БИБЛИОТЕКА УЧЕБНОЙ И НАУЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920
Поиск




Рекомендуем прочитать
Соловьев В.
Философские начала цельного знания
Владимир Сергеевич СОЛОВЬЕВ (1853 - 1900) - выдающийся русский религиозный философ, поэт, публицист и критик. Свое философское мировоззрение Соловьев изложил в трактате "Философские начала цельного знания", который может считаться по нынешним определениям наилучшим образцом философской классики, как учение о сущем, бытии и идее.

Полезный совет

На странице "Библиография" Вы можете сформировать библиографический список. Очень удобная вещь!

загрузка...
Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 
А/ Б/ В/ Г/ Д/ Е/ Ж/ З/ И/ Й/ К/ Л/ М/ Н/ О/ П/ Р/ С/ Т/ У/ Ф/ Х/ Ц/ Ч/ Ш/ Щ/ Э/ Ю/ Я/

АвторГарин И.И.
НазваниеВоскрешение духа
Год издания1992
РазделКниги
Рейтинг0.19 из 10.00
Zip архивскачать (352 Кб)
Обсудить книгу на форумеhttp://www.sbiblio.com/forum/
  Поиск по произведению

Киркегор

ПУТЬ К КИРКЕГОРУ

Где я? Кто я? Как ч пришел сюда? Что это за вещь, которая называется миром? Что это слово значит? Кто тот, кто заманил меня в бытие и теперь покидает меня здесь? Почему со мной не посоветовались, почему не познакомили с манерами и обычаями мира, но всунули в ряд, как будто я был куплен "продавцом душ"? Куда я обращусь с моей жалобой? Если нужно принять мир как он есть, не было бы лучше никогда не узнавать, каков он?
Киркегор

Дважды обреченный: враждебными силами - извне и мощью собственных переживаний - изнутри. Прискорбно: эта неразрешимая трагичность, понятая лишь Фрейдом, - свойство гениальности, гениальности как болезни. Человеку с ажурной организацией души непосильно противостоять и грубому напору общества, и внутреннему раздору. Экзистенциальное чувство - вот все, что может такая личность противопоставить миру и себе. Вот почему это чувство извечно. Пифагор, Эмпедокл, Гераклит, Плотин, Тертуллиан, христианские пророки и святые, блаженный Августин, Дунс Скот, средневековые мистики, Паскаль, Гаман, Якоби, Де Виньи, Гофман, все индивидуалисты, измученные своей интровертированностью, носили в своих душах это горькое чувство абсурда существования, и, может быть, благодаря их страданиям человечество может гордиться своей культурой, главная мировая линия которой проходит через трагедию этих духовидцев.

Любая философия, отвечающая на вопрос: как жить? - экзистенциальна. Разница лишь в ответах, в степени человечности.

Климакус сознательно делал свою философию рефлексией. Он был слишком мудр, чтобы делать ее наукой. Он знал, что единственная объективность философии - в субъективности ее творцов.

В своих первых заметках я нахожу: откуда он? кто предтечи? - Их нет. Вот непростительная ошибка!

Вся культура, все культы, все религии, и особенно христианство, все страждущее и страдающее в человечестве вело к нему.

Шестов был не вполне прав, противопоставляя рационалистические Афины провиденциалистскому Иерусалиму. Платон в Федоне уже излагает самую что ни на есть киркегоровекую идею, когда говорит: философия есть упражнение в смерти(!).

Да, это редкое мироощущение - экзистенциальность. Оно требует не только высокой духовности, но и тончайшей организации души: плотиновской бестелесности, па-скалевской боли, гофмановской фантазии.

Неудивительно, что Шиллинг ставит Киркегора и Мавра в соответствие с мистериями - одного и государственной философией - другого, то есть в соответствие с человечностью и тоталитарностью.

Все страшное и ужасное происходит в наших душах, а действительный мир к этому мало причастен.

Да, это вполне гофмановский пламенный Ансельм и почтенный Линдгорст в одном лице. Детская чистая душа и визионер, безвольный безумец и властитель огненных духов, щепка в жизненном море и фантаст, сочинивший свою вторую, идеальную, жизнь вне времени и пространства.

Он жаждал искупления и видел свое призвание в страдании. Это - болезненное состояние, в которое не следует далеко углубляться, ибо, как чрезмерное углубление, это завершается экстремизмом мессианства.

С кого же начать?

Уже в Бедном Генрихе Гартмана фон Ауэ мы находим человеческий удел и анализ феномена Иова.

Что жизнь? Ее услады - яд,
любовь - беда, томленье - ад,
ее богатства - нищета,
а долголетие - тщета,
желание порочно,
и всё в ней, всё непрочно.
Цвет вянет, старятся сердца,
и лишь страданьям нет конца,
лишь смерть, что окаянна,
прочла и постоянна.

Когда Августин или Лютер мечтали восстановить интимные связи человека с Богом, когда они выступали не как отцы церкви, а как искренно обеспокоенные за веру учители человечества, они в сущности предвосхищали гневные киркегоровские филиппики в адрес церкви. Лютер, видимо, не хуже Киркегора понимал вред для веры авторитетов, стоящих между Богом и верующим, и лишь его реализм политика и человеческие качества помешали ему сказать до конца то, что гневно бросил в лицо ангажированной церкви "чокнутый ирреалист" Киркегор.

А картезианское понимание свободы - разве не настояно на экзистенциальном чувстве?

Уже родина фаустовской души - беспредельное одиночество. Его легко уловить теперь, в век масс, тогда же это чувство едва зарождалось. Нет! Это не новое и не европейское чувство, им проникнут весь восточный культ, в западной же культуре оно возникло в недрах религии единственного Бога и укрепилось в эпоху Эдды. Потом Бетховен выразит его в своих последних квартетах, а Бодлер и декаденты - в своих абсолютных стихах.

И все-таки есть точки - средоточия этой нечеловеческой боли, в которых как бы концентрировалась сама человечность, острота чувств и мистических переживаний, обратная благодать - не бого-, а человекооткро-вений.

И конечно же первый по мощи этого средоточия боли - Монтальт. Так и кажется, что Паскаль возродился в нем вновь: та же выстраданность, та же чистота, то же бескорыстие, то же милосердие. Та же бездна...

На другом полюсе - головной мистицизм Доктора Мартинуса. Это ему принадлежит разделение человека и человеческой свободы на внутреннюю и внешнюю. Это он ввел представление о страхе бытия и о личной вере, которая не может зависеть от условий жизни. Этим понятиям Киркегор придаст затем универсальный характер, освободив от узкорелигиозной направленности и частности.

Он сделает страх космическим.

И все же это другая экзистенциальность, в ней есть одержимость, но нет трагической поэтичности, что ли. Поэтичности Донна, Драйдена, Морено, Блейка, Китса, Гёльдерлина. Их связывает слишком многое: необъятность душевного мира, хандра, причуды, башни из слоновой кости, психическая болезнь. (Почему Декарт, Гёльдерлин, Киркегор, Кафка отреклись от своих горячо любимых невест? Может быть, они просто не хотели сделать тех, кого так любили, несчастными?)

Главная их тема - утверждение ценности личности (но без бунтарского пафоса) плюс культ внутренней молчаливой свободы (но без баррикад). Все они знали: подлинный человек одинок и обречен на страдание, личность превыше всего, герой неспособен на бунт, но на примирение с миром - тоже, удел человеческий - свобода горького одиночества плюс абсурд, плюс страх.

А собственно почему - Запад? Самая киркегорианская культура - наша. Аввакум и Сковорода, Фёдоров и Соловьёв, Мережковский и Розанов, Шестов и - с оговорками - Бердяев. И разве не является квинтэссенцией подлинно российского творчества - от Гоголя, Достоевского и Толстого до Андреева и Белого - призыв к совершенствованию путем страданий?

Гоголь? А разве это не его? - Ум не есть высшая в нас способность. Его должность не больше как полицейская: он может только привести в порядок и расставить по местам все то, что у нас уже есть. Есть высшая способность; имя ей - мудрость, и ее может дать нам один Христос. Она не наделяется никому при рождении, но есть дело высшей благодати небесной. Тот, кто уже имеет и ум, и разум, может не иначе получить мудрость, как молясь о ней и день и ночь. Даже те, которые от природы не получили никаких блестящих даров и считались всю жизнь простыми и глупыми, изумляли потом разумом речей своих.

Да что там: всякий, кто читал Выбранные места, этот пролог к Дневнику писателя, знает, что и у нас был свой Киркегор - и по глубине боли и тоски, и по безумству, и по неистовой мощи мысли... И по богословию своему тоже: возьмите те же Размышления о божественной литургии.

Выводы твои - гниль; они сделаны без Бога. - Кто это: Киркегор или Гоголь? - Или это: в последнее время не столько беспорядков произвели глупые люди, сколько умные, а все оттого, что попадались на свои силы да на ум свой. Или это: почти сам не ведая как, я пришел ко Христу, увидевши, что в нем ключ к душе человека и что еще никто из душезнателеи не всходил на ту высоту познания душевного, на которой стоял он.

Он не был одиночкой и в философии. Даже у таких рационалистов, как Кант и Фихте, непрерывно встречаются экзистенциальные мотивы. Первое требование всякой философии, писал Фихте, - создание понятия своей самости, созерцание самого себя.

Но есть другая, не менее важная, линия предтеч: не в части экзистенциального чувства, но в части экзистенциальной веры.

При всей своей рационалистической ориентации ни Афины, ни Рим не претендовали на познание бога. Предвосхищая современную аналитическую философию, Пифагор считал, что познание первопричины, этой сущности всего сущего, не подлежит никаким предписаниям и никакому внешнему выражению. Даже у Эпикура находим: обладая лишь смертной природой, нельзя установить ничего достоверного о природе бессмертной. Или у Плутарха: когда те, кто всего-навсего люди, берутся судить и рассуждать о богах, это большая самонадеянность. Верую, ибо абсурдно, подводит итог Тертуллиан. Мало кто знает, что у Тертуллиана нет этой фразы. Тертуллиан говорил еще сильнее: не стыдно, потому что стыдно, еще более вероятно, потому что бессмысленно, достоверно, потому что невозможно. Изо всех святынь, почитавшихся в Афинах, святой Павел счел наиболее допустимой жертвенник с надписью "Неведомому и невидимому богу".

Зачем же тогда потребовалась древним материализация, персонификация и антропологизация божества? Когда великий Нума, унаследовавший у Ромула его царство, решил сделать неведомого, невидимого и лишенного всякой материальности бога предметом поклонения своего народа, то это оказалось бесплодной попыткой, ибо слабому человеческому уму не за что было ухватиться в этой смутной неопределенности, ему необходимо было уплотнить ее в некий понятный и доступный образ. Божественное величие таким образом позволило до известной степени ограничить себя ради нас телесными границами.

Когда они думают о боге, которого не в состоянии постигнуть, то в действительности думают о самих себе, а не о нем; они сравнивают его не с ним же, а с собой.

В сущности, вся патристика иррациональна. Григорий Великий говорит: та вера не имеет цены, коей разум представляет доказательства. То же у Бернара Клервосского: вера благочестивых верит, а не рассуждает. Всякий, кто хочет быть христианином, да вырвет глаза у разума своего, подытожит затем Лютер.

Здесь - по ассоциации - на ум приходит наше великое учение: верить, а не рассуждать. Но вот ведь разница: там - вера, здесь - наука, чувствуете разницу?..

Впрочем, даже вера не требовала слепоты. Вера Абеляра была производной от разума. В свое время мы еще вернемся к Да или нет и к Истории моих страданий, пока же речь о вере как потрясении, дрожи, глубочайшем человеческом переживании. И конечно же самые сильные слова сказали здесь Оккам и Дунс Скот.

Дунс Скот, этот молодой Doctor Subtilis, утверждал, что нельзя основывать теологические выводы на данных науки, что научное знание относительно и что абсолютная определенность свойственна лишь сверхъестественному откровению. На вопрос, можно ли познать абсолютную истину естественным путем, то есть разумом, то есть без особого озарения его немеркнущим светом, он решительно отвечал: я утверждаю, что нельзя.

Почти соотечественник, Дунс Скот - тоже светлейшая личность, гений, предвосхитивший множество идей современной философии, борец против церковных грабежей, подвижник апостольской бедности, проповедник недоказуемости учения о творении и свободе божественной воли - во многом предвосхитил и учение Киркегора, и его судьбу. Он тоже был мишенью насмешек, его имя стало нарицательным dunce, дурак, его шапочка превратилась в шутовской колпак, а его сочинения стали украшением стен общественных уборных...

Непосредственными предшественниками Киркегора были Гаман и Якоби - Якоби, в споре с Мендельсоном восставший против рассудка. Хотя Кант взял сторону Мендельсона, хотя Гаман и Якоби не терпели Канта, именно этим двум мудрецам - Якоби и Канту - удалось впервые очертить границы разума.

Рассудочное знание относительно, непосредственное знание - вера - абсолютно, писал Якоби. Понятию бога не адекватен никакой опыт и никакая интуиция, писал Кант. Бытие Бога недоказуемо и не подлежит доказательству. Как это ни парадоксально, Кант был близок к Частному Мыслителю и отношением к личности, но здесь ему не хватало страстности Климакуса. Хилый старикашка оказался слишком здоровым, чтобы подняться до визионерства юного страдальца.

Стоп! Здесь ошибка! Кант видел не только границы разума, но и неопределенность и несказанность откровения, не имеющего ни собственного языка, ни своего закона. Предвидя опасности оразумления откровения и неадекватности языка мистического переживания, он предостерегал: если разум не хочет покориться закону, который он сам себе дает, то он попадает под иго закона, который ему даст кто-либо другой; ибо без всякого закона ничто не может долго продержаться - даже величайшее безумие. Позже Ясперс выразит эту мысль еще ярче: разрушая мышление, мы все же остаемся при мышлении - только это будет насильственное, суженное, ослепляющее самое себя мышление.

Столкновение двух мышлений: единичного, индивидуального, ищущего истину для себя, и общего, ищущего истину для всех. Грядущая мудрость не будет их противопоставлять: хаос бытия и мысли достаточно велик и для закона, и для точки зрения.

* * *
Сказано: "Царствие Божие внутри вас".
Евангелие от Луки

Одни молятся истинно Богу, хотя и обращают молитву к идолу; другие молятся истинному Богу, но лживо, и тогда их молитва в сущности обращена к идолу.
Киркегор

Что же добавил ко всему этому Киркегор?

Он сделал для веры гораздо больше, чем вся патристика: лишил Бога логики, морали и - главное - той рассудочности, которая своим безрассудством привела мир на грань катастрофы.

У Шпенглера нахожу: "сомнение в бытии Божьем есть удел человека, в котором глубина рассудка побеждает глубину души".

То новое, что внес Киркегор, заключается в интуиции: требования божественной веры и человеческая логика - несовместимы. Авраам, ведущий своего сына на заклание, первым "увидел" это: раз Бог ждет от Авраама жертвы-преступления, значит... Нет, слово "значит" здесь не к месту. И вообще никакие слова не к месту перед Его велением.

"Мы обретаем смысл жизни через личную веру в Бога, которая есть откровение". - Вот почему для Киркегора утрата Бога есть утрата смысла жизни, но не того смысла, который постигается умом, а жизни-трансценденции. Голый рационализм здесь - путь к нонсенсу. Бог необходим как спасение от отчаяния. Бог как банкротство разума.

Нужно чисто человеческое мужество, дабы отказаться ради вечного от временного, но нужно парадоксальное и смиренное мужество, чтобы в силу Абсурда овладеть всем временным. Это и есть мужество. Через веру Авраам не потерял Исаака, а обрел его.

(Витгенштейн очень боялся остаться непонятым. Это в куда большей мере относится к Киркегору, хотя он этого, видимо, не боялся. Чтобы постичь интуиции Киркегора, нужна не логика, даже не слова, а киркегоровские чувства...)

Мы можем приблизиться к абсолютной истине только в той мере, в какой может стать последователем Христа тот избранный, кому сам Бог дал возможность стать им.

Религиозный человек видит жизнь как страдание, иррелигиозный - как счастье. Отчаяние, писал Киркегор, тем отличается от сомнения, что охватывает не один только интеллект, но все существо человека и тем самым вырывает его из отупляющей колеи обыденности, приближая к Богу. При всем экстремизме крайностей боль религиознее эйфории: жизненная трагедия - куда более сильный стимул к вере, чем апофеоз, превращающий в бога самого человека.

* * *
Бог так установил: чтоб верили тому. Что недоступно чувству и уму.
Драйден

Согласно логическому анализу, все, что недоступно проверке, не является ложным, но является метафизическим. Метафизическим предложениям не следует придавать видимость эмпирических (и вместе с тем видимость правдоподобных). Не должно вводить в заблуждение и их внешнее подобие с предложениями, подлежащими проверке. Все, что превышает возможности человеческого познания, не может быть ни утверждением, ни отрицанием; можно лишь утверждать, что существование Бога не может быть установлено с помощью человеческого разума.

Кстати, специфически уклончивый характер религиозных утверждений соответствует духу самой веры - ее неопределенности. Это, однако, не означает, что техника аналитической философии неприемлема для усовершенствования теологии и ничего не дает для анализа религиозного языка с целью установления того, что имеется в виду под словами "я верю".

Эта техника в одинаковой мере приемлема и для разоблачения фиктивных претензий теологии, и для ее обоснования.

С позиций позитивизма бессмысленными являются все утверждения, истинность или ложность которых не может быть установлена средствами человеческого разума. Но это не означает, что они не имеют права на существование. Это означает лишь то, что они не подлежат научному исследованию и не входят в компетенцию науки. Но ведь и все средства человеческого разума становятся непригодными для правильного ответа на вопросы, какова причина мира в целом и почему мир вообще существует. Мистическое - не то, как мир есть, но то, что он есть. Витгенштейн. Теология заявляет свою претензию на способность ответа. Мир в целом - вот объект религии. Всякое мировоззрение - это, прежде всего, известная форма религии.

Кстати, из "бессмысленности" религиозных утверждений немедленно следует, что отрицания атеиста - столь же бессмысленны. Ведь признание религиозных утверждений "бессмысленными" означает, что они не поддаются проверке, а следовательно, не могут быть и опровергнуты.

Никакие исторические, научные или философские открытия в будущем не могут "опровергнуть их и даже бросить на них тень сомнения, ибо они не подлежат к тому роду вещей, к которому имеют какое-либо отношение понятия доказательства и оценки, положительного и отрицательного опыта".

Атеист считает религию и теологию ложными и стремится к научному их опровержению. Однако, вопросы религии относятся к сфере "бессмысленного", т. е. не входят в компетенцию человеческого разума, поэтому нельзя разумно стремиться ни к их обоснованию, ни к их опровержению. Следовательно, научная борьба атеистов против религии является "бессмысленной".

Более того, становится невозможным даже скептическое усомнение в догматах религии, ибо аргументы скептиков представляют собой попытку подорвать веру в Бога с помощью рациональных доводов, но, как утверждает Л. Витгенштейн, нельзя разумно сомневаться в том, что не входит в компетенцию человеческого разума.

"Скептицизм не неопровержим, но, очевидно, бессмыслен, если он хочет сомневаться там, где нельзя спрашивать. Потому что сомнение может существовать только там, где существует ответ, а ответ - только там, где что-нибудь может быть сказано".

Бог - это молчание. О чем невозможно говорить, о том следует молчать.

Никаким языком, сколь бы богат он ни был, нельзя выразить мистическое чувство. В теологии важен дух, а не логика, идея, а не форма. Теологические постулаты относятся к предмету, который не может быть высказан, поэтому и не следует пытаться его высказать.

Христианские теологи пытались высказать некоторые вещи, которые не могли быть высказаны. Они преуспели, как и следовало ожидать, лишь в высказывании бессмыслицы. Им не следовало бы пытаться говорить об этих вещах.

Если мы хотим понять религию, то не должны забывать, что существуют вещи, которые не могут быть высказаны. Самое существенное в религии не может быть выражено в словах; веру не следует дополнять доводами. Рационалистическая теология есть абсурд.

Людей никогда не смогут удовлетворить одни только научные объяснения мира. Витгенштейн: мы чувствуем, что, если бы существовал ответ на все возможные научные вопросы, проблемы жизни не были бы при этом даже затронуты.

На загадку жизни нельзя ответить словами. Есть нечто невыразимое.

Рассел: я не могу признать какой-либо метод достижения истины, кроме науки, но в области эмоций я не отрицаю ценности опыта, который породил религию. Мистические эмоции, освобожденные от связи с нежелательными верованиями, могут дать нечто, обладающее очень большой ценностью.

Имеются два взгляда на религию: согласно первому, религиозные предложения выражают душевное состояние, но не утверждают ничего, что могло бы быть истинным или ложным. Религиозные слова суть заклинания, возбуждающие определенные состояния. Быть религиозным - значит обладать чувствами и волей, реализующей их в действии.

Согласно второму, религиозные утверждения являются декларациями определенного образа жизни, приверженность к которому является самой важной чертой религии.

Религия - реакция на мир, на взаимоотношения людей; личная вселенная, в которой мы живем. Чтобы понять смысл религиозных отношений, надо вникнуть не в их буквальность, но в их верифицируемость. Тогда слово "бог" превратится в определенный род отношения, его вездесущность - в неотделимость от наших отношений, любовь к Богу - в любовь к ближним, отсутствие оной - в превращение человека в безличную единицу, заключенную в "ад" собственного сознания.

Но религиозный язык - нечто большее, чем метафизический способ выражения. Кроме религиозных предложений существует религиозный опыт. Предложения о Боге, говорит Юнг, без сомнения, были выдвинуты как дающие объяснение нашему опыту и поскольку они сходны с научными гипотезами. Что же это за опыт? Это специфические мистические чувствования сущностей, недоступных рассудку.

Согласно Расселу, трудно различить непосредственные ощущения и образы памяти и воображения; сны и галлюцинации иногда достигают степени ощущений. Для мистика его "видения" реальны, поэтому они не могут быть опровергнуты. Но это - из сферы болезни. Мистический опыт - то же, но из сферы здоровья: род ознакомления, который не является чувственным. Не может быть "разумных" оснований для отрицания априорной возможности интуитивного познания Бога.

Религиозный опыт уникален и невыразим. Мистик остро ощущает недостаточность обычных средств общения для выражения религиозного опыта. Данные обычного опыта и обычная логика неприложимы к религии и не могут использоваться для ее опровержения, поскольку мистика выходит за их пределы. К Богу, совершенно и абсолютно выходящему за пределы мира, подходить с линейкой нельзя. - Льюис.

Существование нельзя мыслить - так Киркегор выразил то, что Паскаль называл "истиной сердца" и о чем затем Ясперс говорил: экзистенцию нельзя познать, ее можно лишь прояснить. Поскольку в экзистенции субъект и объект неотделимы, то обычное мышление здесь неприемлемо, как мышление кого-то о чем-то.

"Таким образом, самый большой парадокс мышления - это открыть нечто такое, что само мышление не может мыслить..."

Не столь существенно, как поименовать это неизвестное, с чем сталкивается мышление в своей парадоксальной страсти, - Богом, Ничто, трансценденцией, безумием или скандалом, - важна та бездна, из которой мы черпаем знание-незнание о мире и себе.

НЕСЧАСТНЕЙШИЙ

Возвеличьте его, он был несчастен. Киркегор
Во всем, что я написал, речь идет единственно и исключительно обо мне самом.
Киркегор

Одинокий, на самого себя покинутый, стоит он в безмерном мире, и нет у него ни настоящего, где бы он мог почить, ни прошлого, по которому он мог бы тосковать, так как его прошлое еще не настало, как нет и будущего, на которое он мог бы надеяться, ибо его будущее уже прошло. И перед ним - один безмерный мир... с которым он в разладе: ибо весь остальной мир - как одно единственное существо для него, и это существо, этот неразрывный, назойливый друг - непонимание.

Несчастный, стало быть, тот, чей идеал, чья настоящая сущность так или иначе лежат вне его. Несчастный всегда отторгнут от самого себя. Но человек бывает отторгнут от самого себя, когда он живет либо в прошедшем, либо в будущем времени. Все его несчастье в том, что он явился слишком рано на свет. Собственная сила обессиливает его.

Патриарх скорби - Иов.

Но и среди множества злосчастных есть замыкающие. Это гении, с высот своего ума узревшие трагизм собственного существования.

...Где-то в Англии имеется надгробный памятник, на котором начертано одно только слово: "несчастнейший". Я могу предположить, что кто-нибудь это прочтет и подумает, что там никто не погребен и это предназначено для меня...

Нет, он не был безумцем: просто его страдания граничили с безумием. Чего только не находили у него падкие до сенсации злопыхатели: маниакально-депрессивный психоз, шизофрения, эпилепсия, эдипов комплекс, нарциссизм, мазохизм, бессознательный гомосексуализм, но почему-то никто не обнаружил глубину его душевной боли. Никто не обнаружил, что мерзавцы и негодяи всегда психически здоровы. "Это подлый, развращенный, злополучный мир, приспособленный лишь для мерзавцев и негодяев".

Томпсон: в болезненности Киркегора мы находим общечеловеческое.

Гюсдорф: Киркегор, возможно, был болен, но ведь и все мы таковы.

Я смотрю на его портрет, выполненный тушью, на его облик, глаза, лоб: такие, как он, рождены, чтобы страдать. Комплексы, депрессии, мании неотделимы от ажурно-хрупких душ, которые не могут помутнеть - они способны лишь разбиться. Да, это был больной человек: вспышка на похоронах епископа Мюнстера, отказ от Регины, вся его жизнь подтверждают это, - но жить психически здоровым и не реагировать на расстрелы, на репрессии, на отравление людей газами - не это ли самый страшный недуг?

(Когда общество страдает паранойей, возможно, только его шизофреники более-менее нормальны. Свидетельство тому - правда, которую они швыряют в глаза такому обществу!)

Приветствуйте его, дорогие ZujiTcapaveKpojisvoi, он был несчастен. И все же он был счастлив, он стал тем, кем хотел стать, он стал-таки мучеником.

Ибо кто счастливейший, кроме несчастнейшего, и кто - несчастнейший, как не счастливейший, и что такое жизнь, как не безумие, и вера, как не сумасшествие, и надежда, как не отсрочка удара на плахе...

Он искал мученичества. В мыслях он видел себя пригвожденным к кресту. Он страждал поднять мир, но надорвался под бременем; его душа не была раздавлена, не была уничтожена, она была разбита, его дух был надорван, его душа была искалечена.

Гений Киркегора - в бесконечности боли, неисчерпаемости страсти, в пугающей обнаженности духовных исканий, в абсолютной честности пред собой. Его частная жизнь не заполнена событиями, она заполнена "чистым страданием" - переживанием себя как человека. Его творчество - экстатическое выражение того, что волнует и мучит всех мыслящих: разорванности, раздвоенности, размноженности, бесконечности "я". Это мало кому дано, и потому мало кому понятно: надо или принадлежать к этому сверхсубъективному миру, или набраться смелости признать его недостижимость.

Да, полное, абсолютное самоуглубление...

Это его якорь в мире, спасение от него. Он и от Регины отрекся, чтобы не сделать ее несчастной. А может быть, потому, что другие, даже любимая, были адом для него.

Проницательность боли...

Он пытался спастись от себя трудом: "как принцесса в арабских сказках, я спас себе жизнь, рассказывая сказки". Нет, не спас: загубил. Подавленность - грех или болезнь? - вопрошал он себя. И то, и другое. Но не будь этого, мы не знали бы этого мученика мысли, а значит, и себя.

Философия - это интеллектуальная фантазия, мощь субъективности. Странно, дабы раскрыть эту мощь в полную меру, нужна немощность: Плотин, Декарт, Паскаль, Кант, Киркегор...

Все бытие страшит меня, все в нем непонятно, и больше всего я сам; для меня все бытие отравлено, и больше всего я сам.

Его дневники - трагические монологи, плоды сокровенных раздумий. Он никогда не высказывал заветных мыслей другим, поэтому все его творчество - самозаветно.

Цель его жизни - довести себя до высшей степени презрения к жизни, то есть отречься от всего. И речь здесь идет не о физическом аскетизме или схиме, а о духовном отречении от зла мира. Царство мое не от мира сего, возглашает Иисус. Величие, познание, слава, наслаждение всего лишь ветер и дым, а вернее, - ничто, говорит Пеллисон. Отречение от мира есть благо, и в этом нерв вероучения, пишет Климакус.

Все существующее меня пугает. От мельчайшей мушки и до таинства воплощения; все для меня необъяснимо, в особенности я сам. Неимоверно мое страдание, безгранично.

Мудрость есть страдание, иной не знаю. Если страдания нет, есть лицемерие, ханжество, притворство - или глупость. Философия существования сострадательна и скорбна.

Моя скорбь - мой рыцарский замок, что как орлиное гнездо... С него я мчусь вниз, в действительность, и хватаю свою добычу, и эта добыча - образ, который я вплетаю в ковры моего замка. Там я живу, как умерший.

Моя тоска, мой друг...

Трагедия его жизни - пустота. Откуда она? Он слишком близко к сердцу принимал абсурдность существования, ничтожность бытия и свое бессилие пред ними. Неадекватность реакции? - Нет, оголенность цервов, несчастье незащищенного сознания.

Им предстояли любовь, почести, свобода, мне - труд, унижения, унижения, труд, и до конца моей жизни! За что? За то, что я был пегий...

Это был человек из породы Холстомеров - с печальной участью выродка, бастарда, не такого как все.

Он был из плеяды тех мудрецов, любовников, стариков, священников, меланхоликов, - всех тех, кто, так или иначе, не от мира сего. Им, должно быть, приятно видеться, будучи незнакомыми, и их одиночные горечи привыкли соприкасаться.

Тоска по идеалу соединялась в нем с чувством недостижимости никаких идеалов.

У каждого человека в один прискорбный день счастье оказывается позади. У большинства это происходит на излете, у некоторых - с этого начинается жизнь.

Таков Климакус.

Искать разгадку личности безнадежно. Искать тайну его личности абсурдно - ее просто нет. Ибо все мы в известной мере подобны, и его тайна есть тайна человека. И состоит она в том, что в абсолюте веры кроется безбожность, а выставленный напоказ атеизм маскирует иную веру.

Если бы я верил в Бога, Регина была бы моей. Это моя граница, я псевдоним.

Эти два предложения, записанные его рукой, раскрывают его душу - он такой же, как мы, он наш. Ибо сущность человеческая непреодолима. Никем и никогда.

Он полагал, что смертным не постичь его тайну, так тщательно она укрыта. Он исхитрялся, как мог, чтобы скрыть ее, но безрезультатно. Тайна каждого в том, что он - человек.

Я встречал людей, которые так долго играли в прятки, что наконец дошли до безумия и начали навязывать другим свои мысли так же назойливо, как прежде тщательно скрывали их.

Кто не может уверовать в действительности, тот может создать веру в собственном размышлении, сказал о нем Ясперс.

Киркегор - это не личная драма, это драма индивидуальности в эру масс. Вот почему она безысходна.

Читатель! Раствори душу! Открой сердце! Отбрось рассудочность! Вживись! Вживись в горячечную трагичность обнаженных нервов, в чужую скорбь, скорбящую о скорби - своей и чужой, в непреодолимую закрытость миру и в высочайшую духовность - в травимого и затравленного всеми эпохами изгоя. Вживись! И да возбла-го дарится...

Но кто способен?..

Так восплачем же, ах, восплачем!
Так пускай же вверху полнолунье,
Так пускай обломок серпа!
Так восплачем, други, восплачем!
Сколько раз мы смеялись под солнцем!

ЗАХОЛУСТНЫЙ ГЕНИЙ, ИЛИ УТРАТА ИЛЛЮЗИИ

Так дайте же мне плоть!
Киркегор

Когда Иосиф Аримафейский к вечеру спустился с Голгофы, где только что умер Иисус, он увидел на белом камне юношу, который плакал. Иосиф подошел к нему и сказал: я понимаю, почему печаль твоя так велика, ибо поистине этот человек был праведником. - Но юноша ответил ему: "О нет, я плакал не об этом! Я плачу потому, что я тоже творил чудеса: возвращал зрение слепым, исцелял расслабленных и воскрешал мертвых. Я тоже иссушал бесплодную смоковницу и претворил воду в вино... И люди меня не распяли!"

С чего начать?

Я испытываю горькое чувство невозможности приобщиться к этой боли и отдать должное этому безумству. Два непреодолимых препятствия: я позорно мало его знаю и слишком для него здоров. Но я знаю, что Киркегор визионерски вычислил нашу эпоху и пригвоздил ее к позорному столбу.

Это был самый трагичный представитель датского гения, столь щедрого на мудрецов: Стен, Гольберг, Эленшлегер, Андерсен, Ингеман, Брандес, Йенсен, Мунк, Враннер, Гансен, Вивель, Шаде, Вульф, Стеффенс, Сиб-берн, Мёллер, Абильгор, Торвальдсен, Эккерсберг, Дальсгор, Йоханнес, братья Сковгор, Кунцен, Гаде, Якобсен, И. Гартман, М. Хансен, К. Нильсен, Й. Нильсен, М. Нильсен, Т. Кристиансен, Клауссен, Петер, Йоргенсен, X. Роде, Поль ля Кур, Оле Сарвиг, Поульсен, Э. Кнудсен, братья Эрстед, Браге, Рёмер, Бор...

До него было созерцание мира, он сосредоточился на внутренней жизни и личной истине, которую можно найти лишь самому.

Он впервые заявил об утрате доверия к миру, обратив внимание на его враждебность и ужасающее бессилие. Он ощутил те глубоко проникающие безнадежность, отчаяние и страх, которые стали нормой для поколения Ринтелена и Бушара. Он предсказал эпоху глобальных катастроф и утраты ценностей, гениально выразив ужас перед грядущим.

Я ненавижу человечество,
Я от него бегу спеша.
Мое единое отечество -
Моя пустынная душа.

Но его учение еще и констатация репрессивности человеческой природы, страха смерти, боязни других. Страх этот - свойство сознания, нарушение сознанием гармонии неразмышляющей жизни, начало невроза духа, достигшего апогея.

Одним победы разума вскружили головы, другим открыли пустоту мировых бездн. Киркегор уже в полную меру ощущал то, к чему его эпигоны приклеили этот дурно понимаемый ярлык "абсурд", поэтому с такой силой встал он на защиту безнадежности с помощью Бога. Это экзистенциальное чувство трагичности существования и веры затем переживут все пошедшие по его стопам.

Отправляясь от абсурда, возобладавшего на развалинах разума... они в конце концов обожествляют то, что их подавляет, и обретают залог надежды в том, что их обездоливает.

Это был человек, может быть, впервые с такой остротой ощутивший безмерность абсурда, для других отсутствующего, странность существующих порядков, курьезность законов, диковинность нравов - всё, с чем мирно уживается масса других, в среду которых всесильный Бог забросил его жить и страдать.

Киркегор, Шопенгауэр, Гоголь, Достоевский, Ницше символизировали собой кризис утопии и просвещения с их лозунгом "всеобщее счастье - единственная человеческая страсть". Дело даже не в исповедальной искренности и глубине самоанализа этих духовидцев, а, если хотите, в самом вожделеющем мире, рвущем на части все и вся, в мире, тем более нарушающем завет Дидро, чем ближе он к нему.

Киркегор - реакция человека на всеобщность, тотальность, просвещенность, разумность, логичность...

Киркегор предчувствовал кошмары тоталитарности - вторичную, замещающую, внушенную и вместе с тем спонтанную агрессивность человека, отождествившегося с массой, системой, идеологией. В сущности он предвидел ужасы отсутствия иммунитета к внушению, утраты личностности и неповторимости, предсказал массовое насилие и грядущее "сверхчеловечество" в виде фашизма и нас с вами.

В Или... или прежде всего бросается в глаза или-или самого Киркегора: то глубочайшая и остроумнейшая мысль (сколько великолепного ума, скажет Оммо), то порывы меланхолии, то необузданный восторг, то демонический мистицизм, то рассудочность, то пассивность, то вызов. Да, он непоследователен: гений говорит одно, характер - другое, но и то, и другое чаще всего великолепно!

Его трагедия - невозможность примирить Этика с Эстетиком: ему неведомо, что Истина еще не есть Добро или Красота, что Добро еще не есть Истина и что Красота еще не есть Истина и Доброта.

Обрисовывая в первой части книги контуры философии наслаждения и во второй - этическую доктрину, он не просто бросал вызов жизни, но предлагал читателю выбор: или... или. Он не верил, что человек может существовать сразу как этик и как эстетик: или... или.

Эта альтернатива предполагает, с одной стороны, необходимость выбора между эстетизмом и этичностью, преодолеваемого обретением веры, и, с другой, - радикальное различение добра и зла, преодолеваемое абсолютной этичностью индивида, ответственного перед самим собой и Богом.

В сущности такое "или...или" почти не оставляет места ни выбору, ни свободе; это та же свобода категорического императива, где человеку дается право "выбирать" выбранное Кантом.

Нет, все же не та... Свобода, проблема выбора - внутри нас. То, что должно быть выбрано, находится в неразрывной связи с выбирающим, так как главное, что человек выбирает, - это он сам, его "я". Свобода есть выбор моей самости, поясняет Ясперс. Ибо: выбирая, я есть; если "я" нет, то я не выбираю. Затем Вебер придаст этой идее вид формулы: свобода индивида в несвободном обществе. Когда мы следуем выбору сердца, мы не выбираем, а идем на поводу непосредственного влечения нашей природы. Это эстетический - низший из человеческих выборов. Затем следует этический выбор, моральная ответственность. Ни тот, ни другой не открывает человеку истину его существования. Высший выбор - религиозный, когда человек выбирает самого себя и тем самым получает возможность выбрать себе бога.

Свобода не есть что-то, что мы имеем, но есть то, что мы есть.

Свобода, считает Киркегор, есть сущность человека. История с Иовом показывает, что у человека можно забрать все, но не его свободу, ибо человек подлинный - это и есть свобода. Стать личностью - значит стать свободным, выбрать самого себя. Если человек чем-то велик, то - способностью стать свободным.

Затем Хайдеггер подведет итог киркегоровской философии свободы: свобода ничего нового не добавляет к бытию человека, ибо человек и есть свобода.

КРИТИКА СОВРЕМЕННОЙ ЭПОХИ

Общественность есть чудовищное нечто, абстрактная пустыня и пустота, которая есть всё и никто.
Киркегор

Под современной следует понимать не столько его, сколько нашу эпоху. В 1846 году, когда наши демиурги начинали творить свою утопию для масс, он рассказал, какой она будет в жизни: безликой, бесстрастной, абстрактной, угрожающей, безжалостной, насильственной, жестокой. Индивид растворится в массе, личное (страстное) уступит общественному (бесстрастному), человек будет принадлежать не самому себе, не Богу, не любимым, не своему искусству или науке или мастерству, но абстракции, массе, общественности, системе.

Вот ведь как: Гегель считал, что любой мыслитель - "сын своего времени", и сам был таковым: Столь же глупо думать, что какая-либо философия может выйти за пределы современного ей мира, сколь глупо думать, что отдельный индивид может перепрыгнуть свою эпоху.

А вот Киркегор - перепрыгнул!

Вот ведь как: ведущий к нам Гегель считал, что всеобщее выше личностного, и тем самым вел к тоталитаризму, а предостерегавший об опасности Киркегор считал, что индивидуальное выше всеобщего, и тем самым перепрыгивал через время...

Вот ведь как: Гегель предсказывал торжество и близость абсолютной идеи, Киркегор предрекал близость зловещей эпохи - эпохи публичности, гласности, разглагольствования, нивелирования, обезличивания, злопамятства, лицемерия, анонимности, безразличия, омассовления и предупреждал, что все эти явления внутренне связаны друг с другом.

Нивелирование - мертвая тишина, которую никто не может нарушить, а все бессильно погружаются в нее; это победа абстракции над человеком, превосходство категории поколения над категорией личности, способ деградации и самоуничтожения народа.

Злопамятство - подавление выделяющегося, принцип бесхарактерности, остракизм гениальности, оппозиция всему искреннему, подлинному, оригинальному.

Установившееся злопамятство есть нивелирование, и в то же время как страстная эпоха стремится вперед, возвышает и свергает, созидает и подчиняет, рефлектированная, бесстрастная эпоха делает противоположное, она удушает и препятствует, она нивелирует.

Так кто - Гегель или Киркегор?

История есть прогресс индивидуализации, но вместе с тем и - обезличивания. Там - первое, здесь - второе. Обожествленный утопией и социализмом принцип равенства есть не что иное, как состояние приравнивания многих к единице. То, что люди не отваживаются делать в одиночку, они с удовольствием делают коллективно. Довольно последовательно они суммируются по самому незначительному поводу (это называется "объединяться" - но это только возвышенный стиль).

Инструментом нивелирования является общественность, чудовищная абстракция, всеохватывающее нечто, которое есть ничто, самая могущественная эфемерность.

Абстракция прессы в соединении с бесстрастностью и рефлектированностью эпохи производит призрак абстракции: общественность, которая является собственно нивелирующим.

Общественность - это люди в те моменты, когда они есть ничто.

Общественность не есть народ, поколение, эпоха, община, общество, какие-то определенные люди, ибо все это является тем, что оно есть, лишь благодаря конкретности; ни один из тех, кто принадлежит к общественности, не ангажирован всецело; несколько часов в день он, может быть, принадлежит общественности, именно - в часы, когда он есть ничто, ибо в часы, когда он есть нечто определенное, он не принадлежит ей.

Вот это - подлинная гениальность, настоящее предвидение, а не наши химерически-руссоистские видения, уравнивающие желаемое с действительным и даже после краха химер выдающие оставшиеся лохмотья за торжество идиотских предсказаний.

А вот у Киркегора предсказано и это: имманентные атрибуты общественного - злопамятство, нивелирование, разглагольствование, анонимность, лицемерие.

Анонимность в нашу эпоху имеет гораздо более существенное значение, чем, может быть, полагают. Пишут не только анонимно, но пишут анонимно, подписываясь собственным именем, даже говорят анонимно.

Бесстрастная эпоха коварно превращает всё в бессмысленность. Всё и существует, и в то же время не существует.

Читатель, важная мысль! Обрати внимание: Киркегор критикует не нашу, а свою - буржуазную - эпоху! Почему же мы не воспринимаем у него эту критику, которая куда страстнее и сильнее нашей? Почему? - А потому, что при всей необъятности собственной лжи знаем: речь-то идет, главным образом, о нас...

О мнимости общественного существования свидетельствует и категория разглагольствования. Важная черта бесстрастной эпохи: разглагольствуют все и обо всем, что попадается на глаза. Если бы молчание прервало эту болтовню, оно вскрыло бы ее пустоту. Но сосредоточенно и вдумчиво молчать уже не может никто - потоки слов отовсюду - пустых, лживых, лицемерных... В эпоху анонимата человеческие отношения приобретают в объеме настолько, насколько они теряют в интенсивности: много говорят, но мало знают, много обещают, но ничего не делают. Отсутствие страстности и индивидуальности заставляет людей действовать "по принципу", избегая ответственности и забывая о вечности. Разглагольствование стирает различие между внутренним и внешним, правдой и ложью, массовым и индивидуальным, личное становится общественным, сокровенное гласным, интимное общедоступным - предметом всеобщего любопытства и обсуждения. Массовое понуждает личное жить на виду, при открытых дверях, сохранять личное больше нельзя.

Всё это - не интерпретации и не подгонки под наше "семидесятилетие", всё это - буквальные тексты. В Критике современной эпохи сказано уже все, что в другое время, другим языком и при других обстоятельствах скажут Ницше и Сантаяна, Буркхардт и Шпенглер, Бердяев и Шестов, веховцы, Ясперс и Хайдеггер, Ортега и Камю. Стадное Ницше, безличная общественность и man Хайдеггера, человек-масса и одномерный человек - это всё то же киркегоровское нивелирование, киркегоровские общественность, бесхарактерность, злопамятство. Нет, Киркегор не антитеза Ницше, а дополнение к нему: оба исходили из отрицания абстрактной культуры ради жизни, оба отдавали предпочтение интимнейшему опыту и личностности, оба предостерегали против омассовления.

Категорию "разглагольствование" Хайдеггер дополнит рядом других: "любопытство", "двусмысленность", "растворение".

Любопытство - стремление больше к новизне, чем к пониманию увиденного. Оно бросает человека-массу от одного к другому, не давая возможности задержаться на чем-то. Человека занимает всё и ничто. Любопытством легко управлять, подкидывая, что нужно прочитать, увидеть, услышать.

Двусмысленность - качество человеческих отношений. С растворением в массе непрерывно нарастает равнодушие друг к другу, напряженное, двусмысленное наблюдение друг за другом, тайное подслушивание друг друга. "Под маской друг за друга скрывается друг против друга".

Разглагольствование, любопытство, двусмысленность есть свидетельства растворения, затерянности человека в общественном, распадение человеческого существования: человеческое бытие полностью поглощается миром и совместным бытием в других.

Обнаруженная Киркегором тенденция к нивелированию, анонимности, обезличиванию человека - то, что он называл безличной общественностью, которая есть чудовищное ничто, имеет далеко идущие и совершенно неожиданные следствия. Одно из них - наука, к которой, кстати, относятся все киркегоровские характеристики человека-массы: бесстрастность, абстрактность, злопамятство, анонимность, разглагольствование и т.д. Почему мистика сдала свои позиции, а наука восторжествовала? Потому что по духу своему наука отвечала омассовляющей тенденции истории, вере в объективность закона, принципам однозначности, единственности, полезности решения, обесчеловечиванию знания.

Истина есть объективность, постулировал Гегель. Истина есть субъективность, парировал Киркегор. И хотя сегодня мы знаем, что оба ошибались, в киркегоровской гносеологии заложено все то, что мы сегодня узнаем из работ Куна, Полани, Фейерабенда. И более того: "важно не знать, а быть".

Мой принцип мысли был тот, что в наш век громадного увеличения знания мы забыли, что значит существовать.

Я должен найти истину, которая есть истина для меня; я хочу найти Идею, ради которой я могу жи i ь и умереть.

Мистика была персональной, откровение и интуиция личностными и страстными, переживания единичными и субъективными, Сведенборг из Лондона видел стокгольмский пожар один, наука же требовала единства видения, воспроизводимости, строгости, бесстрастности, абсолютности. Потребовалось еще два столетия, чтобы понять химеричность обесчеловеченной науки и неотрывность знания от веры в него.

По мере того как человек, омассовляясь, становился всеобщей посредственностью, доверяющей не своему чувству и разуму, а другим, он растрачивал и без того слабые задатки своей субъективности, своей страстности, своей подлинности и искренности, подменяя все это общезначимостью. Общество не терпело различий, Просвещение верило в единственный путь - знания, утопии, социализма. Подобно этому тоталитарная наука отказывалась не только от человеческой субъективности, но от всего единичного, индивидуального, плохо воспроизводимого, хаотического, выдающегося, одухотворенного: она отбрасывала весь бесконечно разнообразный внутренний мир. Это касалось не только человеческого мира, но и мира вообще: вместо игры случая с ее бесконечными вариантами, вместо принципиальной непредсказуемости в точках бифуркаций, вместо неопределенности, вместо конвенциальности пуанкаревских теорий, вместо множества физик и математик возник уродливый, тоталитарный по духу, нетерпимый, военизированный и злонамеренный монстр, ориентированный, главным образом, на создание средств уничтожения и допускающий множественность только в их количестве.

"Единственно правильно" в науке - это из арсенала правоверности, религиозной праведности, подавления еретиков. Отсюда - "единственно правильные" философия, идеология, политика.

Киркегор догадывался, что даже не законы истории, а вера в их существование уничтожает личность, лишая человека возможности быть творцом своей жизни, отдавая его на потребу истории. Ведь историческая необходимость обращает человеческую свободу в прах, делает человека рабом истории, рождает метафизическое равнодушие к каждому человеку. Из всемирно-исторической незначительности человека перед законом общества рождается тоталитаризм.

Так возникала наука как обобществление мира. Из его полноты искусственно выделялось и возвеличивалось вульгарно-общественное, всеобщее, безличное, абстрактное. Множественному и разнообразному навязывалось усредненное и однозначное.

За столетие до Полани и Фейерабенда Киркегор уже знал, что мышление субъективно, потому что человечно, что абстрагироваться от собственного "я" невозможно, что задача мыслителя - превратить себя в инструмент выражения человеческого, для чего необходимо быть, во-первых, субъективным, страстным.

Что есть абстрактное мышление? Это мышление без мыслителя.

Когда Киркегор писал свою Критику современной эпохи, он уже сказал самое главное: общественность есть всё и ничто. "Ничто" - ясно, "всё" - означает отсутствие места для индивидуального, личностного. Поэтому его идея "отъединения от Всеобщности в Единичное" - глас вопиющего в пустыне. Она приемлема для элитарного духа и утопична для массового, для которого уход во "внутреннее самобытие" невозможен, ибо нельзя уйти в то, чего нет.

Экзистенциализм - тоска по несуществующему, ностальгия по человеку, которого нет.

Чу! Важная мысль! Пылкий нигилизм Киркегора и страстное отрицание рабства Эмерсоном, Торо, Пейном, даже Мавром, имело своей причиной жизненные реалии. Даже слова осуждения, или произносимые, - одни. И тем не менее между ними разница огромная. Эта разница - в ответе на вопрос: где коренится зло? Если вне человека, то "наведение порядка" легко и просто, если внутри - ... Киркегор не заблуждался ни в части местоположения корней, ни в части легкости их корчевания. Кому охота признать, восклицал он, что ад, которого все так страшатся, не где-то там, даже не в другом, а в нем самом?

"Земные" люди как раз и есть такие люди, которые отдали себя этому миру под заклад. Используя свои таланты, они копят деньги, они ведут свои земные дела, тонко рассчитывают и т. д., и т. п. Их, возможно, упомянут в истории, но самих по себе их нет, если понимать это в смысле духовном, у них нет собственной личности, нет ego, ради которого они могли бы поставить на карту всё...

В толпе нет правды. Потому-то Христос и был распят, что он, хотя и обращался ко всем, не хотел иметь дело с толпой, потому что он не разрешил толпе ничем помочь себе, потому что в этом отношении он отверг людей абсолютно: он не стал бы основывать партию, не разрешил бы голосование; он хотел быть тем, кем он и был, то есть истиной для отдельной личности. И отсюда каждый, кто будет честно служить истине, есть ео ipso так или иначе - мученик. Ни один поборник истины не отважится связаться с толпой.

Главный источник отчаяния Киркегора - в осознании единичности протеста. Один против всех! - какая психика способна вынести это? Единственный, ищущий спасения в отречении от других и от собственного внутреннего ада. И еще: сущность отрицания массы личностью - имманентное осознание своей неподготовленности к отречению, еще глубже - в подсознательном чувствовании своей принадлежности к ней. Отсюда - вся глубина отчаяния.

Нападки на все земное - лишь внешняя оболочка этих глубинных, трудно выразимых и плохо осознаваемых чувств.

Мы живем в предсказанной им народоугодной эпохе. Слава Богу, у нас нет да и не может быть Несчастнейших, жаждущих откровения и экстаза, растворенных в собственных переживаниях личностей. Может быть, поэтому апокалипсис так близок...

Но этот контраст, эта музыка,
Этот голос, чуто морщащий воздух,
Это шепотное могущество,
Эти просеки, эти открытия,
Эти пропасти и угаданные ходы,
Эта улыбка отказа от мира!..

ЧТО ЗНАЧИТ БЫТЬ?

Что мне, собственно, нужно, так это уяснить самому себе, что я должен делать! Вопрос для меня не в том, что я должен познать, речь скорее идет о понимании моего назначения.
Киркегор

В датском королевстве, безусловно, не живет ни один человек, обладающий таким чувством индивидуальности, каким обладаю я.
Киркегор

Уже ясно, что главная мысль Киркегора: личность несуммируема. Любое обобщение, любая система умерщвляет ее. Приобрести весь мир значит потерять себя. Более того: в сфере духа обобщение, обобществление, общезначимость - безнравственны.

Быть единичной личностью есть единственное и высшее предназначение человека. "Существование всегда единично, абстрактное не существует".

Гегелевскому учению об абсолютной истине Киркегор противопоставил учение об истине личной: истиной вместо тотальной абстракции был объявлен внутренний мир. Вслед за Паскалем Киркегор помещает человеческое существование в центр философии.

Истинное этическое воззрение на жизнь требует от человека не внешнего, а внутреннего долга, долга к самому себе, своей душе, которую он должен не погубить, но обрести.

Экзистенция - это ясное сознание ответственности личности за сделанный выбор. Экзистенциальные мгновения - те редкие душевные состояния, которые наиболее богаты чувствами, решениями, постижениями. Экзистенция недоступна мышлению, считает Киркегор. Истина человеческого существования не может быть постигнута разумом, она есть "брешь в мышлении", адекватной формой ее постижения является вера. В абсурд можно проникнуть только верой. Экзистенция - непостижимое чудо, к которому мы приобщаемся тайной, предчувствием, верой. Она парадоксальна, невыразима в понятиях рассудка. Мы входим в это чудо, только оставаясь наедине с собой. Только в духовной самоизоляции мы становимся собой и способны постичь истинный смысл своего существования.

Взыскуя индивидуальности, он напоминает, что уравнивание идет не от Бога, и всякому порядочному человеку, наверное, знакомы минуты, когда ему хочется заплакать от таких безотрадных результатов.

Тайна - важнейшая из киркегоровских категорий, выражающих сущность человека. У каждого - своя.

Откровение обнаруживается тайной, счастье - страданием, определенность веры - неопределенностью, истина - абсурдностью.

Все, чему учит Захолустный Гений, к чему призывает, он прежде всего проигрывает на себе, в себе. Он чутко вслушивается в себя, через себя он пытается проникнуть в суть человека и человечества.

Неспособный постигнуть такие задачи, как будущее всего человечества или какие бы еще ни были требования времени, я всячески сосредоточился на самом себе.

Царство мое не от мира сего...

Глубже, чем современники, глубже, чем мы, он постепенно осознает, к какому времени принадлежит: к будущему!

Если моему времени не суждено меня понять, ну что же, в таком случае, я принадлежу истории.

Нетолько моисочинения,нотакжеимоя жизнь, причудливая интимность всего ее механизма, станет предметом бесчисленных исследований.

Перед тобой, мой читатель, одно из них - далеко не лучшее...

История знает климакусов, сооружавших лестницу на небо, а приведшую в душу. Глубже Киркегора в собственную душу не проникал еще никто, разве что Паскаль. Воплощение интровертированной гениальности, он даже не постигал - он взрывал себя, вспенивая злость здравого смысла и трезвого рассудка. "Казалось бы, я пишу такие вещи, от которых должны рыдать камни, но они лишь смешат моих современников..."

Можно понять современников: нет пророка в своем отечестве, но как понять нас? Да, больных гениев у нас не возвеличивают, им первым выносят приговоры, но даже у нас мало кому доставалось в таких количествах: человеконенавистник, охлофоб, антигуманист, религиозный фанатик, аморалист, космополит, проповедник культа "сильной личности"... Это о том, для кого личность - высшая ценность. Это о человеке, всю свою короткую жизнь твердавшем: "Для меня каждый человек имел бесконечную ценность".

Да, он не терпел безликой массы, питал отвращение к демократии - "этой гнуснейшей из тираний", в равенстве и братстве видел только грандиозную фальшь - "Да здравствует человеческая глупость! Вот что можно назвать свободой", он не верил в революцию, видя в ней проявление только варварского насилия и жестокости, он был против партий - "Множество - это ложь".

Я никогда не читал в Священном Писании заповеди: люби массу. Любить всех - значит тотально лгать. Любить надо ближних - этого хватит с лихвой. (Это мы любим всех, кроме рядом стоящих, которых ненавидим.)

Киркегор же не желал иметь дело ни с кем: ни с правыми, ни с левыми. И защищал он не прошлое, не будущее, а существующее - "единственное, что можно делать, не попирая истины". То, что Гоголю еще предстоит написать в Выбранных местах, мы уже находим у него:

Зло нашего времени - это не существующее с его многими недостатками; нет, зло нашего времени как раз в этом жестоком влечении, в этом заигрывании с реформаторскими вожделениями.

Ложный путь пролегает вот прямо перед нами - реформировать, стремиться пробудить весь мир, вместо того, чтобы пробудить себя самого.

Еще за столетие до нашего появления на свет он не только раскусил нашу сущность, но и увидел потрясающие параллели. Грядущая религия масс - социализм - та же церковь, и там, и там отцы церкви владеют верой, а не вера владеет отцами. Грядущее - это меркантильность, конформизм, время злобы, время удушения, время нивелировки, которое разрушит истинную индивидуальность. Деньги становятся единственной желанной вещью, а вся эпоха - комитетом.

О народ разбились дворянство и духовенство. Но сейчас народ в свою очередь должен быть разбит. Как это может случиться? При помощи категории Единственного.

Но спасти массу от массы нельзя. Путь один: спасти каждого от массы. Только это и заботило его. Всех, но поодиночке. Что же до средства спасения - веры, так разве мы не отрицаем внешний мир силой собственной веры? Только наши веры и наши отрицания - разные: ослепительное отрицание духовидца-мудреца и ослепляющее отрицание проктофантасмиста-скудоумца.

Этика Киркегора глубоко экзистенциальна: экзистенциальность заключает в себе этичность. Человек становится этичным, становясь самим собой. Истинная моральность - самобытие, покончившее с ложью. Добро - это способность выбирать, возложение ответственности на себя, зло - это отказ от выбора и от ответственности, тем самым - от вины и раскаяния. Но не просто выбор, не практический выбор, а выбор духа.

Действительность заключается не во внешнем действии, а во внутреннем процессе, в ходе которого индивид обеспечивает возможность мыслить и отождествляет себя с тем, что мыслится, чтобы существовать в этом внутреннем процессе. Это есть действие.

Этический энтузиазм Киркегора бескорыстен. Он не требует думать о том, можно ли таким образом достичь практической цели. Этичность несовместима с любой попыткой человека сообразовать свои поступки с реальным ходом исторического процесса. Движимый антипросветительским пафосом, возмущенный "разумным действительным", он отвергает мораль всех, ходульные определения добра и зла.

Поэтому совершенно естественно, что в современной драме зло всегда олицетворяется в образах самых блестящих талантов, а добро, честь - в образах продавцов из бакалейной лавки. Зрители находят это само собой разумеющимся.

Этот сарказм не есть констатация красоты зла и пошлости добра - пролегмон к подпольному человеку, констатация лицемерия ходульной морали, всем импонирующей и чуждой.

"Бунт" Киркегора - не столько даже протест против этатической этики и тотальной философии Гегеля, сколько острое чувство нарастающей тоталитаризации самой жизни, свидетельство приоритета жизни над мышлением. Я существую, следовательно, мыслю - в этом антикартезианском афоризме выражена сущность его "индивидуализма": первичность человечности и экзистенции в мире головных "универсальных" идей.

Самая большая ложь о нем - будто он аристократичен. Нет, он максимально народен, ибо проник в сердцевину каждого из нас.

Вдумаемся: Собственная этическая действительность личности - единственная действительность.

Или: Личность этически бесконечно заинтересована единственно и исключительно своею собственной действительностью. Что это? Сверхэгоизм? - Нет, это этическая правда каждого живущего. Ведь совершенное общее немыслимо без свободного и совершенного единичного. Чем больше этически развивается личность, тем меньше она заботится о всемирно-историческом.

Такова великая ересь, которую нам еще предстоит постичь. А пока, погребенные на свалке собственного лицемерия, вдавленные собственной и общественной фальшью в скальные породы собственного учения, что мы можем, кроме как бесконечно лгать?..

ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА?

Моим тезисом было, что субъективность, внутреннее устремление есть истина.
Киркегор

Я должен найти истину, являющуюся истиной для меня.
Киркегор

Итак, истина-для-меня.

Я не знаю, что есть истина и есть ли истина. Но я знаю, что во мне нет иных истин, кроме истин-для-меня. И еще то, что та истина, что во мне, не имеет прав на экспансию вне меня. Зло существования - борьба за истину истин. И хотя нет ни единого доказательства ее существования, сколько пролито ради нее крови, сколько безумцев продолжает заявлять права на исключительность и абсолютность своей правды...

А вот Киркегор уже знал все это. Он знал, что человек находится далеко за пределами абстрактной формалистики доказательств. Что умозрительность, притязающая на весь человеческий мир, страшна своей непоколебимой самоуверенностью. Что для этого мира доказательность вторична. Что есть нечто более существенное, чем претензия на объективность, и это нечто - "я" каждого.

Для Киркегора человек есть означающее: он самолично производит значения и никакое значение не налагается на него извне. Человек никогда не является объектом обозначения, даже со стороны Бога.

Гегель как никто понимал, что истина не есть только субстанция, но равным образом - и субъект, но, в отличие от Киркегора, видел в субъекте лишь стадию восхождения к абсолюту, этап несчастного сознания, подлежащий отрицанию в абсолютном. Для него высшей точкой самосознания было примирение единичного и всеобщего, поглощение первого вторым, то есть именно та тотальность, против которой поднял бунт Киркегор.

Истина Киркегора - не абсолютна, а страстна, экзистенциальна, личностна: противоположна мышлению, при котором мыслящего не существует.

Всякая система может быть построена только с позиции вечности и Бога. Но подлинное творчество неотторжимо от времени, места и личности творца. "Творческая экзистенция Гёте именно потому так высока, что свое существование как писателя он умел привести в соответствие с действительностью своей жизни".

Трудности умозрения растут по мере того, как приходится экзистенциально осуществлять то, о чем спекулируют. Но в общем в философии (и у Гегеля, и у других) дело обстоит так же, как и у всех людей в жизни: в свом повседневном существовании они пользуются совсем другими категориями, чем те, которые они выдвигают в своих умозрительных построениях, и утешаются совсем не тем, что они так торжественно возвещают.

Шестов: свою философию Киркегор называл экзистенциальной - это значит: он мыслил, чтобы жить, а не жил, чтобы мыслить.

То, что мы именуем антигуманизмом Киркегора, - это признание абсолютной ценности человеческой жизни, его гневный протест против умерщвления личности в системе и внутреннего мира во внешнем.

Действительность есть внутренний мир, самоотношение своего Я к своему Я.

Человеческая субъективность для Киркегора - это грядущее cogito. Самопознание через субъективность - вот свобода! Во внутреннем мире нет ничего такого, что не было бы свободой, во внешнем - ничего такого, что было бы ею. Позже эту мысль повторит Толстой: если ты чувствуешь себя несвободным, ищи причину в себе.

Проблема индивидуальной свободы - самая горячая точка его мировоззрения, горячая и мучительная, осложненная мистическим чувством. Ведь выбор самого себя - не просто долг человека перед самим собой, но единственное требование Бога к человеку. Ведь каждый предстает перед Ним в одиночестве и с единственной - своей - правдой. Бог - не логос, не абсолютный дух, не абсолютная сущность, а высший нравственный судья. И спрашивает он лишь об одном: жил ли ты в согласии с собой, следовал ли зову твоей совести?

TELS QUELS

Если кто думает, что можно хоть на мгновение отрешиться от своей личности, тот глубоко ошибается. Личность склоняется в ту или другую сторону еще раньше, чем выбор совершился фактически, и, если человек откладывает его, выбор этот делается сам собою, помимо воли и сознания человека, под влиянием темных сил человеческой природы.
Киркегор

Я не лежу, распростертый, без действия. Моя душа утомлена и бессильна...

На что я годен? Ни на что или на все, что угодно.

Надо быть загадкой не только для других, но и для самого себя. Я изучаю себя; уставши, закуриваю сигарету и думаю: Бог весть, что хотел из меня создать Творец?

Кажется, я слишком рано заглянул в котел - в котел жизни и истории, вследствие чего, вероятно, и не пойду дальше младенчества.

Результат моей жизни будет ровно ничто, одно настроение, один колорит...

В душе моей такой мрак, что ни одна мысль не в состоянии проникнуть в него... Придите хоть вы, сон и смерть: одни вы, ничего не обещая, исполняете всё!

В театре загорелись кулисы. Выскочил паяц предупредить публику. Вообразили, что он шутит, и давай ему рукоплескать... Сдается мне, что пробьет час, и мир погибнет при общем восторге умников, воображающих, что это - шутка.

Один из моих лучших друзей - эхо, а почему оно мой друг? Потому, что я люблю мою печаль, а оно не отнимает ее у меня. Я доверяю лишь одному, ночной тишине, а почему доверяю? Потому, что она молчит.

Молчание - важнейшая категория его философии. - Выразительная невыразимость молчания... В молчании рыцаря веры - боль и страдание, но именно боль и страдание есть гарантия того, что он достиг истины.

Как сердцу выразить себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь:
Взрывая, возмутишь ключи, -
Питайся ими - и молчи.

Смотрю на себя и замечаю в себе сходство с люнебургской свиньей. Мышление - моя страсть. Я отлично умею вырывать трюфели для других. Я поднимаю носом вопросы, но все, что я могу с ними сделать, это лишь перебросить их через голову.

Живу, дышу одной пустотой. Я даже боли не ощущаю... ядовитое сомнение моей души пожирает всё.

И замысел, который считают безумным, тоже не мой. Это Божий замысел. От века Бог не подвигал людей на дела, согласные со смыслом. Это Он предоставлял им самим. Пускай покупают и продают, исцеляют и владычествуют. Но вот из сокровеннейших глубин доносится глас: построить корабль на суше, воссесть на гноище, жениться на блуднице, возложить сына на жертвенный алтарь. И тогда, если у людей есть вера, рождается нечто новое.

Верить против разума есть мученичество.

Внимание! Важная мысль! - В отличие от Картезия Климакус считал, что сомнение как акт мышления недостаточно и односторонне представляет человеческую сущность, закрывая путь к трансцендентному. Только отчаяние, поскольку оно охватывает всю человеческую личность и заполняет все ее существование, вместе с тем указывает на трансцендентное.

Отчаяние - ключ к человеческому миру! Не осознав этого, невозможно постичь человека.

Можно, по-видимому, сказать, что не существует ни одного человека, кто в конце концов в какой-то степени не ощущал бы отчаяния... Быть в отчаянии - не исключение; нет, наоборот, редкое, очень редкое исключение составляют те, кто не в отчаянии... а тот факт, что человек и не подозревает, что его состояние - отчаяние, не имеет значения, он все равно в отчаянии.

Это отчаяние возникает не от сознания смерти, оно возникает от чувства имманентного одиночества и иллюзорности удовлетворения.

И все же не просто отчаяние, не отчаяние по частностям, а метафизическое отчаяние: перед смертью.

Отчаяние потому содержание выбора, что сомневаться можно, не выбирая, но отчаиваться, не выбирая, нельзя. Уединяясь в отчаянии и противопоставляя себя миру, человек сливается с ним. Выбирающий, выбирающий свою самость, не может ни от чего отказаться, в первую очередь, от мучения. Именно в переживании болей и грехов человечества рождается гуманизм. Нельзя быть гуманистом, не страдая. Нельзя быть гуманистом и по-настоящему полюбить человека, не осознав его мерзости. Именно в связи с этим происходит расчленение отношения к человеку на мизантропию и любовь. Но любовь не требует труда, а ненависть...

Где страдание - там "место свято", как затем скажет Уайльд. Порой страдание кажется единственной истиной. Другие впечатления могут быть обманом зрения или желудка, но из страдания создан мир. Тайна жизни в страдании. Подобно тому как радость существует для красивого тела, отчаяние - для красивой души...

Шопенгауэр тоже скажет: мучитель и мучимый - одно. Первый заблуждается, считая себя непричастным страданию, второй заблуждается, считая себя непричастным вине.

По сравнению с тем, что дает человеку несчастье, настоящее счастье всегда убого. В счастье нет ничего величественного.

В конце концов спокойное отношение к правде - это и есть замаскированная склонность ко лжи.

Киркегор мыслил символами! То есть драматически. Это совершенно новый стиль философского мышления. Это новый способ выражения философских проблем - плюралистический. Здесь философия впервые не система, а сумма образов. Иов, Авраам - без них нет Киркегора. Персонификация философских идей - это использование многозначности символа, способ выразить невыразимое, попытка выйти за пределы логической однозначности. Сегодня философия невозможна без художественности, заинтересованности и страстности. Даже на каждой странице книг Витгенштейна проглядывает эта страсть...

КИРКЕГОР - РЕЛИГИОЗНЫЙ ФИЛОСОФ
(Конспект)

Разум - захватчик и самозванец. Шестов
Мудрость человеческая есть безумие перед Господом.
Шестов

Чтобы понять Киркегора, надо взломать свою собственную парадигму; сокровенное тяжело выставлять на всеобщее обозрение даже таким, как он, - его надо долго и терпеливо доискиваться.

Подобно Плотину, он жил вне истории, и она не упоминается в его трудах. Но хотя приметы времени здесь отсутствуют, это - сверхистория, чистое и абсолютное визионерство. Подобно Плотину, он мыслил, чтобы жить, а не жил, чтобы мыслить.

Его философию породили два незначительных факта его биографии: проклятие Бога отцом и разрыв с Региной. "О, если б мы знали, из каких мелочей складывается тот пустяк, который каждый из нас именует мировоззрением".

Он говорил о Страхе и Трепете: ужас должен охватить человека пред мрачным пафосом, проникающим эту книгу. Киркегор был вызовом современности и вел борьбу не только с Гегелем и Церковью ("христианский мир убил Христа"), но со всем мыслящим человечеством, превозносящим себя за то, чего в нем так мало, - за разумность.

Видимо, не он первый покусился на святая святых. Ведь еще Аристокл предостерегал, что нет большего несчастья для человека, как сделаться мисологом, то есть ненавистником разума. И хотя древность знала Гераклита и Эмпедокла, у нее не было своего Киркегора, ибо она была сильной, юной и полной надежд.

Человеческий разум еще не успел совершить свои главные преступления, а он уже провозгласил свое кредо: самое большое несчастье человека - безусловное доверие к разуму, непонимание его глубинной связи с неразумением и верой.

Начало философии есть не удивление, а отчаяние.

Истина парадоксальна. Разум бессилен пред непреодолимым - Паскаль первым открыл это и первым же отрекся от чистого рацио, поняв, что неразумие, безумие, абсурд - компоненты человеческого разума, от которых невозможно избавиться.

Разумной мудрости Сократа и Платона Киркегор противопоставил темные откровения Иова, без которых сознание неполно.

Иов, сидя на пепле и скребя черепками струпья на своем теле, бросает беглые замечания, почти намеки. И здесь мой друг думает найти, что нужно. Здесь истина выразится убедительнее, чем в греческом самопознании.

Рационалистическая философия самим рационализмом своим отрывала мысль от корневищ бытия (сегодня голая обезьяна расплачивается за это тоталитаризмом, голодом, массовыми убийствами, атомными кошмарами, глобальными проблемами). За Гегелем стоит не только греческая философия, возвестившая торжество рассудка, а почти вся рационалистическая философия, отрицающая неразумное и алогичное. Но ведь мышление началось с дологического и неотделимо от него. Хотя неразумное возникает в сознании через разумное и лишь в связи с ним, знание принципиально неотделимо от веры. Это не означает, что иррациональная философия не интеллектуальна, это означает, что страсть, исступление, вера - неотъемлемые компоненты сознания, как добро невозможно без зла.

Ибо, если верно лишь рациональное, как узнать, что оно рационально?

Нужна новая парадигма: не Гегеля, а Иова!

Вот почему книга Иова самая человечная в Библии. Величие Иова в том, что пафос его свободы нельзя разрядить льстивыми посулами и обещаниями. Нет, не счастье и не добро - только дошедший до отчаяния ужас пробуждает в человеке его высшее существо (наверное, это именно то, что Бердяеву представлялось безблагодатным).

Иов тоже только тогда, когда открывшийся ему ужас человеческого существования превзошел всякое воображение, отважился вступить в великую и последнюю борьбу с самоочевидностями.

У Киркегора, как и у Иова, один ответ на разумное: надо уничтожить отвратительное чудовище, которое узурпировало себе право oт имени разума выносить приговоры живому человеку.

Вот почему средствами разума он ищет истину не у разума, а у не знающего границ абсурда. (Не отсюда ли доктрина "безумной идеи"?)

Вера начинается там, где кончается расчет. История Авраама - величайший символ этого абсурда, о котором Киркегор говорит: в Авраама моя мысль проникнуть не может. Вера, а не разум, освобождает человека от греха. Вера освобождает Авраама. Если этическое есть высшее, то Авраам погиб. (Эту мудрость тоже предстоит постичь: религия не есть этика, религия выше ее... Вера сверхэтична: только она спасает, этика же слишком рассудочна - отсюда тотальный аморализм! Бог выше этики. Он берет на себя наши грехи и уничтожает ужасы жизни.)

Если у вас будет вера с горчичное зерно, для вас не будет ничего невозможного.

Но никакая этика - сама по себе - не убережет вас от себя.

Греческая мудрость, мудрость юности, началась с удивления, экзистенциальная мудрость, мудрость зрелости, - с отчаяния. У нее уже не было оснований ждать ответа от разумения, она уповает на безумие.

Достоевский в Дневнике писателя записывает: я утверждаю, что любовь к человечеству, при сознании, что помочь ему невозможно, превращается в ненависть. Чисто киркегоровская мысль! - так же, как слезинка ребеночка и последняя гармония. (Вот почему так свирепо христианство - оно уповает на разум!)

Вера значит именно это: потерять разум, чтоб обрести Бога.

Противоположное понятие греху - не добродетель, но вера (добродетель же - просто покорность).

Почему мир неблагополучен?

Анаксимандр: в установленное время они несут наказание и получают возмездие друг от друга за свое нече-стье.

Нечестивое дерзание - справедливое возмездие.

Преодолеть порок, болезнь, грех - отречься от бытия. Катарсис веры. Чтобы обрести Бога, нужно отречься от знания. (Экстремизм? - Да. Но разве знание привело к свободе? Разве оно не закрепостило?)

Свобода - это вера. Свобода - это возможность. Возможность спасения там, где наш разум говорит, что все возможности исчерпались. Только вера дает человеку силы и смелость взглянуть в лицо безумию и смерти. Умозрительная философия покоряется неизбежному, экзистенциальная его преодолевает.

Что такое страх?

Страх можно сравнить с головокружением. У того, кто впервые заглядывает в раскрывшуюся пред ним бездну, кружится голова. Страх невинного человека есть головокружение свободы.

От этого головокружения свобода валится на землю. Дальше этого психология уже не может ничего сказать. Но именно в этот самый момент все меняется, и, когда свобода вновь поднимает голову, она видит, что она виновата.

Страх есть обморок свободы. Психологически грехопадение всегда происходит в обмороке.

Гений повсюду открывает судьбу, и тем глубже, чем он более глубок.

В том именно и сказывается природная мощь гения, что он открывает рок, но в этом и его бессилие.

Гений не просто грешен, он не просто повторяет преступление Адама, он несет тем большее зло, чем больше его гениальность.

...такое гениальное существование, несмотря на свои блеск, красоту и огромное историческое значение, есть грех. Нужно мужество, чтобы понять это, и кто не научился искусству утолять голод тоскующей души, тот едва ли поймет это. И все-таки - это так.

Да, сладостно приобщение к гению. Сладостно общение с ним. Но есть ли другой такой гений, в котором эта сладостность столь непереносимо горька?

ОСНОВНАЯ ИДЕЯ ФИЛОСОФИИ ШЕСТОВА
(Конспект)

Лев Шестов был философом, который философствовал всем своим существом.
Бердяев

Кто не верит в переселение душ, должен, как минимум, объяснить то абсолютное подобие, с которым душа Кир-кегора пребывала в душе Льва Шестова. Л. И. Шварцман познакомился с киркегорианой на склоне жизни и был потрясен своей аутентичностью с ним. И не только в философии - в жизни: однодум, нонконформист, он всю жизнь искал Бога как освобождения от власти необходимого; как и у Киркегора, абсурд существования и глубина переживания трагедии бытия были источниками его философии.

Это тривиальная мысль: экзистенциальное чувствование мира возникло не с Паскалем, Киркегором или Шестовым, оно существовало у всех великих философов. Всегда. Даже у рациональных элеатов. Даже у неистового поборника разума - Баруха Спинозы. Наверное, поэтому Шестов, ниспровергая его как разрушителя откровения, чувствовал в нем собрата по духу, любил и столь обильно цитировал.

В философии он шел от Ницше к Библии, от Антихриста к Христу. Его любимые герои: Ницше, Достоевский, Лютер, Паскаль, Авраам, Иов, Исайя. Как и у Киркегора, враг номер один - Гегель. Основная тема, проходящая через все его творчество, - конфликт библейского откровения и греческого умозрения, борьба со знанием, отказавшимся от веры.

Грехопадение, говорит он, связано с познанием добра и зла. Рай может быть достигнут посредством обострения их конфликта, через дисгармонию и безнадежность. Ибо там, где пасует разум, торжествует абсурд, Бог.

Нет, Шестов выступает не против науки, но против ее претензий объять все проблемы бытия, в том числе вопрос о Боге и ужасе человеческой судьбы.

Бог есть прежде всего неограниченные возможности, это основное определение Бога. Бог не связан никакими необходимыми истинами. Человеческая личность есть жертва необходимых истин, закона разума и морали, жертва универсального и общеобязательного.

Бог противостоит царству необходимости, для него все возможно.

Основная проблема схоластики: подчинен ли Бог разуму, истине и добру, или истина и добро есть лишь то, что полагает Бог? Первая точка зрения восходит к Платону, ее отстаивал Св. Фома. На второй стоял Дунс Скот. Первая - интеллектуализм, вторая - волюнтаризм. Шестов близок к Дунсу Скоту, но более радикален.

Если есть Бог, то раскрыты все возможности, то истины разума перестают быть неотвратимы и ужасы жизни победимы.

С этим связана глубокая потрясенность, свойственная мысли Шестова. Его мучила неотвратимость прошлого, его неизменность - неспособность Бога изменять прошлое.

Разум несовместим с откровением: Иерусалим противопоставит Афинам, Авраам и Иов - Сократу и Аристотелю. Попытка совместить их есть вероотступничество - "И это всегда делало богословие". Бог Авраама, Исаака и Иакова подменялся Богом богословов и философов. Филон был первым предателем. Если бы Бог был подчинен разуму, то есть необходимым, общеобязательным истинам, то тогда герой веры Авраам был бы обречен на погибель.

Шестову близка лютеровская идея спасения верой. Освобождение человека не может прийти от него самого, а только от Бога. Бог - освободитель. Освобождает не разум, не мораль, не человеческая активность, но вера... Вера, требующая безумия. Это говорит уже апостол Павел. Вера утверждает конфликт, абсурд, парадокс, любил повторять Киркегор.

Шестов тоже парадоксалист, главное в его философии невыразимо, отсюда трудности лингвистического порядка и непонимание его, скажем, Унамуно. Это естественно: язык Шестова слишком рационален, слишком приспособлен к мысли, а не к вере. (Но это тоже естественно: критерием нерационального все равно остается рациональное, иррациональная философия все равно остается интеллектуальной, ибо неинтеллектуальной философии просто не бывает.)

Парадокс здесь в другом: мысль Шестова направлена против общеобязательности, но сама принимает форму общеобязательного. Отсюда - легкость его критики.

Существует проблема сообщаемости творческой мысли другому. Но можно ли сообщить сокровенное? Или только преходящее? Для рациональной философии проблемы нет - есть общеобязательность. Но реальный разум иерархичен, разнокачествен, зависим от экзистенциального опыта. Он непередаваем рациональными методами. Как же в таком случае быть? Ответа здесь нет. Но Шестова это и не интересовало: его волновали не связи человека с человеком, но коммуникация человек - Бог.

Главное противоречие Шестова: он был философом, то есть стремился интеллектуально познать трагедию человеческого существования, но при этом отрицал познание. Он боролся против тирании разума орудием разума. В этом непоследовательность его философии. Но в обострении этой трудности заслуга Льва Шестова.

Он боролся против всеобщего за неповторимость личности (отсюда главная направленность критики - универсальный дух Гегеля). Он был абсолютным плюралистом, полагая, что у каждого есть своя личная истина. Но при этом проблема сообщаемости оставалась открытой. Возможна ли вообще человеческая коммуникация на почве истины откровения или только на основе истин разума, приспособленных к обыденности?

Главные черты Шестова как человека - горение, взволнованность, напряженность. Его лучшие книги - Киркегор и экзистенциальная философия, а также Афины и Иерусалим, написанные в последние годы жизни.

Мне близок мотив борьбы против власти общего, подводит итог Николай Бердяев во введении к Умозрению и откровению, но я расхожусь в оценке познания, считая его источником тяготеющей над жизнью необходимости.

КИРКЕГОР И БЕРДЯЕВ

Мы выслушали Шестова, теперь выслушаем Бердяева.

Бердяев не воспринимал киркегоровский экзистенциализм, как лишенный благодати. О самом же Киркегоре он говорил: у такого пламенного мыслителя есть элемент нехристианского максимализма, максимализма безблагодатного, противоположного любви.

Что пугало его в экзистенциальной философии Датского Сократа?

Антисократизм: безумие, экстремизм, непросветленный профетизм, корчи и судороги больных "сверхчеловеков". Наследник традиционного мистицизма Бёме, Бердяев тяготел к ортодоксальной этике христианства и категорическому императиву Канта. Киркегор был философом откровения, Бердяев - учителем культуры. Борец с мракобесием, он бесконечно примерял умозрительную философию к экзистенциальной. Его просветительской задачей было поднять уровень человеческого сознания, направить человека к высоким традиционным идеалам. Киркегор для него - еретик, модернист, абсурдист, устремленный к невозможному.

Имея в виду высшие ценности религиозного опыта, сообщающего человеческому существованию подлинность, Бердяев в другом месте писал:Наша религиозная философия особенно настаивает на том, что философское познание есть познание целостным духом, в котором разум соединяется с волей и чувством и в котором нет рационалистической рассеченности.

Тем не менее Бердяев слишком разумен для беззаветной веры, его назидательность благодатна, но не запредельна. Он - двоемирец. Вот почему ему чуждо это киркегоровское: чтобы обрести Бога, нужно преодолеть разум и отстранить этическое на место за Богом.

Пока разум господствует над бытием - к Иову не вернутся его дети, если "этическое" есть высшее - Авраам погиб, если умозрительная философия права, придется вслед за Гегелем признать, что все действительное разумно.

НЕ ПРИМИРЕНИЯ ЖАЖДУТ ОНИ!

Вершины сознания и творчества следуют тому же великому принципу личности - отъединения, уединенности, отделения от общего.
Бальмонт

Я потратил почти половину своих сил на борьбу с самим собою, и не хочу учеников.
Киркегор

Вряд ли какой иной мыслитель, разве что Фрейд, оказал столь всеобъемлющее влияние на культуру Нового времени. Подобно Джойсу, влиявшему на всех, даже на не знавших его, Киркегор вышел далеко за пределы непосредственных воздействий: он был воздухом, которым дышали, мыслью, которая осеняла, духом, которым проникались, смыслом и бессмыслицей наступающего времени. За столетие до появления условий он создал учение о нашем времени.

О нем вспомнили через сто лет, но еще до воспоминания Ницше, Ибсен, Вебер, Марсель, Барт, Ясперс, Хайдеггер, Сартр, Камю, Шестов, Розанов, Мережковский, Флоренский, Карсавин уже мыслили, как он...

Розанов: народы, хотите ли я вам скажу громовую истину? Частная жизнь выше всего.

Мережковский: страшное одиночество всю жизнь. С детства. Одинокие души суть затаенные души. А затаенность от порочности. Страшная тяжесть одиночества. Такое сильное ощущение пустоты около себя - пустоты, безмолвия и небытия вокруг и везде, что едва знаю, едва верю, едва допускаю, что мне "современничают" другие люди. Когда я один, я полный, а когда со всеми, - не полный. Одному мне лучше.

А Достоевский? Разве не он предпочел Христа без истины - истине без Христа?

Я смиренно сознаюсь, что у меня нет никаких способностей разрешать такие вопросы, у меня ум эвклидовский, земной, а потому где нам решать о том, что не от мира сего. Да и тебе советую об этом никогда не думать, друг Алёша, а пуще всего насчет Бога: есть ли он или нет? Все это вопросы совершенно несвойственные уму, созданному с понятием о трех измерениях.

Конечно, Достоевский не столь последователен в обретении веры посредством абсурда (скорее, наоборот - он чрезмерно разумен в доказательствах откровения и слишком по-христиански ортодоксален); к тому же его Бог - верховный Этик, но тем не менее...

Пусть уж лучше я был бы создан как все животные, то есть живущим, но не сознающим себя разумно; сознание же мое есть именно не гармония, а, напротив, дисгармония, потому что я с ним несчастлив. Посмотрите, кто счастлив на свете и какие люди соглашаются жить? Как раз те, которые похожи на животных.

Я не могу быть счастлив, даже и при самом высшем и непосредственном счастье любви к ближнему и любви ко мне человечества, ибо знаю, что завтра же все будет уничтожено: и я, и все счастье это, и вся любовь, и все человечество - обратимся в ничто, в прежний хаос.

В Vernunft und Existeur Ясперс сопоставил учения Киркегора и Ницше, двух гениев, боровшихся с Сократом, жившим в их душах. Оба строили не всеобщую философию широкого потребления, но философию для себя, философию выпавших из общества людей, получившую столь широкое распространение. Отправной точкой обоих было отчаяние и абсурд. Несмотря на взаимоисключающее отношение к Богу, оба отстраняли на второй план этическое, видели в гении величайшего грешника и повсюду обнаруживали рок и его неумолимость. Киркегоровский Иов - это уже белокурая бестия! Осознавая это, Киркегор все свои помыслы обращает к Богу, а Ницше к Антихристу, но это уже дело вкуса.

Главным пластом современного искусства, его связкой, является киркегоровская экзистенция: бытовая драма Ибсена, Гарборг, Гамсун, Стриндберг, Дагерман, Шёстрем, Кинк, Доннер, Лагерлёф, Бергман, херетикианцы - Поль ля Кур, Оле Сарвиг, Э. Кнудсен, Поульсен... и не только скандинавы... Камю, Сартр, Кафка, в поэзии - Эндре Ади, Дарио, Сильва, в живописи - Мондриан, Дали, у нас - Бальмонт, Шагал... да имеет ли смысл перечисление неперечисляемого - всех великих художников, остро чувствующих и передающих боль?

У Ибсена мы уже прямо сталкиваемся с его наследником - Брандом, а "враг народа" доктор Стокман кончает словами: сильнее всех в мире тот, кто более всех одинок.

А фантастический натурализм Бергмана или Феллини?

То, что им увлекался Голодарь, само по себе достаточно авторитетное свидетельство мощи влияний: "Лишь тогда, когда я бываю невыносимо несчастен, я обретаю истинное чувство своей самости". Кстати, как и Несчастнейший, малые события своей жизни и своей психики Кафка делает вехами в своем искусстве.

Частица Киркегора живет в каждом из нас. В трудную годину, в миг одиночества или отчаяния приобщаемся мы к его трагедии-жизни. То, что для большинства мгновения упадка, для него - жизнь. Так склоним же голову пред величием духа этого страдальца, вычислившего всех нас...

Киркегор и его последователи - мыслители, терпящие крушение. У них нет шанса на победу, и поэтому самая достойная жизненная позиция - стоическое спокойствие, героический пессимизм. В отличие от всегда надеющегося большинства им нечего ждать рассвета, ночи хватит всем и надолго. И недаром один из них вспоминает пророчество Исайи, рассчитанное на толпу, - речь идет о песне едомского сторожа времен изгнания евреев: "Кричат мне с Сеира: "Сторож, сколько ночи?" Сторож отвечает: приближается утро, но еще ночь. Но если вы настоятельно спрашиваете, то обратитесь и приходите..."

ИНГМАР БЕРГМАН

Лучшие фильмы делают не для топ публики, которая заполняет кинотеатры, - их делают, потому что их нельзя не делать, потому что они нужны тем, кто их делает, как и вообще любое произведение искусства.

Шоу

А почему, собственно, Бергман? Почему не Рене, Бунюэль, Феллини, Антониони, Фоссбиндер, Сабо, Поллак, Люмет, Коппола, Трюффо, Саура или другой выдающийся художник человеческой боли или литературного авангарда моего времени? Ведь Киркегор - оплодотворил весь модернизм, авангард, декаданс нашего века! Почему Бергман? - Только потому, что он один из немногих, к кому мне с великим трудом удалось прикоснуться - именно только прикоснуться, ибо моя передовая держава лишила меня права и боли общения с ними. А еще потому, что все его душераздирающее творчество есть переложенное на язык символов мучительное раздумье художника, отчаянно стремящегося преодолеть тотальность одиночества, безнадежности и абсурда.

Чтобы жить, надо знать законы бытия. Ведь время меняет формы, но не существо человеческих отношений. Как же овладеть оптимальной технологией жизни, искусством жить? как преодолеть разобщенность и взаимонепонимание? как нейтрализовать злобность, жестокость, бездумное существование?

Каждый человек - это сумма того, что он узнал, увидел, прочел, пережил. И. Бергман - это сумма С. Сивертса, Г. Фаллады, Я. Седерберга, Я. Бергмана, В. Шёстрема, Кафки, Гофмана, Г. Моландера, И. Альмквиста, Э. По и всех драматургов, пьесы которых он ставил, - Шекспира, Стриндберга, Честертона, Ануя, Брехта, Уильямса, Мольера, Чехова, Островского, Гёте, Ибсена, Пиранделло, Лорки, но главное, он - сумма самого себя, своего духовного мира. В его фильмах много личного, автобиографического, выстраданного. Он и творил, опираясь, главным образом, на интуицию, - сначала творил, и лишь задним числом анализировал, постигая свои истинные мотивы и намерения нередко много времени спустя.

Я очень мало знаю о нем как о человеке. Я знаю, что, как и у Кафки, у него были сложные отношения с отцом и что эти отношения повлияли на эпатирующий характер его творчества. Еще я знаю, что он отец восьмерых детей. Он не любит летнего солнца, света, переживаемого как угрозу. Что от этого летом у него начинается клаустофо-бия. Я знаю, что после демонстрации Молчания он получал письма с угрозами расправы и всякие непотребности. Что еще?

До этого я жил в Мальме и проводил, по сути, всю свою жизнь в театре. Потом я "повернул" свою жизнь на девяносто градусов, купил виллу на Юрхольмене, начал вести образ жизни буржуа, что было плодом моих представлений о благополучном, "защищенном" существовании. Я был в восторге от этого образа жизни так же, как раньше совсем о г иной модели существования. Однако позднее я обнаружил, что ошибался, что я вовсе не достиг желаемого. Эта жизнь устраивала лишь крошечную часть моего "я" и представляла собой возврат к тому буржуазному миру, в котором я вырос и который пытался для себя восстановить, но понял, что моя попытка не удовлетворяет ни одно из множества моих желаний.

Мы постоянно хватаемся за новые проекты, новую идеологию, новые системы, чтобы частично или полностью заглушить чувство одиночества. Иначе все религиозные системы не могли бы существовать.

Любые, даже самые великие, люди служат ограниченному количеству определенных идей. Они проходят через все их произведения. Так и у Бергмана. В основе его произведений лежат определенное мировоззрение и жизненная подоплека, но их нельзя выразить однозначно. Каждое произведение - новая сторона его кредо. Это и метафизическое богоискательство, устремленное из времени в вечность, и оракульство с апокалиптическим оттенком, и аналитическая диагностика общества, исследование "абсолютной" компоненты человеческих отношений и конфликтов, и осмысление личности с позиции фрейдо-юнговской психологии с ее комплексами - страха, вины, унижения, и парадный лик и черные ходы супружества, и кафкианская нора с тщетой устремлений и безысходным пессимизмом, и слабые проблески мерцающей надежды...

У меня сильное предчувствие, что наш мир движется к закату. Наши политические системы скомпрометированы, и ими больше невозможно пользоваться. Наши социальные отношения, и извне, и изнутри, потерпели полный крах. Трагизм заключается в том, что мы не можем и не хотим менять направление.

Я всегда имел в виду, что ад в самом деле существует. Ад создан самими людьми, и он существует на земле.

В своем творчестве Бергман показал, что человек носит в душе разрушительные тенденции - по отношению к самому себе и к окружающему миру, - осознанны они или нет. Понимая ту малость, которой удается пробиться из великого произведения искусства через защитную оболочку эвримена, он широко пользовался эпатажем как средством вывести его из состояния пассивного равнодушия.

Нет, его творчество - не борьба с трагически безысходными антиномиями Датского Сократа, а, наоборот, новая интерпретация Несчастнейшего, но уже с современным пониманием и отчаяния, и одиночества, и утраты надежды. Цель и смысл невозможны без этих категорий, как и реальность смерти или зла. Поиск истины всегда мучителен, а отчаяние - это вовсе не ожесточение и уж во всяком случае не безразличие, а, наоборот, реакция на него.

Все его творчество - поиск устойчивых духовных ценностей, которые неоспоримы.

Нет, не так! Ибо его основное воззрение заключалось в том, чтобы вообще не иметь никакого основного воззрения, ибо наличие такового делает человека догматиком.

Самое главное - доказать свою точку зрения. Они сначала решают, что это так-то и так-то, а затем старательно вгоняют квадратные заклепки в круглые отверстия.

ИЗ ИНТЕРВЬЮ

Й. С. Ты когда-нибудь испытывал ощущение, будто ты религиозный проповедник или пророк?

И. Б. Никогда! В моем мироощущении всегда было: "с одной стороны" и "с другой стороны".

СВИДЕТЕЛЬ - ЕНСЕН

На протяжении всего своего творчества Бергман постоянно сталкивал застой с развитием, сдержанность с искренними чувствами, косность с фантазией, порядок с неукротимостью, страх перед жизнью с наслаждением жизнью. И всегда вера во второе была сильнее боязни первого.

Нет, герои Бергмана не отпавшие от истины люди, но люди в кризисные моменты жизни. Нет, это не живые мертвецы, отгородившиеся от мира, а живые искатели, которым страшна не смерть, а - жизнь, лишенная смысла. И если-таки она лишается смысла, то именно тогда и возникают трагедии Молчания, или Источника, или Причастия, или Лица.

В любом из его героев мы можем найти глубоко запрятанную в темницах души частицу себя - от детской невинности Карин до садизма ее насильников, от благородства Рыцаря до скептицизма оруженосца Ёнса, от благодати Йофа и Мии до обреченности Тюан, от безнадежного и внимательного равнодушия мальчика до терзающе-мучительных страстей Эстер и Анны. Бергман считал, что человек носит в душе разрушительные тенденции по отношению к себе, и поэтому не щадил "маленького человека".

С киркегоровской страстью он переживал непрочность идиллического мировосприятия, всегда находящегося под угрозой вечно бодрствующей жизни. Рано или поздно человек сталкивается с реальностью зла, смерти, разочарования, утраты веры и... Нет, он не обязательно впадает в отчаяние или становится мизантропом, но разве духовное ожесточение или холодное безразличие многим лучше?

Боль - прежде всего повышенная ранимость. Она видит мир не через кровавую пелену умирающего старца, а глазами ребенка, познавшего подполье бытия и не смирившегося с ним. Но боль Бергмана куда многообразнее боли его датского предтечи: не просто и не только отчаяние, но и боль любви, не только ожесточение, но и выход за пределы собственного "я" навстречу другому. Взаимное отчуждение не фатально, не тотально, не неизбежно - просто плохо преодолимый компонент бытия - как и любовь, озарение, страсть, очищение, утешение, милосердие... Художник не может и не должен останавливаться на чем-то одном, тем более что ответа, который удовлетворит всех, все равно нет. "И у него хватает смелости и силы вновь и вновь ставить все под вопрос".

Те, кто хотел бы видеть в нем оптимиста, порицают его за безысходность. Те, кто хотел бы завербовать его в пророки отчаяния, упрекают его в стремлении к умиротворению. Иногда его обвиняют и в том и в другом одновременно.

Он испытывает человека верой и безверием, пошлостью жизни и ужасом смерти, одиночеством и безвинным страданием, трезвостью и безумием, любовью и безлюбием. Что же есть истина? Для Б. она - вечный поиск.

Его герои ищут свое лицо, свою дорогу в жизни. Они гоняются за своей сущностью, страждут обрести свое подлинное "я". Они мечтают о мгновении счастья. "Убедиться в непрочности бытия и осознать зло мира - уже шаг на пути к счастью".

Да, творчество - китайская шкатулка: каждый следующий ларчик - загадка, чуть-чуть приближающая нас к содержимому, к нутру.

Седьмая печать - это современная поэма, рапсодия, оснащенная средневековыми аксессуарами, достаточно вольно толкуемыми. Рыцарь возвращается из крестового похода совершенно так, как в наши дни ландскнехты возвращаются с войны. В средние века люди жили в страхе перед чумой, ныне они живут в страхе перед атомной бомбой. Седьмая печать - аллегория на простую, в сущности, тему: вечные поиски человеком бога и смерть как единственное, в чем нет сомнения.

Бергман недаром сделал своего героя странствующим рыцарем: тема странствий в его фильмах - это метафора духовной непримиренности человека. Его герои - циркачи и актеры, шуты и пилигримы - люди странствий, они всегда в пути. В них, выражаясь словами Достоевского, "мысль великая и неразрешенная".

Что же увидел Антониус Блок за несколько часов, отвоеванных им у смерти? Он увидел вокруг себя мор, ужас и страдания, неприбранные трупы вдоль дороги; жуткую процессию бичующихся (эпизод брейгелевской силы!) и монаха-изувера, глумливо предрекающего конец света...

Или - установление рая на земле - какая разница?..

Он видел девочку, истерзанную пытками и брошенную на костер; и бандита в рясе, обворовывающего трупы, а потом подыхающего в корчах. Видел, как жалкий скоморох среди разгула чумы разыгрывал собственную смерть и как убийца издевался над своей жертвой под одобрительный хохот завсегдатаев кабака.

Или - под отгородившееся отчужденное молчание совестливой толпы - какая разница?..

Он вопрошал распятого деревянного Христа в храме, но увидел лишь свое собственное лицо, искаженное мукой. Он вопрошал священника в исповедальне, но в лице священника ему снова явилась смерть.

Священника? Да, - любого священника: от лицемерного культа веры в такой же степени, как и от деморализованного культа безверия.

Он вопрошал девушку-колдунью, о которой говорили, что она спозналась с дьяволом, но из глаз истерзанного, умирающего ребенка на него глядели лишь ужас и страдание.

Да, все мы - истерзанные дети пред лицом терзающей чистоты веры или неверия, роднящихся своим главным занятием - изгнанием бесов...

И все-таки, когда смерть спросила у него, что же дала ему отсрочка, Рыцарь улыбнулся и сказал: "Очень многое". Он убедился, что даже самый дикий разгул зла не может окончательно убить человеческое в человеке, ибо даже в страшную ночь апокалипсиса человек продолжает бороться, надеяться и любить.

Ведь надеемся же мы! И те, что завершат великое прискорбное дело, начатое нашими дедами, очередными рыцарями гроба господня, тоже будут бороться (с кем?), надеяться (на что?) и любить (кого?). Когда идет схватка бога и дьявола, все мы стоим в сторонке, потому бога и убивают так часто. Слишком часто... Может быть, потому так часто, что все - молчаливо и в стороне... А вот рыцарь Седьмой печати не стоит в стороне и не молчит - он вопрошает. Нет, он не дает рецептов, ему кажется, что главное - вопрошать. Затем мы скажем: он не знает, что сказать, какой ответ предложить, куда вести. А так ли важно знать? Пока продолжается партия со Смертью, где ставка - жизнь, Рыцарь успевает спасти от смерти Иофа и Мию - а кого в жизни спас ты? и ты? А может быть, именно в этом спасении, в землянике с молоком, в возможности скоморохов уйти и заключены ответы?

Рыцарь. Вера - тяжкое страдание. Понимаешь? Будто любишь кого-то, а он прячется в темноте и никогда не покажется, как ни зови его.

Мия. Что-то не пойму я тебя.

(Для Мии не существует вопросов, мучающих Рыцаря.)

Рыцарь. Как все кажется мне нелепо и бессмысленно, когда я здесь, с тобой и твоим мужем. Как все вдруг становится неважно... Этот день я запомню. Тишина, вечер, земляника, молоко, ваши лица в сумерках и спящий Микаэль. Я буду припоминать, о чем вы говорили. Я бережно понесу воспоминание об этом часе, словно полную доверху крынку парного молока.

И хотя фильм заканчивается смертью всех, кроме четы скоморохов, хотя все, кроме них, прожили несчастную жизнь, вопросы не остаются без ответов. Чтобы завоевать право изменять внешний мир, надо спастись от гибели собственных чувств, очиститься от внутренней гибели, сделать шаг навстречу миру...

Каждый раз, когда завершаются очередные крестовые походы, у тех, кто уцелел - и не очерствел, не ожесточился, - острее, чем обычно, возникает один и тот же - вечный - вопрос: а где же теперь искать подлинные ценности? В чем они после всего, что случилось? - таков смысл Седьмой печати, дающей, но не дающей ответа...

Как и Климакус, вскрывая общественные язвы, Бергман находит их причины не в абстрактном социуме, а в душах людей. Выход не в борьбе, а в духовном преобразовании и сближении столь одиноких и слабых человеков. Ведь не от общественных же отношений происходит твое скотство, распутство, месть, предательство, насилие, лицемерие, ложь.

А после этого мы прибегаем к своему заезженному и лживому штампу: Бергман облил грязью любовь, он оклеветал человечество.

Не впервой! Сколько этих "клеветников" прошло через наши "чистые" руки!

Какую роль в этой сегодняшней борьбе играет творчество Достоевского? В каком лагере оказывается Достоевский в наши дни?

На этот вопрос наша критика обязана дать ясный, недвусмысленный ответ. Так же, как и при своей жизни, Достоевский и сейчас оказывается в авангарде реакции. Его произведения широко и всесторонне используются в остервенелом походе на человека, предпринятом литературными лакеями Уолл-стрит. И это вполне понятно, потому что всю мощь своего таланта Достоевский израсходовал на доказательство ничтожности, слабости, низменности человеческой натуры.

А что же эти - с низменной натурой?

Антониус Блок, опустошенный мором и войной, встретив смерть, умолил-таки ее подождать, дабы найти Истину и понять Божий промысел. И поняв, что истинна только смерть, отдал-таки свою жизнь за других, за ребенка, за человеческое бессмертие.

Что такое вера как не сумасшествие? - вопрошал Киркегор. Выбора нет: каждому - свое безумие. И вот бергмановская иллюстрация этой метафоры в прямом, то есть крайнем, ее выражении. Карин верует страстно и исступленно - и она безумна. Она страждет видеть Бога - и в ее трансе Он является ей в образе паука (вечности Достоевского). Все мы жаждем чуда - от разлада ли с жизнью? от экзальтации? от стремления к наживе? Но спасение ли это безумие? - спрашивает нас Харриет Андерс-сон. Не успокаивает ли оно от страданий? от сознания, побуждающего искать высший смысл жизни, - источник этих страданий?

Как в зеркале - не движение и не поступки: картина человеческой души. Все самое важное в жизни происходит именно там, в душе. Самые чувствительные - они же и самые страдающие.

В темной комнате со странными обоями прислушивается она к таинственным голосам. Она ждет Бога, ждет чуда. Она ждет также любви. Ее экстаз и страх сексуально окрашены. Но вот появляется Бог, и он оказывается мерзким, отвратительным пауком, который хочет овладеть ею.

Она кричит в ужасе. Она видела Бога и словно умерла.

Она жаждет нежности, и не ее вина, что мир так скуп. (Как в зеркале - продолжение мучительных, можно сказать, безнадежных попыток решить вопросы, ставшие центральными в творчестве Бергмана. Многих интересует, знает ли он сам ответ, утешение, решение. Своим яростным упорством он напоминает Стриндберга, но Стриндбергу чаще всего удавалось показать, что в несчастьях виноваты люди и обстоятельства. Бергман же никого не обвиняет и никого не прощает. Его герои - трагические жертвы трудного времени. Смелость Бергмана в том, что он предлагает нам больше вопросов, чем ответов. Он хочет научить нас видеть.)

Теперь же мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю подобно, как я познан...

ЦИТАТА

Первоначальным фоном фильма Стыд был страх. Я собирался показать, как бы я вел себя в период нацизма, если бы Швеция была оккупирована, если бы на меня самого возлагалась ответственность за кого-то или если бы я просто был частным лицом, которому угрожает опасность, - мог ли бы я проявить гражданское мужество. Продумав это, я пришел к выводу, что я и физически, и психологически труслив, за исключением тех моментов, когда впадаю в ярость. Но в ярость я впадаю на момент, а труслив постоянно. Во мне силен инстинкт самосохранения, но моя ярость может сделать меня храбрецом. Это физиологическое явление. Но как бы я смог вынести долгую, изматывающую, холодную угрозу? Эта мысль давно занимает меня, и я до сих пор не готов ответить на этот вопрос.

Весьма важный вопрос: что от фашиста сидит в нас самих? В какой ситуации мы можем из добропорядочных социал-демократов превратиться в активных фашистов? Это я и стремлюсь выяснить. Я все больше убеждаюсь в том, что, когда на человека оказывают сильное давление, он впадает в панику и исходит лишь из соображений собственной выгоды.

Лицо - это развернутый символический ответ оголтелому рационализму. За шутовской мистерией с подлогом трупов, за балаганом, то бишь Магнетическим Целебным Театром доктора Фоглера, открывающего глаза миру, кроется положение художника (философа, поэта) в мире: экономическая зависимость от власть имущих, дух отверженности, непонимание... Фоглер - обладатель таинственной силы, но художник не питает иллюзий относительно ее возможностей.

В центре фильма - столкновение между духовидцем Фоглером и советником медицины холодным рационалистом Вергерусом. Последний не жалеет сил, дабы разоблачить искусство Фоглера, представив его надувательством. Подобно иным критикам, которые, не стесняясь оскорблений, буквально резали самого Бергмана по живому телу, Вергерус с сознанием исполненного долга режет, вскрывает мертвое, как он думает, тело шарлатана. Но для Фоглера в его профессии нет таинства, он даже осознает ее изнанку. И все же именно он ни на минуту не изменяет призванию и готов снести презрение, невзгоды, жалкое существование, нужду.

Страшная сцена рассечения трупа на чердаке дает нам возможность понять, что в искусстве "шарлатана", возможно, действительно есть нечто необъяснимое, до глубины души потрясшее палача на то короткое время, что он ползает по чердаку, охваченный смертельным ужасом. Потом, при ярком свеге, он узнает, что это был обыкновенный, просто объяснимый трюк, но тем не менее он потрясен. Месть Фоглера - это месть замученного художника.

Каково же все-таки Лицо?

Это человеческое лицо - лицо обычного человека, попавшего в необычные обстоятельства. В сущности это лицо, как у всех других, - страдающее, ненавидящее и любящее.

А Молчание? Какова его многозначность? И могут ли быть многозначными извращения? Истинный художник, говорит Лагеркранц, обладает правом черпать из любых источников. К тому же речь идет не о сексе, а о потемках души и об отчаянии, разъедающем дух. Да, это мрачная область - одиночество, утрата достоинства и способности к сопротивлению. Одна из идей Молчания - столкновение между идеями и реальной жизнью. Герои заперты в себе, заключены в душных номерах и коридорах. Они преступно не слышат и не понимают друг друга. Их раздирают мучительные противоестественные страсти, а страсти естественные разъединяют их, обрекают на скотство. Из земли ты вышел и в землю отыдеши... - таково положение эвримена в мире и такова его философия. Эстер и Анна - две стороны одной души, соперничество между ними - вечная война рассудка и инстинкта, ненависти и любви. Бергман эпатирует зрителя таким же зрителем. Шоковые сцены совокупление в ложе, приступы Эстер, Анна, отдающаяся первому попавшемуся официанту то ли под влиянием увиденного в театре, то ли из мести сестре, то ли просто от цивилизованного отчаяния - одичания, а скорее, от всего вместе взятого. И все это - дух блуждания - из пустоты в пустоту, бессмысленность и бессвязность поступков, вся эта проклятая изнанка мира и души столь же естественна, как и утренняя заря, и голубые сумерки, и рыбалка, в отсутствии которых доброхоты укоряли Бергмана.

Да, когда нам выгодно, мы требуем уравновешенности, вопим о пропорциях радости и печали, созидания и разрушения. Мы обвиняем Бергмана в отсутствии этого чувства уравновешенности и в ядовитости взращенных им цветов, даже обнаруживаем классовую ограниченность отмирающей прослойки, стоящей в стороне от социальных преобразований. И кто? - мы!.. Мы, на счету которых десять уничт оженных Швеции - но не шведов, а своих же соплеменников... Мы, уничтожившие десятки и десятки миллионов невинных людей, поучаем гения в отсутствии пропорций...

ВРЕМЯ

Дни - мыши времени. И гложут Они нам жизнь.
Аполлинер

Я нашел в себе смелость оглянуться назад.
Трупы дней отмечают мой путь.
Аполлинер

Часов
Удар
Три раза
Прорыдал.
Аполлинер

Самое захватывающее, что я знаю, - время.

Наступает время страданья.
Наступает время добра.
Прощай, молодость. Нам пора
Только с будущим быть знакомым.
Но от этого и погибнуть.

Время не исчезает, прошлое спрессовывается и в такой расплющенной форме переходит в будущее,

И всё всегда сейчас...

Время лишь поверхностное проявление бытия. Представление о его небытии - мистическая вера в его незыблемость, освобождающая от рабского служения временному. Время практично, полезно. Оно необходимо активизму, логике, интересу, прогрессу. Беспристрастность, незаинтересованность, самоуглубленность не знают времени.

Тот, кто желает увидеть мир в истинном свете и подняться в мысли над тиранией практических желаний, должен научиться преодолевать различное отношение к прошлому и будущему и обозревать течение времени единым, всеохватывающим взглядом.

Осознать незначительность времени, даже если бы оно было реальным, означает войти во врата мудрости.

Говорят: время идет, жизнь есть течение. Не замечаю этого. Время стоит и я тоже. Все начертания, набрасываемые мною в уме, летят ко мне назад...

Время меняет формы, но не существо человеческих отношений.

Вечная жизнь не есть будущая жизнь, а жизнь настоящего, жизнь в глубине мгновения.

Пусть другие жалуются на плохие времена; я жалуюсь на то, что время ничтожно.

Безопасного времени нет.

В Ста годах одиночества время изображено уже не как остановившееся, но как застойное время. "Эта трагическая мысль настолько важна для Гарсиа Маркеса, что он ищет - и находит - ей пластическое воплощение: "кусок застывшего времени", повисший в комнате старого цыгана Мелькиадеса".

Время как ожидание. Никто не ждет прошлого, все ждут будущего, а когда оно приходит, оказывается нет ничего, кроме смерти.

Киркегор: мы постигаем прошлое, мы живем для будущего. Чтобы понять, надо смотреть назад, чтобы жить - вперед.

Вечное - вот основание человеческой субъективности, помещаемое во временное благодаря творческим достижениям.

Не спи, не спи, художник,
Не предавайся сну.
Ты - вечности заложник
У времени в плену.

То же - у Марины Ивановны:

Ибо мимо родилась
Времени! Вотще и всуе
Ратуешь! Калиф на час:
Время! Я тебя миную.

Искусство как преодоление времени.

На меня давит, как бы это получше выразиться, удел человеческий: тот факт, что я старею, что во мне разрастается, подобно раку, эта жуткая штука - время. Да, именно так: время.

Время как невозможность что-либо изменить в своем прошлом, и в настоящем, и в будущем, то ли потому что этого будущего нет, то ли потому что, если оно есть, все равно всё решают другие. То ли потому, что человек узник, то ли потому, что он бесплотная тень в царстве мертвых.

В этом времени каждый должен решать за себя, но не находит сил.

Но проходит время, и каждый, подобно Рокантену, вдруг обнаруживает, что огромное разнообразие вещей есть только видимость, облицовка. И когда она разрушается, за нею оказываются чудовищно бесформенные массы - оголенные, в страшной бесстыдной наготе. Огромное обнаженное бессмысленное бытие. Но проходит время, и мир вновь обретает шкуру. И каждый вновь видит то прекрасные цветы, то грязь на дороге, то свою любимую, то своих врагов.

Таково время, таков мир.

Гуманизация времени - одна из целей экзистенциализма. Мировое время абстрактно, безлично, массово. Оно - время-для-всех. Но есть субъективное, личностное, человеческое время, время-для-себя. Время, соотнесенное с человеческим бытием. Оно конечно, индивидуально, экстатично, целостно. Оно интровертивно, эмоционально, озабоченно: я-себе-часы. Оно трансцендентно, в него не проникнуть извне, оно - чувство, настроение, переживание, жизнь.

Время как переживание жизни.

Переживания как внутренняя структура времени, как кванты дления, как невидимые грани, отделяющие все от всего.

Время, Пространство, Число
С черных упали небес
В море, где мрак и покой.

Саван молчанья и тьмы
Их поглотил без следа -
Время, Пространство, Число.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы

Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования







Web Researching Center © Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2013