения поддерживают власть и привилегии» 16 . Между тем, критикуя отдельно взятый короткий очерк, Кисинг не счел нужным заметить, что именно этому вопросу была посвящена более полная монография Гирца («Негара») о политическом устройстве государства на Бали XIX в. То, что не заметили этнографы, впрочем, заметили внимательные историки. Рональд Уолтерс, в частности, указывал, что концептуальная схема Гирца открывает совершенно неожиданные точки зрения как раз на проблемы идеологических отношений, власти и классовой борьбы. (Надо отметить, что историки вообще извлекли много ценного и полезного из трудов Гирца.)

В дискуссиях, развернувшихся вокруг текстовой модели культуры в 1980-х гг., упущенным, как правило, оказывалось еще одно: системный подход Гирца к феномену культуры. Унаследованный в обших чертах от Парсонса, но во многом переработанный и приведенный Гирцем в гораздо менее догматическую форму, данный подход присутствовал практически во всех трудах антрополога, посвященных анализу культуры. Следует сразу оговориться и заметить, что в творчестве Гирца нет ни какой-либо отдельной статьи, ни какой-либо книги, где можно было бы найти исчерпывающие формулировки по поводу того, что такое системный подход к культуре. Характерно, что большинство методологических установок и концепций Гирца вообще нигде не сформулировано «единожды». Антрополог намечал их в одних работах, развивал в других, возвращался к ним и корректировал в третьих. Именно поэтому построение каких-либо категорических выводов о его теории на основании одной или двух статей представляется не совсем серьезным занятием.

В самом деле, даже часто цитируемое определение культуры как «паутины смыслов» и ее анализа как дела «не экспериментальной, но интерпретативной науки в поисках значения» не исчерпывает сути подхода Гирца к исследованию феномена культуры. Системный подход подразумевает рассмотрение культуры как комплексного явления с целого ряда взаимодополняющих точек зрения. Сегодня, когда войны между физиками и лириками несколько поутихли, сменившись периодом уступок и компромиссов, многие ученые становятся на точку зрения, что любая наука, естественная или гуманитарная, является, с одной стороны, экспериментальной, опытной, а с другой — интерпретирующей. Исследователь всегда стремится к открытию глубинных смысловых структур и закономерностей, и Гирц, несомненно, тоже стремится к обнаружению таких глубинных пластов, поскольку не довольствуется классификацией поверхностных явлений и любит повторять за Генри Торо, что не стоит объезжать вокруг света, чтобы пересчитать кошек в Занзибаре. Подход Гирца, если кратко переформулировать его, интерпретативен в поисках значения и экспериментален в поисках того механизма, который делает это значение возможным. Две стороны его антропологического подхода к культуре хорошо проявляются в статьях «Влияние концепции культуры на концепцию человека» и «Развитие культуры и эволюция разума». Суть одной стороны, говорит Гирц, «заключается в том, что культуру лучше рассматривать не как комплексы конкретных моделей поведения — обычаев, традиций, практик, совокупностей привычек, — как это в общем и целом было принято до сих пор делать, а как набор контрольных механизмов — планов, рецептов, правил, инструкций (того, что в компьютерной инженерии называют «программами»), - управляющих поведением». Суть другой стороны «заключается в том, что человек — это животное, наиболее безнадежно зависящее от таких вне-генетических контрольных механизмов, от таких культурных программ, в деле упорядочения своего поведения» 17 .

Сочетание данных сторон в любом серьезном подходе к исследованию культуры необходимо, т.к. сегодняшнее развитие молекулярной генетики, биологии, неврологии, кибернетики и других областей знания, рассуждает Гирц, обеспечивает с каждым днем множество новых и невостребованных данных, которые так и останутся невостребованными, если продолжать искать культуру в одних сходствах или различиях между поведенческими моделями или социальными институтами. Традиционные категории антропологического анализа, такие как «родство», «брак» и т. д., уже Альфред Крёбер, «декан» американской антропологии, назвал «псевдоуниверсалиями», признав, что последние — вовсе не то, в чем коренится единство всех людей. Единство коренится в том механизме, который повсеместно делает возможным оформление этих институтов в их разных вариантах. Поиск этого механизма требует сочетания двух подходов: «интраспецифи-ческого» и «сравнительно-биологического», как их на свой лад называл Крёбер' 8 .

Следуя данной исследовательской линии, Гирц заостряет внимание на проблеме эволюции человека и его мышления. Рассматривая механику адаптации человека к экологическим условиям, он становится на точку зрения (достаточно нетрадиционную для направления экологической антропологии в 1960-х гг.), что самым неожиданным экологическим условием для индивида в ранних группах гоминид стало само пребывание в обществе. Адаптация к этому специфическому роду окружающей среды, к «людям», замечает Гирц, требует принципиально иных приспособленческих механизмов: социализирующих, коммуникативных, социокультурных. Именно данный тип адаптивных процессов, скорее всего, повел к тому, что постепенно биологическая эволюция человека сконцентрировалась в основном на эволюции нервной системы, которая и выступает как опосредствующее звено между индивидом и социумом. В нервной системе человека усиленно развились свойства «выражения—восприятия». Заметно повысилась и общая операциональность системы. Но вместе с тем у человека существенно уменьшилась функциональная самодостаточность нервной системы. Работа человеческого мозга, пишет Гирц, стала совершенно зависимой от культурных ресурсов, и, следовательно, в этих ресурсах необходимо видеть не придатки, а составную часть умственной деятельности". Человек навсегда остался незаконченным животным — эту незаконченность восполняет культура. И человек дополняется не абстрактной культурой, а ее очень специфической формой: «добуанской или яванской, хопи или итальянской, культурой высших классов или низших, академической или коммерческой» 20 .

Данное рассуждение указывает, в частности, на то, что Гирц не связывает культуру исключительно с «этническим» или «национальным» аспектом. В этом проступает еще одна характерная черта системного подхода (и вообще социологизма), унаследованного антропологом от традиций Гарвардской кафедры социальных отношений. В противовес антропологической традиции последователей Боаса, предпочитавших говорить о своего рода цельных моделях культуры, Гирц с самого начала стал опираться на идеи социологической схемы Парсонса, один из многообразных постулатов которой может быть кратко выражен следующим образом: все общества, даже самые простейшие, внутренне дифференцированы; индивиды, являющиеся членами общества, в то же время являются членами множества коллективных субобщностей (этнические группы, родственные, религиозные, профессиональные и др.); ни один индивид не является членом только одной субобщности, но входит в некоторое их множество; существуют субобщности, которые пересекают границы двух или более обществ 21 .

Макротеория Парсонса, взятая в целом, была, конечно же, чрезвычайно громоздкой, и не успели закончиться 1960-е гг., как она стала терять позиции, подвергнувшись сильной критике за чрезмерную функциональную детерминированность. Марвин Харрис (антрополог-материалист, сам не чуждый детерминистских настроений) объявил теорию Парсонса догматической и идеалистической. Среди антропологов, как замечали впоследствии некоторые ученые, только Клиффорд Гирц и Дэвид Шнейдер сумели взять перспективные положения теории Парсонса и отсечь от нее все то, что делало анализ концептуально усложненным и методологически трудновыполнимым.

Гирц положил вышеприведенный постулат Парсонса (в числе некоторых других) в основу культурно-антропологического анализа. Отказавшись от анализа культуры как неделимой и статичной модели, он стал развивать концепцию динамичных и взаимопроникающих культурных систем. В каждом обществе, согласно концепции Гирца, сфера культуры состоит из целого ряда культурных систем, число которых тем больше, чем сложнее и дифференцированнее общество. Конкретный состав таких систем варьируется от общества к обществу. Но наблюдаются более или менее типичный набор культурных систем, а также связей между ними, которые повторяются в большинстве обществ. Данные культурные системы — это, например, религия, идеология, политика, наука, искусство. В простейшем обществе, где культурные системы слабо дифференцированы, они являются более всеохватывающими по характеру. Инициационные ритуалы австралийцев, комплексная мифология маори, шаманизм эскимосов фундаментальным образом суммируют все, что народ знает о жизни. В сложных обществах, где наблюдается усложнение структуры, дифференциации и взаимодействия культурных систем, последние становятся менее всеохватывающими и менее самодостаточными. Ни одна из них, взятая в отдельности, уже не может организовать опыт человека достаточным образом, т. е. так, чтобы обеспечить нормальное существование индивида в социуме.

В очерках «Религия как культурная система» и «"Внутреннее обращение" на современном Бали» Гирц анализирует организующий характер религии как культурной системы. Роль идеологии и политики как исключительно важных в современном обществе культурных систем разбирается в статьях «Идеология как культурная система» и «Политика смысла». Об искусстве как о культурной системе Гирц говорит в очерке «Искусство как культурная система», помещенном в сборнике «Локальное знание», а также других статьях. Ссылаясь на наблюдения Пола Радина в своем очерке «Этос, картина мира и анализ священных символов», Гирц, к примеру, рассуждает о том, как форма круга организует опыт индейцев оглала, и сопоставляет эти наблюдения с собственным анализом роли театра теней на Яве. Театр теней, ваянг, говорит Гирц, учит не непосредственно, а интуитивно — он символизирует насущные проблемы миропорядка на метафорическом материале Махабхараты. Обычный посетитель представления в театре теней не задается целью интерпретации его смысла. Обычный индеец оглала, подобно этому, не задается целью интерпретации смысла формы круга. «И все-таки, - пишет Гирц, — тем же самым образом, каким круг организует жизненный опыт оглала — независимо от того, способен ли каждый индеец разъяснить его значение и проявляет ли он к этому вообще какой-то интерес, - таким же образом священные символы ваянга (музыка, действующие лица, само действие) придают форму обыденному опыту яванцев» 22 .

Получая организующие импульсы от разных культурных систем, человек включает их в свое нормативное видение мира и в свое нормальное, обычное поведение в нем. Иными словами, каждый из нас на протяжении своей жизни постепенно переводит все, полученное от культурных систем, в картину своего внутреннего опыта, в картину субъективной ежедневной реальности, которая таким образом сама становится важнейшей культурной системой, на языке которой мы можем формулировать наши мысли и объяснять свои поступки и настроения, а также поступки и настроения других людей. Эта культурная система специфична и отличается от других. Все остальные системы (религия, идеология, наука, искусство и др.) в известной мере являются попытками выйти за пределы «внутреннего», общепринятого понимания мира и реальности. В жизни каждого человека с настойчивой периодичностью наступают моменты, когда ежедневная картина реальности начинает казаться неадекватной и неверной. Тогда человек, сознательно или несознательно, начинает исправлять общепринятые понятия понятиями, получаемыми из «трансцендентных» (по сравнению с «ежедневной реальностью») культурных систем: религии, идеологии, науки, искусства и т. д. Будучи скорректированными, понятия снова незаметно вступают в область ординарного, общепринятого смысла. Весь процесс жизни, таким образом, проходит в дуальном, диалектическом единстве ежедневной реальности и ее культурно преобразованной картины. «Нам приходится жить, — говорит Гирц, — в обоих мирах: в мире ежедневной, ординарной реальности с его ощутимыми несовершенствами и в культурном мире, посредством которого мы стараемся понять и преодолеть эти несовершенства» 23 .

Данный ряд положений интересно соотнести со взглядами Виктора Тэрнера на диалектическое единство ординарного и лиминального порядков. «Ординарная жизнь, - рассуждает Тэрнер, - находится в индикативном (или реальном) наклонении, где мы ожидаем инвариантные взаимодействия причин и результатов, рациональности и общепринятого смысла. Лиминальность же может быть описана как плодоносящий хаос, кладовая возможностей — не беспорядочное скопление, а борьба за новые формы и структуры, процесс созревания, вырабатывания форм, пригодных для постлими-нального существования» 24 . Сходство взглядов Гирца и Тэрнера на генерирующую роль «не-ординарного» порядка социальной жизни и на его промежуточное место в развитии социального действия хорошо видно. Однако Тэрнер, будучи последователем другой антропологической школы, рассматривал процессы под предпочтительным углом зрения «общества» и, опираясь в своих построениях на материалы других народов и других культур, связывал лиминальность с моментом социальной драмы и распада структуры в антиструктуру. Гирц, принимая предпочтительную точку зрения «культуры», не говорил о необходимости драматического момента в генерирующем процессе. По Гирцу, генерирующий процесс происходит постоянно, иногда в драматических коллизиях, иногда в мирно выраженной форме. Процесс своеобразного распада социальной структуры в действительности имеет место (к примеру, в храме, как и на петушином ринге, социальные статусы отодвигаются на задний план), но в сложных обществах он не может быть полным, т. к. в таких обществах социальная структура представляет собой многоуровневый организм, поддерживаемый множеством связующих звеньев. Даже наиболее фундаментальные и масштабные нарушения социального порядка, какие порой происходят в развивающихся и новообразованных государствах, еще не означают полного распада социальных структур, как показывает Гирц.

Культура, подобно этому, отличается относительной стабильностью не потому, что она представляет собой некую целостную неделимую модель, а потому, что она составляется из ряда культурных систем, интегрированных и сцепленных друг с другом большим количеством звеньев. Данные составляющие культурные системы, согласно общей концепции Гирца, могут быть приняты за логическую единицу или удобную отправную точку антропологического анализа культуры. «С социологической точки зрения, — выражает Гирц суть своего подхода в простых словах, — религия интересна не потому, что, как полагает вульгарный позитивизм, она описывает социальный порядок, ...но потому, что, подобно окружающей среде, политике, богатству, юридическим установлениям, личным пристрастиям или чувству прекрасного, она его формирует» 25 .

* * *

На этом хотелось бы отвлечься от анализа многообразных положений, содержащихся в «Интерпретации культур», и сказать несколько слов о том значении, которое деятельность Клиффорда Гирца имела для развития американской антропологии в последней четверти XX в. Значение это, по признанию очень большого числа современных ученых, было и остается исключительно важным. Труды и лекции Гирца дали начало интереснейшему направлению — так называемой «интерпретативной антропологии», представлявшей собой, безусловно, наиболее динамичное и интеллектуально ориентированное течение в антропологическом мире США на протяжении 1980-х и начала 1990-х гг. Гирц бьш одним из тех, кто поднимал концепцию культуры на новый качественный уровень, выводя ее за пределы жестких «парсоновских» рамок и одновременно за пределы той специфической, во многом позитивистской парадигмы, которая доминировала в американской антропологии на протяжении первой половины XX в. Гирц ввел в методологическую область этнографии чрезвычайно важную (хотя и не новую по своей сути) идею диалога как приоритетного инструмента в познании культуры; сегодня эта идея завоевала прочные позиции в либеральном крыле американского научного сообщества. И, надо добавить, не только американского. Гирцу принадлежит, пожалуй, первая в американской антропологии существенная попытка совместить «материальное» и «идеальное» — символические формы с реалиями человеческой жизни. С другой стороны, заслуживает внимания, что в 1960-1970-е гг., т. е. в момент всеобщей «релятивизации», «эмпиризации», углубления в частные проблемы в ущерб научным обобщениям, Гирц сумел прийти к относительно законченной системе, охватывающей массу разноплановых аспектов. Работы Гирца вдохновляют не только антропологов и культурологов. Будучи междисциплинарными по установкам, методам, исследуемому материалу и выводам, они оказывали и продолжают оказывать воздействие практически на все области гуманитарных и социальных наук. Роль творчества Гирца в процессе установления тесного диалога между гуманитарными и социальными науками в США во второй половине XX в. нельзя недооценивать. В конце 1970-х гг., относительно консервативной и идеологически настороженной декады в американской науке, историк Рональд Уолтере отмечал: «Чтение работ Гирца — один из немногих занятий, разделяемых теми учеными, которые редко читают друг друга» 26 . Несколько лет назад антрополог Шерри Ортнер констатировала, что во второй половине XX в. Гирц был одним из немногих ученых, сыгравших первостепенную роль в пересмотре границы между социальными и гуманитарными науками. Подобные признания не единичны — их можно долго продолжать цитировать. Творческое наследие Гирца очень широко и притягивает к себе интерес социологов, политологов, историков, правоведов, культурологов, антропологов, философов и литературоведов. На протяжении своей научной карьеры Гирц работал над проблемами религии и национализма, экологии и экономического развития, искусства и права. В круг его специфических интересов в 1980— 1990-х гг. входила эпистемология социальных и гуманитарных наук, и он посвятил целый ряд статей исследованию познавательных и описательных стратегий в творчестве таких классиков антропологии, как Бронислав Малиновский, Рут Бенедикт или Эдвард Эванс-Причард. Своими последовательно отстаиваемыми либеральными взглядами Гирц заслужил репутацию гуманиста, и о его социальной позиции сегодня нередко говорят как о «необоасовской». (Следует предостеречь читателя и заметить, что под этим не подразумевается воскрешение теоретических моделей боасовской школы. Под этим подразумевается то, что общественнонаучная позиция Гирца, как и позиция Боаса, «отца» американской антропологии, фундаментальным образом опирается на либеральный релятивизм, основанный на сравнительно-историческом знании о культурах.) Наконец, отвлекаясь от всего прочего — вклада в социальную теорию и методологических нововведений, — деятельность Гирца являет замечательный пример повышенной рефлексивности и честности ученого по отношению к тому, что он делает, и к самому себе.

Предлагаемая вниманию читателя «Интерпретация культур» — замечательный труд, уже на протяжении тридцати лет не сходящий с полок книжных магазинов в США, получивший репутацию научной «классики» и находящийся в списке «обязательных» монографий на антропологических, социологических, исторических и философских кафедрах в университетах. Данная книга, одновременно получившая награду Американской социологической ассоциации и награду Американской академии наук и искусств, переводилась на многие языки. Клиффорд Гирц отметил, что ему было очень приятно слышать о том, что книга выходит в русском переводе. Остается лишь пожелать читателю доброго пути. А тому, кому уже представилась возможность познакомиться с книгой в оригинале, — долгих часов интересного переознакомления и вникания в новые культурные смыслы, которые неожиданно приносит с собой каждый перевод.

  1. Geertz С . The Religion of Java. Glencoe, 1960; Он же . Agricultural Involution. Berkeley , 1963; Он же . The Social History of an Indonesian Town . Cambridge (MA), 1965.
  2. Geertz C. The Interpretation of Cultures. N.Y., 1973. P . 408 (Наст. изд. С. 461).
  3. Ibid . P . 20. ( Наст . изд . С . 29).
  4. RicoeurP, Hermeneutics and the Human Sciences. Cambridge , 1981. P. 206.
  5. Geertz С The Interpretation of Cultures. N . Y ., 1973. P . 443. (Наст. изд. С. 503).
  6. Ibid . P . 444. (Наст. изд. С. 504).
  7. Ibid . P . 446. (Наст. изд. С. 506).
  8. Ibid . P . 450. (Наст. изд. С. 510).
  9. Ibid . P . 451. (Наст. изд. С. 511).
  10. Ibid . P . 5. (Наст. изд. С. 11).
  11. Ibid . Р. 11. (Наст. изд. С. 18).
  12. Ibid . P . 449. (Наст. изд. С. 520-521).
  13. Ibid . P . 29. (Наст. изд. С. 38).
  14. Ibid . P . 452. (Наст. изд. С. 511-512).
  15. Ibid . P . 30. (Наст. изд. С . 40).
  16. Keesing R. Anthropology as Interpretive Quest // Current Anthropology. 1987. Vol.28. P. 166.
  17. Geertz С The Interpretation of Cultures. P. 44. ( Наст . изд . С . 56).
  18. Kroeber A. L. On Human Nature // An Anthropologist Looks at History. Berkeley , 1963. P. 205.
  19. Geertz С The Interpretation of Cultures. P. 76. ( Наст . изд . С. 90).
  20. Ibid . P . 49. (Наст. изд. С . 62).
  21. Parsons T. Culture and Social System Revisited // The Idea of Culture in the Social Sciences. Cambridge , 1973. P. 34-36.
  22. Geertz C. The Interpretation of Cultures. P. 138.
  23. Geertz C. Islam Observed: Religious Development in Morocco and Indonesia . New Haven , 1968. P. 94.
  24. Turner V. Dewey, Dilthey, and Drama // The Anthropology of Experience. Chicago , 1986. P. 42.
  25. Geertz С The Interpretation of Cultures. P. 119. ( Наст . изд . С . 138).
  26. Walters R. G. Signs of the Times // Social Research. 1980. Vol . 47. P . 538.
СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы

Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования







Web Researching Center © Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2013