В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Соловьев В.Философские начала цельного знания
Владимир Сергеевич СОЛОВЬЕВ (1853 - 1900) - выдающийся русский религиозный философ, поэт, публицист и критик. Свое философское мировоззрение Соловьев изложил в трактате "Философские начала цельного знания", который может считаться по нынешним определениям наилучшим образцом философской классики, как учение о сущем, бытии и идее.

Полезный совет

На странице "Библиография" Вы можете сформировать библиографический список. Очень удобная вещь!

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторФальк-Рённе А.
НазваниеПутешествие в каменный век. Среди племен Новой Гвинеи
Год издания1986
РазделКниги
Рейтинг0.11 из 10.00
Zip архивскачать (754 Кб)
  Поиск по произведению

Глава шестая

Миссионеры уничтожают фетиши. — Племена яли и их земли. — Миссии в неподконтрольных районах. — Иейкварагу и Бинггуок. — Священник Стэн Дейл спасается бегством. Возвращение Дейла в «Долину теней». — Нападение на миссию Корупун. — Стэн Дейл и Фил Мастерс убиты и съедены. — Рассказ Йему. Индонезийская экспедиция. Авария самолета на земле хелуков

Стэн Дейл и Фил Мастерс — так звали двух священников, поставивших перед собой задачу установить контакт с племенами, убедить их покончить с фетишами и склонить к новой жизни. Они отнюдь не стремились сделать из них приверженцев деяний апостола Павла или толкователей сущности святого духа. Их целью было избавить людей от постоянного страха; убедить мужчин, что женщина такой же человек, а потому не следует к ней относиться как к существу низкому и ценить ниже свиней; втолковать, что болезни лечат не поеданием врагов, а лекарствами и личной гигиеной, а также и то, что воины не лишатся поддержки духов своих предков, если будут относиться к слабым и беззащитным как к людям, а не как к бессловесным животным. В сопровождении жен и детей эти священники, невооруженные и беззащитные, ездили в отдаленные районы, чтобы внушить людям каменного века заповеди любви к ближнему . Их обоих постигла страшная участь: они были убиты и съедены каннибалами.

К востоку от реки Хелук, впадающей в реку Балием, живут племена яли, их земля, как уже было сказано, носит название Ялемо. В 1966 году австралиец Стэнли (Стэн) Дейл с женой Патрицией (Пэт) и пятью детьми жил на примитивной миссионерской станции Ниниа. Их дом, скорее хижина, стоял в долине на высоте свыше 2300 метров над рекой Хелук. В доме была всего одна комната, в которой был стол с переносным приемопередатчиком. Неподалеку тянулась 350 метровая полоса для посадки небольшой «моли». Но самолеты здесь приземлялись редко: окрестные горы почти всегда были окутаны туманом, и проходили месяцы, прежде чем из Вамены прилетала маленькая «Сесна», хотя расстояние не превышало и часу лета.

Обычно самолет направлялся дальше, в миссию Корупун, расположенную к востоку от Снежных гор по другую сторону от реки Солу. На этой самой отдаленной станции, столь же убогой, как и в Ниниа, жил американский миссионер Фил Мастерс с женой Филисс и четырьмя детьми. Обе миссии разделяли долины с реками Сенгбирит и Сенг, поросшие густыми деревьями отроги горного хребта, но по прямой между ними было не более 50 километров . Время от времени в Ниниа или Корупун прибегали женщины с детьми или мужчины из не посвященных в воины и со страхом рассказывали о злой силе фетишей. «Когда же вы придете и уговорите наших воинов сжечь их?» — спрашивали они. Окольными путями им стало известно, что в миссиях живут люди, которые покончили со своими фетишами. И хотя в деревнях еще вспыхивали волнения, но к женщинам и старикам стали относиться по-другому, стали считать их такими же людьми, как и мужчины-воины или вожди.

Стэн Дейл и Филл Мастерс почти ежедневно обсуждали по радио планы возможной совместной экспедиции к жителям долин Сенгбирит, Сенг и Хелук. Однако они не хотели являться туда незваными. Между тем яли, жившие в окрестностях Корупуна, в основном враждебно относились к семейству Мастерсов, поэтому никто из членов семьи не решался отойти от дома дальше чем на несколько сотен метров. Но вот однажды Стэн Дейл с радостью сообщил своему коллеге, что, как ему стало известно, вокруг Ниниа вспыхнули костры, где местные жители добровольно сжигали священные предметы. К Стэну все чаще стали обращаться его помощники и жители деревень с просьбой прийти к ним.

Но можно ли на них полагаться? Не заманивают ли их в ловушку? И Дейл, и Мастерс не сомневались, что им будет крайне трудно убедить колдунов, вождей и предводителей воинов отказаться от культа фетишей, ибо на него опиралась их власть.

В конце концов ревностный пыл одержал верх над благоразумием, и, когда посланцы деревушки Ялисили в нижнем течении реки Хелук пришли к нему, чтобы послушать рассказ о новой вере, Стэн Дэйл направил вместе с ними двух жителей из долины Балием по имени Йейкварагу и Бинггуок. Оба знали язык яли, довольно близкий к их собственному.

Через несколько дней на тропе, ведущей к миссии, послышались жалобные крики, и перед Дейлом появились островитяне. Обняв его за колени, они рассказали, что обоих посланцев заманили в засаду, убили и съели. Вожди завладели их костями, и это настолько укрепило их власть, что молва о бессилии белого туана распространилась теперь вдоль всей долины Хелук до самого жилища нечистых духов у деревни Палинггама. Дейл связался по радио с Мастерсом и сообщил, что вместе с четырьмя прилетевшими из Вамены полицейскими из числа местных жителей он намерен направиться в самую большую хижину с фетишами, около которой были убиты Йейкварагу и Бинггуок, и таким путем попытаться подорвать власть вождей. Фил Мастерс счел своим долгом предостеречь Дейла, хотя и понимал необходимость такого шага. Как ему передали, племена, жившие вокруг миссии Ниниа, уже начали раскаиваться в том, что сожгли свои фетиши. Только ценой убийства Дейла и членов его семьи они могли вернуть доверие жителей других деревень.

Дейлу не оставалось ничего иного, как отправиться к яли и показать, что он их не боится. Одного из полицейских он оставил в Ниниа для охраны жены и детей. Еще один полицейский и несколько носильщиков, прослышав о возможной засаде, в страхе повернули назад. Дейл продолжал путь по заболоченной тропе в сопровождении двух полицейских и четырех носильщиков из Ниниа. Ему стало известно, что тела Йейкварагу и Бинггуока находятся выше по реке, в деревне, жители которой уже исполнили воинственный танец, каким начинается каждое пиршество. Он стоял перед нелегким выбором: войти в деревню вместе со своими провожатыми или сразу отправиться в мужской дом. «Если я этого не сделаю, придется покинуть Ниниа. Победить вождей удастся лишь в том случае, если показать им, что мы сильнее».

На первый взгляд ему показалось, что в деревне никого нет. Дейл со своими спутниками вошел в мужской дом, но не нашел там ни священных предметов, ни людей. Стемнело. В крохотной хижине так мало места, что приходится лежать, тесно прижавшись друг к другу. Всех охватило беспокойство. Дейл старался их успокоить. Его рюкзак остался снаружи, рядом с входом в хижину. Когда он высунулся, чтобы достать лежащие сверху спички, резкий удар в правый бок заставил его согнуться от боли: в поясницу ему вонзилась стрела. Из темноты донесся радостный крик, сменившийся победоносными воплями. В хоре мужских голосов слышались слова, смысл которых был слишком ясен:

— Человеческое мясо! Скоро у нас будет человеческое мясо, и мы отпразднуем победу!

Дейл наклонился набок и резким движением вытащил из тела стрелу с острой зазубриной на конце. У себя в Ниниа он не раз оказывал помощь раненым, в чьих телах были стрелы с крючками. Кровоточащая рана причиняла страшную боль, от которой он упал, едва не потеряв сознание. И тут же новая стрела вонзилась ему в бедро.

Чтобы легче целиться, рядом с мужским домом нападающие разожгли костер. Они почти вплотную приблизились к священнику и его людям, посылая стрелы одну за другой сквозь тонкую стенку из лиан, которая скрывала осажденных. Еще одна стрела впилась Дейлу в бедро, потом в правое плечо и, наконец, опять в поясницу. Яли не сомневались, что убили белого туана, и возвещали о своей победе торжествующими криками.

Но раньше им никогда не приходилось сталкиваться с огнестрельным оружием, и они явно не приняли в расчет полицейских, представителей племени дани из долины Балием, которые перешли на службу к белым людям. Высунув ружья из отверстия, полицейские дали залп. В ту же минуту яли исчезли.

Надо скорее уходить, пока вождь и шаман не соберут воинов для новой атаки. Но Дейл был не в состоянии двигаться.

— Бегите... иначе они и вас убьют, — шепчет он, напрягая последние силы. — Вы не сможете взять меня с собой... Оставьте меня здесь.

Однако носильщики и полицейские не желали об этом и слышать. Йему, носильщик из племени яли, перешедший на службу в миссию в Ниниа, быстрым ударом ножа вскрыл рану в бедре священника. Тот взвыл от боли. Не обращая внимания на его крики, Йему продолжал орудовать ножом, пока не вытащил из тела острие стрелы. Кровь хлынула фонтаном; чтобы остановить ее, яли обернул рану большими зелеными листьями и сверху перевязал нитями лиан. После этого они зажгли фонарь и, подхватив раненого под руки, стали отходить. Дейл почти все время находился в бессознательном состоянии.

Описанные события происходили в середине июня 1966 года. Удивительно, но Стэна Дэйла удалось спасти. И не только благодаря его воле к жизни, но и в не меньшей степени благодаря Йему, который не потерял присутствия духа и вовремя удалил из бедра раненого острие стрелы. Надо сказать, что Дейлу вообще сопутствовала удача. Беглецы добрались до Ниниа рано утром. В этот час небо было безоблачным. По радио вызвали самолет; Дейла, который все еще находился без сознания, так как в теле у него торчала стрела, доставили в миссию Карубага. На счастье больного, там оказались два врача, Дресснер и Ленг, которые тут же отправили его на примитивный операционный стол. Когда Дейл очнулся после наркоза, его первыми словами были:

— Я должен вернуться в Хелук и уничтожить фетиши! Так повелел господь!

И он вернулся в «Долину теней». В сентябре 1968 года Дейл вместе с семьей вновь появился в Ниниа. Ему удалось договориться с Филом Мастерсом, что на сей раз они вместе начнут крупную, операцию. Было решено, что их семьи останутся в Корупуне, а сами они с носильщиками пройдут путь от Корупуна до Ниниа по тропам местных племен. Для этого им придется спуститься в долину Солу, затем подняться на несколько тысяч метров и опять спуститься к деревне Лугват. Она расположена неподалеку от небольшой равнины, где, возможно, удастся соорудить подобие аэродрома. Миссионерам предстояло преодолеть реку Сенг, затем еще один горный хребет и спуститься к низовью реки Сенгбирит. Оттуда тропа пойдет к реке Хелук, где два года назад убили Йейкварагу и Бинггуока и изранили Стэна Дэйла.

Экспедиция была рассчитана примерно на месяц. Связь предполагалось поддерживать по рации с патрульным постом в Вамене, куда они намеревались передавать сведения о своем продвижении. По радио же их могли слышать жены.

Затевая операцию, которая таила в себе смертельную опасность, Стэн Дэйл и Фил Мастерс прежде всего стремились показать враждебно настроенным племенам яли, что Стэн жив. Это означало: он одержал победу над культом фетишей. Кроме того, это свидетельствовало о том, что учение о милосердии и любви к ближнему прокладывает наконец путь к сердцам коренных жителей.

В четверг 29 сентября 1968 года, едва забрезжил рассвет, жены и дети проводили маленькую экспедицию до конца аэродрома, откуда шла тропа к «Долине теней». Вместе с миссионерами отправился также Йему, которого не устрашили события на реке Хелук, и трое носильщиков из Карубага: Ндигинияк, Нигитангген и Нденгген. Ни у кого из них не было оружия. Поздно вечером в эфире раздался веселый голос Стэна: «Все в порядке, достигли первой деревни по дороге к Солу».

Наутро Пэт и Филисс обнаружили неполадки с рацией в Корупуне: она работала только на прием. Двое суток от экспедиции не было слышно ни звука. Наконец в воскресенье вечером донесся слабый голос Фила Мастерса: «Мы благополучно переправились через Солу и рассчитываем завтра быть в Лугвате. Слушайте нас завтра в это же время. Вас не слышу. У вас все в порядке?»

Но ни в понедельник, ни во вторник никаких известий от них не поступало. Со станции Сентани вновь и вновь поступал запрос:

— Корупун! Корупун! Почему не отвечаете? Как только позволит погода, вышлем самолет, чтобы проверить, не нуждаетесь ли вы в помощи.

Обе семьи в Корупуне пришли в ужас, когда увидели на взлетной полосе сотни воинов из дальних деревень, вооруженных копьями, луками и стрелами. Они принялись носиться по площадке, выкрикивая угрозы, Какой-то старик размахивал человеческой головой.

Пэт и Филисс забаррикадировались в доме вместе с детьми и верными дани. Но они были безоружны и в случае нападения воинов не смогли бы им противостоять. Люди из Корупуна, которые помогали им по дому, убежали. Воинская дружина с криком направилась к их дому, держа в руках натянутые луки и целясь стрелами в окна. Заплакали дети. Обе женщины в ужасе закрыли уши, чтобы не слышать выкриков нападающих. Осажденным хорошо известно, что означают эти возгласы. Ведь это не что иное, как победный клич над убитым воином, когда тело его готовятся предать огню.

Но если со Стэном и Филом что-то случилось, то каким образом яли могли об этом узнать, ведь священники были далеко, за горами? Почему яли выкрикивают свои угрозы в сторону дома? Значит ли это, что они наделены даром телепатии, о котором белые люди и не подозревают?

Неожиданно крики смолкли, и воины скрылись в густом кустарнике, оставив лишь небольшую засаду.

Весь день семьи миссионеров просидели в доме, страшась открыть двери и окна и не отходя от приемника. Наконец вечером в эфир прорвался голос Фила. Его было слышно плохо, но все же женщинам удалось понять, где находилась экспедиция. Она намерена пройти узкой долиной Сенгбирит, обойти горы и таким долгим обходным путем добраться до Ниниа. Женщины испугались, ведь долина Сенгбирит славится враждебностью местных племен. Что побудило миссионеров изменить свои планы?

Следующий день не внес ясности. Пэт и Филисс поочередно сменяли друг друга у приемника, а в их недолгое отсутствие рядом с продолговатым ящиком усаживался один из преданных дани. Когда к приемнику в который раз припала Филисс, Пэт услышала ее взволнованный голос:

— Пэт, скорее сюда... вызывает Анггерук!

Обе женщины склоняются над приемником, жадно вслушиваясь в каждое слово. Миссионеры с высокогорной станции Анггерук, которая расположена на плато в Снежных горах, вызывают миссию Карубага.

— Я Карубага, перехожу на прием!

— Я Анггерук. К нам через горы пришли двое носильщиков, хотят поговорить на языке дани с миссионером в Карубага.

— Фрэнк Кларк в Карубага у аппарата.

Далее Кларк говорит на языке дани:

— Говорите. Перехожу на прием.

Пэт и Филисс слышат разговор и после слов одного из носильщиков, которые им удается разобрать, застывают в отчаянии. Носильщик сообщает Кларку, что Дейл и Мастерс убиты. Филисс различает слово «вака'арут», но не может понять, что оно означает. Насколько она разбирается в языке дани, мертвого, убитого человека называют словом «кангга'арак».

Обе женщины в ужасе смотрят друг на друга, не решаясь вслух произнести свою догадку. Вака'арут — съедены!

В это время перед домиком с истошными криками вновь появились войны яли. Радио замолчало. У Пэт и Филисс не оставалось иного выхода, кроме как ждать.

Вот как выглядит рассказ о случившемся со слов преданного Йему:

«В первое время все шло хорошо, туаны Стэн и Фил говорили о великом часе, когда жители Лугвата на реке Сенг сожгут свои фетиши. Мы знали, что в их мужском доме находится огромный холим.

— В тот день, когда мы уговорим лугватов бросить эти ужасные вещи в огонь, они пойдут навстречу новым, лучшим временам, — сказал туан Стэн. — Я верю, это случится скоро.

Но я-то не был в этом так уверен, я ведь сам из племени яли и хорошо знаю, как здесь боятся покончить с обычаями предков. Вот почему я так испугался, когда, едва мы спустились по тропе к Лугвату, перед нами из высокой травы вышли вооруженные воины. А при нас оружия не было. Ндигинияк, Нигитангген и Нденгген хотели взять с собой луки и стрелы, но Стэн и Фил не разрешили им этого сделать.

— Мы священники, — сказал туан Фил. — Я никогда не брал в руки оружия и надеюсь, что мне никогда не придется к этому прибегнуть. Наше оружие — священные слова. Более сильного оружия на земле нет.

— Но воины-лугваты не знают нашего священного оружия. Они убеждены, что самое сильное оружие спрятано в холиме. Поэтому они убьют нас своими стрелами, а потом съедят. Ведь они уверены, что, поступая таким образом, они действуют правильно.

Так говорил Нденгген, самый старший из нас.

Туан Стэн положил ему руку на плечо, посмотрел в глаза и сказал:

— Не бойся, только верь! Но если хочешь, у тебя еще есть возможность по тропе через горы вернуться в Корупун. Ни я, ни Фил на тебя не рассердимся.

— Нет, — ответил Нденгген, — если один из нас побежит, они увидят, что мы боимся. И как бы ни было мне страшно, я останусь с вами. Мое бегство означало бы вашу немедленную смерть.

Он был прав. Теперь уже было поздно поворачивать обратно. Часть воинов-лугватов зашла нам в тыл и перерезала тропу, ведущую в горы. Они с криком окружили нас большим кольцом, прыгая и потрясая копьями. Туан Стэн крикнул им, что мы пришли с миром и хотим рассказать, как можно жить по-новому. Но они не понимали его слов. Из круга вырвался один из воинов, он вплотную приблизился к Стэну, выхватил стрелу и натянул лук, целясь в сердце туана. Его примеру последовали остальные. Внезапно наступила тишина, прерываемая лишь жужжанием москитов и кваканьем лягушек.

Вперед вышел пожилой человек, кажется, его звали Сумбо, он пользовался известным влиянием в деревне. Я плохо понял, о чем он говорил, потому что изъяснялся он на особом диалекте, на котором говорят только воины высокого звания. Если женщина услышит, что мужчина говорит на таком языке, она должна вонзить в живот холим мертвого врага с такой силой, чтобы сразу умереть. К этому диалекту прибегают только в самых торжественных случаях.

Сумбо кричит туану Стэну, чтобы мы немедля убирались из Лугвата, не то нас убьют. Они не разрешают нам воспользоваться тропой, по которой мы пришли, верно, там находится дом духов их умерших предков, и они не хотят, чтобы мы проходили мимо него. Нам не остается ничего другого, как идти вперед. Но наступила ночь, и на небе не было луны. Мы стали подыскивать место, чтобы разбить лагерь. Десятка два мужчин, в основном молодежь, следовали за нами по пятам, продолжая выкрикивать угрозы. До нас то и дело доносились фразы: «Я съем твои ладони! Подожди, пройдет совсем немного времени, и фаланги твоих пальцев будут лежать в нашем мужском доме!»

В ответ на эти угрозы туан Фил предложил спеть псалмы. Но мы были настолько напуганы и так устали, что не могли выдавить из себя ни звука. Тогда запели оба туана. Однако их голоса не могли заглушить криков воинов, и вскоре туаны перешли на молитву. Через некоторое время все затихло. Видимо, воины возвратились в Лугват. Стэн и Фил упали на колени, благодаря бога за избавление.

Нденгген предложил тотчас отправиться в путь.

— Завтра они снова, как рой пчел, окружат нас, — сказал он.

На это туан Фил ответил, что в темноте идти нельзя, ибо не видно тропу. Так мы и просидели всю ночь напролет под проливным дождем, не имея возможности разбить лагерь и не зная, что делать дальше. Туаны Стэн и Фил не решились идти до Ниниа вдоль реки Хелук: ведь именно в тех местах два года назад Стэн был тяжело ранен стрелами. К тому же слух о нашем бегстве из Лугвата достигнет района Хелук раньше, чем мы до него доберемся. Мы не сомневались, что туда уже послали гонцов, чтобы предупредить воинов в деревнях.

Мы попали в западню. Возвращаться по тропе через горы в Корупун невозможно, продолжать путь в Ниниа через враждебно настроенные селения на реке Хелук слишком опасно. Туан Стэн предложил направиться через долину Сенгбирит к северу и подняться в горы. Наверху есть перевал, ведущий в долину одной из горных речек Анггерук, где лютеранская миссия имеет свой отдаленный пост.

— Никому из посторонних еще не удавалось перейти этот перевал живым, — сказал Нденгген. — Это земля воинов-викбунов, и они убивают и съедают каждого, кто попадется им на пути.

— Можешь ты предложить другой путь?

— Нет.

— В таком случае трогаемся с первыми проблесками рассвета.

Весь следующий день мы шли вдоль долины Сенг. Нас то и дело окружали лугваты. Они будоражили жителей окрестных деревень, крича повсюду, что мы пришли уничтожить их священные предметы, а потому духи предков повелевают нас убить. Ночь мы провели в заброшенной хижине, и это была страшная ночь. Из темноты все время доносились угрозы расправиться с нами. Все мы, четверо носильщиков, были перепуганы до смерти, да и обоим туанам было не легче. Утром, когда мы собрались в путь, увидели, что нас окружили вооруженные воины из соседних деревень Валоховак, Силивам, Сенгамбут, Келе, Апокеле и Нисалок. Вскоре они приблизились к нам настолько, что мы могли хорошо видеть их лица. Я сам из племени яли, поэтому мне было ясно, что нас ожидает. У яли есть определенные места, где происходят сражения и убивают врагов. После боя там начинается пиршество: победители танцуют, разделывают тела убитых врагов и варят их.

И я и трое других носильщиков дани уже издали заметили такое место. От прошлого празднества здесь осталась помятая трава, на краю поляны виднелись остатки земляных печей. Воины стали подражать кукованию кукушки, что возвещало о предстоящем нападении. Я подумал, что они дадут нам пройти мимо поляны и спуститься к тропе вдоль берега реки, поросшего густыми зарослями. Туаны Стэн и Фил, видимо, тоже заметили что-то неладное и, будучи добрыми и душевными людьми, приказали нам идти вперед. Передо мной шли Ндигинияк, Нигитангген и Нденгген. Мы уже углубились в заросли, когда сзади послышался яростный рев. Мы обернулись и увидели, как туан Стэн, замыкавший колонну, протянул руки к атакующим и вскричал: «Я пришел к вам с миром!.. Выслушайте меня, прежде чем стрелять!» Поздно. Его тело пронзило множество стрел. Туан Фил, спрятавшийся за большим камнем, видя, как убивают его товарища, кричал: «Вы убили моего старшего брата!» К нему устремились воины-викбуны. Получив несколько стрел в живот, он бросился в заброшенную хижину. Что произошло дальше, никто из нас уже не видел.

Носильщики-дани устремились в горы, а наперерез мне, не переставая пускать стрелы из лука, бежали четверо воинов. Стрелы пронеслись совсем рядом, но не задели меня. Я бросился в терновник. Колючки рвали кожу; чтобы не ослепнуть, я вытянул перед собой руки. Тело покрылось кровоточащими ранами от бесчисленных колючек, но я продолжал бежать по скользкой тропе, пока не достиг большого болота. Там я стал свидетелем смертельной схватки Нденггена с молодыми викбунами, которые развлекались тем, что вгоняли ему длинные бамбуковые ножи в низ живота. Они настолько увлеклись этим занятием, что не заметили меня. Чтобы добраться до перевала, мне надо было проскочить мимо них. Я спрятался в кустах и почувствовал, что погружаюсь в ил. Вскоре викбуны прикончили Нденггена и поволокли его к земляной печи. Я услышал, как один из них сказал:

— Я видел, как двое побежали в горы... Одного мы убили. Но ведь их было четверо! Где-то здесь должен быть четвертый. Другой повернулся к кустам, где я спрятался, и закричал:

— Сейчас мы тебя прикончим! Уж мы-то тебя найдем, можешь не сомневаться!

Они направились к болоту. Я схватил тростниковый стебелек и погрузился в воду, дыша через него. Сколько времени я пролежал в болоте, не знаю — несколько минут, а может, целый час. Когда я вновь осмелился высунуть голову наружу, вокруг было тихо. Темнело. Над земляными печами на поляне клубился дым, и сквозь него мне удалось разглядеть три тела, висящие на дереве головой вниз. Я понял, что это туаны Стэн и Фил и носильщик Нденгген. Воины пели боевые песни, в такт им топая ногами. Мальчишек не видно: их, наверно, послали в деревню за собаками, чтобы выследить меня. Я вскочил и бросился по тропе в сторону перевала. Светила луна, и было холодно, но я бежал всю ночь. Миновав перевал, к вечеру я добрался до Анггерука, где встретил Ндигинияка и Нигитанггена».

Таков был рассказ Йему. Один из воинов-викбунов деревни Силивам, по имени Сутована, позднее бежал в Вамену. Сейчас он живет там как котека. У меня была возможность расспросить его с помощью переводчиков. Вот что он, в частности, сообщил.

— Когда двое белых и носильщик-дани были убиты, мы поволокли их на площадку и повесили на дереве головой вниз, чтобы вытекала кровь. Из деревни позвали женщин. Они натаскали в земляные печи веток, разожгли костер и прикрыли сверху травой и камнями. Мы верили, что победить нам помогла сила наших священных предметов, и в их честь начали военный танец: принялись бегать вокруг мертвых врагов и бранить их, чтобы устрашить их духов. Чем громче мы кричали, тем больше должны были страшиться духи. Быть может, нам удастся настолько их запугать, что они совсем исчезнут из нашей деревни и никогда не возвратятся. Некоторые из нас держали в руках деревянные дубинки и били ими по трупам наших врагов, чтобы мясо стало мягче. Человеческое мясо нельзя есть, пока оно не повисит какое-то время и не станет мягким.

Наутро, когда камни в печах раскалились, мы сняли убитых с дерева и положили в печи. Перед этим у них вырезали внутренности, а два наших вождя, Холонап и Сель, отрезали те части, которые мы обычно храним в священном холиме в нашем мужском доме. Трупы разделали и прикрыли банановыми листьями — так лучше всего варится мясо. Когда солнце стояло высоко над головой, начался пир.

— Сам-то ты что съел?

— Мне достался кусочек ляжки одного из белых людей.

— Тебе много раз приходилось есть человеческое мясо?

— Четыре раза, но белого человека я пробовал впервые. Эти два врага были первыми белыми людьми, которых мне довелось увидеть. Их мясо не отличалось от мяса обычных людей, разве чуть послаще. Но теперь я котека и знаю, что есть другого человека нехорошо. Тогда я этого не знал и думал, что так хотят духи предков.

Вскоре после того как Йему добрался до Анггерука и рассказал о случившемся, в район бедствия была послана специальная группа. Из Лаэ — в австралийской части Новой Гвинеи — прибыл вертолет, который доставил жен и осиротевших детей из Корупуна в Ниниа. Через два дня после убийства вертолет под управлением Боба Гамильтона доставил миссионера Фрэнка Кларка, Ндигинияка, Нигитанггена и трех местных полицейских в долину Сенг и приземлился неподалеку от площадки с земляными печами. Носильщики показали место, где были убиты Стэн Дейл и Фил Мастерс. Там валялись лишь окровавленные куски одежды, обувь, пронзенная стрелами Библия и остатки разбитой рации. Но земляные печи красноречиво свидетельствовали о трагедии. Кости убитых, очевидно, находились в мужском доме одной из ближних деревень. Прибывшие на розыски оставались на площадке недолго. Сотни возбужденных викбунов собрались на склонах, выкрикивая угрозы в адрес пришельцев. Внезапно до их слуха донеслось кукование. Ндигинияк и Нигитангген слишком хорошо знали, что предвещает этот воинственный клич, и, когда викбуны, вначале неторопливо, но затем все убыстряя шаг, устремились к площадке, а в воздухе уже просвистели первые стрелы, члены экспедиции бросились к вертолету, и Боб Гамильтон без промедления поднял машину в воздух.

Убийство Стэна Дейла, Фила Мастерса и Нденггена утвердило уверенность жителей «Долины теней» в том, что их фетиши намного сильнее слов белого человека. Они настолько уверовали в свои силы, что безнаказанно убивали всех, кто когда-либо только поговорил с белым туаном. «Всякого, кто стрижет волосы, носит одежду вместо холимов и не мажет лицо подчерненным свиным жиром, ждет смерть!» Миссии в Корупуне, Нальтье, Анггеруке и Ниниа вынуждены были просить о защите.

Месяц спустя после описываемых событий в долине Сенг по указанию индонезийского полицейского офицера в Вамене в мятежный район была направлена карательная экспедиция в составе четырнадцати полицейских и сорока носильщиков. На сей раз носильщики были вооружены луками и стрелами. К ним присоединились два миссионера, Фрэнк Кларк и Дон Ричардсон, в надежде наладить мирный контакт с местным населением. Ндигинияк и Нигитангген, опытные проводники, знающие здешние места, сопровождали экспедицию. В целях маскировки они, насколько это возможно, старались скрыть свои лица под широкополыми шляпами.

Викбуны, предводительствуемые Холонапом и Селем, получили подкрепление из многих деревень, и в нападении на экспедицию участвовали тысячи каннибалов. Но сейчас события развернулись по-другому: нападающих встретил огонь из оружия котеков. Не прошло и нескольких минут, как склон был усыпан телами мертвых воинов, а хижина вождя деревни Сенгамбут была охвачена пламенем. Вождь Сель из Силивама, убедившись, что помимо священных слов у белых людей имеются и иные фетиши, согласился на переговоры с полицейскими, чтобы спасти от огня остальные деревни. Когда предводители викбунов собрались перед полицейскими, вперед неожиданно вышли Нигитангген и Ндигинияк. Они сбросили с себя шляпы и штаны и нацепили обычное одеяние местных мужчин — холимы. Охваченные ужасом викбуны пытались бежать, но на них были направлены ружья.

— Вон тот человек выпустил первую стрелу в туана Стэна! — и дани указал на Холонапа.

Они добавили, что и Сель принимал участие в убийстве. Каратели арестовали полтора десятка людей и заперли их в хижине, где они должны были оставаться до утра, когда экспедиция тронется в обратный путь. Арестованным удалось пронести с собой в хижину большой холим лугватов: они все еще надеялись на защиту этого могущественного фетиша. Вот почему они принялись в ярости ломать стенки хижины. В ответ полицейские открыли огонь и убили почти всех арестованных. Кларк и Ричардсон прибежали слишком поздно и не сумели остановить стрельбу. Ндигинияк схватил огромный холим и бросил его в огонь.

На следующее утро Фрэнк Кларк и Дон Ричардсон в сопровождении двух дани отправились в деревню Силивам и в мужском доме нашли несколько завернутых в клеенки костей — все, что осталось от Стэна Дейла, Фила Мастерса и Нденггена. Останки миссионеров завернули в бумагу и уложили в рюкзак, чтобы вдовы могли их захоронить.

Описываемые события происходили в октябре 1968 года. Два месяца спустя в долине Сенг пропал небольшой самолет. Обломки самолета удалось обнаружить с воздуха вблизи деревни вождя каннибалов Селя. Остался ли кто-нибудь из пассажиров в живых, и если да, то какова их судьба?

— «Сесна», следующая из Яссакора в Мулиа, вызывает Мулиа... Прием...

Раннее утро, вторник, 31 декабря 1968 года. На борту маленькой «Сесны» помимо пилота Мено Вуота находятся супруги Джин и Луиза Ньюмен и их четверо детей — Поль (10 лет), Стивен (5 лет), Джойс (3 года) и годовалый Джонатан. Самолет направляется в сторону гор, отделяющих заболоченное южное побережье индонезийской части Новой Гвинеи от долины Балием. Пилот не имел права брать столько пассажиров, но со [Далее ошибка в наборе книги. — Прим. выполнившего OCR ] держит на руках, а для десятилетнего Поля место нашлось лишь в хвосте, где ему приходится сидеть на корточках.

Самолету предстоит посадка на летном поле при миссии Мулиа, откуда на следующее утро полет будет продолжен в Джаяпуру — на северное побережье острова. Горы скрыты в тумане, то и дело раздаются раскаты грома, молнии полосуют небо. Из-за сильных атмосферных помех в радиоприемнике слышится только непрестанный треск, Мено Вуоту с огромным трудом удается поймать ответ из Мулиа:

— Мулиа вызывает «Сесну». Мы слыщим тебя, Мено. Ждем сообщений. Прием...

— Говорит «Сесна»! Над горами Стар сгущаются облака. Из-за ливня повернуть назад, в Яссакор, невозможно. В Яссакоре было мало горючего, и через час наш бензобак опустеет. Укажите маршрут через перевал между горами в долину Балием. Прием.

Когда маленький самолет приближается к горам, шквальные порывы ветра, обрушившиеся на машину, заставляют ее содрогаться. Мено летит вслепую. Внезапно по хрупким стенкам начинает барабанить град. Льдинки бьют по окнам пилотской кабины с таким визгом, словно ударяются пули, и видимость становится нулевой. Машина то проваливается в воздушные ямы, то опять взмывает вверх. От страха дети плачут. В хвосте самолета скрючившийся Поль судорожно держится за спинки сидений. Сквозь шум мотора и гул разбушевавшейся стихии пилоту с огромным трудом удается расслышать ответ из Мулиа:

— У нас погода ясная. Попробуй подняться выше, чтобы пробить облака. В облачность путь через перевал очень опасен. Прием...

Хэнк Уортингтон, сидящий у передатчика в Мулиа, начинает как можно медленнее и четче диктовать маршрут вдоль долины Сенг к узкому перевалу на высоте 3 тысячи метров. Насколько можно судить, Мено едва сумел разобрать сказанное Хэнком и одновременно обозначить путь на карте, лежащей у него на коленях. Слышимость была отвратительной, а видимость из-за дождя и тумана еще хуже.

— Мено, ты меня понял? — надрывается Хэнк в микрофон. — Мено, отвечай! Прием...

Долгое время рация молчит. Наконец в 11.05 Мено сообщает, что не нашел перевала и где сейчас находится самолет не знает.

— Придется повернуть назад. — Это были его последние слова.

Хэнк много лет летал через этот перевал, знал, где самые узкие места, знал и то, что там нет возможности развернуться даже маленькому самолету. Он задумчиво покачал головой.

— Вряд ли им это удастся, — вполголоса сказал он собравшимся вокруг людям.

Больше «Сесна» не давала о себе знать. Наутро, в первый день нового, 1969 года, погода настолько прояснилась, что можно было приступать к поискам. Из миссий Ниниа и Корупун поступили сообщения, что вверху слышался шум мотора. В воздух поднялись самолеты, их маршрут вел в район между двумя названными миссиями, а именно в те места, где три месяца назад произошло злодейское убийство Дейла, Мастерса и их проводника. Погода была прекрасная, в небе ни облачка, однако найти самолет или его обломки в длинных, узких ущельях и на крутых склонах, покрытых непроходимыми джунглями, практически невозможно.

Но уже в середине дня пилот Поль Понтье сообщил интересные сведения. Он вел свой маленький самолет над долиной Сенг в такой близости от земли, что почувствовал даже резкий запах гниющих растений. Под крылом показалась серебристая лента реки. Пилот разглядел внизу что-то ослепительно белое. Что это — соль или маленькое озерцо?

Понтье направил свою машину вверх, чтобы сделать разворот. Сидящий рядом с ним Хэнк Уортингтон попытался в бинокль определить, что там внизу отражает солнечные лучи. Вскоре люди, собравшиеся вокруг рации в Мулиа, услышали голос Поля Понтье:

— Мы нашли обломки самолета Мено... Они лежат на земле викбунов неподалеку от того места, где погибли Стэн, Фил и Нденгген. Похоже, вблизи машины оставшихся в живых нет.

Люди в Мулиа с глубокой скорбью встретили эту весть. Значит, «Долина теней» еще раз потребовала человеческих жертв!

Через двадцать минут от Поля и Хэнка поступило новое донесение:

— У них произошел пожар. Видимо, Мено пытался набрать высоту, но его отбросило на скалы. От удара машина загорелась и перевернулась. Сейчас она лежит брюхом вверх.

Еще через четверть часа Понтье доложил:

— По-моему, здесь уже успели побывать туземцы. Возможно, унесли что-нибудь с собой, но, что именно, не берусь сказать. Вижу перед хижинами в Валоховаке и Силиваме много викбунов. Они смотрят в нашу сторону и что-то кричат. Должно быть, угрожают...

Приземлиться в узкой долине самолет не смог, пришлось возвращаться обратно в Ниниа и там дожидаться вертолета, который вызвали из австралийской части Новой Гвинеи. На следующее утро вертолет прибыл на место. Пилот Боб Гамильтон припоминал, что в последний раз он садился на земле викбунов как раз в этом же месте, на следующий день после того, как Йему рассказал об убийстве Стэна и Фила. Он добавил, что тогда воины бросились в атаку на «гигантскую птицу, крылья которой вертятся в воздухе». Ему удалось поднять машину в воздух в последний момент, когда стрелы градом стучали по обшивке. Как-то их примут на сей раз?

Времени на размышления не было. Хэнк Уортингтон, Фрэнк Кларк и Лулиап, носильщик из племени дани, понимающий язык яли, садятся в вертолет. Едва машина приземлилась, как все бросились к обломкам самолета. Сразу стало ясно, что если кто и остался в живых, то его бессмысленно искать среди обуглившихся остатков самолета. Видимо, их утащили либо в Силивам, либо в Сенгамбут. Но какая их там постигла участь?

Между тем на берегу реки, прорезающей узкую долину, собрались викбуны с длинными копьями и луками в руках. С каждой минутой их становилось все больше. А ведь никто из экипажа вертолета не имел при себе оружия.

— Остается один выход, — говорит Хэнк. — Пойти в Силивам и узнать, остался ли кто-нибудь в живых после аварии.

— Но вспомни, кости Стэна и Фила хранились именно в Силиваме! — испуганно восклицает Боб Гамильтон. — Как раз из этой деревни карательная экспедиция увела с собой в Вамену вождя Селя. Они же нас тут же убьют! Вернемся в вертолет и слетаем за вооруженным подкреплением!

Ни Хэнк, ни Фрэнк не послушались голоса рассудка. Они отправили Гамильтона в Ниниа с наказом как можно быстрее возвращаться с помощью, а сами по узкой, скользкой тропе направились вверх, туда, где виднелись круглые хижины деревни Силивам.

Воины, однако, вели себя странно: не натягивали луков, не замахивались копьями. Когда оба белых подошли к ним вплотную, вооруженные яли расступились. И тут Хэнк Уортингтон заметил наверху маленькую фигурку:

— Дядя Хэнк! Дядя Хэнк!

Навстречу ему бросился Поль Ньюмен. Волосы у него были вымазаны жиром, щеки разрисованы красной глиной. Судя по всему, викбуны позаботились о нем и теперь, видя, как мальчик кинулся в объятия друзей, подбадривали его довольными криками.

Как описать то, что пришлось пережить этому мальчугану, пока он вновь не оказался среди знакомых ему людей! Я могу судить об этом, лишь основываясь на рассказе самого Поля после его возвращения в Ниниа и на тех сведениях, которые получил от Сутованы из племени» викбунов во время нашей беседы в Вамене.

Когда самолет, ведомый Мено Вуотом, в густом тумане налетел на выступ скалы, он рухнул в долину и разломился пополам. То, что Поль находился в неудобном для себя месте, в хвосте машины, спасло ему жизнь: в отвалившейся хвостовой части не было баков с горючим. Содрогаясь от ужаса, мальчик видел, как горели его родители, братья с сестрой и пилот. Сам же он нисколько не пострадал и, подстегиваемый страхом, бросился прочь от огня, туда, где увидел какие-то строения. Это была деревня Силивам. Он видел, как навстречу ему бежали люди, слышал голоса вокруг, но больше ничего не помнит. Очнулся он в хижине. Его окружали мужчины. Двое из них мазали его волосы чем-то жирным, от чего исходил отвратительный запах. Лица людей показались ему такими свирепыми, что он заплакал. Но мало-помалу он понял, что они не собираются делать ему ничего дурного. Посреди хижины горел очаг. Один из мужчин бамбуковой палочкой вытащил оттуда один горячий батат, положил его на банановый лист и протянул Полю. Другой принес ему воды. Мальчик настолько устал и обессилел от пережитого, что вскоре снова погрузился в беспамятство.

А вот что рассказал Сутавана, который в тот день находился среди воинов-викбунов в мужском доме:

— Никто не собирался убивать белого мальчика. Мы убили миссиев, потому что они хотели сжечь наши священные предметы и научить нас жить по-новому. А этого мы совсем не желали, иначе духи предков уничтожили бы нас. Убивая миссиев, мы защищали свои права и съели их для того, чтобы получить частицу их силы.

— Но вы знали, что ваш вождь Сель пойман людьми-с-огнедышащими стрелами. Разве это не послужило причиной того, что вы обозлились на всех людей со светлой кожей.

— Нет, — упорствовал Сутована. — Селя и вождя Холонапа взяли в плен потому, что сожгли наш священный холим. Сель и Холонап оказались слабыми людьми, раз они позволили такому случиться. Они не сумели защитить самое ценное. И потому справедливо, что их от нас забрали. Мы тогда думали: белые их убили и съели. Но маленький мальчик мог принести нам удачу. Кто знает, быть может, он был «ходячим фетишем». Это такой священный подарок, который, по нашим обычаям, дарит вражеское племя послед заключения мира. Какое-то время он находится в мужском доме, а потом его возвращают дарителям.

Вот почему мы решили обойтись с маленьким белым мальчиком как можно лучше. Мы его накормили, дали воды и смазали его волосы священным старым жиром, чтобы показать нашу добрую волю. Мы ведь видели, что все другие белые, прилетевшие на птице-драконе, погибли, и понимали, что он объят горем. Поэтому мы помазали красной глиной его щеки и обрызгали плечи отваром из стеблей бамбука. Но он так устал, что сразу заснул.

Угонан, новый вождь деревни Силивам, приказал принести острый бамбуковый нож: им следовало отрезать крайние фаланги на шести пальцах мальчика. Около огнедышащей птицы мы нашли шесть обгоревших трупов, и, согласно обычаям, существующим в наших деревнях, каждому, кто горюет по умершему, следует отрезать фалангу на пальце.

Но когда в хижину принесли нож, я решительно возразил против этого. «У полицейских и белых, которые находились в Викбуне, я не видел ни одного с обрезанным пальцем, — сказал я, — а их было так много, что наверняка кто-нибудь из них пережил горе. Белые люди не режут своих пальцев, а потому и нам не следует делать этого».

На следующее утро мы увидели, что над нами кружит маленькая сверкающая птица. Мальчик стал бегать взад-вперед и звать ее к себе. Но его не заметили. Только когда двое белых людей из машины-у-которой-крутится-макушка пришли в Силивам, они его обнаружили.

Нам очень хотелось знать, действительно ли он «ходячий фетиш».

Поль Ньюмен и в самом деле принес удачу. Вскоре Боб Гамильтон привез в Силивам две свиньи, стальные топоры и другие ценные подарки, а еще через несколько дней он вновь приземлился на том месте, где были убиты миссионеры. Он привез с собой вождя Селя, которого освободила индонезийская полиция в знак доброй воли.

Казалось бы, после всего случившегося миссионеры могли надеяться, что викбуны сожгут свои фетиши там, где искоренена старая вера и созданы миссионерские посты. Однако этого не произошло, и сегодня, четыре года спустя, долина Сенг по-прежнему закрыта для белых людей. С тех пор в этих местах ни разу не побывал вертолет. По мнению индонезийских властей, пройдет не один десяток лет, прежде чем викбуны приблизятся к современной цивилизации. Кто знает, так ли это?

Сутована — один из немногих, кто перешел жить в Вамену. Его примеру последовали лишь несколько человек из Долины Балием.

— Встречи с белыми людьми произвели на меня и некоторых моих товарищей такое впечатление, что мы не могли больше жить под властью фетишей, — говорит Сутована.

— А фетиши по-прежнему имеют власть над викбунами?

— Больше, чем прежде... Теперь все чаще один клан воюет с другим, а победители, чтобы стать сильными, съедают своих врагов.

Глава седьмая

Что такое Ириан-Барат и Ириан-Джая. — Визит президента Сукарно. — Требование властей о «принудительных штанах». — Земля бывшего германского кайзера Вильгельма. — Страх австралийских колонистов

Из Вамены я лечу в Джаяпуру, столицу Ириан-Джая. Как сам город, так и страна не раз меняли свое название. Когда власть в Голландской Новой Гвинее перешла в руки индонезийцев, страна называлась Западным Ирианом, или Ириан-Барат. Многие полагали, что слово «Ириан» составлено по первым буквам индонезийской фразы “ Ikut Republik Indonesia Anti Nederland ”, которую можно перевести так: «Присоединимся к Индонезийской республике в борьбе против Голландии». На самом деле это вовсе не так. Жители Биака, одного из островов Схаутен у северо-западного побережья Новой Гвинеи, на протяжении столетий называли близлежащую землю «Ириан», что означает «теплая земля». Основатель проиндонезийской партии в Голландской Новой Гвинее, папуас по имени Силас Папаре, бежал в Джакарту, когда голландцы запретили его партию (Партэй Кемердекаан Иддодонесиа Ириан), и решением индонезийского парламента бывшая голландская территория стала называться Ириан-Барат (Западный Ириан). В 1973 году страна была переименована в Ириан-Джая (Великий Ириан).

Разумеется, и столица не могла больше называться Холландией, после того как в 1963 году Ириан-Барат был включен в состав Индонезии в качестве семнадцатой провинции. Во времена голландского правления был построен пригород, который назвали Кота-Бару, что по-малайски означает «Новый город». Этим именем позднее стали называть бывшую столицу Холландию.

1 мая 1963 года в западной части Новой Гвинеи власть перешла к Индонезии. 4 мая президент Сукарно с триумфом прибыл в Кота-Бару на военном судне, откуда совершил символический полет в Мерауке, восточную точку огромного индонезийского государства. Когда он пролетал над горными хребтами в центре острова, то распорядился переименовать вершину Вильгельмина-топ в Пунчак Сукарно и вершину Юлиана-топ в Пунчак Трикора (Вершина тройственной команды народу). На новейшей карте этого района оставлено лишь название Вершина Трикора.

В Ириан-Барат Сукарно прибыл с помпой, но вскоре пыл его угас. Папуасов следовало превратить в индонезийцев еще до конца года, и это было решено осуществить в три коротких этапа, которым дали наименования: собрания, флаг и одежда.

Все это происходило, однако, в то время, когда в самой Индонезии свирепствовала инфляция и миллионы людей голодали. На собраниях с местными жителями последние не только не получали никаких подарков, напротив, новые чиновники пытались отобрать у островитян плоды таро и свиней. Что касается флагов, то их было множество. Как полагают, до 125 тысяч маленьких матерчатых флажков было сброшено в центральном районе острова между населенными пунктами Энаротали и Вамена. Их использовали самым различным образом, и можно не сомневаться, что местные племена были им рады, хотя и не понимали, для чего они предназначены и что означают. По здешним обычаям, мужчины смазывали утолщенный конец своего холима свиным жиром, а внутрь клали соломинки, чтобы холим не натирал. Теперь они обнаружили, что ткань гораздо лучше подходит для этой цели. Когда сведения об этом дошли до гордой своими начинаниями администрации в Кота-Бару, сбрасывать флажки в долину Балием и соседние с ней районы перестали.

Акция, направленная на то, чтобы заставить коренных жителей носить одежду, также потерпела провал. В Вамене и Энаротали поймали кое-кого из островитян и под угрозой телесных наказаний заставили надеть штаны, которые новая власть им дарила. Но это привело лишь к тому, что бедняги перестали появляться в этих населенных пунктах, а подарки передавались из рук в руки тем, кто вынужден был туда заходить. Нетрудно себе представить, в какое плачевное состояние они пришли! С уходом Сукарно о преобразованиях с помощью собраний, флагов и штанов перестали думать. Правда, бывший президент Индонезии успел переименовать Кота-Бару в Сукарнапуру, но с приходом к власти президента Сухарто город в четвертый раз сменил свое название. Теперь он известен как Джаяпура.

Но были ли австралийцы хоть чуточку лучше, когда после первой мировой войны им передали управление бывшей германской колонией Земля кайзера Вильгельма в качестве подмандатной территории под эгидой Лиги наций? Река императрицы Августы стала называться Сепик, порт Фридрих-Вильгельмсхафен был переименован в Маданг, Стефансорт — в Богадьим, гора Гербертсхёйе в Кокопо. Большой остров Новая Померания стал называться Новой Британией, а Новый Мекленбург превратился в Новую Ирландию.

Но смена названий была сущим пустяком по сравнению с той враждой, которую австралийцы пытались привить местным жителям к их бывшим немецким хозяевам-колонистам. Из Джаяпуры я вылетел в Лаэ (в австралийской части Новой Гвинеи, бывшей Земле кайзера Вильгельма), откуда намеревался на небольшом арендованном самолете добраться до патрульного поста Меньямья. Рядом со мной сидит высокопоставленный американский чиновник из ООН, который инспектировал в Ириан-Джая работу ФУНДВИ — организации по оказанию помощи Ириан-Джая в рамках ООН.

Мы пролетаем над побережьем подмандатной территории, и американец рассказывает мне всякие ужасы из истории немецкого правления в этих местах, в частности о том, что по субботам мужчин-аборигенов выводили на особую площадку, где каждый из них получал по три удара бамбуковыми палками независимо от того, совершал он какой-нибудь проступок или нет. «Таким путем немцы старались внушить к себе почтение», — заметил американец.

Я и раньше совершил две поездки по этой территории и не раз слышал историю о розгах, причем всякий раз новый ее вариант. Мне хотелось доискаться до ее источника, но это оказалось невозможно. Скорее всего все это вообще чистый вымысел. Я убежден, что пагубно противопоставлять одну нацию другой. И среди немецких, и среди австралийских колонистов были, разумеется, и хорошие и плохие люди. На протяжении ряда лет мне четырежды предоставлялась возможность пересечь Новую Гвинею из конца в конец. Я мог сравнить результаты правления немецкой, австралийской, голландской администрации... Виденное дает мне известное право утверждать, что лучшими колонистами были немцы. Те немцы, которые и поныне проживают на Новой Гвинее, в основном вполне добропорядочные люди.

Из Лаэ я продолжаю путь в Саламауа и Вау, которые еще несколько лет назад были процветающими городками, где жили тысячи австралийцев со своими женами и детьми. Сегодня многие виллы в красивых пригородах опустели, но бары никогда прежде не были так переполнены; и хотя пьют пиво «Форстер» и «Виктория», а не немецкое, в местном обществе по-прежнему царит атмосфера сборищ «юнггезеллен» [1], как в старые времена, когда территория принадлежала немцам. С одной существенной оговоркой: тогда было начало колонизации, теперь же наступает конец колониального периода. Приехав в Вау, я зашел в бар и, пока наслаждался у стойки пивом, стал свидетелем двух драк, на которые никто не обратил внимания. Правда, Вау всегда был беспокойным местом — это объяснялось близостью к золоту на землях племени кукукуку.

Одно время зубным врачом тут был Эрик Вин, человек неглупый, но весьма своеобразный. Золотоискатели не всегда расплачивались с ним за протезы, которые он для них делал. Говорят, что как-то раз один из них имел неосторожность подойти к нему в баре и пожаловаться на то, что протез причиняет беспокойство.

— Ну-ка, вынь его и дай посмотреть, — предложил Вин.

Взяв протез, он швырнул его на пол и раздавил ботинком.

— Теперь мы в расчете, — спокойно сказал он.

Особенно досадил ему молодой Эррол Флинн, который в то время работал здесь старателем. Он удрал в Гонконг, так и не уплатив Вину по счету. Когда Флинн стал знаменитым киноактером в Голливуде, Вин послал ему счет, но был вынужден удовлетвориться цветной фотографией кинозвезды, которую тот прислал в ответ. Он повесил ее в своей уборной, где ее сожрали тараканы.

Однажды австралийский ревизор, направленный в Вау для проверки золотого прииска, рассказал, что в углу бара он заметил человека, растянувшегося на полу во весь рост.

— Да, крепко вы тут друг друга отделываете, — заметил он одному из посетителей — Случись это в Сиднее, кто-нибудь вызвал бы полицию.

— А это и есть местный полицейский, — услышал он в ответ.

Глава восьмая

Река ужасов. — Откуда произошло название племени. — Каждый подросток должен стать «убийцей людей». — Гибель золотоискателя Даммкёлера. «Злейшие люди планеты». — Нужны три переводчика. — Нападение

Всю ночь лил сильнейший дождь. Он начался во второй половине дня с нескольких тяжелых капель, а затем разразился с такой силой, словно небо прохудилось. Вода хлестала как из брандспойта. Дождь застал нас на Этросити-ривер, или Реке ужасов, на центральном плато, которое славится обилием осадков. Толстенные струи воды с шумом падали на листья деревьев, хлестали по высоким, в рост человека, стеблям травы кунай, заставляя ее колыхаться, подобно тому как волнуется в непогоду хлебная нива в наших северных краях. Горные тропы размыло, по ним, как по скользкому льду, было опасно ходить. По брезентовой крыше нашей палатки дождь бил с такой яростью, что казалось, будто она установлена под самими каскадами воды, которую выбрасывает из своих недр фонтан Гивион на одной из площадей в Копенгагене.

Под утро дождь наконец прекратился. Какое-то время запоздалые капли медленно, с шумом скатывались с листвы, но вскоре все смолкло, только слышался гул реки. Над нашими головами, на черном, точно бархат, небосводе проплывали клочья свинцовых туч, заслоняя бледную Луну. Лежа в палатке под покровом москитной сетки, я вдруг увидел, что потоки воды по обе стороны от моей раскладушки размыли траву и грозят перевернуть хрупкую деревянную конструкцию, служащую мне ложем. Я уже потянулся за карманным фонарем, чтобы попытаться найти свои покрытые толстым слоем грязи сапоги и поправить положение, как чья-то рука сквозь сетку зажала мне рот, и я услышал шепот переводчика Джона:

— Не шевелись... Не зажигай фонарь!

— Ты думаешь, они поблизости?

— По-моему, на том берегу. Лежи тихо, давай послушаем...

Поначалу я слышал только журчание воды. Внезапно молния выхватила из темноты окруженные клубами тумана деревья, гулкие раскаты грома эхом прокатились в долинах по ту сторону реки. Когда молния и гром завершили увертюру к моему гастрольному спектаклю на берегах Реки ужасов, обозначенной на карте как Верхняя Таури, я заметил как раздвинулся занавес. Все было готово к первому акту. Скоро появятся главные персонажи — воины-кукукуку. И будет передо мной разыграна драма на мотив «танца ужасов» или же веселая комедия из времен каменного века, я пока не знал. Что ждет меня — мучительная смерть или встреча с детьми природы, исповедующими любовь к ближнему и радость жизни? Эти мысли роем пронеслись в моей голове, а между тем доносившиеся из темноты звуки не оставляли сомнения в том, что воины-кукукуку находятся совсем рядом. Громкое пощелкивание языком, заглушающее плеск воды, свидетельствовало о том, что один из патрулей племени вступил на боевую тропу. Такими звуками кукукуку стараются задобрить злых духов, которые всегда появляются в образе казуара, и для этого подражают кудахтанью птицы во время спаривания.

Удивительная птица казуар: удар мощных ног по силе не уступает удару задних ног мула, а ее лобная кость похожа на забрало большого шлема. В какой-то момент ее кудахтанье напомнило мне о нашей кукушке в кустах в ночь на Ивана Купалу, и, лежа здесь, в сырых джунглях, вдыхая воздух, наполненный запахом гниющих растений, я вдруг оказался во власти сентиментальных воспоминаний о белых ночах по другую сторону земного шара. Но тут же поймал себя на мысли, что точно так же пощелкивают языком воины-кукукуку перед тем, как броситься в атаку. Птица казуар на языке береговых папуасов называется кукукуку, и это имя из-за воинственного клича (который одновременно призван отпугивать злых духов) было присвоено племени, которое само себя называет меньямья, что можно скорее всего перевести как «правильные люди».

Воины-кукукуку в своих поступках руководствуются собственными представлениями о добре и зле. Насколько я мог понять, их религия состоит в том, чтобы ублажать злых духов, которые окружают их повсюду. А для того чтобы их смягчить, необходима кровь. «Священной водой» для племени кукукуку служит кровь врага. 13–14-летний подросток не считается взрослым воином до тех пор, пока ему не проткнут носовой хрящ, не сделают обрезание и не уложат на сутки-другие в лужу грязи, после чего его отстегают колдун и предводитель военного отряда деревни. И все это делается по доброте, ибо они полагают: меньямья — правильные люди, которые стремятся поступать разумно, дабы злые духи держались от них подальше. Народ кукукуку знает, что есть такая сила, которая называется администрацией, — это люди с огнестрельным оружием, а во главе их стоит киап, белый человек. Но в их стране немало земель, куда киап и его люди с ружьями никогда не попадают и где все еще ведется борьба со злыми духами. Именно туда племя и посылает свои воинственные патрули, там они ищут враждебные селения, на которые можно напасть. Вот тогда-то и наступает час подростков, прошедших испытания. Тот из них, кто убьет врага, получает доступ в мужской дом. Своим поступком он доказал, что способен действовать разумно, и теперь все знают, что для племени он будет верным человеком. В известной степени такое испытание для молодежи племени кукукуку можно уподобить конфирмации: подросток подтверждает свою принадлежность к роду и обещает следовать его обычаям. Испытуемый, его отец и все мужчины семьи принимаются энергично куковать, дабы умилостивить злых духов, и сразу вслед за этим совершается убийство врага...

Первые проблески рассвета окрасили небо на востоке. До нас донеслись только призывные кличи, самих людей не было видно, они скрывались в высокой траве по ту сторону реки.

Невыносимо долго тянулось ожидание. Чтобы хоть немного отвлечься, я спросил, почему меньямья не нападают ночью? Переводчик объясняет, что они страшатся злых духов. Ведь для них эти духи бoльшая реальность, чем живые люди.

— Здесь во всех реках и речушках на плато полно рыбы, — говорит он. — Но ни один из воинов-кукукуку не осмелится забросить сеть: они верят, что вода принадлежит духам, а значит, и рыба тоже. Особую власть духи имеют по ночам; когда же появляется солнце, сила их немного убывает. И только при дневном свете воины решаются приблизиться к реке. Вот почему ночные часы на берегу реки — самое безопасное время.

Ныне уже покойный киноактер Эррол Флинн сумел однажды спастись именно благодаря этому. Будучи совсем молодым, он управлял сбором копры на островах близ побережья. Там он влюбился в красавицу Фриду, дочь вождя острова Виту, Питера Хансена. Но вскоре Флинну надоели и Фрида, и мирная жизнь на плантации, и он решил поискать более короткий путь к счастью. По дороге к землям золотоискателей, неподалеку от того места, где мы теперь разбили свой лагерь, он услышал предупреждающие звуки, которые издавали воины-кукукуку, и приготовил пистолет. На рассвете воины пошли в атаку. Флинна ранило стрелой, но пистолет помог ему отразить нападение. Очутись он подальше от реки, на него наверняка напали бы и мир любителей кино лишился бы одного из своих кумиров. Герои, которых доводилось позднее играть Эрролу Флинну, попадали в опасные ситуации, однако самые критические минуты актер пережил именно в этих местах. И это была не игра, а сама жизнь.

Вильгельм Даммкёлер, известный тут под прозвищем Немец Вилли, также пытался утолить свою жажду золота у реки, получившей позднее название Реки ужасов. Однажды, когда ему уже посчастливилось найти около килограмма золота и он отдыхал возле своей палатки, наслаждаясь мыслью об обретенном богатстве, неожиданно в его грудь глубоко вонзилась стрела. Вилли, здоровенный бородатый мужчина, выдернул ее с такой силой, что упал на землю, а тем временем его товарищ Ольдорф открыл огонь по стрелкам из лука, которые, перепрыгивая с камня на камень, приближались к палатке. Из своей автоматической винтовки Ольдорф прикончил около двух десятков нападавших, после чего атака прекратилась. Человек пять — те, кто мог еще стоять на ногах, — как по команде, бросились к реке, вода которой окрасилась в красный цвет от крови убитых. Надо полагать, воинов-кукукуку сковал страх: они не могли понять, почему были сражены их товарищи, ведь они упали после нескольких оглушительных раскатов грома! Значит, духи реки были настроены к ним враждебно даже днем.

Но раненого Немца Вилли уже не интересовали причины, которые заставили воинов отступить. Кровь хлестала из его груди, и он терял силы с каждой минутой. Вскоре Вилли скончался. Когда наступила ночь, Ольдорф похоронил его под проливным дождем. Сам он торопился покинуть Реку ужасов. Его тоже ранили, и, чтобы немного уменьшить боль, Ольдорф засунул под рубаху лоскут материи. Стремясь избежать нападения, он всю ночь шел вдоль западного берега реки. Под утро, достигнув реки Ватут, он кое-как скрепил несколько стволов деревьев и веток, соорудив подобие плота. Это отняло у него последние силы. Единственное, что его утешало, — это мысль о золоте. Он знал, что если сумеет добраться живым до места, где живут белые, то станет богатым человеком. Прижавшись к плоту, он плыл вниз по стремительной реке. Но примитивный плот не выдержал течения, перевернулся, и в воду упали мешок с провиантом, компас и... золото. Часа через два за борт смыло ружье и спички. И все же три дня спустя полумертвый Ольдорф добрался до устья реки Маркам, где была миссионерская станция. Там из его тела удалили наконечники стрел и потом долго залечивали ему раны.

Скрыть тот факт, что на Реке ужасов, на землях племени кукукуку, обнаружено золото, оказалось невозможным. И хотя до этих мест, обозначенных на карте как неконтролируемый район, почти три недели пути через горы и мангровые болота, ничто не могло удержать искателей приключений. Они хлынули туда, влекомые надеждой разбогатеть и в не меньшей мере скрасить серые будни повседневной жизни минутами, полными опасности и приключений. Нигде нет столь крупных и столь агрессивных крокодилов, как на этих реках, а здешние жители, которых считают самыми жестокими на земле, — это и есть те удивительные кукукуку, что поедают мясо сраженных врагов и выражают тем презрение к убитому. Это они разбивают головы собственным родителям, когда те стареют и жизнь им становится не в радость, а потом, совершив этот акт «человеколюбия», съедают мозг умершего.

До нас дошли имена нескольких белых, добравшихся до берегов Реки ужасов. Правда, нелишне добавить, что если кто из них и обнаружил золото и сумел возвратиться обратно живым, то добровольно о своих находках местной администрации не сообщал. Нет, не из местных архивов мне стали известны их судьбы, и многое из того, о чем я расскажу в этих и последующих главах, в летописи Территории Новая Гвинеи не зафиксировано, хотя кое-что, конечно, и можно обнаружить в судебных протоколах. Шарки (урожденный Уильям Парк), переживший более 20 нападений воинов-кукукуку, любил показывать завсегдатаям трактира в Вау рубцы от 32 наконечников стрел на своем теле. Судя по всему, ему удалось найти золото, потому что он умер миллионером несколько лет назад в Ванкувере. Некий профессор Уимблдон, который, как рассказывают, защитил диссертацию на степень доктора теологии в Оксфорде и научился бегло говорить на языке кукукуку, нашел на западных притоках реки Таури шесть-семь килограммов золота. На миссионерскую станцию в верховье Маркама он добрался с двенадцатью наконечниками стрел в теле, и по этой причине его прозвали Ежом. Новую Гвинею Уимблдон покинул под другим именем. По слухам, все свое состояние он потерял в Монте-Карло. Джек Симпсон принес в долину каннибалов ручную обезьяну; такого зверя кукукуку прежде не видели и в ужасе разбежались. Так Симпсон, потерявший винтовку при переправе через реку, благодаря обезьяне сумел избежать встречи с их патрулем. Правда, золота он не нашел, но долгие годы сохранял признательность к своему спасителю. Когда обезьяна умерла, он сделал из нее чучело, которое постоянно возил с собой. Джон Гулливер, у которого было много и других имен, утверждал, будто его происхождение уходит корнями в датский, норвежский и шведский королевские дома. Джон был принят в состав племени кукукуку и прижил много детей с дочерью одного вождя, так что не исключено, что и теперь в тех краях живут далекие «родственники» скандинавских королей.

Среди всех авантюристов выделяется Хельмут Баум, небольшого роста немец, с румяным, чисто выбритым лицом. Долгие годы он был единственным белым, к кому кукукуку питали уважение, причем никто не знает почему. При появлении их патруля Баум обычно выбегал навстречу со словами: «Тоу-тоу-тоу», что на языке племени означает что-то вроде «вход запрещен». Быть может, он произносил эти слова особенно убедительно, потому что на него никогда не нападали. Другие пытались следовать его примеру, в частности Джон Гулливер, скандинавский «королевский отпрыск». Как мы уже знаем, ему это удалось, и остаток своих дней он прожил в качестве вождя среди племени кукукуку.

Но в конце концов и Баума подстерегла неудача. Обычно перед сном он имел обыкновение собирать топоры и ножи своих проводников и складывать их под походной кроватью в своей палатке, дабы его люди не вели себя агрессивно и не провоцировали нападение. Однажды, когда уже взошло солнце, кукукуку пришли к нему в лагерь на берегу реки. Баум еще спал. Воины хотели предложить ему сахарного тростника, однако, обнаружив, что его нет на посту, они схватили каменные топоры, припрятанные под их лубяными накидками, и убили самого Баума, а также многих из его проводников. Троим все же удалось бежать. Они добрались до побережья и рассказали о гибели немца.

Арендовав одномоторный самолет в Вау, я вылетел в патрульный пост Меньямья (в центре земель кукукуку) и попал в то место, где находился последний лагерь Баума. Здесь я нанял восемь проводников, которые взялись провести меня на восточный берег Реки ужасов. А уже оттуда я буду пытаться уговорить местных жителей нести мою фотоаппаратуру, магнитофон, ящик с медикаментами, провизию и такелаж для лагеря. Одновременно они будут служить проводниками.

От моего нынешнего лагеря до долин Хелук и Сенг, где были убиты миссионеры Дейл и Мастерс, по прямой свыше тысячи километров. Местность изрезана высокими горами, между которыми — поросшие джунглями долины. Ее назвали Земля бытия, потому что она выглядит так, словно ее только что сотворил господь бог. А еще говорят, что она была создана в субботний вечер, когда творец изрядно устал и кое-как побросал на Землю высокие горы и непроходимые болота. Австралийцы называют этот район Броукн Боттл, что означает «Разбитая бутылка»: камни здесь такие острые, что протыкают любую подошву.

В этих долинах проживают племена, которые никогда не встречали киапа или туана (так называют представителя администрации по индонезийскую сторону границы), а если и встречали, то случайно. В одной долине жители ведут свободный образ жизни и могут предложить путешественнику своих жен, тогда как в другой вы нанесете смертельное оскорбление, если посмеете дотронуться до соломенной юбочки молодой девушки. В одной долине над мужским домом сооружают прямо-таки фронтоны высотой до 30 метров , а в соседней живут в землянках вместе со свиньями. Все эти племена настолько различны, насколько вообще один человек может отличаться от другого, но всех их роднит одно: с незапамятных времен они боятся воинственных патрулей кукукуку, которые держат в страхе огромный район между рекой Маркам на севере, побережья на юге и далеко в глубь гор на западе.

Путешествовать среди кукукуку нелегко, особенно большую трудность представляет проблема переводчиков, без которых невозможен никакой контакт с представителями местных племен. От хорошего переводчика зависит ваша жизнь. Мне удалось нанять двух; один из них, Джон Маданг, переводил с английского на пиджин, а второй — с пиджина на моту — язык, общий для племен Папуа, который понимают и многие жители горных районов. Среди носильщиков нашелся человек, который может переводить с моту на кукукуку-куск — язык весьма своеобразный: каждая фраза в нем начинается с шепота, а заканчивается рычанием. В этом языке насчитывается не менее полусотни слов для обозначения стрелы и лишь одно, означающее кастрюлю, лохань, сосуд.

Вероятно читателю небезынтересно знать, ношу ли я при себе оружие. Почему я должен думать, что племена кукукуку сделают для меня исключение, если они уже отправили на тот свет такое множество людей? Так вот, сам я оружия не ношу, но один из моих переводчиков имеет в своей поклаже заряженный револьвер. Правда, мы оба надеемся, что нам не придется к нему прибегнуть. Я уже свыше 35 лет путешествую среди разных племен и народов. О некоторых из них говорят как о «враждебно настроенных», но опыт подсказывает: если прийти к ним с дружескими чувствами, дать понять, что не желаешь им ничего плохого, а, напротив, пришел с подарками и поток этих подарков не иссякает, то опасность путешествовать среди них не столь уж и велика. Разумеется, известный риск существует, но, если быть честным до конца, именно этот элемент риска и делает путешествие особенно интересным, а жизнь содержательной и полнокровной! При этом я, конечно, отнюдь не жажду стать вторым Хельмутом Баумом. Сейчас, когда первые проблески рассвета коснулись берегов Реки ужасов, я вполне отдаю себе отчет в том, что река не без оснований получила это имя. Воины кукукуку вряд ли откажутся от искушения расправиться со мной и с моими спутниками, если не найдут достаточно веских оснований, чтобы этого не делать.

Именно эти основания я и должен сейчас им представить. Надо показать, что я в дружбе с духами реки и нападение на нас обречено на неудачу. Солнце отбрасывает длинные блики на траву по ту сторону реки, когда они наконец появляются — один за другим. Их призывный кляч напоминает лай своры легавых собак, ожидающих своей добычи. Вскоре можно разобрать и другой звук в этом хоре: такое впечатление, будто много людей одновременно ударяют указательным пальцем по натянутой резинке. Переводчик указывает мне на стрелков, которые, не переставая куковать, постукивают большим пальцем по тетиве лука. А на другом берегу Реки ужасов стою я с воздетыми к небу руками, стараясь тем самым показать свои мирные намерения.

Словно по команде, грозные воины кидаются в холодную воду и, прыгая с камня на камень, с громкими, воинственными возгласами быстро движутся в нашу сторону. Мне приходит в голову, что, если я когда-нибудь услышу летом в Скандинавии кукование кукушки — если услышу! — то вспомню не мирный северный лес, а клич этого воинственного племени. Какой же ужас должен наводить он на жителей деревень и населенных пунктов от высокогорных долин острова вплоть до побережья Арафурского моря! По преданию, стены Иерихона пали от звука труб; немало селений замирало от ужаса, заслыша страшное кукование, которое сейчас перешло в дикий лай. Мысли моя перенеслись в далекое прошлое. Наши скандинавские пращуры, наверное, не раз подвергались грабительским набегам других племен, когда те похищали женщин или просто стремились утолить жажду крови. Этот отвратительный, нечеловеческий рев! Как тут не вспомнить одного шотландского золотоискателя, который, отправляясь на земли кукукуку, всегда брал с собой волынку: едва раздавалось кукование нападающих, он приказывал своим проводникам стрелять по атакующим, а сам старался заглушить их рев игрой на волынке. Но это его не спасло: он был ранен стрелой в шею и скончался.

Один из воинов — мне удалось разглядеть, что это мальчишка лет четырнадцати, — вырывается вперед. Он несется наперерез бурным потокам воды к противоположному берегу, как раз туда, где находимся мы, и я с изумлением вижу, как он останавливается на большом камне, поднимает лук, натягивает тетиву и целится прямо в меня. Возможно ли это? Неужели он и впрямь осмелится выстрелить в белого человека, в киапа?

Какая чушь! Паренек действует лишь по законам своего племени. Его, видимо, незадолго до этого приняли в мужской дом, но пока еще не считают убийцей людей. А до тех пор пока он не убьет человека, его не будут считать взрослым воином. И сейчас у него появилась такая возможность! К тому же если он меня уложит, то, может быть, и возвысится над другими... Ведь он сразит киапа, белого человека! Разве с этим можно не считаться?

Обо всем этом я успел лихорадочно подумать, бросая свое грузное тело в траву как раз в тот момент, когда мальчишка натянул тетиву. Стрела просвистела в воздухе в полуметре надо мной и вонзилась в дерево позади.

Я растерянно огляделся, не зная, как быть. На помощь пришел переводчик. Он отрицательно покачал головой. Да, сейчас не место и не время прибегать к оружию. Если мы это сделаем, то лишим себя возможности установить контакт с племенем и нам не останется ничего другого, как отправиться в изнурительный поход по скользким тропам через горы назад, к патрульному посту Меньямья.

И переводчик сказал:

— Дай ему пару шоколадок. Ты же киап!

Не успел я встать на ноги, как увидел, что мальчишка вкладывает в тетиву новую стрелу. Я не растерялся и направил на него фотокамеру. Сверкнула вспышка — и нападающие застыли как вкопанные. Воспользовавшись их замешательством, я прыгнул и изо всей силы навалился на своего обидчика. Однако мне не было нужды расправляться с ним: он и без того дрожал от страха. Не знаю, что больше напугало его — нападение белого человека или удивительная молния, которую он на него напустил. С перепугу бедняга свалился в воду. Крики воинов-кукукуку смолкли. Какое-то мгновение слышался лишь шум бурлящей воды — это река с силой обрушивалась на валуны и гальку. Но вот раздался новый звук, так хорошо понятный всем живущим на земле звук, — хохот, который с быстротой молнии прокатился от берега до берега. Я протянул руку, схватил опростоволосившегося молодого воина и вытащил его на сушу.

Так никто и не узнал, что в рюкзаке моего переводчика лежал заряженный револьвер. Но я все же не жалею, что он там был!

Глава девятая

Трава кунай и бамбуковые заросли. — Посвящение в мужчины. — В чем смысл жизни? — Умершие на вершине скалы. Как я отношусь к кукукуку. — Может ли белый человек думать как канак? — Патруль нападает на деревню

Горные районы Новой Гвинеи покрыты травой кунай и зарослями бамбука. Трава, крепкая, жесткая и острая, как лезвие ножа, подчас достигает полутораметровой высоты. Во многих местах бамбук и кунай, увитые множеством растений, образуют настоящие джунгли; ходить по ним без хорошего тесака равносильно лавированию между тысяч бритвенных лезвий. Вы ступаете по илу, погружаясь по колено в грязь, и натыкаетесь на острые бамбуковые щепки. А тут еще полчища насекомых впиваются в кожу и забираются под веки, чтобы в уголках ваших глаз отложить яйца. Тот, кому хотя бы один день пришлось пробираться сквозь такие джунгли, никогда этого не забудет.

Именно сквозь этот зловещий мир с большим искусством продвигается патруль кукукуку. Его цель — деревня, которую вождь избрал в качестве объекта для атаки. Острыми бамбуковыми ножами они прорезают в зарослях настоящие туннели. Надо сказать, что бамбук в их жизни играет огромную роль. Все их оружие, если не считать каменного топора, сделано из бамбука, в том числе наконечники стрел, которые, вонзившись в тело врага, застревают там и расщепляются на тысячи мельчайших щепочек. Круглые хижины крыты похожими на кегли крышами из листьев саговой пальмы. Деревянные палки-копалки, сосуды для воды из бамбуковых трубок, залепленных с одного конца смолой. Даже посуду для приготовления пищи делают из полых бамбуковых стеблей. Из бамбука же изготовляют священные ножи, которыми производят обрезание, а из лиан, что обвивают стебли бамбука, делают розги, чтобы до крови, стегать ими подростков в момент посвящения в мужчины.

Карта: Папуа-Новая Гвинея, центральная часть (файл ! Papua . gif ).

Патруль пробирается сквозь бамбуковые заросли. Воины на четвереньках ползут к плантациям таро, окружающим деревню. Все они вымазаны в грязи, их непрерывно кусают клопы и москиты, полусгнившие ветки бамбука ранят до крови. Передвижение дается им с большим трудом: ведь приходится тащить тяжелые каменные топоры, луки, стрелы и длинные копья. Ночь патруль выжидает в бамбуковых зарослях. Атака начнется на рассвете.

Но эта бессонная ночь и есть священная ночь для тех, кому предстоит стать настоящим воином. По средневековому обычаю, ранее бытовавшему во многих районах Европы, юноша перед посвящением в воины или рыцари должен был провести в церкви бессонную ночь. Чтобы стать воинами племени кукукуку, подростки должны подвергнуться церемонии обрезания, которая в условиях глубочайшей антисанитарии, несомненно, для многих из них смертельна. Тех, кому посчастливилось выжить, отводят в небольшую хижину в потайном месте в лесу, где им предстоит провести два-три месяца. Все это время им нельзя есть некоторые плоды и мясо. Но вот наступает великий час, когда в хижину приходят первые мужчины деревни. Согласно обычаю, они плюют подросткам в глаза и рассказывают им о собственных подвигах — священных убийствах. Затем острой бамбуковой иглой протыкают носовой хрящ подростка, сопровождая свои ритуальные действия воинственными криками «ку-ку» и сообщениями о нападениях на вражеские деревни. Затем испытуемого выволакивают из хижины, валят на землю и принимаются хлестать лиановыми прутьями до тех пор, пока он не потеряет сознание. Вот теперь он почти мужчина! Его можно было бы уподобить средневековому оруженосцу. Еще одно испытание — и он рыцарь, то есть один из избранных.

Таким испытанием является убийство, которое он должен совершить. По законам племени настоящим мужчиной может стать только тот, кто убьет другого мужчину. Для женщин же законов не существует; их приравнивают к свиньям и применяют к ним те же правила, которые существуют для покупки и продажи свиней. Ночь накануне убийства молодой воин проводит вместе с отцом и дядьями, иногда со старшими братьями — это и есть ночь бодрствования в бамбуковых джунглях. Вероятно, испытуемый волнуется, но не смеет этого показать: ни один мужчина не должен выказывать страх или волнение. Чем он скрытнее, тем выше ставится среди других мужчин в мужском доме родной деревни.

И он знает, что отныне вся его жизнь зависит от нескольких часов на рассвете. Он видел смерть многих своих товарищей во время церемонии обрезания. Видел, как некоторые не выдерживали и начинали кричать, когда им плевали в лицо и протыкали носовой хрящ — теперь они годятся только на то, чтобы стать рабами, ходить за свиньями или надзирать за женщинами, и все! А у него есть шансы стать воином!

Для этого он обязан сам убить мужчину. Если же он сын влиятельного вождя, то случается и так, что кто-то из воинов отца доставляет ему пленного, когда ему самому не удается найти такового. Пленник, связанный по рукам и ногам, лишен возможности обороняться. В присутствии родственников молодой воин убивает его ударом каменного топора в голову.

Все помыслы, вся, если угодно, творческая фантазия юноши направлены на то, чтобы изыскать способ, как убить врага, а самому остаться невредимым. Жители деревень, на которые нападают, часто принадлежат к тому же племени кукукуку и на протяжении многих лет имеют определенные контакты с нападающими. Поэтому можно предположить, что, по понятиям этих людей, убийство — не что иное, как своего рода торговля, заключение сделки, когда умный дурачит простофилю. Убийство — настолько будничный акт в жизни племени, что кукукуку неведома кровная месть, известная многим другим народам. Деревня, подвергшаяся нападению, может через некоторое время объединиться со своими обидчиками, чтобы атаковать третью деревню.

О племени кукукуку говорят, что их жизнь можно сравнить со смертельно опасной горной тропой. Но чувствуют ли они повседневную опасность, сказать трудно. Когда мужчина выходит ночью по нужде из хижины, он рискует быть убитым. Утром, спускаясь к ручью, он может попасть в засаду. Женщине и того хуже. Она живет вместе со свиньями, и, если тень ее упадет на тень воина, женщину ждет смерть. Мужчина, пребывающий в дурном расположении духа, отыгрывается на своих женах. Если по вине женщины пропадает свинья, несчастную нередко запарывают до смерти. Никто не может убежать из своей деревни. Весь окружающий мир для них — враг; в другой деревне вы рискуете быть убитым и съеденным. Территория, по которой решаются ходить люди, часто не больше европейского городского парка.

Патрульный офицер Маккарти из Меньямьи, откуда моя экспедиция отправилась в страну кукукуку, весьма красноречиво поведал мне, как мало для этих племен значит жизнь человека. По его словам, он находился неподалеку от здания своего патрульного поста, где покупал у местных жителей кау-кау (клубни таро).

— Один из них швырнул к моим ногам несколько корней и протянул руку за солью. В это время другой протиснулся вперед и оттолкнул его в сторону. В тот же миг торговец вытащил из-под накидки каменный топор и размозжил обидчику голову, после чего, едва взглянув на убитого, засунул топор на прежнее место и с хихиканьем снова протянул руку за солью.

А мне вспоминается другой, еще более тяжелый случай. Во время моих странствий по бамбуковым зарослям среди людей племени кукукуку отряд воинов поднимался по скользкой тропе на гребень горы. Неожиданно одному из пожилых мужчин стало плохо — возможно, у него случился сердечный приступ. Все дальнейшее произошло настолько быстро, что я не успел даже сообразить, в чем, собственно, дело. Я только увидел, что мужчина упал навзничь и с трудом дышит. Я пытался подозвать переводчиков, чтобы хоть немного облегчить его страдания: в моей походной аптечке были разные лекарства, которые, возможно, ему помогли бы. В этот момент к старику подбежал Сиу-кун, известный своей храбростью воин, с которым у меня сложились добрые отношения. Подняв каменный топор, он с такой силой опустил его на голову старику, что у несчастного треснул череп.

Все происшедшее произвело на меня столь тягостное впечатление, что я долго не мог прийти в себя. Но понемногу я оправился от шока и даже записал всю сцену в свой дневник. И только тогда понял, какую поистине уникальную, с точки зрения журналиста, картину упустил: мне надо было ее заснять, держа наготове фотокамеру, но меня остановил Джон, один из переводчиков.

— Если ты подойдешь ближе, нас всех убьют, — крикнул он.

— Но почему Сиу-кун его убил? Ведь это его отец.

— Потому-то он и убил его. Сын должен помочь отцу уйти из жизни. Настоящему мужчине уготовано умереть насильственной смертью, лучше всего в бою. Если же духам так неугодно, сын должен прийти ему на помощь и убить. Это акт любви. Но только не подходи ближе, умоляю тебя, киап!

— А что там должно теперь произойти?

— Сиу-кун съест мозг отца.

Эти слова переводчик произносит с таким спокойствием, словно рассказывает о человеке, возлагающем венок на могилу своего покойного отца.

И хотя все это кажется мне каким-то жутким сном, я еще не настолько утратил связь с жестокой действительностью, чтобы не понять одного: я должен запечатлеть на пленку воина-кукукуку, только что ударом топора прикончившего своего больного отца, а затем поедающего его мозг. Такое фото будет настоящей сенсацией, которая облетит весь мир. Вот что еще случается на нашей планете в последнюю треть XX столетия. И это в век космических полетов и искусственных спутников!

Но Джон смотрит на меня в тихо говорит:

— Ты ведь хорошо знаешь, что тебе никогда не удастся сделать этот снимок. Своим поступком ты отравил бы остаток жизни Сиу-куна. Никто не должен видеть, что там происходит. У человека из племени кукукуку в жизни есть два момента, когда никто не должен ему мешать: когда женщина уходит одна в джунгли, чтобы родить ребенка и затем съесть послед, и когда сын помогает отцу уйти в царство мертвых, остается наедине с его мертвым телом и съедает мозг покойного.

Разумеется, Джон прав. Как мог я думать, что у этих людей притуплены все чувства. Да, они могут казаться тупыми, если мерить их по тем меркам, которыми оценивается жизнь в наше время и в тех широтах, где мы росли. Разве такая основа для оценок справедлива? Сиу-кун убил своего отца, ибо знал, что тот уже не в состоянии бороться в этой жизни, а съел мозг покойного, чтобы тем самым почтить его память и впитать в себя частичку его мудрости и духовной силы. Таковы обычаи племени кукукуку.

Итак, Сиу-куна оставили наедине с отцом. Вместе со всеми и я, погруженный в мысли, по петляющей тропе удаляюсь вверх, туда, где высокая трава кунай закрывает обзор. Прошло минут десять, а может быть, и больше. Наконец появляется Сиу-кун, молча присоединяется к остальным, и мы трогаемся в путь. Никто не проронил ни слова. Но вот Сиу-кун, сначала едва слышно, произносит магическое «куку-куку», и вслед за ним призывный клич подхватывают соплеменники. Так они на сей раз воздают дань уважения умершему. Мне даже кажется, будто в воинственных призывах появились другие, более мягкие тона, которых дотоле не доводилось слышать. Впрочем, не исключено, что все это мне просто почудилось и знаменитые крики означают отнюдь не то, что я пытаюсь в них вложить. А может, в них вообще скрыт более глубокий смысл, чем тот, который до сих пор им приписывали белые.

Я недоумеваю: разве покойника не будут хоронить? Мы ведь оставили труп старика в траве. Вечером, когда мы разбили лагерь, по обыкновению чуть поодаль от воинов, Джон рассказал мне о местном обычае: если кто-либо умирает в походе, его тело оставляют в траве или джунглях — при условии, что поблизости нет жилья. Здесь опасаются только одного: как бы труп не попал в чужие руки, пока мясо еще съедобно. Если места необитаемы, этого можно не бояться. Если же смерть настигнет воина дома, то его труп коптят и помещают на вершину или склон горы, откуда покойник может обозревать родные места и деревню. В землю же ни при каких условиях умершего не закапывают. Кукукуку не желают, чтобы он стал добычей червей и грызунов. В этом у них много общего с другими племенами, живущими в центральных районах Новой Гвинеи.

Теперь, пожалуй, пришла пора рассказать о моих отношениях с воинами-кукукуку и о том, как меня приняли в их боевой отряд. Благодаря Сиу-куну, но прежде всего при содействии вождя То-юна я, запасшись щедрыми подарками, получил разрешение отправиться в поход с боевым отрядом племени. Мне было поставлено условие: свой лагерь я должен был разбить не ближе чем на расстоянии полета двух стрел. Кроме того, в моем распоряжении было только два дня. Мне, разумеется, не сказали о цели похода, а я сделал вид, будто ни о чем не догадываюсь. Впрочем, вряд ли воины задавались вопросом, кто я такой и почему нахожусь среди них. Должен, однако, заметить, что не я первый удостоился чести быть принятым кукукуку: мисс Беатрис Блэквуд, этнограф из музея Пит-Ривер при Оксфордском университете, сумела прожить много месяцев в одной из деревень племени и ни разу не подверглась нападению. Почему ее не тронули, неизвестно. Что же до меня, то я целый день пытался втолковать То-юну, что не имею ничего общего с правительством и местной администрацией. А кроме того, Джон и другой переводчик, который переводил на моту, как мне показалось, из кожи вон лезли, стараясь убедить воинов, что я «чокнутый» и по этой причине наделен огромной властью над силами природы. В этой части света душевнобольных считают посредниками неведомых могущественных сил. Мне рассказывали, будто и мисс Блэквуд не трогали именно по этой причине. В самом деле, вокруг меня происходят события, которые только подтверждают то, о чем говорил Джон: мне, например, ничего не стоит «закрыть в ящике» (моем магнитофоне) голоса Сиу-куна и То-юна, а потом снова «выпустить» их. Я могу разговаривать с «повелителями темноты», включив радиоприемник после захода солнца. И хотя я вовсе не человек-бооонг (человек с ружьем), но из своей волшебной коробки (фотокамера со вспышкой) могу вызывать молнии. Но больше всего их поразило мое общение с птицей-драконом; судя по всему, меня приняли за сына этого могущественного существа. Многие войны слышали о самолете, некоторые видели даже, как самолет садится и взлетает. Называя его драконом, они, видимо, имели в виду огромного казуара. Племена, живущие вблизи Меньямьи, иногда выносят к самолету батат, дабы накормить и ублаготворить гигантскую птицу. Самым же удивительным для них казалась непостижимая связь, существующая между мной и этой птицей. Так они и не могли взять в толк, кто же я такой: человек или же сын птицы-дракона, которого не в силах поразить ни одна стрела? Когда солнце стоит высоко в небе, птица с ревом проносится над равниной и прямо над ними «откладывает яйца», которые оказываются подарками для моих новых друзей: здесь брикетики соли, карамель (которую они уплетают прямо с оберткой), старые номера газеты «Порт-Морсби Таймс» из которых удобно делать самокрутки, стальные топоры и раковины.

Сдается мне, не будь этих «яиц», ни меня, ни проводников давно не было бы в живых. Кто станет резать курицу, несущую золотые яйца?! К тому же здесь речь идет об огромной боевой наседке, внушающей почтение.

Настал день, когда отряд приблизился к деревушке, которую То-юн, судя по всему, намеревался атаковать. Он решительно объявил мне, что я должен их покинуть. Джон знал, где находилась их деревня, и я с невинным видом спросил, нельзя ли нам подождать там возвращения отряда. Надо ли говорить, что вопрос был задан вскоре после получения очередного груза с подарками. Показывая на них, я сказал, что будет еще много подарков, но только после того, как мы снова встретимся. В подкрепление своих обещаний я вскакиваю и принимаюсь исполнять воинственный танец, то и дело громко выкрикивая: «Да здравствуют королева Маргрете и большие тиражи „Семейного журнала“!» Все это мои переводчики по вполне понятным причинам не переводят, но у воинов, по-видимому, создается впечатление, что я не в своем уме, и если не выполнить мою волю, то это восстановит против них силы природы.

Может ли цивилизованный европеец думать, как канак, вжиться в образ мыслей местных жителей? Это нелегко, но думаю, что может, надо только постараться выйти за рамки того, что принято называть «буржуазным образом жизни». Должен признаться, что, путешествуя более четверти века среди так называемых «дикарей», я по возвращении домой не раз попадал в больницу — столь велико и длительно было напряжение. Насколько мне известно, в таком состоянии пребывали и многие другие писатели и журналисты, старавшиеся максимально приобщиться к жизни тех племен, среди которых находились. В самом деле, дорогой читатель, разве автор этих строк не был истинным сыном птицы-дракона в упомянутый мною момент? Иными словами, мог ли он не воспользоваться той верой или суеверием (а где, собственно, проходит граница между этими понятиями?!), объектом которой он становится, чтобы добиться разрешения на поход на обреченную деревню? Надеюсь, читатель поймет, каково это день за днем, неделю за неделей находиться среди диких племен и ни разу хотя бы краешком глаза не приподнять завесу, прикрывающую тайны их повседневной жизни. Нужно ли говорить, что я отнюдь не стал кровожаднее и мои этические нормы в отношении проблемы жизни и смерти также не претерпели никаких изменений? Но сейчас эти люди меня принимали — да простится мне это слово! — за сверхчеловека, и я не намеревался их разуверять, потому что хотел идти с ними в поход. Я знал, что не смогу запечатлеть операцию на пленку и что в первую шеренгу мне не попасть. Должен же, думал я, хоть один европеец стать живым свидетелем этих варварских акций, чтобы потом поведать о них свету. Ради этого можно выдержать и последующую критику.

Итак, решено, я возьму на себя роль сына птицы-дракона. Пусть только То-юн и Сиу-кун попробуют угрожать мне копьями! Никто не может меня убить! С поднятой головой я отправляюсь в палатку и прикладываюсь к бутылке виски. Каждый глоток словно огонь обжигает горло и наполняет душу уверенностью. Конечно же, я сын птицы дракона! И таким для них останусь!

— Вот что, Джон, я пойду с ними... Переведи! — решительно говорю я.

В ответ опять слышу слова, которые Джон твердил неоднократно:

— Они тебя убьют.

— Переведи им, и пусть остальные подтвердят твою речь: если кто-нибудь осмелится меня убить, то не пройдет и двух полнолуний, как все умрут и превратятся в падаль. Так сказала птица-дракон!

Не знаю даже, как такая дурацкая мысль пришла мне в голову; впрочем, это неважно. Пока переводчики переводили воинам, я снова забрался в палатку, чтобы прополоскать горло виски.

В конце концов я победил: мне разрешили присутствовать при нападении на деревню. Но теперь, находясь уже в сотнях километров от тех мест и воспроизводя все дальнейшее на бумаге, я хотел бы, чтобы такого разрешения мне не давали.

* * *

Всю ночь мы лежим в грязи в бамбуковых зарослях, ожидая рассвета. Я пытаюсь сосредоточиться и взглянуть на происходящее трезвыми глазам». Разве не так чувствовали себя люди в окопах в минувшую войну? Они шли на смерть, вдохновляемые мыслью о том, что перед ними враг, которого надо уничтожить во имя жизни других людей. А сейчас люди вокруг меня жаждут пойти в атаку, твердо веря (и те, кто постарше, и те, кто помоложе), что дальнейшая судьба трех подростков зависит от того, будут ли убиты трое взрослых мужчин — врагов.

Облака то и дело закрывают луну. В мгновения, когда становится светло, я вглядываюсь в лица воинов. Они сейчас и в самом деле похожи на лица бойцов. Да и вообще эти лица ничем не отличаются от всех других лиц в мире. Воины такие же люди, как и те, что сидят перед экранами телевизоров у нас дома, в Дании, или разгуливают по улицам Лондона.

С первыми проблесками рассвета мы покидаем свое убежище и выходим к посадкам таро. Повинуясь безмолвному приказу вождя, воины окружают хижины, крытые листьями пандануса, где живут женщины. Деревня спит. Луна еще какое-то время видна на светлом небе, но вскоре скрывается. Вокруг никаких признаков жизни, не слышно даже собачьего лая. Воины занимают удобные позиции и присаживаются на корточки, с луками и стрелами наизготовку. Я остаюсь в кустах на окраине деревни. Где-то тявкнула и тут же смолкла собака. В полумраке я различаю, как двое молодых воинов подбираются к ближайшим хижинам и поджигают их. И в тот же миг То-юн издает протяжный клич, в котором слились рев, шипение и свист и который закончился обычным кукованием. Воины разом подхватили боевой призыв. В британской армии началу атаки предшествовали барабанная дробь и игра на волынке. Утверждают, что солдаты сами подражали этому инструменту. Воины-кукукуку предваряли атаку звуками, которые дали название племени. Каждый из них старался что было сил. Вскоре их крики слились с бешеным лаем собак и криками местных жителей, понимавших, что произошло нападение кукукуку.

Огонь охватил хижины, где находились женщины. Отблески пламени были ярче утренней зари. К небу поднялись густые клубы дыма. То-юн в сопровождении воинов приблизился к мужскому дому в надежде, что им удастся убить троих мужчин и тем самым выполнить ритуал посвящения трех своих подростков в мужчины. Нападающие полукругом выстраиваются перед домом, выпуская горящие стрелы в бамбуковые стены. В дом ведет узкий вход, попасть внутрь или выбраться наружу можно только ползком. Но во многих мужских домах делают в полу люк, и, так как сам дом стоит на сваях, многим мужчинам в случае опасности удается спастись именно таким путем.

То-юн предусмотрел и этот вариант, и беглецов встретил град стрел. Однако никто не знает, есть ли среди них убитые, а потому атака длится до тех пор, пока нападающие не убедятся, что есть убитые. Но это не так-то просто: жители деревни, оправившись от неожиданности, начинают оказывать сопротивление. Женщины, которых в обычное время ни во что не ставят, в минуту опасности сражаются бок о бок с мужьями. Теперь, когда мужской дом осквернен и более не является местом, куда женщинам входить запрещено, они бросаются туда. Не обращая внимания на пламя и удушливый дым, они хватают оружие, а затем, словно бешеные фурии, устремляются на врага. История кукукуку знает случаи, когда их атака не имела успеха из-за вмешательства женщин, за это женщинам позволяли мучить пленных до смерти...

[1] Юнггезеллен — разгульные холостяцкие немецкие компании.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования