В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Кришнамурти Дж.Традиция и революция
Простым языком раскрывается природа двойственности и состояния ее отсутствия. В подобном состоянии исследования, когда на мгновение перестает существовать тот, кто задает вопросы, тот, кто переживает, — подобно вспышке открывается истина. Это состояние полного отсутствия мысли.

Полезный совет

Поиск в библиотеке можно осуществлять по слову (словосочетанию), имеющемуся в названии, тексте работы; по автору или по полному названию произведения.

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторФальк-Рённе А.
НазваниеПутешествие в каменный век. Среди племен Новой Гвинеи
Год издания1986
РазделКниги
Рейтинг0.11 из 10.00
Zip архивскачать (754 Кб)
  Поиск по произведению

Глава десятая

Вождь То-юн метит меня в зятья. — Экспедиция лишается проводников. — Удивительные проявления карго-культа [1]. — «Мана» белого человека. — Пребывание женщин в «месячной» хижине. — Обычай девушек мазаться свиным жиром. — «Семейные» обряды. — Цена женщины. — Знакомо ли молодым воинам чувство влюбленности? — Проституция

От поста Меньямья до деревни То-юна примерно десять-двенадцать дней пути — в зависимости от того, каким шагом идти. Тропа проходит по территории трех враждующих кланов, поэтому мне трижды приходится менять проводников. Они запрашивают бессовестную плату в ракушках и мешочках соли, но торговаться с ними бесполезно. Как бы то ни было, в одно прекрасное утро я оказываюсь у То-юна. Я и раньше в глубине души побаивался, чем может обернуться для меня путешествие к кукукуку. Однако регулярные рейсы самолета, который в определенное время в назначенных местах сбрасывал нам провиант, придавали мне некоторую уверенность. Теперь же моя договоренность с авиакомпанией кончилась, к тому же сели аккумуляторы приемника, а мы, как я уже отмечал, находились в десяти днях пути от патрульного поста.

Судя по всему, То-юн заметил мое беспокойство и связал его с тем, что птица-дракон меня больше не защитит. Во всяком случае, когда я попросил у него проводников, которые сопровождали бы экспедицию по территории его клана, он внезапно сделал вид, что не понимает переводчика. Мне ничего не оставалось, как послать двух человек в соседнюю деревню в надежде, что там им больше повезет и они сумеют нанять проводников. Но через полчаса они, прихрамывая, возвратились назад. Один из них корчился от боли: он напоролся на острие стрелы, и, хотя на нем была обувь на кожаной подметке, стрела прошла насквозь и вонзилась глубоко в ногу. Оказывая раненому помощь, я обратился к То-юну, который, как всегда, стоял в окружении нескольких вооруженных воинов:

— Почему ты не даешь нам уйти?

Вместо ответа он бросил несколько слов стоящим рядом мужчинам, те исчезли и вскоре возвратились в сопровождений молодой девушки, которая для приличия прикрыла затылок плетеной повязкой из луба.

— Вечером ты увидишь ее в праздничном наряде, киап, — говорит То-юн.

— Какое отношение это имеет к моему отъезду, о гроза всех врагов?

— Это моя дочь Кавинджа. Разве она не хороша собой?

— Но я спрашивал тебя об отъезде. При чем здесь твоя дочь?

То-юн подошел к тому месту, где я занимался раненым, и сел передо мной на корточки. Кость казуара, продетая в его носу, дрожит от возбуждения, когда он начинает говорить. Первые фразы он произносит шепотом, а заканчивает речь криком — это особенность языка кукукуку.

— Он говорит, ты должен жениться на Кавиндже и сделать ее толстой, не то ты умрешь!

— Чтобы я женился на этой девице и сделал ей ребенка!? Что вообразил! Передай ему: я счастливо женат в своей собственной стране, там, за «содавандет» (так на языке пиджин называют океан). Что скажет моя жена, узнав, что я оставил потомство в стране кукукуку?

От возмущения я опрокинул походный стул, на котором сидел. То-юн тоже вскочил на ноги. Так мы и стояли друг против друга, как два боевых петуха. Воины придвинулись ближе, поигрывая большими пальцами по тетиве лука. Звук почти не отличался от звука настраиваемых скрипок, с той лишь разницей, что здесь предстоял необычный концерт. Сомнений не было — события приняли нешуточный оборот, и мои люди дрожали от страха.

— Ты делать пиканинни Кавинджа-мери... или ты мертвый! — с перекошенным от ужаса лицом шепчет переводчик. — Мы просим тебя, иначе кукукуку делать каи-каи всех нас благочестивых мисси.

Тут мне придется пояснить, что означают эти слова в переводе с пиджин. «Пиканинни» означает «ребенок», словом «мери» называют женщин, а «каи-каи» значит «мясо», и нетрудно понять намек переводчиков: если я откажусь от предложения То-юна и не стану его зятем, всех нас ждет земляная печь. «Мисси» можно приблизительно перевести как «все, кто не принадлежит к племени кукукуку и вырос недалеко от миссионерской станции».

Ни время, ни место не позволяют мне настаивать на отказе от предложения То-юна, которое следует воспринимать как приказ. Остается оттянуть время и попытаться найти выход, который позволил бы мне и моим провожатым живыми выбраться из деревни. Одна надежда на пилота Стэна: хоть бы он догадался, что у меня не все в порядке, раз я не смог ему сообщить о моем уходе из деревни То-юна. Хорошо было бы, если бы он, как прежде, сделал несколько кругов над нами и тем самым восстановил авторитет птицы-дракона и белого человека. Но пока никаких намеков на самолет. Должно быть, Стэн воспринимал мое молчание как знак того, что я благополучно вышел из деревни и нахожусь в пути к Меньямье.

Раз так, нельзя ли все-таки попытаться ублажить То-юна и его воинов? Пожалуй, следует выяснить, почему вождю так хочется, чтобы я женился на его дочери. Что это — своеобразный прощальный подарок с его стороны? Или таким путем он стремится получить от меня как можно больше нужных ему вещей? Мне доводилось слышать, что нечто подобное уже случалось прежде со старателями. Кукукуку придерживаются строгих правил в отношении подарков. Если даже вождь племени захочет содрать побольше с киапа, то он не посмеет переступить племенной закон, который в этом обществе столь же незыблем, как и библейские десять заповедей среди добрых христиан каких-нибудь сто лет назад. Поэтому он должен либо убить человека и похитить его вещи, либо же придумать повод к тому, чтобы принять подарки. Одним из таких спасительных поводов является брак с дочерью вождя, который принесет отцу невесты стальные топоры, соль, ракушки. Именно этими предметами я уже рассчитался с То-юном за предоставленных мне проводников на обратный путь до Меньямьи. Видимо, он понял, что больше подарков с неба ему не свалится, это последняя возможность пограбить меня. Тогда он и придумал всю эту затею с женитьбой на его дочери.

Правда, к сожалению, мне известно и другое. Случается, что кукукуку не возражают, чтобы белый человек остаток своей жизни провел среди них, народил бы кучу детей от их женщин, что позволило бы получить свою долю в так называемом карго. В самых общих чертах смысл этого понятия сводится к следующему: если хочешь получить что-то из сказочно богатого мира белого человека, то нужно приманить его к себе, как делает опытный охотник, когда в ожидании дичи подражает ее повадкам. И если у белого киапа родятся дети от женщины из их племени, то есть надежда обогатиться кое-какими вещами из тех, что окружают белых людей в их повседневной жизни.

В труднодоступных горных районах, где живут кукукуку, ходит немало легенд об этих удивительных неведомых предметах. Когда-то и наши далекие предки верили в чудеса, в частности в истории о неиссякаемом роге изобилия. Среди кукукуку вы можете услышать о загадочной штуковине в кухонной «хижине» белой мери, из которой льется обжигающе горячая вода (имеется в виду обыкновенный водопроводный кран), или о ящике, который может говорить голосом киапа, стоит ему нажать на ягоду (кнопку). Это, разумеется, магнитофон. Но у киапа есть и другая удивительная вещь. Он ударяет пальцами по нескольким ягодам, и вверх выскакивают стебельки, из которых выдавливается влага на белые пальмовые листья. Глядя на эти листья, киап может вспомнить свои мысли! Способен ли читатель догадаться, что это за вещь? Не стану долго томить его, скажу только, что эти строки я пищу как раз на такой машинке. У белых людей есть и другие диковинки, но, возможно, самая удивительная — это «зверь зверей». Киап залезает на шею и плечи, пихает его в грудь, и тот с ревом устремляется вперед.

За пределами Меньямьи вряд ли кто из кукукуку видел автомобиль, но даже в самых отдаленных деревнях ходят слухи об этом фантастическом «звере». И чему только не поверишь в этом мире, где столько всевозможных дyхов! Почему бы и не существовать трубе, из которой брызжет кипяток, и рычащему зверю, который оставляет за собой клубы дыма, хотя это и кажется непонятным!

Чтобы самому приблизиться к этому удивительному миру, надо держаться белого человека: у него есть «мана», благодаря которой он владеет всеми этими штуками. Такой же особой силой наделены вождь и шаман племени. Если у киапа хорошая мана, то очень важно заставить его поселиться в их деревне и дать ему в жены самых красивых женщин в надежде на то, что он родит с ними много сыновей. Тогда удастся получить ману киапа, и деревня станет сильнее своих врагов.

Боюсь, что именно это имел в виду То-юн, когда предлагал мне остаться с ними. Но я на него не в обиде, он поступает так, думая о благе своего племени. Он и убивает своих врагов, потому что считает это добрым поступком. Так поступали его предки. Однако мне отнюдь не улыбается перспектива стать его подручным и жить по законам дикого племени. Находились и среди белых такие, кто более или менее добровольно соглашался остаться в этом затерянном уголке, чтобы жить на манер вождя, в окружении множества женщин. Но мыслимо ли перестроить свое сознание и из современности перенестись в каменный век, даже если из тебя сделают полубога? Не говоря уже о том, что такое пристало бы молодому мужчине, которого не связывают семейные узы. Только холостяк, вольный, как птица, может позволить себе все, что ему заблагорассудится.

Мечта о свободной жизни будоражила не одну голову у меня на родине, в Скандинавии. Но позволь спросить тебя откровенно, уважаемый читатель, независимо от твоего возраста: мог бы ты влюбиться в Кавинджу или любую другую молодую женщину из племени кукукуку? При этом я полностью отвлекаюсь от ее внешнего облика. Мог бы ты влюбиться в девушку, которая, следуя законам племени, не умывается, чтобы как можно сильнее пахнуть «женщиной»? В девушку, которая ежедневно мажется прогорклым свиным салом, а в особо торжественных случаях — жиром умерших родных; девушку, натирающую бедра и зад мочой, которая хранится в специальном помещении, так называемой «месячной» хижине, куда женщины отправляются в период менструаций?

Из-за языкового барьера я не имею возможности выяснять, как мужчины племени кукукуку отнеслись бы к женщинам, употребляющим духи. Может быть, сильное благоухание или даже аромат самого дешевого одеколона, исходящие от женщины этого племени, настолько отвратили бы мужчин от них, что они попросту умерщвляли бы женщин за то, что те позволили себе такую смелость.

Но читатель может не опасаться — пройдет еще немало лет, прежде чем проблема парфюмерии станет актуальной на Новой Гвинее. Должен признаться, что несколько раз, когда мы сидели на «ток-ток» (переговорах) с вождями племени кукукуку, от меня немного попахивало виски. Запах доброго шотландского виски, к которому я — а со мной наверняка и многие моя соотечественники — не испытываю ни малейшей антипатии, на кукукуку действовал настолько отталкивающе, что они отодвигались от меня подальше.

Здесь я все больше убеждался в том, что у народов, населяющих разные уголки Земли, отличаются точки зрения не только на нормы морали, но и на проблемы секса, в том числе и на такие понятия как «привлекательная» или «отталкивающая» женщина. Что касается лично меня, то я решительно противился браку с Кавинджей и потому, что стал бы двоеженцем, и прежде всего по той причине, что мне пришлось бы с величайшим отвращением ожидать ежемесячного местного брачного обряда.

К тому же меня отнюдь не возбуждали затылки местных женщин, тогда как на вкус мужчин племени кукукуку и других племен, проживающих в глубине Новой Гвинеи, затылок — это одна из самых привлекательных частей женского тела.

Но особенно отталкивающее впечатление на европейца производит вступительная церемония, хотя, разумеется, права упрекать кукукуку за те действа он не имеет. В самом деле, как отнеслись бы аборигены к символам христианской вечери и причастия, к тому, что вино превращается в кровь Иисуса Христа? По какому праву мы осуждаем представителей этого и других племен, считающих, что лучшим подарком девушке накануне свадьбы будет отрезанный пенис врага, который она должна съесть? Разумеется, эстетически такая мысль нас оттолкнет, но символика этого действа вполне ясна: поступая так, девушка набирается сил, чтобы родить сыновей. Девочки в счет не идут, поэтому мечта о сыне красной нитью проходит через все культовые обряды кукукуку. У племени форе, живущего севернее кукукуку, муж съедает половой орган умершей жены, а вдова — мужа. Этот обряд совершается на торжествах (что-то вроде наших поминок), когда собираются все члены рода. Во время церемоний присутствующие мужчины рассказывают о выдающихся способностях покойного — воина, отца семейства, заклинателя духов.

Посредством брака семья обретает силу, а потому сексуальная жизнь семейной пары является составной частью культовых обрядов семьи и племени. Сумей мы с помощью самых лучших переводчиков рассказать представителю племени кукукуку, что в Скандинавии расшатаны семейные устои и, в частности, что сексуальную жизнь не связывают с браком, он был бы не в состоянии это понять. По его понятиям, совместная жизнь мужчины и женщины может происходить только в браке, имеющем одну цель: рожать сыновей, которые со временем смогут защищать родную деревню от врагов.

Сказанное, однако, не означает, что мужчины кукукуку обрекают себя на жизнь только с одной женщиной. Когда боевой отряд выступает в поход, он преследует цель не только убивать врагов, но и насиловать женщин. К женщине, которая не принадлежит к числу местных, относятся как к рабыне, ее насилуют и убивают. Об этом свидетельствуют сообщения, поступавшие на патрульные посты. Женщина в той или иной степени — предмет потребления. Если она ценится высоко, ее можно продать по крайней мере за полтора десятка откормленных свиней. Ей иногда делают подарки — так протягивают лучшие кусочки любимому борову или свинье. Только существа мужского пола — настоящие люди, будущие воины! Именно в них смысл жизни. Итак, на первом плане мужчины, затем свиньи, и замыкают список женщины!

Свыше четверти века провел я среди людей природы и повсюду старался уяснить для себя два вопроса: как относятся в племени к старикам и больным и существует ли у аборигенов чувство любви или влюбленности, как у нас?

Получить ответы на эти вопросы было, разумеется, нелегко, а во многих случаях просто невозможно, ибо понятие «влюбленность», как бы его ни определяли, все же специфично для нашего культурного уровня. Но попробуем поставить вопрос иначе и спросим любого скандинава:

— Считаете ли вы, что скандинавы обладают маной?

— А что такое мана? — захочет узнать ваш собеседник.

Мана — это невидимая сила, которой обладает каждый человек. У одних она сильнее, чем у других, и благодаря этому они пользуются большим влиянием. Без маны человек существовать не может. Именно она делает жизнь интересной, а людей богаче.

Полагаю, что, услышав такое определение, кое-кто недоуменно покачивает головой и, быть может, подумает, что у автора этих россказней «не все дома». И все-таки я утверждаю: для миллионов жителей Новой Гвинеи, Меланезии, Полинезии и Микронезии мана значит ничуть не меньше, чем вера в святого духа для христиан.

Размышляя над вопросом, может ли молодой человек, живущий во внутренних районах Новой Гвинеи, влюбиться в девушку, я пришел к выводу, что такое чувство им неведомо. Этому вопросу равносильны, например, такие: может ли кто из жителей Запада влюбиться в молочного поросенка или, скажем, в пишущую машинку? Возможно, кто и влюблен в свой автомобиль, но в таком случае вопрос ставится по-другому. Конечно, мужчина из племени кукукуку способен возжелать девушку, увидев ее неприкрытый затылок. Но в таком случае он может либо «купить» ее и взять в жены (так, во всяком случае, мы назвали бы эту сделку), либо испросить разрешение приобрести себе женщину на какой-то срок. Обычно это кто-нибудь из пленниц, отбитых во время набегов. Прибегают мужчины, как я уже говорил, и к насилию, когда им удается попасть во вражеский стан. Но тот, кто полагает, что в глубинных районах Новой Гвинеи молодые люди парочками любуются луной, более чем наивен.

Среди кукукуку и других племен существует такой обычай: каждому мужчине, который приходит в деревню как друг, предлагают наряду с клубнями таро молодую женщину. Выглядит это так. Женщина подходит к гостю, садится перед ним на корточки и, медленно поворачиваясь к нему спиной, на мгновение обнажает затылок. Если она ему приглянется, он заночует в ее хижине, если нет — устроится на ночлег в мужском доме. Это так же обыденно, как, например, у нас в Скандинавии вопрос, который задает портье приезжему в гостинице: «Вам номер с ванной?»

Быть может, читателю покажется, что я уделил этим вопросам излишне много внимания. Мне они показались не просто любопытными и полнее раскрывающими образ жизни незнакомых народов. Должен признаться, что мной руководило и желание в какой-то степени раскрыть самого себя — по-моему, это вполне естественно, когда пишешь воспоминания о путешествиях и обо всем, что с ними связано. Я отчетливо понимал, что То-юн хотел женить меня на своей дочери не только с целью выманить последние из имевшихся у меня товаров, но и чтобы удержать меня от возвращения в цивилизованный мир. Ему надо было, чтобы Кавинджа родила сына, который в этих краях будет не менее желанным, чем в Скандинавии наследник короля. Мне же приходилось ломать комедию; впрочем, это я уже не раз проделывал и прежде, в ожидании благоприятного момента, чтобы улизнуть.

Однако избежать посещения хижины, где находятся «нечистые» женщины, мне не удалось. В определенные дни месяца в этом помещении собираются женщины, чтобы переждать там менструальный период. Доступ туда имеют только так называемые свободные женщины. Рабыни в это время вынуждены скрываться в джунглях. Если в мужском доме хранятся черепа, а иногда и мумии особо уважаемых воинов деревни, то в «нечистой» хижине таким фетишем служит мумифицированное тело женщины, отличавшейся особой плодовитостью. Его пребывание там — знак того, что хотя бы в этом отношении женщины племени играют известную роль в обществе. Вступающий в брак мужчина вместе со своей избранницей входит, вернее, вползает в хижину и целует низ живота мумии.

За свою долгую жизнь путешественника я повидал всякое и к разного рода церемониям отношусь с известной долей иронии — будь то званые коктейли у меня на родине, питье опьяняющей кавы из общей чаши на островах Южных морей или целование женской мумии в глубинных районах Новой Гвинеи. Во всем этом есть авантюрный элемент, придающий путешествию и новизну впечатлений, и сопричастность к обрядности, и азарт, особенно в опасных ситуациях. Что такое «искатель приключений»? Мы не раз пытались дать этому понятию точное определение в своем клубе и, насколько я могу судить, не нашли однозначного ответа. Как мне кажется, среди прочего важное значение имеет возможность насладиться необычностью происходящего, в центре которого ты оказываешься, и незнание того, сумеешь ли ты выйти из этих перипетий живым. Если сможешь, значит, ты истинный искатель приключений, притом удачливый.

Ко мне судьба не так благосклонна, потому что в особенно опасных ситуациях я испытываю чувство страха. Когда я на четвереньках вползал в хижину «нечистых», чтобы прикоснуться к священной для кукукуку реликвии, мне было страшно: ведь если после этой церемонии я не смогу подарить сына молодой женщине, которая следует за мной и по такому торжественному случаю вся вымазана жиром, то меня убьют и свой бренный путь я закончу в земляной печи. Но даже мысль об этом не смогла полностью заглушить во мне азарта: это ли не памятный момент в жизни писателя-путешественника?!

Глава одиннадцатая

Какао по вечерам. — Экспедиции удается скрыться. — На северо-запад по незнакомым местам. Ливень преграждает путь преследователям. — Висячий мост через реку Иагита

Каждый вечер То-юн и я торжественно выпиваем по чашке какао. Как-то раз я решил расширить круг участников этой церемонии и пригласил четырех его приближенных. Очевидно, именно благодаря этому обстоятельству я теперь имею возможность писать. Не то не миновать мне было печи. И не только мне, но и Джону, а также моему переводчику с языка моту Амбути и его доброму другу Сомане, повару нашей экспедиции.

После того как состоялась «помолвка» — не могу придумать иного слова — в хижине, где мне пришлось поцеловать живот мумии, То-юн с новой силой стал настаивать на том, чтобы я женился на Кавиндже. Более того, он требовал, чтобы я произвел на свет наследника и стал владыкой над половиной земель племени. Если откажусь, меня и моих спутников ждет смерть! Отсюда до Меньямьи не менее десяти дней пути; провожатых То-юн нам не дает. Помощи извне ждать не приходится: передатчик не работает, я не могу связаться с пилотом. А в Меньямье никто и не подумает, что с нами что-то стряслось, я мог пойти иным маршрутом и выйти к другому патрульному посту. Так что пройдет не меньше трех-четырех месяцев, прежде чем заподозрят неладное и организуют поиски. И если То-юн всерьез намерен осуществить свою угрозу, ему вряд ли следует особо бояться какого-нибудь патруля — он принадлежит к племени, которое нередко уходит далеко в горы, где его никто не может выследить.

Что и говорить, положение не из приятных. Но долгие годы путешествий научили меня не отчаиваться. Подчас самые неожиданные события могут круто изменить, казалось бы, безвыходную ситуацию. На сей раз спасение пришло в виде пяти чашек какао.

Совместное ежевечернее питье какао способствовало установлению определенных дипломатических отношений между То-юном и мною. Если в течение дня у нас и возникали кое-какие разногласия, то решение их отодвигалось именно на вечер. Насколько я мог судить, То-юн воспринимал эту церемонию как своего рода приобщение к миру белого человека, которое возвышало его в собственных глазах. Между тем в самой церемонии не было ничего мудреного: я заливал молочный порошок и какао кипятком, размешивал смесь, протягивал одну кружку То-юну, другую брал себе, и, усевшись около палатки, мы наслаждались горячим душистым напитком. Переводчики предпочитали пить кофе.

Но в тот вечер я решил поднять праздничное настроение и обратился к То-юну со следующими словами:

— Всем нам будет приятно, о биг килл-килл-феллоу (на пиджин — «великий убийца»), если сегодня не только ты, но и твои замечательные воины понаслаждаются этим ободряющим напитком.

Я прошу, чтобы переводчики подчеркнули, как это важно — ведь приближается время свадебного пира.

Не надо быть психологом, чтобы заметить, какое благоприятное впечатление произвело мое галантное приглашение на людей, перед которыми самые жестокие мафиози кажутся плаксивыми мальчишками. Пировать так пировать! По правде говоря, мои запасы какао были почти на исходе, тем не менее широким жестом я развел в палатке шесть кружек дымящегося напитка. В пять из них добавил несколько таблеток сильнодействующего снотворного. Я не сомневался, что, осушив кружки, вождь и его приближенные не скоро придут в себя. Мой лагерь в двухстах метрах от деревни, где находятся остальные воины, но они вряд ли осмелятся выступить без санкции и участия То-юна или кого-нибудь из телохранителей. Собаки же к нам привыкли и больше на нас не лают.

Причмокивая от удовольствия, цвет деревенского воинства наслаждается какао. Через некоторое время я показываю знаком, что мы намерены ложиться спать. То-юну и в голову не пришло выставить караул вокруг лагеря, он исключал всякую возможность побега: проводников у нас нет, а чтобы из владений его клана добраться до племен к востоку от реки Таури, на которые не распространяется его власть и которые, быть может, снабдят нас провожатыми для дальнейшего пути до Меньямьи, требуется не меньше суток. Снотворное вряд ли будет действовать столько времени. А утром То-юн обнаружит побег, и ему ничего не будет стоить нас догнать. К западу течет река Иагита; здесь еще живут кукукуку, но между реками Иагита и Ламари они смешались с аваями, которые относятся к племени форе. Если бы можно было двигаться через Ламари, разделяющую территории двух племен... И от этого плана надо отказаться из-за отсутствии проводников. Тут я вспомнил, что на патрульном посту Окапа на земле племени форе мне вручили экземпляр «Медицинского журнала Папуа и Новой Гвинеи» со статьей о болезни куру и картой, которую я вырвал и взял с собой в это путешествие.

При слабом свете карманного фонаря я принялся изучать карту. Она была настольно замусолена, что я с трудом различал названия местностей и рек. Наконец мне удалось определить, что если мы сумеем переправиться через реку Иагита и дойдем до Ламари, то попадем на территорию, которая определена на карте словами: «Населения нет». К северу живут форе, и оттуда нам будет легче добраться до Окапы или миссионерской станции Аванде. Оба эти места мне знакомы. Но на другой карте, которую я также прихватил с собой и которая имела столь же неприглядный вид, этот район обозначен как «неисследованный». Значит, вопрос в том, живут ли здесь какие-нибудь племена. Если же места эти безлюдны, то это только на руку То-юну и его воинам. Они вряд ли упустят возможность преследовать нас.

Изучать карты дальше бессмысленно. Ясно, что единственный шанс спастись — это как можно быстрее добраться до реки Ламари. Время тянется страшно медленно. Я оглядываю палатку. Все, что нельзя тащить на себе, придется оставить. Но без некоторых вещей обойтись невозможно, среди них фотоаппаратура с пленками, вахтенный журнал, компас, заряженный всего шестью патронами пистолет. К счастью, имеется неплохой запас стальных топоров и мешочков с солью — достаточно, чтобы заплатить проводникам, если таковые найдутся к западу от реки Ламари.

И тут же возникает множество не менее важных вопросов: ведет ли тропа, которая тянется из деревни в западном направлении, к реке Иагита или упирается в ближайшие посадки саговых пальм? Как нас примут кукукуку в других деревнях, мимо которых нам придется идти и которые, судя по всему, находятся под властью То-юна? Удастся ли нам обойти их незамеченными?

Надо было тщательно продумать все вопросы заранее, чтобы не заниматься их решением по дороге. Собрав поклажу, мы с величайшими предосторожностями вырезали отверстие в задней стенке палатки. Кто знает, может, хитрый То-юн выставил дозорных (из числа тех, кого я не угощал какао) в кустах.

Сквозь тучи пробивается слабый свет от молодого месяца. Не зажигая фонарика, мы ощупью пробираемся к тропе. Найти ее в темноте нелегко, по-моему, мы бредем уже целый час. Где-то в деревне залаяла собака. Я замер: неужели нас обнаружили? Но лай прекратился так же внезапно, как и начался. Тучи медленно плыли по небу, и в слабом лунном свете мы наконец обнаружили желанную тропу. Местность вокруг казалась призрачной, похожей скорее на декорацию. Мало-помалу мы успокаиваемся.

Однако меня беспокоит, как долго будет действовать снотворное. Достаточно ли сильны таблетки, чтобы обеспечить беспробудный сон на протяжении двенадцати часов? Обычно жители деревни приходят в наш лагерь на рассвете. Сейчас дождя нет. Часы показывают половину четвертого утра. Через два-три часа солнце окрасит небо в пурпурный цвет. Надо торопиться, к тому времени, когда То-юна предупредят о нашем побеге, мы должны как можно дальше уйти от деревня. Интересно, смогут ли вождь и его приближенные преследовать нас, или же снотворное будет действовать на них еще какое-то время после пробуждения?

Мы зажигаем карманные фонарики и убыстряем шаг. Наш повар Сомана высказывает предположение, что То-юн не станет устраивать погоню. Он получил богатый выкуп за невесту в виде вещей, оставленных в палатке, и только «потеряет свое лицо», если будет преследовать нас лишь затем, чтобы убить. Тем самым он как бы признaется, что всерьез замышлял брак между киапом и канака-мери.

Но Джон, который много лет работал проводником у белых, возражает Сомане. По его мнению, мы надули То-юна со свадьбой и тем самым лишили его дочь надежды на появление сына от белого человека. Уже по одной этой причине он «потерял лицо», его авторитет вождя будет поставлен на карту, если он нас не догонит и не убьет. А кроме того, мы околдовали не только его самого, но и его воинов, погрузив их в крепкий сон. Чтобы снять с себя колдовские чары, он должен нас убить.

— Если То-юн этого не сделает, — продолжает Джон, — то еще до наступления следующего месяца ему придется покончить с собой. Если же он доставит нас в деревню живыми, то скорее всего передаст в руки женщин и детей, которым позволят потешаться над нами и замучить до смерти.

— Да уж, Кавинджа, над которой ты надсмеялся, постарается придумать для тебя особые мучения, — не удержался Амбути.

Я поспешно меняю тему разговора. Дальнейший путь мы проходим молча, лишь изредка обмениваясь короткими репликами. Идти трудно, тропа то неожиданно ведет вверх, то круто спускается вниз. Ноги то и дело вязнут в жидкой грязи. Я человек немолодой и тучный, поэтому пыхчу, как паровоз, хотя и стараюсь дышать размеренно и не поддаваться панике. Признаться, когда мне становится особенно тяжко, я с нежностью вспоминаю о горячем какао...

Наконец над кряжами горной цепи, на востоке, в солнечных лучах зажглись первые блики красного пламени, и почти сразу в воздухе заметно потеплело. Идти и без того было трудно, мешали грязь, бесконечные лианы. А теперь еще беспощадное солнце!

По-прежнему никаких признаков погони. Мы миновали уже три деревни — первую ранним утром, две другие в полдень. Кто знает, может, их жители и удивились тому, что мы идем без проводников, а возможно, решили, что они следуют за нами. Мы избегали контактов с местным населением, а они, в свою очередь, не требовали от нас подарков. Нам это было только на руку, так как каждый топор и мешочек соли у нас был на счету и предназначен для проводников, которых нам хотелось нанять за рекой Иагита.

Далеко ли до нее? Поднялись на кряж, но реки не увидели. Вероятно, она скрыта в глубине долины и сверху ее не видно! Удастся ли нам переправиться, когда мы подойдем к берегу?

Первым его услышал Сомана — звук, который мы за последний месяц научились так хорошо распознавать. Из-за гор, из глубины ущелий, донеслось зловещее «ку-ку» — боевой клич, свидетельствовавший о приближении отряда. На сей раз ни у кого из нас не было сомнений, за кем охотятся воины, которые постараются взять нас живыми. Значит, То-юн и его приближенные пришли в себя и сделают все, чтобы нас догнать. Одно меня смущает: обычно боевой клич сначала разносится по равнине. Легко представить, какой ужас вызвал он у жителей здешних деревень, с каким страхом они прислушивались к нему!

— Но почему они начали куковать уже сейчас? — недоумевал я.

— Так им повелели духи, — отвечает Джон.

— Как по-твоему, скоро ли они нас догонят?

По словам Джона, это будет зависеть от дождя:

— Нам остается надеяться, что сегодня дождь начнется рано. Если он разойдется, по тропам не пройти. Если же дождь будет не очень сильный, кукукуку смогут найти дорогу.

— А почему ты думаешь, что сегодня он особенно сильный?

— Месяц молодой, а это признак большого дождя.

До сих пор я ненавидел бурные тропические ливни. Они нередко приостанавливали работу экспедиции, не давали ничего делать, губили фотопленку, портили магнитофоны. Надо ли говорить, как отличается дождь в тропиках от нашего мягкого летнего дождичка, капли которого тихо падают на землю. Этот немилосердный ливень как бы вмещает все зло, которое таят в себе разбушевавшиеся силы природы. Он превращает вас в толстую, ленивую жабу, обессилевшую от бесконечных потоков воды, которая пропитала все ваше тело до костей и превратила в жалкое, бездумное существо.

Теперь же я жду ливня, как ждут друга в беде. И он приходит! Сначала на землю нерешительно падают редкие капли, но вот небо с грохотом открывает свои шлюзы; кажется, будто десятки реактивных самолетов одновременно совершают посадку. Обратив мокрые лица к черным тучам, мы кричим хором: «Еще! Сильнее!»

Начавшийся потоп наполняет нас неудержимой радостью. Мы как безумные пускаемся в пляс по грязи, выжимая из бутылки последние капли виски. Никто не может передвигаться в этой стене воды! Каких-нибудь полметра — и уже ничего не видно! За несколько минут тропа превращается в бурную речку.

Дождь спас нас от мести воинов, во многом благодаря ему нам удалось уйти с земель То-юна. Наступило утро, и мы побрели по раскисшей от грязи тропе. До нашего слуха вновь доносятся крики кукукуку. Но мы уже поднимаемся на вершину горы и внезапно замечаем внизу, в глубине ущелья, реку, покрытую белопенными гребнями волн и несущую свои воды к лесам равнины.

— Иагита!

Ликующий крик вырывается у нас одновременно. Мы не можем сдержать восторга при виде реки, но, скорее, потому, что замечаем перекинутый через нее жиденький висячий мостик.

Его соорудили из лиан местные жители. Построен он довольно высоко над рекой. Если нам удастся достичь его раньше преследователей и после переправы перерубить, То-юну и его воинам нас не поймать. Без моста перебраться через реку невозможно.

Кукукуку появились на вершине поросшего травой холма и один за другим покатились по склону, стараясь опередить нас. Охваченные яростью, они издавали злобные, нечеловеческие крики.

Мне трудно бежать, я задыхался, но все же успел крикнуть Джону, чтобы он достал пистолет и выстрелил в воздух — может, это их испугает. Но у Джона не было больше оружия, он потерял его вчера на одной из скользких от грязи тропинок. Итак, мы оказались беззащитными. И хотя у нас было некоторое преимущество в скорости, нам не устоять перед вооруженными воинами, которые уже натянули луки и приготовились стрелять. Едва мы добежали до середины мостика, как обрушился первый шквал стрел. К счастью, ни одна из них не достигла цели.

Как только мы оказались на противоположном берегу, Джон швырнул на землю мешок с топорами и перочинным ножом вспорол парусину. Каждый из нас схватил по топорику и полулежа, чтобы не стать мишенью для стрел, принялся перерубать лианы. Жесткие плети поддавались с трудом, а между тем первые воины уже подошли к мостику. Но никто из них не решался вступить на это хлипкие строение... Через несколько секунд мы перерубили лианы, и мостик со свистом устремился в воды реки Иагита.

Спасены!

Но мы находимся на незнакомой территории, без проводников, почти без провианта и знаем лишь, что где-то за горами и за реками лежит земля племени форе и патрульный пост Окапа.

Глава двенадцатая

По местам, не обозначенным на карте. — Жили ли здесь цивилизованные народы? — Находка в Чимбу. — Раковины — разменная монета. — Неприкосновенность торговцев. — Встреча с Рупертом. Болезнь куру — Рассказ Марии Хорн — Необычное применение сахарного тростника. Роль колдуна. Против «смерти от смеха» лекарства нет

К западу от висячего мостика в глубь густых, высотой с человека зарослей бамбука тянется едва заметная тропа, мало похожая на протоптанные тропинки, какие встречаются в наших северных лесах. В лесах Новой Гвинеи изобилие подлеска, и немногочисленному населению — часто лишь случайно проходящим племенам — не под силу остановить буйный рост лиан и других тропических растений. Вот почему тропы обычно проложены там, где болота не преграждают путь, а колючий кустарник не встает неодолимой стеной.

Однако в местах, куда мы попали, не было возможности проложить тропу в обход цепких растений, а потому висячие мостики удавалось строить либо с высоких деревьев, либо перебрасывая сплетенные лианы с одного берега реки на другой. Где-то здесь должна проходить главная тропа, соединяющая земли племен форе и кукукуку. Амбути и Джон острыми мачете рубят лианы. Внезапно одна из них взлетает вверх, и мы видим перед собой длинный, скользкий, черный от старости ствол пальмы, который, видимо, давным-давно положили здесь для удобства передвижения.

Наш путь ведет через заросли бамбука и колючего кустарника, по горам, в обход болот. Наконец после многочасового, утомительного перехода мы попадаем в лес с высокими, стройными деревьями, которые тянутся вверх, словно колонны средневекового собора. Кругом тихо — слышатся только птичьи голоса и свист наших мачете в воздухе. На какой-то миг нам кажется, будто мы попали в заколдованный лес и никого, кроме нас, на свете нет.

Я не устаю удивляться своим спутникам: хотя никто из них не бывал тут раньше, они, как самые опытные следопыты, без труда находят дорогу. Им не впервой отыскивать следы, ведущие к нужным тропам, и они действуют как заправские археологи. И само путешествие по этим местам представляется мне не менее интересным, чем раскопки на земле древних этрусков или вавилонян. На расчищенных полянах некогда стояли деревни, на деревьях то и дело замечаешь остатки дозорных хижин. В одном месте перед обтесанной скалой мы замечаем выложенные из камешков узоры. Что это? Уж не священное ли это место неизвестного древнего народа? Невольно ловишь себя на мысли о том, что если бы вдруг все эти бесчисленные деревья и кусты сгорели, то перед изумленным человечеством предстали бы огромные сокровища в виде брошенных селений, следов древней культуры. Кто знает, не приоткроет ли Новая Гвинея через несколько лет завесу тайны археологических загадок, как это произошло в джунглях Латинской Америки? Ведь еще несколько десятилетий назад ученые и не догадывались, например, о священном городе инкских девушек в Мачу Пикчу, в горных долинах Перу, или о солнечных храмах и других строениях на полуострове Юкатан в Мексике, или о мощеных дорогах чибчей в Колумбии. Сколько удивительного смогут, быть может, раскрыть джунгли перед учеными, как только те получат возможность изучать их! На плоскогорье вокруг Чимбу несколько лет назад под слоем почвы обнаружили каменный жернов, хотя нынешние жители этих мест никогда не выращивали зерновых. Находка эта говорит о том, что когда-то здесь жило племя, которое занималось полеводством. Археолог Сесил Абель в бухте Мили обнаружил остатки ирригационной системы...

Начинается дождь, и мы спешим разбить примитивный лагерь на поляне возле тропы. Сомана и Джон натягивают уцелевший брезент, разводят под ним костер и разогревают пару банок солонины. Провианта хватит еще на три-четыре дня, а за это время мы надеемся встретить местных жителей, у которых сможем выменять батат и бананы. Где-то здесь должны жить люди — об этом говорит утоптанная тропа да и висячий мост через реку Иагита.

По мнению Джона, этим путем здешние торговцы перевозили раковины. На побережье моря Бисмарка (ныне Новогвинейское море) они собирали раковины каури, издавна служившие среди племен внутренних районов страны единственным средством платежа. Чем дальше от побережья, тем больше ценятся раковины. Джон без малейших угрызений совести признается, что не только он сам, но и его товарищи, собираясь в глухие места, по дешевке скупали в Порт-Морсби тысячи раковин, которыми они расплачивались за «ночи любви».

— Деревенская девчонка обходится недорого, — хвастливо добавляет он. — Раковины нанизываются на тонкую плеть лианы вплотную друг к другу. Чтобы переспать с девушкой, нужно отмерить ей «норму»: от ступни до колена.

— А сколько ты платишь за раковины в Порт-Морсби?

— Люди, что собирают раковины на берегу залива Папуа, продадут их тебе по два доллара за мешок. А может, и дешевле. В мешке около тысячи раковин, а на нить, натянутую от большого пальца девушки до ее колена, пойдет штук тридцать — тридцать пять. Как видишь, удовольствие не из дорогих. Но не забывай, что и здесь все быстро обесценивается. Мне приходилось бывать в местах, где раковины за какой-нибудь месяц почти полностью потеряли свою цену. Все дело в том, что миссионеры поблизости сооружали аэродром и все, кто прилетал, привозили с собой полные мешки каури. К тому же провоз одного мешка самолетом обходится в три-четыре доллара — они ведь тяжелые. Так что теперь на раковинах много не заработаешь.

Профессор Карл Т. Хейдер в своей работе о повседневной жизни дугум-дани также писал об оплате раковинами. Его исследование проливает свет на отношение всех примитивных племен к этому платежному средству, хотя цена его, как справедливо заметил Джон, зависит от того, насколько часто коренные жители соприкасаются с окружающим миром. Хейдер отмечает, что существуют различия в цене на раковины моллюсков насса, ципреи (каури) и цимбиум (складчатая раковина). Нассы и каури нанизываются на плеть лианы. Во время экспедиции Арчболда (1939) одну свинью меняли за такую нить ракушек, которой можно было обвить один раз шею животного. Цимбиум ценятся гораздо дороже. Кукукуку, например, за одну складчатую раковину дают 50 бус из береговых ракушек. В какой-нибудь глухой деревеньке женщину иногда уступают за два-три цимбиума.

Пока никому из ученых не удалось выяснить, какими путями каури попадали с побережья к племенам, живущим в глубинных районах острова. Но известно, что существуют определенные маршруты. Как полагают, своеобразные «денежные посылки» годами находились в пути, и возраст многих раковин насчитывает не одну сотню лет. Возникает вопрос: были ли в племенах особые торговцы, которые считались неприкосновенными и могли беспрепятственно ходить по своему маршруту, невзирая на межплеменную вражду? Тропа, которую мы обнаружили, возможно, свидетельствует именно об этом, иначе непонятно, с какой целью построен висячий мост, а в болоте навалены стволы деревьев для гати.

Ответ на этот вопрос мы получили гораздо раньше, чем могли предполагать. Рано утром, когда деревья еще не стряхнули с себя последние капли ночного дождя, нас разбудил Сомана.

— На тропе кто-то есть, — прошептал он.

Нам не оставалось ничего другого, как ждать. В нашем положении необходимо было установить контакт с любым, кто двигался в нашем направлении. Но кто же пустился в путь в такую рань?

Через несколько минут на тропе показалась цепочка из десяти человек. Шествие возглавлял мужчина, вооруженный старым дробовиком. Добрый знак — видимо, у него был какой-то контакт с цивилизованным обществом. При виде белого человека он удивленно вскрикнул и, оправившись от неожиданности, поспешил ко мне навстречу.

— Я Руперт из Кайнанту, — представился он. — Привет вам! Мы движемся на юг.

Я, в свою очередь, назвал себя и, предложив ему сесть, принялся рассказывать о нашем положении, предусмотрительно опустив историю бегства из деревни То-юна и некоторые другие обстоятельства. Руперт заверил, что он сам лишь бедный торговец и раз в году отправляется по этой старой тропе, ведущей от центральных плоскогорий на севере к землям кукукуку на юге, чтобы торговать каури, солью и топорами.

— Я дам тебе четыре топора, если ты предоставишь нам человека, который проведет нас через реку Ламари к землям форе, — предложил я.

Но у Руперта топоров и без того хватало. Он предпочел деньги и потребовал с меня двести долларов. Проводнику же я должен заплатить дополнительно.

— Он будет тебе не только проводником, — пообещал Руперт. — Он также хороший переводчик с языка форе.

— Он проводит нас до Окапы?

— Нет, нам это не по пути. Но он выведет тебя на тропу, которая ведет прямо в Окапу.

Руперт так хорошо изъясняется на пиджин, что я понимаю почти все, что он говорит.

— Далеко ли отсюда до Ламари?

— Об этом скажу тебе, когда заплатишь.

Такой поворот дела мне не понравился, да и моим спутникам он был явно не по душе. Руперт, видимо, смекнул, что мы у него в руках. Понял ли он к тому же, что у нас нет оружия? Я выставил вперед радиопередатчик, и, хотя ему было неизвестно, работал ли он, торговец все же сообразил, что радиосвязи у нас не было. Иначе мне не понадобилась бы его помощь.

Итак, мы полностью отданы на его милость.

По лицу Руперта я пытаюсь угадать, что он за человек. За четверть века путешествий чуть ли не на всех континентах я убедился, что миссионер может выглядеть как грабитель, а грабитель быть похожим на миссионера. Руперт — высокий, толстый папуас с необычайно широкими ступнями — по ним сразу видно, что он привык путешествовать в горах. Всю его одежду составляют грязные шорты и широкополая шляпа. Следом за Рупертом идет его телохранитель или кто-то в этом роде, с ружьем наперевес. Внешний вид его мне ни о чем не говорит. Кто знает, что произойдет, если я достану из авиасумки бумажник с австралийскими долларами? А если я отойду в сторонку и постараюсь незаметно достать деньги, он, разумеется, сообразит: коль скоро нашлось двести долларов, значит, у нас есть еще. И если нас прикончить, то об этом никто не узнает ни в Окапе, ни в Меньямье. Пока спохватятся, пройдет немало времени. Потом выяснится, что мы пытались переправиться через реку Иагита или Ламари и, судя по следам, погибли во время переправы. Мне вдруг вспомнилось, что однажды в Меньямье я в шутку высказал мысль о том, что не худо бы попробовать дойти до Окапы через горы. Мне дружно отсоветовали, и к этому разговору мы больше не возвращались. Так что самолет, который будет послан на наши розыски, не скоро пролетит над этими местами.

Я решаюсь на хитрость.

— У меня нет при себе таких денег, — говорю я. — Но как только мы попадем в Окапу, мне смогут очень быстро перевести их по телеграфу.

Руперт разражается громким смехом.

— Конечно, у тебя есть двести долларов, туан, — заявляет он. — Ты, верно, думаешь, я не знаю, кто ты такой? В миссии Аванде меня как-то попросили посмотреть за тобой. Моя мать умерла от куру. Это было больше десяти лет назад, я был тогда еще мальчишкой, но я помню, что ты жил на миссионерской станции. Мне этого не забыть, потому что ты был первый белый, которого я увидел. И когда мальчишка, мать которого умирает от колдовства, видит белого человека, это производит на него впечатление. Я тогда только что пришел из нашей деревни в горах и, прежде чем увидел врача, медсестру и женщину-миссионера, встретил тебя с фотоаппаратом в руках. А теперь тебе трудно, но ты уверяешь, что нет денег. Ты врешь!

Усталым движением руки делаю знак, чтобы Руперт последовал за мной под навес.

— Да, я сказал неправду, — признаюсь я. — Но только потому, что я тебя не знаю и боюсь. Мы бежали от То-юна, который хотел нас задержать, потому что я отказался жениться на его дочери.

— Такой номер он пытался выкинуть и со мной, — говорит Руперт. — Но, как видишь, я жив.

— Не сомневаюсь, что он хотел меня убить. Он никого не боится, ведь он живет на неподконтрольной территории.

— Это я ее контролирую, — смеется Руперт. — С тобой там ничего бы не случилось. Можешь быть в этом уверен.

Я достаю бумажник и, отсчитав двести долларов, протягиваю их Руперту.

— Ты мне соврал, потому что я местный, канак? — спрашивает он, но в его тоне не чувствуется неприязни.

Я отвечаю, что поступил так просто потому, что не знал, кто он такой.

— А если бы ты повстречал здесь белого жулика, ему ты доверился бы?

После того как я признался в обмане, у меня не было причин скрывать от него правду, и на этот вопрос я отвечаю утвердительно. В ответ на мою откровенность Руперт возвращает мне сто долларов.

— Хватит и сотни! — говорит он и, поплевав на указательный палец правой руки, принимается пересчитывать деньги, после чего подзывает к себе Джеймса Монолка, молодого человека из племени форе:

— Ты и твои товарищи пойдете до Аванде. Джеймс будет вас сопровождать. Об оплате договаривайся с ним сам. Я не хочу встревать в это дело.

— Когда, по-твоему, мы сможем туда добраться?

— Скажу. Вам придется преодолеть три горных хребта и заросли. В них мы проложили дорогу, так же как и вы, я надеюсь, расчистили нам путь до Иагиты. В полдень через три дня вы перейдет через Ламари и вступите на землю форе. А на следующий день ты сможешь быть в Аванде.

Мы не сразу расстаемся с Рупертом. У него ко мне особое отношение — я для него не просто белый человек, но первый европеец, которого он увидел в своей жизни. А я, беседуя с ним, вспоминаю свое первое путешествие к племенам форе, чьих женщин поражает страшная болезнь — куру. С той поры утекло много воды, я многое повидал и научился многому не удивляться, но мне никогда не забыть жуткий обычай форе: они поедают бoльшую часть своих мертвецов, а хоронят лишь самых старых. Этот обычай, с которым невозможно покончить на протяжении жизни одного поколения, и сегодня не отличается от того, каким он был десять лет назад.

Против него оказались бессильными миссии и патрульные посты. А между тем, по мнению ученых, он может служить причиной распространения куру. В то утро, когда я беседовал с Рупертом, мать которого стала жертвой этого заболевания, я еще раз спросил себя: вправе ли мы судить других? С точки зрения цивилизованного человека, упомянутый обычай отвратителен. Но попробуем посмотреть на него глазами самих форе. Они рассматривают его как акт любви, совершаемый ими по отношению к умершим членам семьи. Многие старики, лежа на смертном одре, умоляют, чтобы тело их было съедено детьми и внуками, они, если можно так выразиться, завещают свое тело как наследство, выделяя каждому из живущих определенную часть. Молодых, погибших в бою или от внезапной болезни, хоронят на «кровавом поле».

Болезнь куру — до сих пор загадка для медицины. Течение ее несколько напоминает рассеянный склероз; поражает она только женщин племени форе во внутренних районах Новой Гвинеи. Больные умирают от жестоких судорог, которые чем-то похожи на неудержимые приступы смеха. Еще пару десятилетий назад цивилизованный мир не знал о существование племени форе. Как сообщалось в телеграмме агентства ЮПИ из Сиднея от 14 августа 1968 года, доктор Р.В. Хорнабрук на конгрессе медиков в Австралии утверждал, что «смерть от смеха» — заразная болезнь; инфекция передается с принятием в пищу местными жителями разлагающегося человеческого мозга.

Я не врач, и не мне судить о достоверности исследований доктора Хорнабрука. Но я путешествовал в этих краях и посещал сестру Марию Хорн, которая живет среди племени форе и пытается помочь тысячам женщин, заболевших этой болезнью и умирающих в страшных мучениях, веря, что на них ниспослано колдовство. Когда я впервые встретился с Марией Хорн, пост Аванде существовал всего три года. Здесь, в зеленой долине среди гор, собирали больных куру из близких и дальних мест, пытаясь облегчить их страдания перед смертью. Марию Хорн называют «белой мери из Аванде», и работа ее — тяжелейший повседневный труд. Неделю за неделей странствует она по дальним деревням и джунглям в поисках осиротевших детей, которые погибли бы от голода, не возьми она их с собой в Аванде. Когда идут непрерывные дожди, она вынуждена шагать по колено в грязи, а во время засухи лицо ее опаляет беспощадное солнце. Ее постоянно мучают паразиты, трясет малярия, она страдает от голода и жажды во время своих изнурительных походов по землям племени форе. Но не было такого случая, чтобы ее труд пропал даром. Где-нибудь в зарослях она находит умирающую мать в окружении ребятишек. Помочь больной Мария бессильна, но она остается с ней до тех пор, пока не наступит смерть, хоронит умершую и забирает с собой детей. А в другом месте она удерживает мужчин от набега на соседнюю деревню, потому что тамошний колдун, по их убеждению, наслал на их женщин болезнь куру. Сестра Мария колет больных пенициллином и заставляет их принимать другие лекарства, ставит клизмы, собирая при этом вокруг испуганной больной жителей нескольких деревень. Она перевязывает раны, ухаживает за больными и умирающими... Словом, она врач, медицинская сестра, детская няня, миссионер и учительница домоводства одновременно.

Во время нашей беседы Мария Хорн говорит:

Я по-прежнему безуспешно борюсь с бессмысленным страхом людей перед колдовством. Мне вряд ли удалось обратить в истинное христианство хотя бы одного жителя здешних мест, несмотря на то что многие называют себя христианами. Как-то раз, когда скончалась одна из наших больных в Аванде, ко мне пришли ее муж и брат с просьбой выдать им тело умершей. Вот уже много месяцев, как они сами называли себя христианами, и я столько времени убеждала их, что куру — это наследственная болезнь и не имеет ничего общего с колдовством и магией. «Мы не будем есть ее труп, — заверил меня муж покойной, — мы хотим только устроить маленькие поминки в деревне, а потом принесем тело назад и похороним его здесь, в Аванде». Я поверила ему, но все же решила пойти в деревню, когда начались поминки. Мертвую женщину посадили, прислонив к стене мужского дома. В руки ей вложили веревку, и все жители деревни, распевая псалмы, подходили и дергали за эту веревку. На мой вопрос, зачем они это делают, лулуай (вождь) ответил: «Мы дружим с христианским богом. Если женщина выделит мочу, когда кто-то дернет за веревку, бог укажет нам на колдуна».

Мария Хорн была одной из первых, кто услышал о племени форе и о страшной болезни, поражавшей его женщин. Бросив все, она решила отправиться в эти глухие места, чтобы прийти на помощь. Об этой первой экспедиции Мария Хорн и рассказала мне.

В конце сороковых годов до поселков, расположенных вдоль побережья Новой Гвинеи, дошли удивительные рассказы о племени, живущем в горных внутренних районах острова. Патрульный офицер Скиннер, находясь в трех днях пути от полицейского участка Кайнанту, наткнулся на укрепленные деревни. По словам жителей, они принадлежали племени форе, о котором представители властей до того времени никогда не слышали. Жители казались очень напуганными, но не потому, что увидели белого человека и вооруженных солдат-папуасов, а потому, что, как они утверждали, их женщин околдовали и теперь им суждено умереть.

Переводчику Скиннера нелегко было объясниться с этими людьми — никто из них, естественно, не говорил на пиджин, но Скиннер все же с огромным трудом сумел понять следующее: они уехали из своих деревень, расположенных в горах южнее этих мест, так как местный колдун приобрел слишком большую власть и мог теперь наказать любую женщину смертью. Они показали на трех скрюченных женщин в одной из хижин. В первый момент Скиннер принял их за больных полиомиелитом; женщины были частично парализованы и не могли разогнуться. Ползая вокруг костра, они дрожали всем телом, словно очень замерзли. Офицер был несведущ в медицине, но даже он , наблюдая за несчастными, понял, что это не полиомиелит: лицевые мышцы у них так дергались, что казалось, будто бедняги смеются; то и дело они издавали звуки, отдаленно напоминающие хохот. Три дня спустя все они умерли в страшных мучениях. Местные жители называли болезнь «куру», что, по словам переводчика, означало «смерть от смеха».

Как только я услышала о страданиях этих людей, — продолжала Мария Хорн, — я сразу же решила отправиться в те места, чтобы оказать им посильную помощь. Рассказывать о том, как мне удалось снарядить экспедицию, было бы слишком утомительно, достаточно сказать, что четыре месяца спустя я вместе с четырнадцатью проводниками, полицейским сержантом и переводчикам тронулась в путь из поселка Кайнанту на юг, где жило незнакомое племя форе.

Следует ли удивляться тому, с каким волнением я ждала предстоящей встречи? Когда мы останавливались на ночлег, мне не спалось, и, как только вставало солнце, разгоняя ночной туман, и птицы начинали свой концерт, я выползала из-под защитной паутины противомоскитной сетки, чтобы приветствовать наступление нового дня. Из густых зарослей папоротника клубами вырывался туман, обнажая контуры реки, текущей со склонов далеких гор. Стоило сделать пару шагов в сторону, и я оказывалась на земле, на которую прежде не ступала нога белого человека. И где-то там, в неведомых долинах, в горах, живет племя, которое лишь несколько месяцев назад впервые увидело белого человека.

Новая Гвинея. Всю свою жизнь я провела в этой стране. Родилась я на Земле кайзера Вильгельма — так в дни немецкого господства называлась нынешняя Территория Новая Гвинея — и была свидетельницей всех происходящих тут в последние десятилетия перемен. Как сестру милосердия меня посылали то в одно, то в другое племя, еще совсем незнакомое с современной цивилизацией. После окончания второй мировой войны в Австралию прибыло около двух миллионов переселенцев из Европы. Тогда же на Новой Гвинее было обнаружено много ранее неизвестных племен, которые совершенно неожиданно для себя попали в новый мир — из каменного века в эпоху атома.

Оказалось, что жители острова говорят более чем на пятистах языках, отличных друг от друга так же, как, например, немецкий от турецкого. В пределах одного племени женщины и мужчины говорили на разных языках. Были племена, где существовали слова-табу, произносить которые имели право только взрослые воины, любого другого ждала за это смерть. В одном племени единственной одеждой мужчин был огромный, чуть ли не метровый футляр, который они надевали на пенис, а в соседнем племени женщины намазывали ягодицы толстым слоем жира. В одном племени и мужчины и женщины в торжественных случаях мазали себя смесью глины, пепла и свиного жира, в то время как их соседи протыкали себе ноздри перьями райских птиц и украшали кожу татуировкой. Некоторые племена свинью почитали за священное животное, другие ее презирали как нечистую силу. Тут поклонялись солнцу и луне, а по соседству детей и молодых женщин приносили в жертву духам деревьев, и крысу почитали как самое высокое божество. В иных местах убивали мужчину, в которого вселился злой дух, и тут же съедали внутренности, дабы ублажить его душу...

На пятый день после того, как мы покинули Кайнанту, к вечеру, я занялась подсчетом кассы, а проводники — устройством лагеря. Каждый день перед заходом солнца я обычно выплачивала им дневной заработок — по три коробки спичек на человека. Прямо передо мной в высокую траву убегала тропа. Вдали, за синеющими на горизонте горами, лежали земли племени кукукуку, а внизу, в долине, можно было различить первые жилища форе. Была одна из тех чудесных минут, когда все кругом дышало миром и покоем. Трудности дневного перехода остались позади, я мечтала поскорее закончить раздачу спичек, чтобы освежиться в реке, протекавшей под нами, и полакомиться рисом с бобами, который готовил мой превосходный повар Камайя из племени чимбу, заглушая своим пением шум пыхтевшего примуса.

Мои размышления прервал неожиданно появившийся Камайя.

«Одна семья канаков хочет поприветствовать тебя и Бонти (полицейского сержанта), — стряхивая с губ рисинки, произнес он на пиджине. — Вместе с ними находятся их мери. Я позволил им всем прийти прямо в лагерь».

Словом «мери», как мы помним, называют тут женщину-островитянку, и все на Новой Гвинее знают, что, если присутствуют мери, у мужчин самые мирные намерения.

«Что им надо, Камайя? — спросил сержант Бонти.

— Они просят, чтобы одному из них позволили поздороваться с вами, только это один из тихих...»

Бонти взглянул на меня, как бы вопрошая: «Сестра Мария, вы поняли, что он имел в виду, когда сказал, что с ними находится „один из тихих »“? Это покойник».

Да, конечно, я сразу поняла. Местные жители уверены, что мертвые по-прежнему могут наблюдать за всем происходящим вокруг, пока существуют их мумии. Именно по этой причине жители деревни прячут в своих хижинах прокопченные тела усопших родичей. Они убеждены, что умершие старики радуются играм внуков и правнуков и слышат все, о чем говорится в кругу семьи... Иногда мужчины и женщины берут с собой мумии, если хотят показать им что-то необычное. Сейчас они, верно, сочли, что мертвец захочет посмотреть на такую диковину, как белая мери.

Бонти не сомневался, что жителям деревни будет приятно видеть меня свежей и умытой, и он сказал:

«Мисси-систа (искаженное „сестра-монахиня“), надень свое платье, это так обрадует тихого!»

Я удивленно посмотрела на него. Он что, шутит? Нет, судя по его виду, Бонти совершенно серьезен. Все объясняется просто. Хотя сержант и может стрелять из ружья, не раз слушал радио и бывал на борту самолета, его детство и молодость прошли в такой же глухой деревушке, как и та, откуда прибыла делегация, и он хорошо помнит обычаи предков. Я поспешила к реке, скинула рубашку и брюки, так хорошо защищавшие меня от москитов, и надела форму медицинской сестры, после чего вернулась к Бонти и Камайе.

Делегация вышла на полянку перед нашим лагерем. Мужчины несли носилки из плетеного бамбука, на которых лежала сморщенная мумия старика. Они остановились метрах в двух от нас. Три женщины осторожно приподняли голову мертвеца, обращая его лицо к нам. Они делали это с такой любовью и почтением, что я невольно прониклась симпатией к этим бесхитростным людям. В том, что они совершали, не было ничего отталкивающего, напротив, их чувство благоговения на какой-то миг передалось и мне. Женщины дали мертвецу хорошенько на меня насмотреться, а я украдкой поглядывала на Бонти, не зная, как мне следует держаться: быть серьезной или изобразить на губах приветливую улыбку. Бонти выбрал последнее. Он обратился к мертвецу на пиджин, пожелав ему доброго вечера, а затем произнес несколько приветливых слов в адрес сопровождавших его членов семьи. Камайя перевел приветствие на язык чимбу. Мне было очень интересно узнать, поймут ли они этот язык. Хотя племена чимбу и соседствуют с форе, насколько мне приходилось слышать, между их языками нет ничего общего. Однако нам повезло: оказалось, что одна из молодых женщин, судя по всему внучка покойного, была выкрадена мужчинами чимбу и провела в этом племени несколько лет, прежде чем ей удалось бежать. Она и помогла нам с переводом, но, признаться, то, о чем она говорила, меня немало озадачило: «Возвращайся скорее, белая мери! На расстоянии дня пути отсюда живет колдун Ийога, он насылает на всех женщин болезнь куру. За последние несколько огородов он убил много-много женщин! Возвращайся обратно!»

Тогда я еще не знала, что форе исчисляют время тем сроком, который необходим, чтобы вырастить батат. Огород — это примерно три-четыре месяца. Тогда же я решила, что Камайя перевел неверно либо я его не поняла. Я попросила женщину рассказать мне, что такое куру, но она решительно отказалась, заявив, что говорит от имени «тихого», а он просит, чтобы я повернула назад. Иначе меня ждет страшная смерть. Я пыталась объяснить этой женщине, что направляюсь в ее страну как раз затем, чтобы помочь ей и ее народу побороть болезнь. Но она не хотела меня слушать. Вскоре делегация ушла. На опушке леса, обернувшись в мою сторону, женщина снова крикнула:

«Белая мери, мы не хотим, чтобы ты умерла. Против власти колдуна ты ничего те сможешь сделать. Вернись, пока не поздно!»

Когда мы остались одни, я обратилась к Бонти и Камайе:

«Я не хочу подвергать вас опасности. У нас только одно ружье, и, если форе нападут, у нас мало шансов остаться в живых. Поэтому решайте, следует ли нам идти дальше или возвращаться. Как вы слышали, колдун Лоту собирается убить меня одну, вам же он, видимо, зла причинять не собирается».

«Правда, та женщина сказала, что Лоту посылает болезнь только на женщин, — сказал Камайя. — Только женщины умирают от „болезни смеха“».

«Ты в этом уверен? Быть может, ты не так ее понял?»

Камайя обиделся.

«Мисси-систа, она говорила на языке чимбу так же хорошо, как и я. Только у женщин бывает куру. Вот почему ни Бонти, ни я не собираемся поворачивать обратно».

В тот вечер я заварила побольше крепкого чая и пила кружку за кружкой, лежа в гамаке и размышляя о загадочной болезни куру. Мне, разумеется, не раз приходилось сталкиваться с колдунами и убеждаться в их огромной власти над людьми. Многие из них обладали такой силой, что могли приказать человеку умереть. А некоторые даже уточняли: «Ты умрешь до следующего полнолуния». И, как правило, так оно и случалось. Но на сей раз речь шла совсем о другом — о неизвестной болезни у неизвестного племени.

Я долго лежала без сна. Около полуночи возле гамака послышался какой-то зловещий смех. Я не считаю себя трусихой, но в этом смехе в такой час и в таком диком уголке было что-то нереальное. Он звучал неестественно, будто его выдавили из человека, которому совсем не до веселья. Я зажгла карманный фонарик и осмотрелась. Под одним из деревьев недалеко от гамака я увидела женщину средних лет, которая ползла в мою сторону на четвереньках, не сводя с меня печальных глаз. Черты ее лица были искажены, все тело тряслось как в лихорадке. В глазах отражались боль и страх, а изо рта вырывались всхлипывания, похожие на смех.

Я быстро вскочила и бросилась к ней с кружкой чаю в руках. Поднеся кружку к губам, я пыталась заставить ее отпить немного жидкости, но вскоре поняла, что женщина не может сесть. Судя по всему, у нее была последняя стадия болезни и часы ее сочтены. Будучи не в состоянии с ней объясниться, я поспешила разбудить Камайю и всех остальных в нашем лагере, но несчастная женщина говорила только на языке форе. Я просидела с ней всю ночь. В полдень она прислонила голову к дереву, и вновь ее тело сотрясла дрожь, а изо рта вырывался судорожный смех. С каждой минутой он звучал все громче и выше, а женщина дергалась все сильнее. Вскоре смех перешел в хрип, и она скончалась.

Я приказала своим проводникам похоронить ее. Пока они копали могилу, появилась женщина, с которой мы встречались накануне и которая говорила на языке чимбу. На сей раз она пришла в сопровождении шести мужчин, вооруженных копьями и вымазанных золой, у одного из них, видимо вождя, на голове было украшение из перьев райской птицы. Правую руку он держал прижатой к виску: по-видимому, он страдал от боли. Через переводчицу он сказал, что зовут его То и что он муж умершей женщины. Камайя перевел:

«Он говорит, чтобы мы ее не хоронили. Они хотят забрать тело, съесть мозг умершей и тем самым оказать ей уважение».

То показался мне приветливым человеком, и у меня не было никаких оснований противиться соблюдению похоронных обычаев племени. Я распорядилась отдать тело покойной и спросила, не могу ли быть полезной чем-нибудь. Теперь я более не сомневалась: убеждать их, что куру — это болезнь, не имеющая ничего общего с колдовством, бесполезно. Поэтому я попросила перевести следующее: в страну племени форе меня послал могущественный белый колдун, желая унять всех злых колдунов в их племени, которые насылали на женщин болезнь куру. Однако сказать так недостаточно, свои слова надо чем-то доказать. Но чем? У нас был при себе живой провиант — четыре живых поросенка. В доказательство моего могущества одного из них выпустили, и я лично пристрелила его из ружья Бонти.

Это произвело на людей форе известное впечатление, но тут я вспомнила, что патрульный офицер Скиннер уже демонстрировал таким путем силу оружия белого человека. И тогда я подумала: кажется, у вождя болит зуб.

— Власть моя настолько велика, что я могу удалить твой больной зуб так, что тебе не будет больно, — сказала я, обращаясь к То.

Начались длительные переговоры, но зубная боль, видимо, была так сильна, что в конце концов То отбросил все сомнения и позволил сделать обезболивающий укол в воспаленную десну. Минут через двадцать я вытащила больной зуб и с торжествующим видом протянула его вождю.

Эта операция открыла мне доступ в мир племени форе. С помощью То меня изо дня в день вводили все глубже в это незнакомое общество. С каждым новым днем пути я приближалась к великому колдуну Ийоге, человеку, который взял на себя смелость распоряжаться жизнью людей и насылать на них смерть. Он, видимо, прослышал о моем приближении к его деревне — оттуда то и дело поступали предупреждения, чтобы я наконец остановилась.

Первая деревня на моем пути называлась Касогу. На поляне за частоколом То разделал тело покойной жены и на глазах у всех съел низ живота.

Возможно, мой рассказ покажется неэстетичным, но в нем нет ни капли вымысла. Все это я наблюдала собственными глазами, так как мне разрешалось свободно расхаживать по деревне. Я могла без каких-либо помех, пользуясь переводчикам, обращаться к жителям деревни во время их трудовых занятий, сидеть у очага, заходить в хижины, в том числе и в ту, где женщины племени форе скрываются во время менструаций. Я могла пригласить их к себе в лагерь, показать, как пользоваться карандашом, как зажигается карманный фонарь, давала им посмотреться в зеркало. Но как далеки были мы друг от друга! Наш образ жизни разделяли тысячелетия. Не буду касаться обычаев, связанных с употреблением в пищу человеческого мяса, ограничусь самыми простыми примерами. Младший брат наследует жен старшего брата. Братья и сестры не должны смотреть друг на друга и разговаривать между собой. Мужчина имеет право вступать в интимные отношения с женой друга, причем муж должен присутствовать при этом акте. Существует обычай глотать куски тростника, чтобы вызвать рвоту и тем самым «очистить внутренности» от пищи, приготовленной беременной женщиной или женщиной, у которой начались месячные. Женщину, которая увидит играющего на бамбуковой флейте мужчину, ждет смерть.

Мало кто из живущих на Земле народов боится смерти меньше, чем форе, зато они очень страшатся позорной смерти от куру, когда нечистая сила пожирает больного изнутри. В ту пору я еще не знала, что на долю этой болезни приходится половина всех смертных случаев среди женщин в здешних краях. Но надо было быть слепой, чтобы не увидеть, как опасались женщины, девушки и девочки заболеть болезнью куру. По утрам, выбираясь из хижин, чтобы заняться работой на полях, женщины некоторое время стоят неподвижно, выпрямившись во весь рост и свесив руки плетью. Стоит им почувствовать малейшую дрожь в теле, как их охватывает страх: не вселилась ли в них нечиста сила? Внимательно приглядываясь друг другу, они стараются выискать жертву куру, успокаивая себя тем, что если злая сила уже вселилась в какую-нибудь женщину, то она не сразу поразит другую.

Я имела возможность наблюдать все стадии болезни. Первые признаки обычно проявляются в незначительных нарушениях координации движений. Стоит больной взять в руку какой-нибудь предмет, как пальцы ее начинают слегка дрожать и ей не сразу удается унять дрожь. Нередко она и сама этого не замечает, зато другие не упускают случая поведать об этом не только самой несчастной, но и всей деревне. Из-за постоянного страха перед болезнью у женщин племени форе выработалась привычка брать предметы одной рукой, а другой придерживать сверху. Такая нехитрая манипуляция позволяла им в какой-то степени сдерживать судорожное подергивание мышц, которое приводило к повышенной нервозности, доходящей до истерики. По той же причине женщины не осмеливаются громко смеяться, ограничиваясь только улыбкой.

В своих наблюдениях за жизнью племен я столкнулся с такими понятиями категорий добра и зла, которые столь разительно отличаются от наших, что я попросту не приложу ума, как можно помочь этим людям и приобщить их к современному миру. На эти мысли меня натолкнули их отношение к тем, кого поразила болезнь куру, их страх перед колдовством и всем, что связано с этим.

Осталось ли подобное отношение таким же, как и десять лет назад, когда я впервые попал на землю племени форе? По мнению Руперта, никаких изменений здесь не произошло, но, так ли это в действительности, я смогу судить лишь сам, когда вторично попаду в племя. Итак, в распоряжении миссионеров, врачей и администрации было десять лет. Есть ли какие-нибудь сдвиги? В прошлый раз мне довелось попасть в деревню, которую сами жители нарекли «деревней обреченных на смерть женщин». Помню, что прибыл я туда к вечеру. Вершины гор были озарены бледно-розовым отблеском заката, в ясном воздухе вверх устремлялись клубы дыма от костров. Маленькие хижины купались в свете вечернего солнца, все, казалось, дышало миром и покоем. Стоило нам приблизиться к хижинам, как с десяток поросят врассыпную бросились в заросли. Навстречу нам устремились пятеро ребятишек, протягивая подарок — веточку эвкалипта с жирной зеленой гусеницей. Я великодушно отдал ее мальчишке постарше других, и он с радостью засунул ее в рот.

Помимо детворы и двух женщин в деревеньке оставалось всего пятеро мужчин, остальные женщины, как об этом я узнал со слов переводчика, заколдованы. Двенадцать из них поражены болезнью куру. Кто к этому времени успел умереть, а кто добровольно ушел в лес — ждать, пока смерть принесет избавление от ужасных страданий. Они ушли из деревни, пока еще могли кое-как передвигаться, опираясь на палки, в сопровождении мужчин. Но мужчины знали, что женщинам суждено умереть, помочь им они были бессильны, а потому большинство из них ушли из деревни в другие места. Там они построили новые хижины, а возможно, и обзавелись новыми женами. Ведь, как они полагали, небезопасно жить с женщиной, в которую вселилась нечистая сила.

Все в племени знают, откуда пришла к женщинам эта напасть. Порчу на них напустил старый Ийога. Он и четверо его сыновей продолжают жить в деревне. Прикончить старика ни у кого не хватает мужества. Они жаловались белому киапу из проходившего по тропе патруля, но тот не пожелал задержать Ийогу. Белые люди такие странные: не верят в колдовство, вероятно, потому, что сами в родстве с богами и им не страшны злые духи; но в то же время полицейский офицер из Окапы запретил убивать старого поганого колдуна и предупредил, что, если кто попытается это сделать, его закуют в цепи и отправят в Кайнанту. Он предложил отыскать больных женщин и доставить их в пункт для заболевших куру при миссии в Аванде. Но они не пожелали об этом слышать. Больные должны умереть, чтобы вместе с ними умерла болезнь.

Я встречал Ийогу во время своего первого путешествия на землю племени форе. Когда в сопровождении переводчика я пришел на деревенскую площадь, он сидел перед очагом. Я поздоровался с ним, но он не проронил ни слова в ответ, его мрачное лицо было бесстрастно. Помнится, я тогда подумал, что так же, должно быть, выглядел колдун и в наших местах в давно минувшие времена. Присев рядом, я подал знак переводчику, чтобы тот сел между нами. Переводчик не принадлежал к племени форе, однако он все же, видимо, побаивался Ийогу, и мне не сразу удалось уговорить его занять указанное место. Старик, казалось, не обратил внимания на эту сцену — судя по всему, он привык, что люди его боятся.

Я попытался задобрить его подарком и предложил сигарету. Он соблаговолил взять ее у меня и молча стал следить за тем, как я зажигаю свою сигарету. Когда же я, чиркнув спичкой, протянул пламя к его сигарете, он не выказал страха и принялся спокойно втягивать дым. Некоторое время мы курили в полном молчании. Стемнело. Где-то захрюкал поросенок.

Выкурив сигарету, Ийога протянул руку за новой. Добрый знак. Надо полагать, скоро завяжется беседа. Но пока слышалось только гудение безжалостных москитов. Старик по-прежнему молчал. Тогда я не спеша принялся переодеваться — снял шорты, надел брюки, не переставая дымить, чтобы отогнать москитов. Вдруг Ийога встрепенулся. Заметив, что под брюками на мне трусы, он изобразил на своем морщинистом лице подобие улыбки и, обернувшись к переводчику, что-то ему сказал.

— О чем спрашивает старик? — поинтересовался я.

— Он хочет знать, собираешься ли ты воевать.

— Воевать? Как это понять?

Переводчик разъяснил, что форе, отправляясь в военный поход, надевают под набедренную повязку нечто вроде лубяных трусов, которые представляют собой своеобразные доспехи. Старика Ийогу немало позабавило, что белый киап путешествует в «военных штанах».

Лед был сломан, между нами завязалась беседа, правда вначале довольно робкая. Но вскоре мы освоились и даже почувствовали взаимную симпатию. Как оказалось, Ийога вовсе не колдун. Он старый, уставший от жизни человек с «трясущейся кожей» (по его собственному признанию), ему очень больно, что в его деревню пришла болезнь. Однако он тут ни при чем, это один человек в соседнем селении навлек на женщин куру. Вот если его убить, то больные быстро поправятся. Ийога добавил, что жен своих сыновей он никуда не отправил, две из них так и живут в хижине. Никто из них не верит, будто он наслал порчу. Когда-нибудь сыновья пойдут и убьют того злого человека, продолжал Ийога. Возможно, полицейский офицер их за это закует в цепи и отправит на принудительные работы, только они все равно сделают это ради отца.

— Ну, а где твоя жена, Ийога?

— Она умерла от куру. Она умерла первой. А потом заболели две дочери. С тех пор прошел почти целый огород. Так что теперь они, верно, тоже умерли... или вот-вот умрут.

— А ты не думаешь, что было бы лучше, если бы ты пошел вместе с больными в Аванде?

— Что может сделать добрая белая мери? Там бы они тоже умерли. Ведь куру — это колдовство, а против колдовства человек бессилен.

Ийога прав: белая мери, медицинская сестра в миссии, немка по национальности, не в состоянии была исцелить больных женщин, но об оставшихся детях-сиротах она, во всяком случае, могла бы позаботиться. А так они скорее всего погибнут в джунглях, куда их увели умирающие матери.

— Женщины обречены на смерть, и никто не может их спасти, — повторяет старик. — Никто, кроме колдуна из соседнего селения.

— Ты с ним об этом говорил?

— С ним разговаривали мои сыновья... но он, конечно, отказывается.

— Почему же его гнев обрушился именно на твою деревню?

— Между нашими людьми шла война из-за нескольких поросят. Поросята достались нам, в отместку он заколдовал наших женщин.

Выжать из Ййоги что-нибудь еще мне не удалось, но я понял, что он был человеком, который умел смотреть в будущее. Было время, когда он обладал неограниченной властью, мог выгнать любого жителя из деревни и даже принудить к самоубийству. Его приказы безропотно исполнялись. Перед тем как вернуться в привычный для меня мир, я спросил старика: как он думает, вернусь ли я снова на землю форе (в те годы у меня на этот счет не было каких-либо планов)?

— Все белые люди быстро уезжают отсюда прочь — помолчав, ответил он. Но пройдет немало лет, и ты вернешься обратно. Ты приедешь с юга, перейдешь через реку Ламари.

— Но это же земля племени кукукуку... оттуда никто не приходит живым! — возразил я.

— Тебе помогут. Ты доберешься до нашей земли — были его последние слова.

Я записал его предсказание в дневник. Прошло десять лет, и вот, похоже, оно и впрямь сбывается Я спрашиваю Руперта: как он полагает, в самом ли деле среди форе, одного из самых страшных племен на Земле, водятся колдуны?

Руперт всю свою жизнь провел в стране форе. Сам он деревенский паренек, сделавший карьеру благодаря миссии в Аванде. Вот его рассказ:

— Когда я родился, нога белого человека еще ни разу не ступала в мою деревню. Мы только знали, что такие люди существуют; мой дядя как-то повстречал одного из них между Кайнанту и Окапой, когда шел за солью и раковинами. После того как мать заболела куру, отец оставил ее и велел вместе с детьми отправляться в лес. Мы бродили по горам, нам нечего было есть. Сначала мать собиралась убить двух моих младших сестер, она не верила, что они выживут. Но я слышал о белой женщине, которая пыталась помочь заболевшим куру, жившим недалеко от деревни Аванде. Мать же считала, что болезнь на нее навлек колдун из соседней деревни и никто из белых мери ей не поможет, она обречена.

Я не хотел этому верить. Говорили, будто белые мужчины и женщины могут делать все: приручать больших птиц, на которых они летают по воздуху; а когда кто-нибудь сильно заболеет, ему втыкают в руку острую соломинку — и через несколько дней этот человек здоров. Колдуны пытались убить их, но им это не удалось. Почему же белая мери в Аванде не сможет снять с матери болезнь?

Я побежал в Аванде, чтобы разыскать белую мери и рассказать ей про мать и сестер. Но когда я вышел к склону, который спускался к миссии, передо мной появился белый человек с черным ящиком в руках. Он направил ящик прямо на меня, и я с криком бросился обратно в лес. Я подумал, что от хочет меня убить этим ящиком.

Я затаился в кустах и стал следить за белым человеком. Скоро я понял, что его черный ящик не опасен. Когда я осмелился выйти из укрытия, он раздавал подарки ребятишкам, которые окружили его со всех сторон. Мне показалось, что он снимает белые листочки с каких-то незнакомых фруктов, но позднее я понял, что этот человек разворачивал леденцы, прежде чем протянуть их детям.

Этим белым человеком был ты. Тогда у тебя не было бороды, и, хотя теперь ты стал гораздо старше, я сразу тебя узнал. Первого белого человека, которого встречаешь в жизни, не так легко забыть.

Ты повел меня к сестре Марии Хорн, и мы вместе отправились в лес за моей матерью и сестрами. Мы их нашли, но оказалось, что к тому времени мать убила обеих дочерей. Она пошла вместе с нами в Аванде; там никто не сумел ее спасти, и через три месяца она умерла от болезни куру. Я остался у сестры Марии Хорн, она научила меня читать и писать.

* * *

Я прекрасно помню события, о которых рассказал Руперт.

Когда на следующий день, с трудом переправившись через реку Ламари, мы достигли первых деревень форе, я сразу обратил внимание на то, как мало здесь все изменилось за минувшие десять лет. Одна из деревень, Камира, показалась мне покинутой жителями. Однако в углу мужской хижины я увидел около десятка стариков. Они сидели с безучастным видом, полузакрыв глава, а вокруг них бегали свиньи. Двое стариков искали друг у друга насекомых и прекратили свое занятие лишь после того, как переводчик спросил их, куда девались остальные жители деревни.

— Люди из Пуросы заразили наших женщин болезнью куру. Мы прогнали их в лес вместе с детьми.

— А где молодые мужчины?

— Они глотают тростник, чтобы очиститься... Быть может, колдовская сила их не поразит.

Мы нашли подростков и молодых мужчин недалеко от деревни за удивительным ритуалом, свидетелем которого не может быть женщина. Они были заняты тем, что вставляли в рот длинные, сантиметров в тридцать, тростниковые трубки (предварительно удалив сердцевину) и старались протолкнуть их поглубже, после чего медленно вынимали обратно. Это вызывало несколько сильных приступов рвоты. Не обращая на нас внимания, они продолжали заниматься своим делом. Я попросил переводчика сказать, что мы не желаем им ничего дурного и вполне разделяем их чувства. Как уже не раз упоминалось, люди племени форе не боятся смерти, по страшатся смерти от куру. И хотя болезнь поражает преимущественно женщин и девочек, случается, что заболевают и молодые мужчины. В надежде избежать этой участи они, как я уже говорил, стараются очистить желудок с помощью тростника, веря, что в таком случае они не подвергнутся колдовству.

Чтобы причинить человеку зло и заразить его болезнью куру, следует — так считается в этом племени — заполучить что-то принадлежащее этому человеку. Форе верят, что, наслав на врага болезнь, они его тем самым уничтожат. Поэтому они занимаются магией, стремясь нанести врагу урон. Съев батат или банан, женщина обязана спрятать кожуру, чтобы она не попала в руки возможного врага — как полагают, этого достаточно для колдуна. Он завернет кожуру в листья или кору, перевяжет тонкими лианами и опустит в болото, после чего каждый день станет приходить к своему тайнику, вынимать пакет и трясти его до тех пор, пока, намеченная им жертва не начнет дергаться от куру. После этого кожуру оставят в болоте, и, когда она окончательно сгниет, считается, что и больная умрет.

Вот почему женщины племени форе тщательно следят за тем, чтобы предметы, которых они касаются, не попали в руки колдуна. От этого их повседневная жизнь усложняется: форе верят, что только огонь способен избавить людей от злой напасти, и повсюду, где бы мы ни путешествовали на их землях, нам в глаза бросались небольшие костры в деревнях. Их разводят после каждой трапезы, уничтожая остатки пищи. Делая из лубяных полосок новую юбку, женщина непременно должна сжечь старую, пепел же следует закопать. Подрезая волосы бамбуковым ножом, они тщательно собирают пряди и сжигают, чтобы они не стали предметом опасной магии.

За те десять лет, что миновали с тех пор, как я впервые познакомился с племенем форе, немало воды утекло, и много всякого произошло в мире, но так никто и не смог мне сказать, какова же причина возникновения таинственной болезни куру. Передается ли она по наследству, или это вирусное заболевание, связанное с тем, что дети едят мозг покойных родителей? Но в таком случае почему болезнь поражает преимущественно женщин? К тому же обычай этот древний, а болезнь, как утверждают, начала распространяться среди этого племени всего каких-нибудь 35–45 лет назад. И чем объяснить ее распространение? Ведь если куру будет и дальше уничтожать женщин, это означает конец племени форе. Увы, на эти и другие вопросы я пока ответить не могу. Странно, однако, что за все это время болезнь поразила одно-единственное племя в мире.

В одно прекрасное утро мы подходим к горной цепи южнее патрульного поста Окапа. Бурная речка, мирные домики и хижины чуть поодаль, посреди волнистого ковра из травы кунай, окутанные влажной дымкой джунгли и далекие горы — таким мне запомнилось это место в то тихое, чудесное утро. А за домами в зеленой траве виднеется коричневая полоска — это грунтовая дорога, ведущая в Кайнанту и Гороку. Мое путешествие по Новой Гвинее подошло к концу.

[1] Карго-культы — особые синкретические формы религиозных верований, распространившиеся на Новой Гвинее и в Меланезии в колониальную эпоху.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования