В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Хоффер Э.Истинноверующий
Имя американского мыслителя Эрика Хоффера (1902-1983) все еще остается недостаточно известным нашему читателю. Его первая и, по-видимому, самая значительная из опубликованных им девяти книг - Истинноверующий, - представляет собой размышления о природе массовых движений.

Полезный совет

Если Вам трудно читать текст, вы можете увеличить размер шрифта: Вид - размер шрифта...

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторФихте И.Г.
НазваниеОснова общего наукоучения
Год издания1995
РазделКниги
Рейтинг0.10 из 10.00
Zip архивскачать (290 Кб)
  Поиск по произведению

Предисловие ко второму изданию

[ 1 ] При выработке нового изложения наукоучения творцу этой науки стало снова ясно, что никакое другое его изложение не может сделать нынешнее первое совершенно лишним и ненужным. Большая часть философствующей публики, по-видимому, еще не настолько подготовлена к новому взгляду, чтобы для нее не было полезно столкнуться с одним и тем же содержанием в двух весьма различных формах и затем признать его за одно и то же. Далее, ход данного изложения таков, что всегда будет очень полезно сводить к нему тот метод, которому должно будет следовать новое изложение и который рассчитан скорее на понятность, пока не появится строго научное изложение. Наконец, в нынешнем изложений многие из главных пунктов представлены с такой обстоятельностью и ясностью, превзойти которую автор не надеется. В новом изложении он принужден будет неоднократно ссылаться на образцы в этом роде.

Вот те причины, которые побудили нас озаботиться о новой перепечатке без изменений этого первого, уже распроданного изложения. Новое изложение появится в будущем году.

И.Г.Фихте
Берлин, август 1801 г.

Предисловие

Мне нечего было бы сказать публике об этой книге, которая, собственно говоря, для нее не предназначалась, если бы она не была самым нескромным образом выставлена перед одной частью ее и притом еще в незаконченном виде. Пока что ограничусь относительно этого только таким замечанием!

Я думал и продолжаю еще думать, что открыл тот путь, по которому философия может достигнуть положения очевидной науки. Я скромно заявил об этом [ 2 ], я изложил то, как бы я разрабатывал эту идею и как я теперь, при изменившемся положении, должен ее разработать, и начал приводить мой план в исполнение. Это было естественно. И столь же естественно было, что другие знатоки и деятели науки исследовали, проверяли, обсуждали мою идею и старались опровергнуть меня, какими бы причинами – внутренними или внешними – ни объяснялось при этом их недовольство тем путем, которым я хотел вести науку. Но зачем же понадобилось отвергать мои утверждения так прямо безо всякой проверки, стараться всего больше о том, чтобы извратить их, и пользоваться каждым случаем для того, чтобы со страстью их поносить и о них злословить, – это остается непонятным. Что же могло вывести из себя до такой степени этих критиков? Должен ли я говорить с почтением о тех, кто повторяет чужие слова и высказывает поверхностные суждения, что не внушает мне ни малейшего уважения? Что должно было обязать меня к этому? Особенно при том условии, что у меня было немало своего дела, и каждый кропатель мог бы спокойно идти своей дорогой, если только не заставлял меня очищать самому себе место изобличением его кропательства.

Или их враждебное отношение имело еще какое-нибудь основание? Для честных людей, для которых только и имеет смысл говорить это, скажу следующее. Чем бы ни было мое учение, – истинной философией или фантастикой и бессмыслицей, это не имеет значения для моей личности, если только я честно вел исследование. Счастье открытия истинной философии так же мало повысило бы ценность моей личности, как мало понизило бы ее несчастье – впасть в новые ошибки на основе ошибок всех времен. О моей личности я вообще не думаю; к истине же я пламенно стремлюсь, и то, что я считаю за истинное, я буду всегда повторять так энергично и так решительно, как только могу.

В настоящей книге, если присоединить к ней еще сочинение "Очерк особенностей наукоучения по отношению к теоретической способности" [ 3 ], я, как мне думается, настолько полно изложил мою систему, что всякий знающий ее будет в состоянии дать себе полный отчет в основании и объеме этой системы, а также в том, как, опираясь на это основание, нужно ее строить дальше. Мое положение не позволяет мне дать какие-либо определенные обещания относительно того, когда и как я продолжу ее разработку.

Мое изложение я сам считаю чрезвычайно несовершенным и недостаточным, отчасти потому, что оно было предназначено для моих слушателей, причем я мог всегда вносить добавления изустным изложением, и должно было появляться в свет отдельными листами по мере надобности их для моих лекций; отчасти же потому, что я старался по мере возможности избегать прочно установленной терминологии, которая представляет наиудобнейшее средство для буквоедов – вытравить из всякой системы ее дух и превратить ее в сухой остов. Я буду придерживаться этого правила и при дальнейших обработках системы, пока не будет достигнуто ее конечное и совершенное изложение, сейчас же я совсем не собираюсь заниматься дальнейшими пристройками, а хотел бы только побудить публику вместе со мною обдумать будущее построение. Тогда можно будет из одной только общей связи уразуметь целое и составить о нем общее представление, не определив еще с точностью ни одного отдельного положения. Такой метод, разумеется, предполагает добрую волю – воздать системе сообразно с ее достоинствами, а не преднамеренное старание видеть в ней лишь ошибки.

Я слышал много жалоб на темноту и непонятность той части этой книги, которая стала известна до сих пор во внешних кругах, а равно и сочинения "О понятии наукоучения".

Если жалобы, высказанные по поводу этого последнего сочинения, касаются главным образом его восьмого параграфа [ 4 ], то возможно, конечно, что я был не прав, изложив там основные положения системы, определяемые у меня ею в ее целом, без самой системы, и понадеявшись, что найду у читателей и критиков достаточно терпения, чтобы оставить все в том же неопределенном виде, в каком я там все оставил. Если же жалобы относятся ко всему сочинению, то я наперед признаюсь, что для таких людей, которым оно было непонятно, я в сфере умозрения никогда не буду в состоянии написать ничего понятного. Если упомянутое сочинение знаменует границу их понимания, то оно представляет и границу моей понятности. Наши умы разделены между собою этой границей, и я прошу их не тратить время на чтение моего сочинения. Такое непонимание может иметь какое угодно основание; но уже в самом наукоучении заключается некоторое основание того, почему оно должно навсегда остаться непонятным для некоторых читателей. А именно: оно предполагает способность свободы внутреннего созерцания. Ведь каждый философский писатель имеет полное право требовать, чтобы читатель не упускал нити рассуждения и не забывал ничего предшествующего, когда он обращается к последующему. Ничего такого, чего при таких условиях нельзя было бы понять в этих сочинениях и что при этом не должно было бы необходимым образом быть правильно понято, мне, по крайней мере, в них неизвестно. Во всяком случае, я думаю, что сам автор книги имеет право голоса при ответе на этот вопрос. То, что мыслилось с полной ясностью, понятно. А я знаю, что мыслил все с полной ясностью, так что мог бы каждое свое утверждение довести до любой степени ясности, если бы у меня было для этого достаточно времени и места.

Особенно же я считаю нужным напомнить, что я не хотел сказать моему читателю всего, но стремился оставить ему кое-что также и для его собственного размышления. Есть целый ряд недоразумений, которые я, конечно, предвижу и которые я мог бы устранить двумя словами. Но я не сказал и этих двух слов, так как я хотел способствовать самостоятельному мышлению. Наукоучение вообще не должно навязываться, а должно быть потребностью, как то было у его автора.

Будущих критиков этого сочинения я прошу рассматривать сочинение в целом и на каждую отдельную мысль смотреть с точки зрения целого. Рецензент из Галле* высказывает предположение, что я хотел просто пошутить; и другие критики сочинения "О понятии наукоучения", по-видимому, думали то же самое. Так легкомысленно проходят они мимо сущности дела, а их замечания настолько забавны, как если бы они на шутку отвечали шуткой.

  • * Фихте имеет в виду рецензию, опубликованную во "Всеобщей литературной газете" в 1794 г. Intelligenzblatt der Allgemeinen Literatur-Zeitung. l Okt. 1794. Sp. 899. Halle; Leipzig, 1794.

Ввиду того, что при троекратной переработке этой системы мои мысли относительно отдельных ее положений каждый раз оказывались измененными, можно ожидать, что и при дальнейшем размышлении они будут меняться и развиваться. Я сам буду над этим работать самым тщательным образом и буду рад каждому идущему к делу замечанию других. Далее, сколь бы глубоко я ни был убежден в том, что те основоположения, на которых зиждется вся эта система, непоколебимы, и как бы сильно ни выражал я в разных местах это мое убеждение, имея на то полное право, все-таки остается возможность, – правда, для меня пока немыслимая, что они все же будут поколеблены. Я был бы рад даже и этому, так как истина от этого выиграла бы. Пусть только займутся ими и попытаются поколебать их.

Что такое, собственно говоря, моя система, и в какой класс можно ее поместить, – представляет ли она собою осуществление подлинного критицизма, как я думаю, или что-нибудь другое (как бы ее при этом ни именовать), все это не важно. Я не сомневаюсь, что ей подыщут не одно имя и что ее будут обвинять во многих прямо противоположных ересях. Пусть будет так, – только пусть мне не указывают на старые опровержения, а опровергают непосредственно.

Йена, на Пасхальную ярмарку,1795 г.

Часть первая
Основоположения всего наукоучения

§1. Первое совершенно безусловное основоположение

Мы должны отыскать абсолютно первое, совершенно безусловное основоположение всего человеческого знания. Быть доказано или определено оно не может, раз оно должно быть абсолютно первым основоположением.

Оно должно выражать собою то дело-действие (Thathandlung) [ 1 ], которое не встречается и которого нельзя встретить среди эмпирических определений нашего сознания, которое, напротив того, лежит в основании всякого сознания и только одно делает его возможным.* При изложении такого дела-действия следует опасаться не столько того, что при этом не будет мыслиться то, что нужно мыслить, – ибо об этом позаботилась уже природа нашего духа, – сколько того, что при этом будет мыслиться то, чего не следует мыслить [ 2 ]. Это делает необходимым рефлексию о том, что можно было бы, пожалуй, сначала признать за такое дело-действие, и отвлечение от всего того, что к нему в действительности не относится.

  • * Это упускается из виду всеми теми, кто по этому поводу замечает, что либо то, что высказывается первым основоположением, не встречается среди фактов сознания, либо же оно противоречит им.

Даже и эта отвлекающая рефлексия не в состоянии сделать фактом сознания то, что таковым не является; но она дает возможность установить, что такое дело-действие должно быть необходимо мыслимо как основание всякого сознания.

Законы (законы общей логики), согласно которым необходимо должно мыслиться такое дело-действие как основание человеческого знания, или – что то же – правила, согласно которым совершается указанная рефлексия, еще не обнаружены, не раскрыты как значимые; но они молчаливо предполагаются как нечто известное и установленное. Только позднее они будут выведены из того основоположения, установление которого правильно лишь при условии их правильности. Это – круг, но круг неизбежный (см. "О понятии наукоучения", §7). А так как он неизбежен и является свободно признанным кругом, то и при установлении высшего основоположения можно ссылаться на все законы общей логики.

Приступая к этому размышлению, мы должны отправиться от какого-либо положения, которое не откажется признать каждый человек. Таких положений могло бы быть, конечно, и несколько. Мышление свободно; и не имеет значения, из какой точки оно исходит. Мы избираем такое положение, от которого до нашей цели расстояние всего короче.

Если только это положение будет признано, вместе с ним должно быть признано как дело-действие также и то, что мы хотим положить в основу всего наукоучения; и размышление должно показать, что его как таковое надлежит признать одновременно с этим положением. Мы установим какой-нибудь факт эмпирического сознания, и затем одно за другим от него будут отделяться эмпирические определения, пока не останется лишь то, чего уже безусловно нельзя отмыслить прочь и от чего далее уже ничего более нельзя отделить.

  • Положение: A есть A (то же, что и A=A , так как таков смысл логической связки) признается каждым и притом без всякого размышления над ним; оно признается за нечто совершенно достоверное и установленное [ 3 ].
    Но если бы кто-нибудь стал требовать его доказательства, то в ответ на это мы не прибегли бы к доказательству, а сказали бы, что это положение безусловно достоверно, то есть без всякого дальнейшего основания на то. Отвечая так и вызывая тем, без сомнения, всеобщее одобрение, мы приписываем себе этим способность полагать нечто безусловным образом.
  • Утверждением, что только что приведенное положение достоверно, не утверждается то, что A существует. Положение: A есть A не однозначно с положением A есть или существует некоторое A . (Бытие, полагаемое без предиката, выражает собою нечто совсем другое по сравнению с бытием, которое полагается с предикатом, о чем см. ниже.) Положим, A означает заключающееся между двумя линиями пространство; в таком случае первое положение остается по-прежнему истинным, тогда как положение – A есть – было бы явно ошибочным. Но этим мы утверждаем: если A есть, то есть A . Следовательно, о том, есть ли A вообще или нет, вовсе не поднимается вопроса. Вопрос касается не содержания положения, а только его формы. Спрашивается не о том, о чем что-либо известно, а о том, что известно о каком-либо предмете, что бы это ни был за предмет.
    Следовательно, утверждением, что вышеприведенное положение безусловно достоверно, устанавливается то, что между таким если и таким то существует необходимая связь. Необходимая связь между ними и есть то, что полагается безусловно и без всякого дальнейшего основания. Предварительно я буду называть эту необходимую связь = X .
  • Относительно того, существует ли само A или не существует, этим еще ничего не полагается. Таким образом, возникает вопрос: при каком же условии A существует?
  • X по меньшей мере полагается в Я и через посредство Я , ибо в вышеупомянутом суждении судит ведь Я и судит согласно X как некоторому закону. Этот последний, следовательно, дан Я; а так как он устанавливается безусловно и без всякого дальнейшего на то основания, то он должен быть дан Я самим же Я .
  • О том, полагается ли A вообще и как оно полагается, мы ничего не знаем. Но так как X должно означать собою некоторую связь между неизвестным полаганием A и некоторым при условии, такого полагания абсолютным полаганием того же самого A , то по меньшей мере, поскольку такая связь полагается, A полагается в Я и через посредство Я , точно так же, как и X. X возможно лишь в отношении к какому-нибудь A , но X действительно полагается в Я ; стало быть, и A должно полагаться в Я , поскольку с ним соотнесено X .
  • Устоит в отношении к тому A , которое в вышеуказанном положении занимает логическое место субъекта, а равно и к тому A , которое занимает там логическое место предиката – ибо оба они воссоединяются через X . Стало быть, оба они, поскольку они полагаются, полагаются в Я ; и то из них, которое стоит в роли предиката, полагается безусловно на том условии, что полагается также и то, которое стоит в роли субъекта. Соответственно этому вышеуказанное положение может быть выражено также следующим образом; если A полагается в Я , оно полагается или же оно существует.
  • •  Таким образом, Я через посредство X полагает следующее: A есть в наличности для судящего Я безусловно и исключительно в силу его положенности в Я вообще, то есть им полагается, что в Я – будет ли оно преимущественно полагающим, или судящим, или еще каким – есть нечто, что равно себе всегда, что всегда остается одним и тем же. И безусловно полагаемое X можно выразить также следующим образом: Я=Я; Я есмь Я .
  • Путем такой операции мы уже достигли незаметным образом положения: Я есмь (правда, не как выражения некоторого дела-действия, но все же как выражения некоторого факта).

Ибо X полагается безусловно, – это факт эмпирического сознания. X же равно положению: Я есмь Я ; следовательно, и это положение полагается безусловно.

Но положение: Я есмь Я имеет совсем другое значение, чем положение A есть A . А именно: это последнее положение обладает содержанием лишь при некотором определенном условии. Если A полагается, то оно, как A , полагается, конечно, вместе с предикатом A . Но этим положением совершенно еще ничего не решается относительно того, полагается ли оно вообще, следовательно, полагается ли оно с каким-либо предикатом. Положение же Я есмь Я имеет безусловную и непосредственную значимость, так как оно тождественно положению X;* оно имеет значимость не только по форме, но также и по своему содержанию. Им Я полагается не под условием, а как таковое, с предикатом его равенства самому себе. Оно, стало быть, положено; и положение может быть также выражено следующим образом: Я есмь .

  • * То есть выражаясь совсем просто: Я , полагающее A в роли предиката, благодаря тому, что оно полагается в роли субъекта, знает необходимым образом о своем субъекте-положении, стало быть, о самом себе, зрит вновь себя самого, есть для себя самого оно само.

Это положение: Я есмь пока основано только на факте и обладает единственно лишь фактической значимостью. Ежели положение A=A (или, выражаясь точнее, то, что в нем безусловно полагается = X ) должно быть достоверно, то достоверным должно быть также и положение: Я есмь . Ну, а то, что мы принуждены признать X за нечто безусловно достоверное, есть факт эмпирического сознания; и то же самое относится, стало быть, и к положению: Я есмь , на котором основывается X . Соответственно с этим основанием для объяснения всех фактов эмпирического сознания является то, что прежде всякого положения в Я должно быть положено само Я . (Основанием всех фактов, говорю я – и это зависит от доказательства того положения, что X есть высший факт эмпирического сознания, лежащий в основании всех других и во всех других содержащийся, – это же положение должно было бы быть допущено без всяких доказательств, несмотря на то, что все наукоучение занято тем, как бы его доказать.)

  • Возвратимся к той точке, из которой мы вышли.
  • Положением A=A осуществляется суждение. Всякое же суждение есть, согласно эмпирическому сознанию, некоторое действие человеческого духа; ибо оно обладает в эмпирическом самосознании всеми условиями действия, которые в целях рефлексии нужно предполагать известными и установленными.
  • В основании же этого действия лежит нечто, в свою очередь уже не основывающееся ни на чем более высоком, именно X = Я есмь .
  • Следовательно, нечто, безусловным образом положенное и на себе самом основанное, есть основание некоторого достоверного (и, как то станет ясно по изложению всего наукоучения, всякого) действия человеческого духа, стало быть, являет собою его чистый характер – чистый характер деятельности как таковой, оставляя в стороне ее отдельные эмпирические условия.
    Значит, полагание Я самим собою есть его чистая деятельность. Я полагает себя самого , и оно есть только благодаря этому самоположению. И наоборот, Я есмь, и оно полагает свое бытие благодаря только своему бытию. Оно является в одно и то же время и тем, что совершает действие, и продуктом этого действия , а именно: действующим началом и тем, что получается в результате этой деятельности. Действие и дело суть одно и то же, и потому Я есмь есть выражение некоторого дела-действия, и притом дела-действия единственно только и возможного, как то должно выясниться из всего наукоучения.
  • Обратимся теперь еще раз к рассмотрению положения: Я есмь Я .
  • Я полагается безусловно. Положим, что в этом положении Я , занимающее место формального субъекта,* означает собою безусловно полагаемое Я , а Я , занимающее место предиката, – сущее Я . В таком случае безусловно значимым суждением, что они суть одно и то же, высказывается или безусловно полагается следующее: Я есть, потому что оно положило себя.
    * Во всяком случае, это так также и согласно логической форме каждого положения. В положении A=A первое A есть нечто такое, что полагается в Я либо безусловно, как и само Я , либо же на каком-нибудь основании, как любое определенное Не=Я . При этом Я действует как абсолютный субъект, и потому первое А именуется субъектом. Вторым A обозначается то, что преднаходится Я , делающим себя самого объектом своей рефлексии, как нечто в нем самом положенное , потому что оно сперва положило в себе это нечто. Судящее Я высказывает, собственно, нечто не об A , а о самом себе, – а именно, что находит в себе некоторое A . И потому-то второе A именуется предикатом. Таким образом в положении A=B A означает то, что полагается в данный момент. B же – то, что уже найдено как положенное. Есть выражает переход Я от положения к размышлению над положением.
  • Я в первом смысле и Я во втором смысле должны быть друг другу совершенно равны. Потому можно также обратить вышеуказанное положение и сказать: Я полагает себя самого просто потому, что оно есть. Оно полагает себя единственно лишь через свое бытие и есть единственно через то, что оно положено.

Это совершенно уясняет, в каком смысле мы употребляем здесь слово Я , и приводит нас к определенному объяснению Я как абсолютного субъекта. То, бытие (сущность) чего состоит единственно только в том, что оно полагает себя самого как сущее, есть Я как абсолютный субъект [ 4 ]. Поскольку оно полагает себя, оно есть, и, поскольку оно есть, оно полагает себя. И соответственно с этим Я , безусловно, необходимо для Я . Что не существует для себя самого, не есть Я .

(К пояснению сказанного! Приходится сталкиваться с вопросом: чем был я до того, как пришел к самосознанию? Естественный ответ на это таков: я не был ничем, так как я не был Я . Я есть лишь постольку, поскольку оно сознает себя самого. Возможность подобного вопроса зиждется на смешении Я как субъекта с Я как объектом рефлексии абсолютного субъекта, и вопрос этот сам по себе совершенно недопустим. Я представляет самого себя, вбирает постольку самого себя в форму представления и только тогда становится чем-то, объектом. Сознание получает в этой форме некоторый субстрат, который существует и в отсутствии действительного сознания и к тому же еще мыслится телесным. Представляя себе такое положение вещей, затем спрашивают: чем был я до тех пор, то есть что такое субстрат сознания? Но и в таком случае незаметно для себя примысливают абсолютный субъект как субъект, созерцающий этот субстрат. Следовательно, при этом примысливают незаметно как раз то, от чего хотели отвлечься, и тем самым противоречат себе. Ничего нельзя помыслить без того, чтобы не примыслить своего Я как сознающего самого себя; от своего самосознания никогда нельзя отвлечься. Следовательно, ни один вопрос, подобный вышеозначенному, не может быть разрешен, ибо такие вопросы нельзя ставить себе, если хорошенько поймешь себя самого.)

  • Если Я есть лишь постольку, поскольку оно себя полагает, то оно есть также лишь для полагающего и полагает лишь для сущего. – Я есть для Я . – Если же оно полагает себя безусловно лишь таким, каково оно есть, оно полагает себя необходимым образом и существует с необходимостью для Я. Я есмь только для меня; для меня же Я есмь необходимо (говоря: для меня , я уже полагаю мое бытие).
  • Полагать самого себя и быть – утверждения, применительно к Я , совершенно одинаковые. Положение: Я есмь , потому что Я положил себя, – может быть потому выражено также и следующим образом: Я есмь безусловно потому, что Я есмь .
    Далее, полагающее себя Я и сущее Я совершенно равны друг другу, суть одно и то же. Я есть то самое, чем оно себя полагает; и оно полагает себя как то самое, что оно есть. Таким образом: Я есмь безусловно то, что Я есмь .
  • Непосредственным выражением раскрытого теперь смысла дела-действия может быть признана следующая формула: Я есмь безусловно, то есть Я есмь безусловно потому, что Я есмь, и Я есмь безусловно то, что Я есмь; в обоих случаях – для Я .

Если поставить повествование об этом деле-действии во главе наукоучения, то его нужно будет выразить следующим образом: Я первоначально полагает безусловно свое собственное бытие * [ 5 ].

* Все это значит, если прибегнуть к помощи других слов, которыми я стал с тех пор выражаться, следующее: Я есть по необходимости тождество субъекта и объекта, – субъект-объект; и оно является таким прямо, без всякого дальнейшего посредства. Таков смысл, говорю я, всего вышесказанного. Без этого не так-то легко, как это можно было бы думать, понять это утверждение и уразуметь его чрезвычайную важность, которой до наукоучения постоянно пренебрегали. Поэтому нельзя опустить предшествующих его разъяснений. ( Примеч. ко 2-му изд .)

Мы отправились из положения A = A не в том предположении, чтобы, исходя из него, можно было бы доказать положение: Я есмь , а потому, что нам необходимо было отправиться от чего-нибудь достоверного, данного в эмпирическом сознании. Но само наше исследование показало, что не положение A = A служит основанием для положения Я есмь , а, наоборот, это последнее положение обосновывает собою первое.

Если отвлечься в положении: Я есмь от определенного содержания – от Я и оставить только форму, данную вместе с этим содержанием, – форму заключения от положенности к бытию, как то должно быть сделано в целях логики (см. "Понятие наукоучения" §6), то в качестве основоположения логики получится положение A=A , которое только в наукоучении может получить свое доказательство и определение. Доказательство: A есть A потому, что Я, которым положено было A , равно тому, в котором оно положено; определение: все, что есть, есть лишь постольку, поскольку оно положено в Я ; вне же Я нет ничего. Никакое возможное A в вышеуказанном положении (никакая вещь) не может быть ничем другим, кроме как чем-либо положенным в Я .

Если, далее, отвлечься от всякого суждения как определенного действия и иметь в виду только данный в указанной выше форме вид действования человеческого духа вообще, то мы будем иметь категорию реальности. Все, к чему применимо положение A=A, имеет , поскольку это положение к нему применимо, реальность. То, что полагается одним только положением какой-либо вещи (чего-либо в Я положенного), составляет в ней реальность, есть ее сущность.

(Маймоновский скептицизм [ 6 ] опирается в конечном счете на вопрос о нашем праве применять категорию реальности. Этого права нельзя вывести ни из какого другого, мы к этому безусловно уполномочены. Скорее из него должны быть выведены все другие возможные права; и сам маймоновский скептицизм незаметным образом предполагает его, признавая правильность общей логики. Однако может быть указано нечто такое, из чего выводится в свою очередь каждая категория; это – Я как абсолютный субъект. Относительно всего остального, к чему только она должна быть применима, нужно показать, что на него реальность переносится из Я , что оно необходимо должно быть, поскольку есть Я.)

*  *  *

На наше положение, как абсолютное основоположение всего знания, намекал Кант в своей дедукции категорий; но он нигде не установил его определенно как основоположение [ 7 ]. До него Картезий указывал подобное же положение: cogito ergo sum,* которое не только должно было быть меньшей посылкой и заключением некоторого силлогизма, коего большая посылка гласила: quodcunque cogitat, est,** – но которое он считал для себя возможным рассматривать также как непосредственный факт сознания [ 8 ]. В таком случае оно значило то же, что cogitans sum, ergo sum*** (или, как выразились бы мы, sum, ergo sum).**** Но в таком случае прибавка cogitans***** совершенно излишня. Нет необходимости мыслить, если существуешь, но необходимо существовать, если мыслишь. Мышление отнюдь не составляет сущности бытия и есть лишь особое его определение; кроме него существует ряд иных определений нашего бытия. Рейнгольд устанавливает принцип представления [ 9 ]; и в картезианской форме его основоположение гласило бы так: repraesento, ergo sum,****** или, правильнее, repraesentans sum, ergo sum.******* Он делает значительный шаг вперед по сравнению с Картезием. Однако, если он имеет в виду создать не только пропедевтику к науке, а и саму науку, этот шаг недостаточен; ибо и представление не составляет сущности бытия, а есть лишь особое его определение; кроме этого, существуют еще и другие определения нашего бытия, даже если бы для того, чтобы достигнуть эмпирического сознания, они и должны были пройти через среду представления.

  • * Мыслю, следовательно, существую ( лат .).
  • ** То, что мыслит, существует ( лат .).
  • *** Существую как мыслящий, следовательно, существую ( лат .).
  • **** Существую, следовательно, существую ( лат .).
  • ***** Мыслящий ( лат .).
  • ****** Представляю, следовательно, существую ( лат .).
  • ******* Существую как представляющий, следовательно, существую ( лат .).

За пределы нашего положения в указанном смысле вышел Спиноза [ 10 ]. Он не отрицает единства эмпирического сознания, но полностью отрицает чистое сознание. По его мнению, весь ряд представлений эмпирического субъекта относится к единому чистому субъекту так, как отдельное представление к ряду. Для него Я (то Я , которое он называет своим или же я называю моим Я ) есть не безусловно потому, что оно есть, а потому, что есть нечто другое . Правда, Я , по его мнению, есть Я для Я , но он спрашивает при этом, чем бы оно было для чего-то вне Я. Такое "вне = Я  было бы равным образом некоторым Я , по отношению к которому положенное Я (например, мое Я ) и все возможные, могущие быть положенными Я были бы видоизменениями. Он отделяет чистое и эмпирическое сознание. Первое он полагает в Боге, который никогда не сознает себя, так как чистое сознание никогда не достигает сознания; второе же он полагает в отдельные модификации Божества [ 11 ]. В таком виде его система вполне последовательна и неопровержима, так как она находится в такой сфере, куда разум не может за ней следовать. Но она лишена оснований; ибо что же давало ей право выходить за пределы данного в эмпирическом сознании чистого сознания? Нетрудно показать, что толкнуло его к его системе; это – необходимое стремление установить в человеческом познании высшее единство [ 12 ]. Это единство имеется в его системе, и ошибка лишь в мнении, будто он заключает из теоретически разумных оснований там, где он на деле был влеком лишь чисто практической потребностью; ошибка в том, что он думал, будто он устанавливает нечто действительно данное, тогда как на деле он установлял лишь некоторый скрытый, но навсегда недостижимый идеал. Его высшее единство мы снова обретем в наукоучении, но не как нечто такое, что есть, а как нечто такое, что должно , хотя и не может быть нами произведено. Я замечу еще, что если переступить за пределы Я есмь , то неизбежно придешь к спинозизму. (Что Лейбницева система [ 13 ], взятая мысленно в ее завершении, есть не что иное, как спинозизм, показывает в своей весьма поучительной статье: "О прогрессах философии..." и т.д." [ 14 ] Саломон Маймон.) Существуют только две вполне последовательные системы: критическая, которая признает такую границу, и спинозистская, которая ее переходит.

§2. Второе, по своему содержанию обусловленное основоположение

Второе основоположение не может быть ни доказано, ни выведено по той же самой причине, по какой нельзя этого сделать и с первым. Поэтому и в данном случае совершенно так же, как выше, мы будем исходить из некоторого факта эмпирического сознания; оперировать с ним мы будем так же, как в первом случае, пользуясь одинаковым на то правом.

  • Положение: A не = A будет, без сомнения, каждым признано совершенно достоверным и неоспоримым, и вряд ли можно ожидать, чтобы кто-нибудь стал требовать его доказательства.
  • Если же такое доказательство оказалось бы все же возможным, то в нашей системе (правильность которой сама по себе, конечно, до полного завершения науки проблематична) его можно было бы получить только из положения: A=A .
  • Но такое доказательство невозможно. Ибо, если даже предположить самое большее, а именно, что установленное положение совершенно одинаково с положением: -A = -A , а следовательно, -A одинаково с некоторым, полагаемым в Я , и что положение это имеет в таком случае следующий смысл: если противоположное A полагается, то оно полагается, – то и тогда бы тут полагалась безусловно та же самая связь (= X ), как и выше; то есть тут не было бы никакого положения, выведенного из положения: A=A , а фигурировало бы просто само это положение. И таким образом, действительно форма этого положения, поскольку оно является только логическим положением, подчиняется высшей форме, форменности вообще, единству сознания.
  • Совершенно не затронутым остается еще вопрос: полагается ли противоположность A и на условии какой формы чистого действия ? Если бы вышеустановленное положение было выведено, это условие в свою очередь должно бы было выводиться из положения: A=A . Но такого условия из него никак не может получиться, так как форма противоположения не только не содержится в форме положения, а, наоборот даже, противоположна ей. Противоположное, стало быть, противополагается без всякого условия и непосредственно. -A полагается как таковое единственно потому, что оно полагается.
    Таким образом, достоверность того, что среди действий Я находится некоторое противоположение, – та же, что и достоверность наличности положения: – A не = A среди действий эмпирического сознания. И это противоположение, если рассматривать его только со стороны его формы , представляет собою некоторое непосредственно возможное действие, никаким условиям не подчиняющееся и никаким более высоким основанием не обосновываемое.
    ( Логическая форма положения как положения, подчиняется (как только установлено положение: - A = -A ) условию тождества субъекта и предиката (то есть представляющего Я и Я представляемого в качестве представляющего). Но и самая возможность противоположения как такового тоже предполагает тождество сознания; и путь, проделываемый действующим в этой функции Я , оказывается, собственно говоря, следующим: A (просто положенное) = A (тому, которое служит предметом размышления). Этому A , как объекту размышления, силой абсолютного действия противополагается - A , и затем относительно этого последнего признается, что оно противоположно также и просто положенному A , так как первое A равно этому последнему. Это же равенство основывается (§1) на тождестве Я полагающего с Я размышляющим, далее предполагается, что действующее в обоих актах и о них судящее Я есть одно и то же Я . Если бы оно могло быть противоположно самому себе в обоих этих действиях, то - A было бы =A . Следовательно, переход от полагания к противополаганию также возможен лишь через тождество Я .)
  • Итак, противоположное, поскольку оно есть противоположное (как простая противность вообще), полагается через это абсолютное действие, и только через него. Всякая противоположность как таковая существует лишь в силу действия Я , а не по какому-либо другому основанию. Противоположность полагается вообще только силою Я .
  • Ежели какое-либо - A должно быть положено, то должно быть положено и некоторое A . Следовательно, действие противоположения в некотором другом отношении также обусловлено. Возможно ли вообще какое-нибудь действие, – это зависит от некоторого другого действия; действие, значит, со стороны содержания обусловливается как действие вообще; оно является действием по отношению к другому действию. То, что действие совершается именно так, а не иначе, это не обусловлено; действие со стороны своей формы (в отношении своего как) безусловно.
    (Противополагание возможно лишь при условии единства сознания полагающего и противополагающего. Если бы сознание первого действия не было связано с сознанием второго, то второе полагание не было бы противо полаганием, а лишь просто полаганием. Только через отношение к некоторому полаганию оно становится противополаганием.)
  • До сих пор шла речь о действии как только действии, о способе действия. Теперь мы перейдем к его продукту = - A .
    В - A мы можем, в свою очередь, различить два момента: его форму и его содержание . Форма определяет в нем то, что оно вообще являет собою некоторую противоположность (какому-либо X ). Если оно противоположно какому-нибудь определенному A , оно обладает содержанием , само оно не есть что-либо определенное.
  • Форма -A определяется безусловным действием: -A есть некоторая противоположность потому, что оно являет собою продукт противополагания. Содержание же определяется через A. -A не есть то, что есть A . Все его существо заключается в том, что оно не есть то, что есть A . Я знаю относительно -A , что оно являет собою противоположность некоторому A . Знать же, что из себя представляет или не представляет то, о чем я знаю только что сказанное, я могу лишь при том условии, что знаю A .
  • Первоначально ничто не полагаетсая, кроме Я ;, и только это последнее есть то, что полагается безусловно (§1). Значит, только одному Я можно и безусловно противополагать. Но противоположное Я есть – Не-Я .
  • Сколь несомненна среди фактов эмпирического сознания наличность безусловного признания достоверности положения: -A не - A , столь же несомненно Я безусловно противополагается некоторое Не-Я . Из этого первоначального противоположения выводится все то, что мы только что сказали о противоположении вообще; стало быть, все это имеет по отношению к нему первоначальную значимость: по форме оно, следовательно, совершенно безусловно, со стороны же материи – обусловлено. И таким образом было бы найдено второе основоположение всего человеческого знания.
  • В силу простого противоположения Не-Я должно быть присуще противоположное всему тому, что присуще Я .

(Обыкновенно полагают, что понятие Не-Я есть лишь общее понятие, возникшее благодаря отвлечению от всего представляемого. Но нетрудно показать неосновательность такого объяснения. Как только я должен представить себе что-нибудь, мне необходимо противопоставить его представляющему. И конечно, в объекте представления может и должно находиться некоторое X , благодаря которому объект этот выступает как то, что должно быть представлено, а не как представляющая инстанция. Но никакой другой предмет не может дать мне понять, что все то, в чем заключается этот X , есть не представляющая инстанция, а то, что должно быть представлено. Чтобы я мог утверждать какой-либо предмет, я должен уже его знать; он должен, стало быть, содержаться во мне, представляющем, первично до всякого возможного опыта. И это до того бросается в глаза, что всякий, кто этого не понимает и не поднимается отсюда до трансцендентального идеализма, бесспорно должен быть духовно слеп.)

*  *  *

Из материального положения: Я есмь возникло путем отвлечения от его содержания чисто формальное и логическое положение: A=A . Из установленного в настоящем параграфе положения при помощи такого же отвлечения возникает логическое положение: - A не = A , которое я именую принципом противоположения. Мы пока еще не можем надлежащим образом его определить или выразить в словесной формуле, причина чего выяснится в следующем параграфе. Если, наконец, отвлечься совершенно от определенного акта суждения и иметь в виду лишь форму заключения от противоположения к не-бытию, то получится категория отрицания . И ее сущность тоже можно будет как следует понять только в следующем параграфе.

§3. Третье, по форме своей обусловленное основоположение

С каждым шагом вперед, который мы делаем в нашей науке, мы все больше и больше приближаемся к той области, где все может быть доказано. В первом основоположении ничего не следовало доказывать и ничего нельзя было доказать; оно было безусловно и по форме, и по содержанию и достоверно без какого-либо высшего основания. Во втором основоположении хоть и нельзя было вывести действия противоположения , но как только это действие было хотя бы только по форме безусловно положено, можно было строго доказать, что противоположное неизбежно должно быть = Не-Я . Третье основоположение почти всецело доступно доказательству, так как оно определяется не так, как второе основоположение со стороны содержания, а, наоборот, со стороны формы определяется, в отличие от второго, не одним, а двумя положениями.

Это основоположение определяется со стороны своей формы и только со стороны содержания является безусловным. Это значит, что задача действия, им устанавливаемая, определенно задается двумя предшествующими положениями, решение же ее не дается. Решение осуществляется безусловно и непосредственно властным велением разума.

Мы начнем, стало быть, с дедукции, выводящей задачу, и пойдем с нею так далеко, как окажется возможным. Невозможность продолжить дедукцию покажет нам, конечно, где нам придется ее оборвать и сослаться на указанное безусловное веление разума, вытекающее из задачи.

A)

  • Поскольку полагается Не-Я, Я не полагается, так как через Не-Я Я совершено уничтожается.
    Не-Я же полагается в Я , так как оно противополагается. А всякое противоположение предполагает тождество Я , в котором нечто полагается и противополагается положенному. Следовательно, Я не полагается в Я , поскольку в нем полагается Не-Я .
  • Но Не-Я может быть полагаемо лишь постольку, поскольку в Я (в тождественном сознании) полагается некоторое Я , которому оно может быть противопоставлено. Итак, Не-Я должно быть полагаемо в тождественном сознании.
    Следовательно, в нем необходимо полагается также и Я , поскольку должно быть положено Не-Я .
  • Эти два заключения противоположны друг другу: оба они развиты из второго основоположения анализом, и, стало быть, оба заключаются в нем. Значит, второе основоположение противополагается само себе и уничтожает само себя.
  • Но оно уничтожает себя само лишь постольку, поскольку полагаемое уничтожается противополагаемым, следовательно, поскольку оно само имеет значимость. И вот оно должно уничтожаться само собою и быть лишено значимости.
    Следовательно, оно не уничтожает себя.
    Второе основоположение уничтожает себя; но, с другой стороны, оно себя не уничтожает.
  • Если дело обстоит так со вторым основоположением, то и с первым оно обстоит не иначе. Оно тоже уничтожает себя самого и не уничтожает себя самого.

Ибо если Я=Я , то все, что полагается в Я , полагается.

И все второе основоположение должно быть полагаемо в Я и вместе не должно быть в нем полагаемо.

Следовательно, Я не = Я , но Я=Не-Я и Не-Я=Я .

B) Все эти выводы получены из установленных основоположений согласно законам рефлексии, принятым как значимые; все они поэтому должны быть правильны. Если же они правильны, то тем самым разрушается тождество сознания – этот единственный фундамент нашего знания. Этим определяется наша задача. А именно: должен быть найден некоторый Х , через посредство коего все эти выводы могли бы оказаться правильными, без нарушения тождества сознания.

  • Противоположности, которые подлежат объединению, находятся в Я как сознании; потому и Х также должно быть в сознании.
  • И Я и Не-Я оба суть – продукты первичных действий Я ; и само сознание есть такой продукт первого первоначального действия Я – положения Я самим собою.
  • Но согласно сделанным выше выводам действие, продуктом которого является Не-Я – противоположение, совершенно невозможно без X . Следовательно, сам X должен быть продуктом, и именно продуктом первоначального действия Я . Следовательно, существует действие человеческого духа = Y , продуктом которого является X .
  • Форма этого действия вполне определяется вышеозначенной задачей. Противоположности Я и Не-Я должны быть через нее соединены, уравнены друг с другом, не уничтожая при этом друг друга. Вышеупомянутые противоположности должны быть приняты в тождество единого сознания.
  • Как это можно было бы сделать и каким образом это удастся сделать, через это вовсе еще не определяется; это определение не содержится в задаче, и его никак нельзя из нее извлечь. Поэтому мы должны, как это приходилось нам делать и выше, прибегнуть к эксперименту и задаться вопросом, как можно соединить в мысли A и -A , бытие и небытие, реальность и отрицание – так, чтобы они при этом друг друга не разрушали и не уничтожали?
  • Едва ли кто-либо ответит на этот вопрос иначе, чем следующим образом: они будут друг друга взаимо ограничивать . Следовательно, если такой ответ правилен, действие Y будет взаимо ограничением обеих противоположностей, а X будет обозначать границу.
    Не следует понимать мое утверждение в том смысле, будто понятие границ есть понятие аналитическое, которое заключается в соединении реальности с отрицанием и может быть оттуда развито. Хотя противоположные понятия даются двумя первыми основоположениями, а требование их соединения заключается в первом, тем не менее способ их соединения в них вовсе не содержится; он определяется особым законом нашего духа, который должен быть вызван к действию в сознании указанным экспериментом.
  • Но в понятии границы содержится больше, чем искомый X ; в нем одновременно содержится понятие реальности и отрицания, которые объединяются. Поэтому, чтобы получить X в чистом виде, мы должны еще произвести отвлечение.
  • Ограничить что-нибудь – значит уничтожить его реальность путем отрицания не всецело , а только отчасти [ 15 ]. Следовательно, в понятии границ, кроме понятий реальности и отрицания, заключается еще понятие делимости (способности количественного определения вообще, не какого-либо определенного количества). Это понятие и есть искомый X ; и, следовательно, действием Y как Я , так и Не-Я , просто полагаются как делимые.
  • Как Я, так и Не-Я полагаются как делимые . Ибо действие Y не может следовать за действием противоположения, то есть оно не может быть так рассматриваемо, как будто бы это последнее действие его впервые делало возможным, так как согласно вышеприведенному доказательству без него уничтожает себя, и, стало быть, невозможно самое противоположение. Далее, действие Y не может и предшествовать действию противоположения, так как оно предпринимается лишь для того, чтобы сделать возможным противоположение, и делимость есть ничто в отсутствии чего-либо делимого. Стало быть, оно совершается непосредственно в этом последнем и вместе с ним. Эти два действия представляют собою одно и то же и различаются только в рефлексии. Поэтому, поскольку Я противополагается некоторое Не-Я , и то Я , которому противополагается нечто, и то Не-Я , которое противополагается, полагаются делимыми.

C) Теперь нам предстоит еще только исследовать, действительно ли установленным действием решается задача и все противоположности объединяются.

  • Первый вывод получает теперь следующий вид. Я не полагается в Я постольку, то есть в той части реальности, поскольку, то есть в которой полагается Не-Я . Некоторая часть реальности, то есть та ее часть, которая присваивается Не-Я , уничтожается в Я . Этому положению не противоречит второе положение. Поскольку полагается Не-Я , должно быть полагаемо также и Я ; а именно, они оба полагаются вообще как делимые, по их реальности.
    Только теперь, благодаря установленному понятию, можно сказать о них обоих: они суть нечто . Абсолютное Я первого основоположения не есть нечто (оно не обладает никаким предикатом и никакого предиката не может иметь); оно есть безусловно лишь то, что оно есть, и этому нельзя дать дальнейшего объяснения [ 16 ]. Теперь через это понятие до сознания доведена вся реальность; и из нее на долю Не-Я приходится та часть, которая не присуща Я , и наоборот. То и другое представляют собою нечто; Не-Я – то, что не есть Я , и наоборот. Не-Я , будучи противопоставлено абсолютному Я (которому оно может быть противопоставлено лишь постольку, поскольку оно представляется, а не поскольку оно есть в себе, как то будет в свое время показано), являет собою безусловное ничто ; будучи противопоставлено ограниченному Я , оно знаменует собою отрицательную величину .
  • Я должно быть равно самому себе и все же самому себе противопоставлено. Но оно равно самому себе в отношении сознания; сознание едино, но в этом же сознании полагается абсолютное Я как неделимое. Наоборот, то Я , которому противополагается Не-Я , делимо. Следовательно, Я , поскольку ему противополагается Не-Я , само противополагается абсолютному Я .

Таким образом, все противоречия объединяются при сохранении единства сознания; и это служит как бы проверкой того, действительно ли установленное понятие правильно.

D) Ввиду того, что, согласно нашему предположению, которое может быть доказано лишь по завершении наукоучения, возможно только одно совершенно безусловное, только одно обусловленное со стороны содержания и только одно обусловленное по форме основоположение, и не более, – то сверх установленных основоположений уже не может быть никаких других. Совокупность того, что является безусловно и непосредственно достоверным, теперь исчерпана, и я могу выразить все это в следующей формуле: Я противополагаю в Я делимому Я – делимое Не-Я .

За пределы этого познания не заходит никакая философия; добраться же до него должна каждая основательная философия; и, поскольку она это делает, она становится наукоучением. Все, что отныне будет происходить в системе человеческого духа, должно быть выведено из установленных основоположений.

*  *  *

  • Мы объединили противоположные Я и Не-Я посредством понятия делимости. Если отвлечься от определенного содержания, от Я и Не-Я , и удержать только одну форму объединения противоположностей через понятие делимости , то получится логическое положение, которое до сих пор именовалось принципом основания: A отчасти = - A и наоборот. Каждая противоположность равна своей противоположности в некотором одном признаке = X ; и все одинаковое противополагается тому, что с ним одинаково в некотором признаке = X . Такой признак = X называется основанием, в первом случае – основанием отношения, во втором случае – основанием различия . Ибо уравнивать или сравнивать противоположное значит соотносить , а противополагать уравненное значит различать . Это логическое положение доказывается и определяется установленным нами материальным основоположением.
    Оно доказывается , ибо
  • Все противоположенное = - A противополагается A , а это A полагается.
    Положением какого-либо – A уничтожается A , но вместе с тем и не уничтожается.
    Следовательно, оно уничтожается лишь отчасти; и вместо X в A , которое не уничтожается, в – A полагается не – X , а сам X ; и, стало быть, A = -A в X . И это было первое.
  • Все уравненное ( A = B ) равно самому себе в качестве положенного в Я. A=A. B = B .
    И вот B полагается = A , следовательно, B не полагается через A ; ибо, если бы оно им полагалось, то оно было бы = A и не было бы = B . (То есть было бы не два положенных момента, а только одно положение.)
    Если же B не полагается через полагание A , оно постольку = - A , и через уравнение того и другого не полагается ни A , ни B , а каком-нибудь X , который = X и = A и = B. И это было второе.
    Отсюда ясно, каким образом может быть правомерно положение A = B , которое само по себе противоречит положению A=A. X=X, A=X, B=X ; следовательно, A = B , поскольку они оба =X; но A =-B , поскольку они оба = -X .
    Одинаковости противополагаются друг другу, а противоположности уравниваются только в одной части. Ибо если бы они противополагались во многих частях, то есть если бы в самих противоположностях были противоположные признаки, то одинаковость обоих относилась бы к тому, в чем равны подвергаемые сравнению моменты, и они не были бы, следовательно, противоположны; и наоборот. Каждое обоснованное суждение имеет, стало быть, только одно основание отношения и только одно основание различения. Если же оно их имеет несколько, оно представляет собою уже не одно суждение, а несколько.
  • Логический принцип основания определяется вышеозначенным материальным основоположением, то есть его значимость, в свою очередь, ограничивается; оно имеет силу только для одной части нашего познания.
    Различные вещи могут быть противопоставлены или уподоблены друг другу в каком-либо признаке лишь при том условии, что они вообще равны или противоположны. Этим, однако, совсем еще не утверждается, что все, что бы ни появлялось в нашем сознании, просто и без всякого дальнейшего условия должно быть подобно чему-либо другому и противоположно чему-нибудь третьему. Суждение о том, чему ничто не может быть уподоблено и чему ничто не может быть противопоставлено, совсем не подчиняется принципу основания, так как оно не подчинено условию его значимости; оно ничем не обосновывается, но само обосновывает все возможные суждения; оно не имеет никакого основания, но само представляет основание всего обоснованного. Предметом подобных суждений является абсолютное Я ; и все суждения, субъектом которых оно является, имеют силу просто и без всякого основания; об этом ниже мы будем говорить подробнее.
  • То действие, которое в сравниваемых [вещах] ищет признака, в коем они противополагаются друг другу, называется антитетическим приемом; обыкновенно же его именуют аналитическим приемом, что менее удобно, отчасти потому, что при таком обозначении не совсем исключается взгляд, будто из понятия можно добыть путем его раскрытия нечто такое, чего сначала в него не вложили синтезом [ 17 ], отчасти же потому, что первым наименованием яснее обозначается, что этот прием представляет собою противоположность синтетического. Синтетический же прием состоит как раз в том, что в противоположностях ищется тот признак, в котором они равны друг другу. По своей чисто логической форме, совершенно отвлеченной от всякого познавательного содержания, а также и от того, как оно достигается, суждения, получающиеся первым путем, называются антитетическими, или отрицательными, суждения же, получающиеся последним путем, – синтетическими, или утвердительными.
  • Раз логические правила, которым подчиняется всякий антитезис и синтез, выводятся из третьего основоположения наукоучения, то из него выводится, стало быть, и правомочие вообще всякого антитезиса и синтеза. Но при изложении этого основоположения мы видели, что первоначальное действие, им выражаемое, действие сочетания противоположностей в некотором третьем, невозможно без действия противополагания и что это последнее, в свою очередь, невозможно без действия сочетания;стало быть, оба эти действия неразрывно связаны друг с другом и могут быть разъединены лишь в рефлексии. Отсюда следует, что логические действия, основывающиеся на этих первоначальных действиях и представляющие собою, собственно говоря, лишь их отдельные и более частные определения, равным образом невозможны одни без других. Никакой антитезис невозможен без синтеза, ибо антитезис ведь заключается в разыскании у подобных элементов противоположного признака; но подобные элементы не были бы подобны, если бы не были уподоблены сначала некоторым синтетическим актом. В чистом антитезисе мы отвлекаемся от того, что они сначала были уравнены таким актом; они просто принимаются при этом как равные, без исследования того, почему это так; рефлексия направляется тут лишь на противоположное в них, и это последнее благодаря тому доводится до ясного и отчетливого сознания. Также и наоборот, никакой синтез невозможен без антитезиса. Противоположности должны быть объединены; но они не были бы противоположны, если бы они не были противоположены чрез некоторое действие Я , от которого в синтезе мы отвлекаемся, дабы путем рефлексии довести до сознания лишь основание отношения. Следовательно, по содержанию вообще не существует чисто аналитических суждений; и при их помощи нельзя не только далеко продвинуться вперед, как говорит Кант, но совсем нельзя двинуться с места.
  • Знаменитый вопрос, который Кант поставил во главу угла "Критики чистого разума" [ 18 ]: как возможны синтетические суждения a priori, – получает таким образом свое самое общее и наиболее удовлетворительное разрешение. Мы выдвинули в лице третьего основоположения такой синтез противопоставленных Я и Не-Я , посредством полагаемой их делимости, о возможности которого нельзя ставить дальнейшего вопроса и для которого нельзя привести никакого основания. Этот синтез непосредственно возможен; мы уполномочены к нему без всякого дальнейшего основания. Все прочие синтезы, которые должны иметь силу, должны в нем заключаться; они должны быть осуществляемы одновременно в нем и вместе с ним; поскольку это доказано, тем самым дается самое убедительное доказательство того, что и они обладают таким же значением, как он.
  • Все они должны заключаться в нем ; и этим нам предначертывается самым определеннейшим образом тот путь, которым мы должны идти в дальнейшем в нашей науке. Тут должны быть синтезы; стало быть, нашим постоянным приемом отныне (по крайней мере, в теоретической части наукоучения, так как в практической его части дело обстоит как раз наоборот, как то в свое время будет показано) будет синтетический прием; каждой положение будет содержать в себе некоторый синтез. Но ни один синтез невозможен без предшествовавшего ему антитезиса, от которого мы, однако, отвлекаемся, поскольку он является действием, и отыскиваем только его продукт – противоположное. Мы должны, следовательно, при каждом положении исходить из указания противоположностей, которые подлежат объединению. Все установленные синтезы должны содержаться в высшем синтезе, нами только что осуществленном, и допускать свое выведение из него. Нам надлежит, таким образом, заняться разысканием в связанных им Я и Не-Я , поскольку они связаны между собою им, оставшихся противоположных признаков, и затем соединить эти признаки через новое основание отношения, которое, со своей стороны, должно заключаться в высшем изо всех оснований отношении, затем в связанных этим первым синтезом противоположностях нам надлежит снова искать новых противоположностей; эти последние вновь соединить посредством какого-нибудь нового основания отношения, содержащегося в только что выведенном основании. И должны продолжать так, сколько будет возможно: пока не придем в конце концов к таким противоположностям, которых уже нельзя будет более связать между собою, и благодаря этому перейдем в область практической части. Таким образом, ход нашего изложения определен, надежен и предписан самим существом дела; и мы можем заранее знать, что при надлежащей внимательности невозможно будет ошибиться, идя по этому пути.
  • Сколь мало возможен антитезис без синтеза или синтез без антитезиса, столь же мало возможны они без тезиса, без некоторого безусловного положения, через которое просто полагается как таковое некоторое A (Я) , не будучи ни с чем уравниваемо и ничему другому противопоставляемо. Будучи поставлен в связь с нашей системой, тезис придает целому крепость и завершение. Наша система должна быть системой, и притом системой единой; противоположности подлежат объединению, пока еще есть хоть что-нибудь противоположное, доколе не будет достигнуто абсолютное единство. Последнее, как то будет показано в свое время, может быть достигнуто, конечно, только путем законченного приближения к бесконечному, что по существу своему невозможно. Необходимость противополагать и связывать определенным образом основывается непосредственно на третьем основоположении; необходимость же вообще связывать покоится на первом, высшем и абсолютно безусловном основоположении. Форма системы основывается на высшем синтезе; то же, что вообще должна быть какая-нибудь система, на абсолютном тезисе.
    Этих разъяснений достаточно для применения сделанного замечания к нашей системе вообще; но существует еще другое, обладающее большею важностью, применение его к форме суждений, которого мы по многим основаниям не должны обходить здесь молчанием. А именно, ради аналогии, подобно тому, как существуют антитетические и синтетические суждения, должны бы также существовать и тетические суждения, которые были бы в каком-либо определении прямо противоположны первым. И действительно, правильность суждений первых двух родов предполагает некоторое основание, именно двойное основание, – основание отношения и основание различения, которые оба могут быть указаны, а если суждение должно быть доказано, то и должны быть указаны. Например, птица – животное. Тут основанием отношения, которое служит предметом рефлексии, является то определенное понятие животного, согласно коему оно состоит из материи, из организованной материи, из материи, наделенной животной жизнью; основанием же различия, от которого отвлекаются, является специфическое различие разных животных видов, выражающееся в том, что они имеют две или четыре ноги, наделены перьями, чешуей или покрытой волосами кожей. Или же: растение не есть животное. Тут основанием различия, на которое направляется рефлексия, является специфическое различие между растением и животным; основанием же отношения, от которого отвлекаются, является организация вообще. Тетическое же суждение есть такое, в котором нечто не приравнивается и не противополагается ничему другому, а только полагается себе равным; оно, следовательно, не могло бы предполагать никакого основания отношения или различения. Тем третьим, что оно, согласно логической форме, все же должно предполагать, была бы просто некоторая задача, задаваемая некоторому основанию. Первоначальным высшим суждением этого рода является утверждение: Я есмь , в котором об Я ничего не высказывается и место предиката сохраняется до бесконечности пустым для возможного определения Я . В этом роде – все суждения, которые подводятся под это, то есть под абсолютное положение Я (если даже они не всякий раз имеют Я своим логическим субъектом); например, человек свободен. Это суждение рассматривается либо как суждение положительное (в каковом случае оно значило бы: человек принадлежит к классу свободных существ), и тогда нужно было бы указать основание отношения между человеком и свободными существами, которое, как основание свободы, содержалось бы в понятии свободного существа вообще и понятии человека в частности; но, не говоря уже о трудности найти такое основание, нельзя указать даже класса свободных существ. Либо это суждение рассматривается как суждение отрицательное; в таком случае человек в нем противополагается всем существам, подчиняющимся закону естественной необходимости; но тогда нужно было бы указать основание различия между необходимым и не необходимым и показать, что оно заключается не в понятии человека, а в понятии противоположных существ; вместе с тем было бы необходимо указать такой признак, в котором они совпадают. Но человек, поскольку по отношению к нему может иметь силу предикат свободы, то есть поскольку он абсолютен и не является ни представленным, ни представимым субъектом, не имеет ничего общего с естественными существами и, стало быть, также и не противополагается им. Однако же в силу логической формы суждения, которая положительна, оба понятия должны быть объединены; но их нельзя объединить ни в каком понятии, а только в идее такого Я , сознание которого не определяется ничем внешним ему, а скорее само определяет одним своим сознанием все, вне его находящееся; но эта идея, в свою очередь, немыслима, так как она содержит в себе для нас противоречие. Однако она установлена для нас ради высшей практической цели. Человек должен до бесконечности все более и более приближаться к недостижимой по существу своему свободе. Так, суждение вкуса: "A красиво" есть (поскольку в A наличен признак, присущий также и идеалу прекрасного) тетическое суждение; ибо я не могу сравнивать этот признак с идеалом, так как я не знаю этого последнего. Задача моего духа, возникающая из его абсолютного положения, есть скорее нахождение такого идеала; но эта задача могла бы быть решена только по совершенном приближении к бесконечному. Поэтому Кант и его последователи совершенно справедливо назвали эти суждения бесконечными [ 19 ], хотя никто из них, насколько мне известно, не дал им отчетливого и определенного объяснения.
  • Для тетического суждения нельзя, стало быть, привести никакого основания; но образ действия человеческого духа при тетических суждениях вообще основывается на полагании Я единственно и только самим собою. Сравнение этого обоснования тетических суждений вообще с обоснованием суждений антитетических и синтетических очень полезно и дает наиболее ясное и определенное понимание своеобразного характера критической системы.
    Все противоположности, противополагающиеся друг другу в каком-либо понятии, выражающем собою основание их различия, согласуются вновь в каком-либо высшем (более общем, большем по объему) понятии, которое называют родовым понятием; то есть при этом предполагается некоторый такой синтез, в котором заключаются обе противоположности, заключаются именно постольку, поскольку они уподобляются друг другу (например, золото и серебро содержатся, как нечто одинаковое, в понятии металла, которое не содержит в себе того понятия, в котором они противополагаются друг другу, в данном случае, например, не содержат определенного цвета). Отсюда – логическое правило определения, гласящее, что определение должно указывать родовое понятие, содержащее в себе основание отношения, и специфическое различие, содержащее в себе основание различия. В свою очередь, все одинаковое противополагается одно другому в некотором низшем понятии, выражающем какое-либо отдельное определение, от которого в суждении отношения отвлекаются; то есть всякий синтез предполагает предшествующий антитезис. Например, в понятии тела отвлекаются от различия цветов, определенной тяжести, от различия вкусов, запахов и т.д.; и таким образом все, что заполняет собою пространство, непроницаемо и наделено какой-либо тяжестью, может быть телом, сколь бы противоположны ни были тела между собою относительно упомянутых признаков.
    (Какие определения являются более общими или более специальными и, стало быть, какие понятия играют роль более высоких или более низких понятий, будет установлено наукоучением. Чем меньше вообще тех посредствующих понятий, при помощи которых данное понятие выводится из высшего понятия, – из понятия реальности, – тем оно само выше; чем больше их, тем оно ниже. Y является определенно более низким понятием, чем X , если в ряду его выведения из высшего понятия встречается X , и точно так же наоборот.)
    Но с тем, что безусловно полагается, – с Я дело обстоит совсем иначе. В то же самое время, как ему противополагается некоторое Не-Я , оно ему и приравнивается, но только не в более высоком понятии (которое бы их обоих заключало в себе и предполагало бы некоторый более высокий синтез или по меньшей мере тезис), как то бывает при всех остальных сравнениях, а в более низком понятии. Для того, чтобы быть уравнено с Не-Я, Я само должно быть опущено до более низкого понятия, понятия делимости; но в этом же понятии оно противополагается понятию Не-Я . Здесь имеет место, стало быть, не восхождение, как бывает в иных случаях при каждом синтезе, а нисхождение. Я и Не-Я , поскольку они уравниваются и противополагаются через понятие взаимной ограничимости, сами суть нечто (акциденции) в Я как делимой субстанции; они положены Я как абсолютным не допускающим ограничения субъектом, которому ничто не равно и ничто не противополагается. Поэтому все суждения, логическим субъектом которых является ограничимое или определимое Я или же нечто определяющее Я , должны быть ограничены или определены чем-либо высшим. Все же суждения, логическим субъектом которых является безусловно неопределимое Я , не могут быть определяемы ничем высшим, так как абсолютное Я ничем высшим не определяется. Они обосновываются и определяются единственно лишь сами собою.
    В том и состоит сущность критической философии, что в ней устанавливается некоторое абсолютное Я как нечто совершенно безусловное и ничем высшим не определимое; и если эта философия делает последовательные выводы из этого основоположения, она становится наукоучением. Напротив того, догматична та философия, которая приравнивает и противополагает нечто самому Я в себе; что случается как раз в долженствующем занимать более высокое место понятии вещи (ens), которое вместе с тем совершенно произвольно рассматривается как безусловно высшее понятие. В критической системе вещь есть то, что полагается в Я ; в догматической же системе она представляет собою то, в чем полагается само Я . Критицизм имманентен потому, что он все полагает в Я , догматизм же трансцендентен , ибо он выходит за пределы Я . Поскольку догматизм может быть последователен, спинозизм является наиболее последовательным его продуктом [ 20 ]. Если поступать с догматизмом согласно его собственным основоположениям, – как то, конечно, и следует, – то его нужно спросить о том, почему он признает свою вещь в себе без всякого высшего основания на то, тогда как относительно Я он задавал вопрос о высшем основании; почему вещь в себе имеет абсолютную значимость, тогда как Я должно было быть ее лишено. В оправдание он не в состоянии сослаться на какие-либо правомочия, и потому мы вправе требовать, чтобы, следуя своим собственным основоположениям, он ничего не принимал без основания, чтобы он указал и для понятия вещи в себе, в свою очередь, высшее родовое понятие, повторил затем то же самое для этого последнего, и так далее до бесконечности. Последовательно развитый догматизм, таким образом, либо отрицает, что наше познание вообще имеет основание, что вообще в человеческом духе есть некоторая система, или же он противоречит самому себе. Последовательно развитый догматизм есть скептицизм, сомневающийся в своем сомнении; ибо он неизбежно должен разрушить единство сознания, а вместе с ним всю логику. Следовательно, это даже вовсе и не догматизм; он противоречит самому себе, выдавая себя за таковой.*
    * Существуют только две системы: критическая и догматическая: скептицизм в той форме, как он выше определен, вовсе не представляет собою системы, так как он отрицает самую возможность системы вообще. Но отрицать такую возможность он может только систематически, стало быть, он противоречит себе самому и лишен всякого смысла. Природа человеческого духа уже позаботилась о том, чтобы он был сверх того и невозможен. Еще никогда ни один человек не был всерьез таким скептиком. Совсем другое дело – критический скептицизм, скептицизм Юма ( Юм Давид (1711-1776) – английский философ эмпирико-позитивистского направления, углубивший и радикализировавший ту критику метафизики, которую он нашел у своего предшественника Джона Локка. По отношению к возможности достоверного научного и философского знания позицию Юма можно назвать скептицизмом: он не только доказывал невозможность создания рационалистической метафизики, но не признавал также всеобщего и необходимого знания в области науки (за исключением математики). Юм анализировал человеческое познание, особенно такие фундаментальные понятия, как причинность и субстанция, и пришел к выводу, что нельзя признавать реальным ничего, кроме того, что основано на опыте (как внешнем, так и внутреннем) и что, следовательно, человеческое познание не может выйти за пределы опыта. Критика метафизики, как ее осуществил Юм, оказала большое влияние на многих философов, в том числе и на Канта; последний, однако, попытался найти выход из юмовского скептицизма.), Маймона (О философских взглядах Маймона см. примеч. 2 к работе Фихте "О понятии наукоучения". В данном случае Фихте имеет в виду сочинение Маймона "Streifereien im Gebiete der Philosophie" ("Партизанские налеты в области философии"), точнее, первую часть этого сочинения, изданную в Берлине в 1793 г. Маймон ставит здесь вопрос о реальности принципов практической философии и приходит к заключению, что не существует никаких всеобщих (априорных) законов опыта (например, закона о том, что все имеет свою причину), о которых говорит Кант и с помощью которых критическая философия могла бы подтвердить свою реальность.), Энезидема [ Энезидем – греческий философ-скептик, живший в I в. н.э. Этим именем Фихте и его современники называли философа Готлоба Эрнста Шульце (1761-1833), назвавшего свою работу "Энезидем, или О фундаменте элементарной философии, предложенной профессором Рейнгольдом, вместе с защитой скептицизма против притязаний критики разума" (1792). Подробнее о взглядах Шульце-Энезидема см. примеч. 1 к работе "О понятии наукоучения".], который раскрывает недостаточность даваемых доселе оснований и тем самым указывает, где следует искать оснований более надежных. Он приносит науке, во всяком случае, пользу, если и не всегда со стороны содержания, то уж непременно со стороны формы. И плохо понимает выгоды науки тот, кто отказывает в должном уважении проницательному скептику.
    Так, Спиноза полагает основание единства сознания в некоторой субстанции, в которой сознание с необходимостью определяется как со стороны материи (определенного ряда представления), так и со стороны формы единства [ 21 ]. Но я спрашиваю его: в чем заключается, в свою очередь, основание необходимости этой субстанции как со стороны ее материи (различных заключающихся в ней рядов представления), так и со стороны ее формы (согласно которой в ней должны исчерпываться и образовывать некоторую целостную систему все возможные ряды представления)? Но для такой необходимости он не указывает мне никакого дальнейшего основания, а говорит: это просто так есть. И он говорит мне это потому, что он вынужден принять нечто абсолютно первое, некоторое высшее единство. Но в таком случае он должен был бы остановиться на данном ему в сознании единстве и не имел надобности изобретать еще высшее единство, так как его к этому ничто не вынуждало.
    Было бы совершенно невозможно объяснить, как мог бы какой-нибудь мыслитель когда-либо выйти за пределы Я либо, выйдя за эти пределы, найти способ где-нибудь остановиться, если бы мы не находили в качестве совершенно достаточного основания этого явления некоторой практической данности. Именно эта последняя, а не какая-либо теоретическая данность, как то, по-видимому, думали, побуждала догматика выходить за пределы Я , – а именно чувство зависимости нашего Я , поскольку оно является практическим, от некоторого Не-Я , совершенно не подчиняющегося нашему законодательству и постольку свободного. Практическая же данность принуждала догматика и к тому, чтобы стараться где-нибудь остановиться, – именно чувство необходимого подчинения всякого Не-Я практическим законам Я и единства его с ними; причем это единство никоим образом не являет собою как предмет понятия чего-либо существующего в наличности, а представляет собою как предмет некоторой идеи нечто, что должно существовать и должно быть нами создано, как то станет ясно в свое время.
    Отсюда, наконец, явствует, что догматизм вообще вовсе не является тем, за что он себя выдает, что вышеприведенными выводами мы поступили по отношению к нему несправедливо и что сам он неправ в отношении к себе, навлекая на себя такие выводы. Его высшим единством не является в действительности и не может быть ничто, кроме единства сознания; и его вещь представляет собою субстрат делимости вообще или же ту высшую субстанцию, в которой полагаются оба момента, и Я и Не-Я (мышление и протяжение Спинозы [ 22 ]). До чистого абсолютного Я он вовсе не возвышается, не говоря уже о том, что ему не удается перешагнуть за его пределы. Он доходит в тех случаях, когда, как в системе Спинозы, ему удается пойти дальше всего, до нашего второго и третьего основоположения, но никогда не достигает первого абсолютно безусловного основоположения; обыкновенно он так высоко не поднимается. Критической философии было предоставлено сделать этот последний шаг и тем дать завершение наукоучению. Теоретическая часть нашего наукоучения, которая тоже будет развита только из двух последних основоположений, при чисто регулятивном значении первого основоположения, действительно являет собою систематический спинозизм, как то станет ясно в свое время (с той лишь разницей, что Я каждого человека само представляет собою единственную высшую субстанцию). Но наша система присоединяет еще практическую часть, которая обосновывает и определяет первую и тем дает всей науке завершение, исчерпывает все то, что может быть найдено в человеческом духе, и этим вновь примиряет с философией здравый человеческий рассудок, оскорбленный всею докантовской философией, нашей же теоретической системой на первый взгляд отторгнутый от философии без всякой надежды на примирение.
  • Если отвлечься от определенной формы суждения, от того, что оно есть противопоставляющее или сравнивающее суждение, построенное на основании различия или на основании отношения, и имеет в виду лишь общую черту действенности этого рода действия, которая состоит в том, чтобы ограничивать одно другим, то получится категория определения (ограничения, у Канта – лимитация [ 23 ]). А именно, определением называется положение количества вообще, будь то количество реальности или количество отрицания.
СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу

© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования