В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Аверьянов Л. Я.В поисках своей идеи. Часть первая
Автор рассматривает социологические проблемы вопроса, делится размышлениями о предмете социологии, анализирует факт как философское понятие и его интерпретацию, исследует процесс социализации. Надеюсь особый интерес вызовет статься «Как выйти замуж». Рассчитана на массового читателя и специалистов.

Полезный совет

Поиск в библиотеке можно осуществлять по слову (словосочетанию), имеющемуся в названии, тексте работы; по автору или по полному названию произведения.

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторФальк-Рённе А.
НазваниеПутешествие в каменный век. Среди племен Новой Гвинеи
Год издания1986
РазделКниги
Рейтинг0.11 из 10.00
Zip архивскачать (754 Кб)
  Поиск по произведению

Вместо эпиграфа

«Я чувствовал, что мне пора иметь женщину, пора придать моему семени мужскую силу. Для этого нужны ан и мужской череп, иначе не удастся выполнить церемонию, связанную с охотой за головами... Всю ночь мы плыли по реке, а когда наступило утро, спрятались в тростнике. Мы знали, что недалеко находится деревня Ти, и как раз там мы рассчитывали раздобыть голову.

— А разве вы воюете с жителями Ти?

— Нет.

— Почему же тогда вы собирались убить человека из этой деревни?

— Я же тебе объясняю: нужна была голова, чтобы сделать меня взрослым».

А. Фальк-Рённе. « Путешествие в каменный век »

Предисловие ко второму русскому изданию

Арне Фальк-Рённе

Копенгаген, сентябрь 1985 г .

Во время одного из моих предыдущих путешествий по Новой Гвинее среди наших носильщиков была девушка лет четырнадцати, принадлежавшая к племени форе; две ее старшие сестры незадолго до этого умерли от болезни кyру, тайна которой и явилась одной из причин, побудивших меня совершить путешествие в этот отдаленный район земного шара. Сегодня, благодаря исследованиям профессора Гайдушека, принесшим ему в 1976 г . Нобелевскую премию по медицине, мы знаем, что болезнь куру возникает из-за того, что дочери съедают мозг умерших матерей [1]. Но тогда, в 1966 г . племя форе только что было, как любили говорить, «взято под контроль цивилизации», и я был среди первых иноземцев, совершивших путешествие по этим местам.

Имя девушки мне хорошо запомнилось. Звали ее Номсе. Когда в горах и джунглях Новой Гвинеи раздавался мой призывный клич: «Номсе, где же ты», она спешила на зов, неся на голове мой большущий желтый чемодан, а на плечах фотоаппараты. Номсе была мила и приветлива, и все же поначалу в общении с ней я не мог отделаться от чувства некоторой скованности. Дело в том, что Номсе была из числа тех, кто еще не покончили с каннибализмом. Вместе с ближайшими родичами за полгода до нашего знакомства она участвовала в разделке тела своей умершей бабки, а затем и в совместной трапезе. Не могу ее в этом упрекать, ведь на земле форе так поступали всегда, но все же это обстоятельство воздвигало между нами известную преграду.

В первые дни нашего путешествия Номсе тоже рассматривала меня с каким-то боязливым любопытством. Ведь я был одним из тех странных белых людей, о которых она так много слышала, но которых никогда не видела. Ходили слухи, что первый белый придет в их деревню ко дню ее свадьбы, но наступившие дожди сделали непроходимыми все тропы, и потому в тот день, когда Номсе стойла с подвенечной фатой на голове (а это был вывернутый наизнанку свиной желудок), мечта ее увидеть белого человека так и не была осуществлена. После свадьбы молодой муж, Килокило, сделал своей супруге такой вот свадебный подарок: он повел ее в Окапу, где был патрульный пост и жили, как они слышали, белые люди.

Лично я также с большим интересом ожидал встречи с Номсе и ее народом. Ночью никак не мог заснуть, и когда взошло солнце, выполз из-под противомоскитной сетки, приветствуя наступление нового дня. Именно такие утренние часы в глубине Новой Гвинеи придают жизни какой-то особый смысл. Туман, поднимаясь над непроходимой чащей, открывает вид на стремительную речку, бегущую с отрогов неприступных гор. А там, вдали, среди неведомых долин и горных кряжей, под палящими лучами солнца, одиноко плывущего над дремучими лесами, обитает племя, которое всего несколько месяцев назад впервые встретило людей совсем иного мира.

В один прекрасный день с синего неба спустилась гигантская неведомая птица, и из ее чрева выскочили странные люди с диковинными штуками в руках. Быть может, они и есть часть тела этой чудотворной птицы, от которой на деревьях дрожали листья и пригибалась высоченная, в рост человека, трава, посланцы великого бога, что живет к востоку от солнца и к западу от месяца. Со страхом и трепетом люди племени приближались к диковинной птице. Их влекло любопытство, к тому же они и понимали, что нет смысла спасаться бегством в гущу леса со всеми женщинами, детьми и поросятами. Люди прилетели в чреве птицы, чтобы тут остаться. Посланцы богов хотели изменить жизнь племени. Эти люди непобедимы, и лучше сделать их друзьями. Предстояло самое важное за всю многовековую историю племени событие — встреча воинов каменного века с представителями атомной эры. Все это наблюдала Номсе, дитя природы. Позднее вместе с другими женщинами из племени форе она на протяжении месяца была моим носильщиком.

И вот несколько лет назад я опять приехал в патрульный пост Окапа и повстречался с Номсе. За истекшие годы на Новой Гвинее произошло много перемен. В 1975 г . в восточной части острова было провозглашено независимое государство Папуа-Новая Гвинея, и вот уже десять лет правительство страны работает над тем, чтобы объединить более пятисот местных племен, находившихся прежде между собой в состоянии войны. Там, где раньше располагался патрульный пост Окапа, теперь раскинулся целый городок, с асфальтированными улицами, с почтой, аэродромом, скромным отелем с баром, где местные жители могут посидеть, если придут сюда в штанах и если не натерты свиным жиром. Имеется и два магазинчика, в одном из них продаются платья. Как раз перед его витриной я вновь увидел Номсе.

Сам я ее не узнал бы, но стоявший рядом со мной молодой человек из племени форе, который когда-то помогал врачу на миссионерской станции, сказал: «Ты ведь знаешь эту женщину, вон ту, что рассматривает платья на витрине. Может быть, подойдем к ней?»

Мы подошли к миловидной молодой женщине, одетой по последней австралийской моде. Молодой человек представил нас друг другу, и я был немало удивлен, узнав, что передо мной стоит не кто иная, как сама Номсе. Она так же не сразу узнала меня, но молодой человек помог ей вспомнить наше совместное путешествие, когда от деревни к деревне она тащила на себе мой чемодан. Номсе звонко рассмеялась, показывая на покрытую асфальтом улицу, где стоял ее крохотный «Моррис». «Я отвезу тебя назад в гостиницу, — предложила она. — Только сначала покажу тебе свой дом и познакомлю с мужем». И мы все трое отправились в небольшой домик на окраине Окапы, где Номсе познакомила меня с мужем. Он работает на почте, а в свободное время играет в гольф на площадке, устроенной в том самом месте, где раньше суеверные женщины племени форе тщательно закапывали после себя все, что могло бы попасть в руки шаманов, навлекавших на них страшную болезнь куру.

Семнадцать лет назад Номсе получила свадебный подарок: муж привел ее в Окапу показать белого человека, и этим человеком был я сам. Сегодня они с мужем живут в независимой стране, имеют собственный домик, стиральную машину, автомобиль и, самое главное — телевизор, с помощью которого они увидели весь мир. Мать Номсе знала лишь свою деревню и долину, где та располагалась, дочь же могла поговорить о договоре ОСВ и о конфликте на Ближнем Востоке.

Встреча произвела на меня сильное впечатление; она показала, что Номсе, ее муж и им подобные — это будущее не только Новой Гвинеи, но и всего мира. То, что происходит в глубинных районах этого огромного острова, нас должно волновать в такой же мере, как и события в других уголках земного шара, и я благодарен за то, что с помощью этой книги вновь получил возможность встретиться с советским читателем. Если рассматривать всех нас как частицу человечества, то между Номсе и нами никакой разницы нет. Все мы принадлежим к одной большой семье, независимо от того, живем ли в деревеньке в глубине острова Новая Гвинея, в современной ли московской квартире, или в рыбачьем поселке на датском берегу. Все мы должны совместно бороться против сил, стремящихся эксплуатировать слабых и нарушить мир, который только и способен обеспечить прогресс, спокойствие домашнего очага, дружбу и сплоченность людей. Пусть эту книгу, как и предыдущие мои работы, изданные в Советском Союзе, прочитают в разных уголках вашей великой страны, с народом и культурой которой мы в Скандинавии искренне стремимся познакомиться поближе.

Глава первая

Охота на тайпанов. — Трапеза на о-ве Гоарибари. — Торресов пролив — кладбище кораблей. Шведский отшельник на о-ве Паки [2]. Как была открыта Новая Гвинея. Земля курчавоволосых. Жители Берега Казуарин. — Охота за именами у охотников за головами

1

Шхуной «Сонгтон» с острова Четверга искатели жемчуга пользовались задолго до того, как она стала садком для разведения крокодилов, пойманных в болотах Новой Гвинеи. Но с тех пор как японцы научились выращивать искусственный жемчуг, для шхуны «Сонгтон» наступили плохие времена. Я делю каюту на борту шхуны с неким мистером Беркли, который зарабатывает на жизнь тем, что отлавливает и «доит» ядовитых змей — тайпанов [3]. Беркли наотрез отказывается принять мое объяснение причин, которые привели меня на борт «Сонгтона»: мне хочется прибыть на Новую Гвинею с «черного хода» вместе с браконьерами — охотниками на крокодилов, ловцами устриц и собирателями трепангов, со всеми этими искателями счастья, которым администрация Порт-Морсби отказала в визе на въезд, ибо раньше они были замешаны в незаконной охоте на пук-пуков (так на пиджин [4] называют крокодилов).

— Все острова в Торресовом проливе больны, один смертельнее другого, — хихикает Беркли, с утра «зарядившийся» изрядной порцией смеси рома и воды. — Там нет ни капли питьевой воды, дорогой сэр, ни одного жителя, зато множество зловонных мангровых болот и мириады малярийных комаров. А эти люди... — он презрительно поводит рукой.— Ты же понимаешь, что все они — члены пук-пуковой мафии. За мешок крокодильчиков они готовы мать родную продать. Я не советую тебе отправляться с этой компанией в край болот. Ты, верно, слышал, что бoльшую часть крокодилов отлавливают в землях охотников за головами.

— Конечно, я как раз и собираюсь добраться туда на пироге.

Беркли долго качает головой и снова подбадривает себя глотком рома, на сей раз неразбавленного.

— Ну, ну, только не говори потом, что тебя не предостерегали!

Беркли содержит змеиную ферму неподалеку от Кэрнса, на полуострове Кейп-Йорк, где выращивает тайпанов. Каждые две недели он «доит» их, то есть сцеживает яд, необходимый для производства вакцины против змеиных укусов. Время от времени он отправляется, на шхуне «Сонгтон» или каком-либо другом судне с острова Четверга, чтобы отловить на мелких островках новых змей для своей фермы, поскольку тайпаны плохо размножаются в неволе. Стоит нам бросить якорь у какого-нибудь пустынного островка, как Беркли отправляется в заросли со своими палками и пузырьками для яда. А вечером мы встречаемся на палубе шхуны и разыгрываем очередную партию в шахматы. Правда, игру то и дело приходится прерывать, ибо Беркли должен присматривать за своими питомцами, проявляющими признаки беспокойства. Пойманных змей он содержит в завязанных мешках в трюме на задней палубе, от которого нашу каюту отделяет лишь тонкая перегородка. Меня он решительно заверяет, что тайпану никогда не выползти из мешка и не пробраться в нашу каюту через одну из многочисленных щелей.

— Откуда у тебя такая уверенность?

— Как только тайпан оказывается за пределами кустарника или высокой травы, — говорит Беркли, — он лежит совершенно неподвижно, чтобы в случае самообороны предпринять стремительный рывок вперед.

Я искренне надеюсь, что так оно и есть, и прошу только внимательно проверить, всех ли тайпанов он после кормежки снова поместил в мешки. В нашей маленькой каюте достаточно хлопот с тараканами, и если придется еще опасаться ядовитых змей, то вряд ли можно будет рассчитывать на сон.

В один из дней я вместе с Беркли высаживаюсь на каком-то новом островке. На одной из полян он наметил окружность диаметром в три-четыре метра и в ее пределах вырвал всю высокую траву, а оставшуюся примял так, что получился небольшой красивый газон.

— Острова в Торресовом проливе — раздолье для змей, — поясняет он. — Тут водятся сотни тайпанов, и нет нужды забираться за ними в глубь зарослей, как приходится делать на Кейп-Йорке. Для охотника на змей здесь сущий рай.

— Но ведь охота на змей обходится дорого, тебе приходится арендовать шхуну.

— Это вполне окупается. Не забывай, что тайпан — одна из опаснейших змей на свете. Если человеку, которого она укусила, тут же не ввести противоядие, в течение нескольких минут неизбежно наступит смерть. Еще сравнительно недавно медицина не располагала сколько-нибудь эффективным средством — просто не было отловлено достаточного количества тайпанов, чтобы получить это средство. Австралийский институт вакцины в Мельбурне периодически помещал объявления о том, что ищет людей, которые взялись бы за отлов тайпанов и получение от них яда для производства сыворотки. Но, как ты сам понимаешь, охотников нашлось немного. Двое добровольцев отказались от такой работы, как только узнали, что ни одно страховое общество не согласится застраховать ловца змей, если он сам не будет ежегодно вносить сумму, равную одной четверти страхового полиса.

Сегодня, однако, имеется сыворотка против яда тайпана, поскольку еще несколько человек помимо меня зарабатывают себе на жизнь отловом тайпанов и получением их яда. Мне платят сто двадцать австралийских фунтов за каждый грамм высушенного змеиного яда, но на это уходит четыре-пять «доек», а от каждой змеи можно получить яд раз в две недели. Сейчас у меня на ферме восемнадцать тайпанов, это, насколько мне известно, самая большая коллекция в мире. Одна из змей дала приплод в неволе, и я многого жду от своих дорогих малюток, когда они подрастут. Но получить от них яд смогу не скоро, года через четыре.

— Насколько силен яд тайпанов?

— Яда одной взрослой змеи достаточно, чтобы убить двести овец. Для сравнения могу сказать, что от яда кобры погибнут лишь тридцать четыре овцы, так что можешь себе представить, насколько опасен тайпан! На Кейп-Йорке и в северной части Квинсленда до сих пир водится много тайпанов. У меня есть договоренность с местными жителями: я плачу им десять австралийских фунтов за каждую змею, которую они мне покажут, ну а ловлю этих змей, конечно, я сам. Так что, как понимаешь, наша поездка по таким необитаемым островкам, которые кишмя кишат ядовитыми змеями, для меня тоже неплохая возможность заработать деньги.

Говоря это, Беркли готовил орудия лова. Мешок из плотной парусины, куда сразу помещают змею, прежде чем ее пересадят в другой мешок, побольше, он положил под кустом на краю вытоптанного зеленого круга. На конце длинной палки укреплена небольшая петля из тонкой стальной проволоки. От петли к другому концу палки протянут шнур: дернув за него, ловец затягивает петлю. Сам Беркли безоружен, если не считать ножа длиной с полметра, который он кладет под куст рядом с мешком.

Начинает накрапывать дождь. Беркли посматривает на облака:

— Теперь они скоро начнут выползать из кустов. После дождя тайпаны любят погреться на солнышке... Осталось ждать совсем немного, солнце вот-вот появится из-за тучи!

— А наши голоса они не слышат?

— Сразу видно, что ты никудышный зоолог: змеи глухи. Не следует только шевелиться, это может их напугать.

Беркли делает глоток из фляжки, которую достал из кармана, и осторожно направляется к зарослям. Я было собрался заметить, что он, видно, выпил для храбрости, но все дальнейшее произошло настолько быстро, что я и рта не успел раскрыть. Беркли бросается в высокую траву и ударяет длинной палкой по земле; в то же мгновение из зарослей появляется почти метровый тайпан и, извиваясь, ползет в мою сторону. Я вскакиваю и отбегаю на несколько шагов. Однако Беркли заставляет змею вползти в вытоптанный круг, и начинается удивительный танец змеи и человека. Хотя змея, очевидно, чувствует, что не может двигаться свободно, она отнюдь не собирается лежать неподвижно, а извивается и выворачивается, в то время как Беркли, танцуя на цыпочках, пытается накинуть ей петлю на шею. Это, однако, не так-то просто, и человек и змея долго исполняют свой фантастический танец на маленькой сцене, словно специально построенной для этого необыкновенного спектакля. Всякий раз, когда тайпан пытается выползти из круга, Беркли останавливает его палкой. Тогда змея поворачивается и с шипением ползет на человека. Тот отскакивает в сторону, снова держа наготове петлю. Этот маневр повторяется раз десять, пока наконец Беркли не набрасывает петлю на голову змеи. Он тут же ее затягивает, но не настолько, чтобы задушить змею, которая раскрывает пасть и обнажает ядовитые зубы.

— Мешок... быстро! Маленький, парусиновый! — кричит Беркли.

Я держу грубый мешок в вытянутых руках, стараясь держаться подальше от страшного существа. Но опасность миновала, Беркли надежно держит свою добычу. Схватив ее сзади за голову, он так крепко сдавил затылочную часть указательным и большим пальцами правой руки, что змея находится как в тисках. Чуть запыхавшись, Беркли говорит, что у себя дома, в Австралии, он обычно «выдаивает» яд лишь после возвращения на ферму, но здесь, когда неделями приходится бывать в пути, вынужден делать это сразу, а капсулы с ядом хранит на льду.

Некоторое время он не выпускает мешка из руки, но, как он замечает, змее требуется время, чтобы «остыть». Я усаживаюсь рядом с ним на траве. Беркли весь дрожит от возбуждения, и ему требуется снова пропустить глоток рома, чтобы успокоиться. Лишь после этого он решает, что пора приступать к делу. Вытянув вперед пальцы, он обращается ко мне:

— Ну как, по-твоему, я успокоился?

В самом деле, возбуждение как рукой сняло: видно, ром и впрямь его успокоил.

— Возьми-ка баночку с пергаментной крышкой у меня в сумке, — говорит он, — и подойди поближе, иначе ничего не увидишь.

Через грубую парусину он нащупывает голову змеи.

— Почему у тебя нет перчаток? Что, если змея ужалит через мешок?

— Она пускает жало в ход, лишь когда видит добычу.

Наконец Беркли вытаскивает тайпана из мешка. Держа голову змеи в одной руке и баночку из-под варенья в другой, он прижимает ядовитые зубы змеи к крышке. Змея вновь оживляется. Тщетно попытавшись несколько раз вывернуть голову, она пронзает зубами плотную бумагу. Крупные капли смертельного яда, белого, как молоко, стекают на дно банки. Затем Беркли осторожно отодвигает тайпана в сторону, ибо в зубах змеи мог остаться яд, а он хочет сохранить его как можно дольше, чтобы не раз получать такой «удой».

Когда мы спускаемся к берегу, чтобы сесть в ялик, Беркли рассказывает о вакцине:

— Я отправляю яд в лабораторию в Кэрнсе, где его высушивают до кристаллического состояния и отправляют в Институт вакцины в Мельбурне. Там яд во все возрастающих дозах впрыскивают лошадям, чтобы сделать их невосприимчивыми к нему. Когда у лошадей вырабатывается необходимый иммунитет, из их крови приготовляют сыворотку. За последние три-четыре года она спасла сотни людей в Австралии.

— Как тебе пришло в голову стать сборщиком яда?

— Я вырос на Кейп-Йорке. Это дикая местность площадью с довоенную Германию, все население которой составляет горстка скотоводов и небольшая группа охотников за крокодилами. Вокруг миссий проживает тысячи две аборигенов. Они до сих пор охотятся при помощи бумерангов и длинных дротиков, запускаемых копьеметалкой с поразительной меткостью. Аборигены — превосходные охотники на тайпанов, потому что жареные тайпаны и черепашьи потроха для них самое большое лакомство. Это они научили меня охотиться за тайпанами и находить места, где они водятся. Первое время я относился к этому занятию полушутя; года четыре назад оно стало моим главным делом. У него есть по крайней мере одно преимущество: найдется немного людей, кто пожелал бы отбить у меня хлеб.

* * *

Постепенно я знакомлюсь и с членами команды «Сонгтона». У Кенаи Уорриора, нашего лоцмана, проводника и кока на шхуне, кожа темно-серого цвета. Родом он с острова Мабуиаг, куда его дед бежал с острова Гоарибари после того, как в 1901 году на пасху участвовал в убийстве двух миссионеров, Джеймса Чалмерса и Оливера Томкинса, а на следующий день и в чудовищной трапезе.

Этим фактом Кенаи наряду с другими жителями островов Торресова пролива весьма гордится, ибо он служит доказательством того, что они принадлежат к воинственному племени, привилегированной части населения, обладавшей правом лакомиться человеческим мясом. Пастора Чалмерса предостерегали от высадки на остров Гоарибари, жители которого слыли каннибалами. И когда он на миссионерской шхуне «Ниуэ» бросил якорь неподалеку от крупнейшей на острове деревни Допимы, судно окружили воины на пирогах. Они принялись уговаривать Чалмерса и его молодого коллегу Томкинса посетить их дубу — мужской дом. Чалмерс делал все, чтобы не брать с собой Томкинса, но его усилия оказались тщетными. Как только миссионеры вошли в дубу, их оглушили дубинками, убили и съели.

Жители Гоарибари дорого заплатили за этот обед. Губернатор Папуа сэр Джордж Ле Хант снарядил на остров карательную экспедицию, уничтожившую 24 жителя. Его преемник Крис С. Робинсон в 1904 году направил новую экспедицию и попытался заполучить череп Чалмерса, который туземцы отказывались выдать. С губернаторского судна «Мерри Ингленд» по острову Гоарибари открыли огонь, уложив с полсотни островитян. Губернатор Робинсон лично принимал участие в расправе. Позднее в оправдание своего поведения он заявил, что гоарибарийцы вряд ли могут считаться людьми, ссылаясь, в частности, на обычай, согласно которому матери поедают своих грудных детей, когда те умирают. Однако нападение на гоарибарийцев встретило резкое осуждение как в Сиднее, так и Лондоне, и в одно прекрасное утро Робинсон вышел в сад и пустил себе пулю в лоб. Но островитяне Гоарибари по-прежнему испытывали страх перед белыми людьми, многие воины бежали на отдаленные острова архипелага. Среди них был дед Кенаи Уорриора.

Торресов пролив называют кладбищем кораблей, и не без оснований: множество не обозначенных на карте коралловых рифов на протяжении последнего столетия вспороли брюхо более чем 800 судам многих стран. По этой причине дед Уорриора не сидел без работы. Местные жители знали наиболее опасные проходы и заранее устраивали там засады в ожидании кораблекрушений. В эти воды часто заходили на шхунах ловцы жемчуга. Если судно терпело крушение и часть команды добиралась до берега, людей убивали, а всю добычу старик Уорриора успешно сбывал. Впрочем, нам нет нужды погружаться в глубь истории, чтобы обнаружить, что такие же дела творились и на западном берегу Дании.

В облике Кенаи есть что-то от Дон-Кихота; к тому же, подобно герою испанского романа, он также считает себя дворянином, но по сравнению с испанским идальго наш герой несколько деградировал. Кенаи — потомок могущественных воинов, но он не живет больше на своем далеком острове. Он любит называть себя «джентльменом из города»; городом здесь называют колонию на острове Четверга, куда съехалось большинство мужчин с островов Торресова пролива и где они, по-видимому, проводят время за игрой в бильярд в двух павильонах. Подобно тому как его предки размахивали копьями, Кенаи машет бильярдным кием. А кроме того, он делает самое вкусное на острове красное вино. Удовольствие это недорогое, поскольку спиртное местным жителям не продается, и самый дорогой напиток, дающий также право на партию в бильярд, — оранжад стоимостью 50 центов. Ночи Кенаи проводит в сарае из листов гофрированного железа, и стоит ему раздобыть пару шиллингов, поработав в порту, как он спускает их в единственном местном кинотеатре, экран которого потемнел от старости и дождей. Крыши в помещении нет, так что во время дождей — а они здесь частое явление — над зрителями вырастает целый лес зонтов и экран почти не виден.

Кенаи — непревзойденный лоцман. Шкипер, метис Альфред Миллз, отнюдь не преувеличивает, когда утверждает, что Кенаи может «почуять» песчаную косу на расстоянии ста метров. Когда «Сонгтон» пробирается между островами, а белая пена захлестывает поручни с подветренной стороны, когда на форштевне маячит темно-серая фигура и время от времени доносится жалобное «оийй-оийй», Альфред Миллз уже знает, что прямо по курсу — песчаная отмель, и во весь голос подает команду мотористу Тино Майо, цвет кожи которого мне так и не удалось определить, ибо с головы до ног он был постоянно вымазан маслом.

— Но это не потому, что я грязнуля, — поясняет Тино. — Масло защищает тело от жары.

Даже дождь не мешает Кенаи почувствовать, что впереди отмель. Он утверждает, что если песчаная банка расположена не глубже чем в полуметре от поверхности, то дождь усиливает запах песка. Другое дело коралловые рифы — определить их по запаху гораздо труднее.

На берегу Кенаи также слывет превосходным следопытом, еще сохранившим тесный контакт с природой. Если поблизости находятся дикие кабаны или крокодилы, он тотчас их обнаруживает.

Как-то утром мы бросаем якорь вблизи островка, отделенного от острова Принца Уэльского узким, но бурным проливом. Беркли изъявляет желание сойти на берег для охоты на змей, которая, признаться, уже начала действовать мне на нервы. Как этот человек способен изо дня в день «доить» тайпанов? Неужели это совсем не действует на его психику? Но ведь это — его кусок хлеба, и я, разумеется, не имею права ворчать, хотя мне хочется, чтобы «Сонгтон» как можно скорее достиг устья реки Эйланден на Берегу Казуарин, где нас обещали встретить на пироге охотники за крокодилами.

На северной оконечности острова имеется бухта, где море относительно спокойно. Кенаи, Беркли и я гребем к песчаному побережью.

— Как называется остров? — спрашиваю я у Кенаи.

— На морской карте его название не значится, но мы зовем его остров Паки, в память папуаса Паки, которого здесь съела акула.

— Отличное место для тайпанов, — замечает Беркли. — По-моему, на остров много лет не ступала нога человека.

Я изучаю берег в бинокль. На вид он ничем не отличается от побережья большинства других островов, на которых мы побывали за последние две недели. За песчаным берегом начинается густой кустарник, над которым, степенно покачиваясь на ветру, возвышаются две пальмы.

Мы с Беркли отдыхаем на берегу, пока Кенаи занят поиском прохода в зарослях. Вложив патрон в одноствольное ружье, я забираюсь метра на два по стволу мангрового дерева, откуда открывается вид на остров. Пышные кроны тропических деревьев образуют свод; их стволы увиты тысячами лиан, которые пышными лозами свисают вниз. Пришел Кенаи и сообщил, что видел следы кабанов. Предоставив Беркли заниматься змеями, мы идем по следам в глубь леса. Кенаи энергично работает мачете, со свистом перерубая корни, которые закрывают всю тропу, оставляя лишь узкий проход для кабанов. Внезапно король бильярда с острова Четверга останавливается.

— Тут поблизости стадо кабанов, — шепчет он. — Я чувствую их запах.

Ножом он раздвигает лианы, но в этом лесу, где деревья, кусты и лианы переплелись друг с другом, в непроходимой чаще зеленовато-черных, окутанных испарениями зарослей я ничего не вижу. Кенаи подает мне знак следовать за ним. Немного погодя он находит новую звериную тропу, которая выводит нас из тростниковых джунглей на поляну, заросшую высокой, в рост человека, травой.

— На острове есть пресная вода, — говорит он. — Ты можешь видеть по множеству следов, что животные каждый день ходят по тропе на водопой.

Вскоре мы выходим на новую поляну, окружающую илистую впадину, посреди которой находится озерцо — место водопоя животных. На противоположной стороне озера под зеленой крышей джунглей взад-вперед носятся какие-то серые тени. Кенаи хватает меня за руку.

— Стреляй! Ты что, не видишь кабанов? — кричит он.

Я прикладываю ружье к плечу и уже готов нажать на спусковой крючок, как раздается выстрел.

В первый момент я решаю, что это Беркли прервал свою охоту на змей и отправился стрелять кабанов, но тут же вспоминаю, что свое ружье он оставил на шхуне. Может быть, это враждебно настроенные островитяне? Я бросаю взгляд на Кенаи, но тот хранит молчание и лишь подает знак, чтобы мы спрятались в траве.

Кабаны, разумеется, давно скрылись в зарослях. Но вот раздается новый звук — кажется, будто кто-то рубит ветки. Вскоре из-за деревьев появляется высокий худой человек. На нем одни шорты, все тело коричневое, как орех. В руке он держит ружье с телескопическим прицелом. Светловолосый викинг на необитаемом острове в Торресовом проливе! Позабыв об осторожности, я выпрямляюсь во весь рост и бегу к озерцу.

— Кто вы такой? — кричу я по-английски. Незнакомец останавливается. На какое-то мгновение мне кажется, что он собирается вскинуть ружье, но вот он снова опускает его вниз и продолжает стоять, будто хочет что-то сказать и не может.

Я подхожу к нему ближе и повторяю свой вопрос. Какое-то внутреннее чувство побудило меня заговорить по-датски. Приближаюсь к незнакомцу вплотную, протягиваю ему руку и называю свое имя. Отставив ружье, он медленно, подыскивая каждое слово, отвечает по-шведски:

— Меня зовут Ёста Бранд. Я из Хальмстада в Швеции, но уже много лет живу один на острове Паки.

Я располагаюсь на несколько дней в одной из двух хижин Ёсты Бранда, чтобы выслушать историю 61-летнего шведского Робинзона Крузо.

Остров Паки имеет 15 километров в длину и почти вдвое меньше в ширину. Пересеченная местность в глубине по большей части покрыта джунглями, где зеленые лианы, опоясывающие деревья, сплетают гигантские упругие циновки. Вместе с раскидистыми кронами деревьев вьющиеся растения образуют огромный ковер, сотканный из тысяч мелких цветов — красных, желтых, лиловых. Хотя вы и не видите множества птиц, строящих гнезда и живущих в переплетенных кронах, зато с утра до вечера слышите пение и гомон. А ночью редкие крики свидетельствуют о драмах, происходящих в темноте.

Вдоль западной и восточной сторон острова простираются широкие нетронутые песчаные берега, окаймленные пальмовыми рощицами, которые метрах в двухстах от берега переходят в сплошные заросли. То тут, то там над колючим кустарником возвышаются толстые стволы гигантских пальм. Остальная часть берега покрыта манграми, и к вечеру из-под корней доносится запах гнили.

Там, где мангровые болота переходят в песчаную прибрежную полосу, обитают сотни тысяч крохотных красноватых крабов. В отлив они выползают из своих норок и на расстоянии кажутся живыми красными камешками, которые при малейшем движении засасывает трясина.

В глубине острова имеется два небольших водоема с пресной водой, однако из-за дождливого климата даже в три «сухих» месяца выпадают обильные осадки, так что снабжение пресной водой здесь не проблема. К тому же Ёста установил на берегу два жестяных бидона, где скапливается дождевая вода.

Паки — типичный островок, ничем не отличающийся от других небольших безымянных островов этого региона. Все они необитаемы, их внутренние районы не исследованы; капитаны судов, плавающих в Торресовом проливе, весьма неохотно ищут на них укрытия и лишь и крайних случаях высаживаются на берег. Острова и теперь такие, какими были тысячелетие назад, — огромные заповедники, где бурно размножаются животные. Здесь множество диких свиней; фыркая и сопя, носятся они под лиановым ковром в полумраке джунглей. Здесь нашли себе пристанище полчища мелких серых крыс, все пожирающих на своем пути. Но больше всего здесь термитов и муравьев, этих истинных властителей далеких островов. Кенаи говорит: «Создатель отдал все острова Торресова пролива во власть муравьев».

То, чего в этих краях не сумели достичь люди, осуществили насекомые, создавшие в термитниках и муравейниках высокоразвитые сообщества. Повсюду на островах вдоль побережья Новой Гвинеи можно натолкнуться на их жилища, напоминающие сказочные замки из мультфильмов Диснея, с башнями и шпилями, достигающими двухметровой высоты. Каждый муравейник — это целый город, спускающийся глубоко под землю и населенный миллиардами жителей. В нем есть улицы с односторонним движением, частные жилища и общественные здания. Здесь живут могущественные царицы, ревностные полицейские, санитары, убирающие отбросы, неутомимые строители, которые надстраивают квартиры, и чернорабочие. Из этих городов муравьи отправляются на поиски пищи, и между различными городами-муравейниками проложены широкие муравьиные тропки. Зоологи все еще недостаточно хорошо изучили жизнь этих насекомых, но разве не примечательно, что в местах, где не смогли обосноваться люди, одни из самых маленьких на земле живых существ создали превосходно организованные сообщества!

Белые песчаные берега и зеленые джунгли и в дождь, и под лучами яркого солнца кажутся ничейной землей, над которой навис почти призрачный блеск. Именно здесь, среди этого затерянного мира, Рауль Ёста Бранд вновь обрел тот рай, с которым распрощался более 40 лет назад, когда оставил свой маленький хуторок Свалильт в долине Симлунгсдал, что раскинулась в шведской губернии Халланд. На отлогом песчаном берегу, в том месте, где начинается подлесок, он построил две хижины — свой домашний очаг, который он не намерен покидать до конца дней. Это место привлекло его потому, что восточный берег Паки образует бухту, в спокойную погоду туда можно подгрести на лодчонке к самой суше и привязать лодку к дереву. А кроме того, там, где Ёста выкорчевал кустарник, земля оказалась настолько плодородной, что все шесть кокосовых пальм, посаженных им по прибытии на остров свыше десяти лет назад, уже плодоносят. Свою кокосовую рощицу он назвал по имени собаки Сиппы, умершей дома, в Халланде, 40 лет назад, незадолго до того, как он навсегда покинул родные края.

Бухту, где стоят его хижины, Ёста называет Дестини-Бей, что в переводе с английского значит «Бухта судьбы». Перед большей хижиной, в которой находится «спальня» со сплетенной из травы циновкой, он из корабельных досок соорудил входную дверь, на которой белой краской по-английски написал свое жизненное кредо. Его девизом послужил припев популярной песенки, лет десять назад обошедшей весь мир: «Чему быть, того не миновать. Никто не знает, что с ним случится завтра».

А Ёста говорит:

— Вряд ли найдутся слова, которые лучше подошли бы ко мне. Моей судьбой правит случай, но, как бы прихотлив он ни был, в нем есть своя закономерность. То, что я искал на протяжении полусотни лет, ждало меня на этом островке. Вот почему я написал на двери эти слова: я гляжу на них каждый вечер, прежде чем ложусь спать.

Во второй хижине Ёста оборудовал кухню. Ее тонюсенькие стенки он покрыл куском парусины, так что издали кухня напоминает большую палатку. Между хижинами в земле вырыта открытая печь, где в первый же вечер нашей встречи хозяин готовит для нас курицу.

Рауль Ёста Бранд — современный Робинзон Крузо — вероятно, один из последних белых людей, добровольно бежавших от благ цивилизации. У него нет и никогда не было столкновений с полицией, но им с самого детства владело стремление к обособленной жизни, и с годами это желание окрепло.

— Возможно, я всегда был эгоцентричен, — говорит Ёста, поворачивая курицу над огнем другим боком. — В молодости чувство одиночества временами причиняло мне даже боль, но теперь, с возрастом, я нахожу его удивительным. Я позволил ветрам и течениям взять надо мной власть, никто меня нигде не ждал. В трудные минуты находил утешение, обращая взор к звездам или к волнам, что бьются об эти берега. За те годы, что я плавал матросом, мне доводилось встречаться с самыми разными людьми — и хорошими, и плохими. Я повидал почти все крупные города мира, но не захотел поселиться ни в одном из них. Городская жизнь всегда меня страшила. Никогда не забуду слов одного норвежского шкипера, сказанных им во время шторма, когда мы огибали мыс Горн: «Если я переживу этот кошмар, то открою рыбный магазинчик в Тведестранне... Хочу видеть волны только в бассейне для рыб». Я тогда стоял за штурвалом и слушал его причитания. Мне в ту пору едва минуло двадцать, и я твердо знал, что рыбная лавка не для меня. Я уже тогда мечтал найти пустынный остров и поселиться там навечно.

Без преувеличения скажу, что с тех пор вся моя жизнь была долгим поиском желанного острова... На это ушло целых тридцать лет. Лишь десять лет назад волны выбросили меня на этот песок. Я словно плавник, всегда меня несло к самым дальним берегам. По тем меркам, какими вы определяете богатство, я человек бедный, сам же я считаю себя богаче всех на свете: здесь я король и подданный, хозяин и работник. У меня вдоволь еды и питья. Ведь тот, кто никогда не вкушал свежей дождевой воды с зеленого листа пальмы, даже не подозревает, что есть напиток, с которым не сравнится самое выдержанное вино. Охота и рыбалка для меня и источник развлечений и хорошая зарядка. А когда раз-другой в году кончаются патроны или соль, мне ничего не стоит отправиться в пролив, где ходят корабли, — на это уходит четверо суток — и окликнуть какое-нибудь судно. Я продаю крокодиловую кожу или обмениваю ее на то, в чем нуждаюсь.

— И тебе не хотелось бы вернуться на старости лет в Швецию?

— Не думаю, чтобы я смог жить теперь в Швеции. Конечно, это прекрасная страна, но, если бы я жил там, я просто скитался бы по лесам как отшельник и власти вскоре поместили бы меня в какое-нибудь заведение. Ведь в Скандинавии таких, как я, считают чудаками, людьми не от мира сего, верно? Здесь же, на этом острове, у меня вдосталь времени для раздумий, и я искренне убежден, что обрел истинное счастье. Я прекрасно отдаю себе отчет, что могилой мне станет море и ни один священник не прочитает молитвы над моим телом. Но меня это не беспокоит. Люди в основном живут в обществе, у них есть возможность опереться друг на друга. Но умирать... умирать надо в одиночестве, и коль скоро я так долго был один, то мысль о смерти меня не пугает. Я лишь надеюсь, что, когда настанет эта великая минута, я смогу почувствовать ее заранее. Тогда я отправлюсь в воды лагуны и там подожду наступления смерти. Отлив унесет меня в Тихий океан, где я найду свою могилу. С юношеских лет океан был моим лучшим другом, и мне хочется умереть в его объятиях.

Oстрова, где ныне живет Ёста Бранд, или одного из соседних с ним островов в мае 1789 года достигли капитан «Баунти» Уильям Блай и оставшиеся ему верными члены экипажа в ходе своего опаснейшего плавания в утлом баркасе к голландской колонии Купанг, после того как недалеко от Тофуа (архипелаг Тонга) их корабль был захвачен Флетчером Крисченом и другими мятежниками. Тогда Блай и его измученные спутники не знали, что всем им удалось бы спасти жизнь, а мятежники были бы схвачены, направь они баркас южнее с внутренней стороны рифа, вместо того чтобы пересекать опасный Торресов пролив к северо-западу. В этом случае Блай наткнулся бы на английскую штрафную колонию Порт-Джексон Ботани-Бей, созданную всего за год до трагических событий. Здесь ему тут же оказал бы помощь один из возвращавшихся в Англию фрегатов, и можно не сомневаться, что мятежников удалось бы схватить еще на Таити, прежде чем они навсегда исчезли на борту «Баунти» в направлении далекого и неизвестного острова Питкэрн.

Но штрафная колония, положившая начало заселению Австралии, была создана уже после того, как «Баунти» покинул берега Англии, поэтому Блаю не оставалось ничего другого, как направиться в Купанг, что на острове Тимор. Туда же бежали еще несколько человек — та небольшая группа, о которой доподлинно известно, что ей удалось вырваться из ада в Ботани-Бей и бежать в Ост-Индию, преодолев на лодке по океану и вдоль неведомых берегов более четырех тысяч миль. По иронии судьбы группу возглавлял человек по имени Уильям, но он не имел ничего общего с вздорным английским капитаном Уильямом Блаем. Это был бывший батрак из Корнуолла Уильям Брайант, осужденный на «пять лет высылки в Новую Голландию за кражу предмета стоимостью не менее пяти шиллингов»: Брайант присвоил принадлежавшую помещику овцу. Незадолго до этого он женился, его жена Пэтти ждала ребенка. Семье не на что было жить, и Уильям решился на отчаянный шаг: украл овцу у помещика, у которого их насчитывалось свыше 2000. Кражу обнаружили, Уильяма схватили и вместе с молодой женой отправили в ссылку в колонию «на край света».

Сейчас трудно даже представить себе условия, в которых находились тогда арестанты. На Темзе и в английских гаванях стояли пришедшие в негодность суда, и на них из года в год содержались заключенные. Некоторые из них были настолько истощены, что не могли стоять. В 1787 году английский парламент принял наконец решение о создании места ссылки на побережье Новой Голландии. Туда отправилась флотилия из одиннадцати судов. На борту каждого судна находилось не менее 800 заключенных (среди них были и Уильям Брайант с женой), а также четыре роты морской пехоты (некоторые пехотинцы с женами и детьми) и 443 матроса. Вслед за первой группой вышла вторая, в 1791 году — третья, которая доставила в колонию 1865 мужчин и 144 женщины легкого поведения.

Состав ссыльных был самым разнообразным. Даже зная о жестокости, царившей в XV III столетии, всеобщем обнищании и глубочайшей пропасти между богатыми людьми и бедняками, трудно вообразить те цинизм и безжалостность, которые проявляли власти к нарушителям закона. 300 ударов плетью — больше, чем может вынести средний мужчина, — таково было обычное наказание за кражу овцы, причем возраст «преступника» не имел значения. Он вор, и этим было все сказано. За такие преступления полагалась ссылка. Сегодня за многие из них нарушитель отделался бы замечанием или небольшим штрафом. В те же времена человека могли сослать «на край света» за поджог кустарника, браконьерство и ловлю рыбы в водах, которые принадлежали знати. Достаточно было быть обвиненным в краже «корнеплодов, дров или растений на сумму свыше 5 шиллингов», попасться на карманной краже не более чем на 1 шиллинг (что спасало от казни), вскрыть чужое письмо — и виновного ждала ссылка. Датчанин Юрген Юргенсен, человек весьма причудливой судьбы (он, в частности, претендовал на роль короля Исландии), был сослан в Новую Голландию за то, что осмелился возвратиться в Англию после того, как получил предписание о высылке. Двоеженство и «безнравственное сожительство» карались отправкой в Новую Голландию (Австралия). Немало людей месяцами носило в трюмах кораблей по волнам океана, прежде чем они завершали свой жизненный путь в колонии Ботани-Бей, где, по свидетельству источников того времени, летом стояла такая жара, что птицы и летучие мыши замертво падали на землю.

Перед отправкой в колонию мужчин заковывали в кандалы, а на руки надевали наручники. И хотя по закону в хорошую погоду их следовало раз в день выпускать на палубу, бoльшую часть времени — а корабли нередко находились в пути по полгода — эти несчастные лежали в зловонном трюме. В шторм им приходилось сидеть в соленой воде, доходящей до пояса. Жалкая пища, которую им выдавали, была почти непригодна для употребления. Удивительно ли, что многие умирали в пути? К ногам «отошедшего в мир иной» привязывали грузила и бросали мертвеца за борт, где к нему устремлялись акулы. Малейшее неповиновение наказывалось плетью, а попытка к бунту каралась смертью через повешение.

Из колонии в Ботани-Бей многие пытались бежать... в Китай, так как полагали, что эта страна лежит всего лишь в трехстах милях к западу. Но почти всех беглецов приканчивали австралийские аборигены, которые не видели разницы между солдатами и заключенными.

Едва ступив на твердую почву, Уильям и Пэтти Брайант замыслили побег. Им не составило большого труда понять, что удача их ждет только в море. Чтобы вернуться в Европу, следует раздобыть лодку, научиться ею управлять, заручиться помощью других заключенных, которые также хотели бы вырваться на волю и к тому же знали толк в ремонте. И надо было разжиться провиантом и оружием.

Мысль о побеге во многом изменила жизнь бывшего батрака. Брайант самостоятельно научился читать, изучил морские карты, овладел сведениями из географии. В 1791 году все было готово к побегу. К тому времени у Брайантов было двое детей, трех лет и одного года. Это обстоятельство в немалой степени способствовало побегу, так как администрация предоставляла более легкую работу женатым мужчинам, особенно тем, у кого были дети. Пэтти работала на кухне у губернатора и имела возможность выносить кое-какие продукты, необходимые для долгого пути. В бараке, где жили супруги, они закопали украденные вещи, поставив сверху детские кроватки. В попутчики Уильям и Пэтти выбрали рыбака, плотника и двух моряков. Из личной библиотеки губернатора Пэтти выкрала карту Голландской Ост-Индии, но для отрезка пути между Ботани-Бей и островом Тимор у них карты не было. Об этом маршруте они ничего не знали, кроме того, что придется преодолеть свыше 4000 миль по океану. И хотя срок отбывания в колонии для Уильяма истек и он ожидал лишь распоряжения из Англии о своем освобождении, мысль о побеге, а может, желание чувствовать себя подлинно свободным человеком настолько овладели им, что он поклялся осуществить свой план чего бы ему это ни стоило.

Темной, дождливой ночью 29 марта 1791 года Уильям Брайант отдал долгожданный приказ. Под покровом ночи восемь человек перенесли провиант в тайник, где в густых зарослях была спрятана лодка — пятиметровый ялик, который плотник Нил выменял у голландского капитана, доставившего в Ботани-Бей партию риса. Нил не скрывал от голландца своих планов о побеге, и тот рассказал ему о Большом Барьерном рифе и о том, как опасно подходить слишком близко к побережью Новой Гвинеи, все жители которого людоеды.

— А если мы все же доберемся до Купанга, голландцы нам помогут? — спросил Нил.

Ответ не сулил никаких надежд.

— Мы не помогаем беглецам из колонии, мы выдаем их судебным инстанциям в Англии, — сказал капитан. — Но так поступают официальные власти. Простые голландцы скорее всего окажут вам всяческую помощь, в которой вы будете нуждаться. Но остерегайтесь сыщиков! Твердите, что вы английские моряки, потерпевшие крушение, а когда прибудете в Кейптаун, постарайтесь наняться на американское, французское или датское судно.

Тропический ливень, словно покрывало, накрыл людей и лодку, когда восемь беглецов наугад вышли в открытый океан. Наутро дождь не унялся и продолжался целых восемь суток. Перед бегством матросу Тому удалось раздобыть кремневое ружье, порох и пули, но из-за дождя порох настолько отсырел, что прошло немало времени, прежде чем им можно было воспользоваться. Пока в этом не было особой беды: земли не видно, а значит, можно не опасаться аборигенов, которые внушают им ужас. Бесконечный, нудный дождь оказался и благом: он помог беглецам скрыться от преследователей. А опасаться следовало, ибо четыре часа спустя после выхода в море их побег был обнаружен и вдогонку был послан корабль губернатора.

По словам голландского капитана, чтобы достигнуть Большого Барьерного рифа, беглецам предстояло двигаться на север. Однажды утром, на двадцать первый день пути, когда дождь наконец прекратился, насквозь промокшие, дрожащие от холода люди заметили впереди полоску пены. Они поняли, что до рифа уже недалеко. Трое суток сильный юго-восточный ветер нес беглецов вдоль внешней стороны частокола из острых кораллов, отделявшего их от спокойного океана. Они все время видели серебристо-голубую воду за барьером, но, сколько ни пытались найти проход в рифе, им это не удавалось. Время от времени жалкое суденышко глубоко проваливалось в пучину волн и все вокруг пропадало из виду. Но вот гигантская волна высоко возносит их на пенистые гребни, и тогда взору отчаявшихся людей предстают острова. Рев волн прорывался сквозь коралловую крепость. Его было слышно даже ночью при самом сильном ветре, когда беглецы пытались отойти подальше в море. Силы их были на исходе. И тогда Нил предложил вернуться в колонию и принять наказание.

— И получить сто ударов плетью! — стараясь перекричать рев воды, воскликнул Уильям Брайант. — Нет, только через мой труп эта лодка переменит курс!

Раза два им показалось, что они нашли проход. Но стоило направить лодку в сторону прибоя, как их подстерегали острые кораллы, которые, точно зубы гигантской акулы, торчали из пенистых волн прибоя. И все же однажды случилось то, чего они так долго ждали и на что надеялись. Ненадолго до наступления темноты люди вдруг заметили разрыв между рифами длиной в несколько сотен метров. Не прошло и нескольких минут, как они оказались в тихой, спокойной воде. Направив ялик к песчаному берегу одного из бесчисленных низких островов, они, шатаясь, вышли на сушу и рухнули на землю под тенистыми пальмами, сморенные крепким сном.

Спали они долго, почти сутки. К счастью, остров был необитаем, иначе они стали бы легкой добычей. И в других отношениях судьба оказалась к ним милостива: их забросило на островок, куда стекаются черепахи, чтобы отложить яйца. Период кладки длится всего две недели в году, и надо же было случиться так, чтобы это время совпало с высадкой беглецов на остров. Непрерывные дожди обеспечили их питьевой водой, а теперь они получили и свежее черепашье мясо.

Два дня они набирались сил, после чего Уильям Брайант отдал приказ продолжить плавание. Теперь они совершали переходы между островами, или между островом и побережьем материка. И лишь когда они достигли острова, на котором мы высадились сейчас, им впервые пришлось столкнуться с аборигенами. Тонкие, черные, как смоль, люди, вооруженные трехметровыми копьями, появились из-за мыса в лодке, выдолбленной из ствола большого дерева, и направились прямо к их лагерю. Прыгнув в воду за несколько метров до берега и высоко подняв копья над головой, они с криками устремились вперед. Уильям Брайант достал единственное имевшееся у них оружие — кремневое ружье, прицелился в бегущего впереди и нажал спусковой крючок. Но ружье не сработало — видимо, кремень отсырел. Тогда Брайант оторвал кусок платья и принялся лихорадочно тереть камень. Когда первый нападающий находился в нескольких метрах от него, он снова нажал на спуск. На сей раз раздался выстрел. Пуля попала прямо в грудь, откуда фонтаном брызнула кровь. Аборигены, едва услышав грохот выстрела, бросились к берегу, оставив на песке мертвого товарища.

В июне беглецы достигли голландского поселения Купанг на острове Тимор, где без труда убедили губернатора в том, что они — команда английского судна, потерпевшего кораблекрушение у Большого Барьерного рифа. За два года до этого в Купанге побывали Уильям Блай и члены его экипажа, и жители поселка приняли пришельцев с не меньшей доброжелательностью. Из Купанга Брайант с людьми направились в Батавию, столицу Голландской Ост-Индии, и уже считали себя свободными людьми, но судьба распорядилась иначе. В Батавии в это время года самый нездоровый в мире климат, и в те времена люди не знали средства против малярии, или болотной лихорадки, как тогда называлась эта болезнь.

Первой жертвой лихорадки стал Уильям Брайант. Перед смертью он заклинал своих спутников не пить вина и не проболтаться спьяну, откуда они прибыли.

Вскоре умерли дети Брайанта и трое мужчин. Плотник Нил с горя напился и в кабаке выболтал всю историю. Оставшихся в живых беглецов, и среди них жену Уильяма Брайанта Пэтти, заковали в кандалы и отправили в Англию, где их вновь приговорили к ссылке в ту же колонию. Но затем их помиловали и вместо ссылки в Новую Голландию заточили в Ньюгейтскую тюрьму в Лондоне, а Пэтти Брайант освободили.

Луис Ваэс де Торрес — так звали испанца, который, отправившись в 1606 году из Кальяо (Перу) и, проплыв южнее огромной горной земли, нашел новый путь в далекую страну пряностей. Как сумел он провести свою большую, неуклюжую каравеллу сквозь бесчисленные коралловые рифы, мимо песчаных отмелей, меж сотен низких островков, об этом история умалчивает. Известно только, что опасный пролив назван его именем, и даже сегодня название «Торресов пролив» окружено зловещим ореолом. Иниго Ортис де Ретес в 1545 году по пути с Молуккских островов в Мексику прошел севернее этой горной страны и назвал ее Новой Гвинеей. Возможно, немногочисленные туземцы, которых он увидел на берегу, напомнили ему африканцев из Гвинеи, а может, он обратил внимание на то, что Гвинея в Африке и вновь открытая им земля вблизи Австралии находились в противоположных точках на глобусе, и именно это обстоятельство побудило его дать новой земле такое название. Уже на карте мира фламандского картографа Меркатора можно найти название Nueva Guinea .

Но еще до того как Торрес доказал, что Новая Гвинея — остров, а следом за ним и другие европейцы наблюдали негостеприимные берега огромной страны, индонезийцы охотились в этих местах за рабами. Уже в V III веке владыки Суматранской империи Шривиджая дарили танским императорам черных рабов и множество попугаев. На крупном яванском храме Боробудур (V III столетие) можно видеть барельефы с изображением курчавых людей. По-малайски человека с короткими курчавыми волосами называют «оранг папуа». Памятуя об этом, Жоржи ди Менезиш, португальский губернатор Молуккских островов, назвал Новую Гвинею островом Ильяш душ Папуаш (Острова папуасов). И по сей день жители Новой Гвинеи зовутся папуасами.

Сегодня нам трудно представить себе людей, которые рисковали жизнью во имя того, чтобы столы европейцев украсили пряности. Их профессия была не менее опасной, чем профессия ловца змей или охотника на крокодилов в бескрайних болотах страны каннибалов. Еще до того как Васко да Гама проложил морской путь в Индию, а Фернан Магеллан совершил кругосветное плавание, до того как европейцы открыли для себя кофе и чай и стали употреблять лимоны, чтобы подкислить пищу, а сахар — чтобы подсластить ее, западный мир уже знал о существовании эшпесиариэш, что буквально означает «специи». Но лишь самая богатая знать, короли и князья, могли приобрести несколько граммов изысканных индийских пряностей: зернышки перца, мускатный орех, щепотку имбиря или корицы, которые щекочут язык, возбуждают аппетит, доставляя ни с чем не сравнимое удовольствие за столом. В богатых домах кушанье считалось отменным лишь в том случае, если оно было хорошенько поперчено и приправлено специями. В пиво добавляли имбирь, а в вино клали столько всевозможных пряностей, что каждый глоток обжигал рот.

Не только в пищу шли эшпесиариэш. Тщеславие женщин требовало все больше благовонных восточных масел: возбуждающего мускуса, амбры, сладковатого, розового масла. Ткачи и красильщики без устали отделывали китайские шелка и индийский дамаст. Еще более мощный толчок торговле дарами Востока дала католическая церковь: ведь родиной ладана, дымящегося в кадильницах, коими святые отцы размахивали в тысячах церквей, была не Европа. Эта ароматическая смола, добываемая из тропических деревьев, а также опиум и камфара, без которых не обходились аптекари, равно как и гуммиарабик, по бесчисленным караванным путям на верблюжьих спинах доставлялись из знойных пустынь или плыли на утлых суденышках по Индийскому океану, прежде чем достигали места назначения.

У острова Колепом (называвшегося прежде островом Фредерика Хендрика) шхуна «Сонгтон» бросает якорь в ожидании охотника на крокодилов Ванусса, его людей и лодок. Сейчас они где-то в районе болот Маувекере, и, верно, доставят на борт солидный груз маленьких пук-пуков. Никто, однако, не знает, когда их можно ждать. Мы идем немного в глубь узкого пролива между островами Коморан и Колепом. Дальше, в проливе Мариане, находится пост Кима'ам с тремя индонезийскими солдатами. По этой причине Альфред Миллз не осмеливается идти в глубь пролива. Я спрашиваю, нельзя ли спустить ялик и двух членов экипажа в придачу, чтобы высадить меня на берег. В ответ раздается громкий хохот.

Видя мое недоумение, Беркли поясняет:

— Остров Колепом — сплошное болото. Без проводника, знающего дорогу, ты в нем просто утонешь. Тебе когда-нибудь доводилось слышать про зыбучие пески? Так вот, болота Берега Казуарин еще хуже. Несчастного, который ступит на эту землю, болото засосет за несколько минут.

— А как же островитяне?

— Они знают тропы. И, бьюсь об заклад, охотно возьмут тебя на прогулку... чтобы по пути спихнуть в болото.

— Чем же они живут, если кругом болота?

— В глубине острова растут саговые пальмы. В основном местные жители питаются только ими... ну, и человеческим мясом, разумеется. Ты ведь знаешь, мы находимся в стране охотников за головами. Они захотят не только снести тебе голову, но и отведать твоего тела.

Перед отъездом я собрал немало свидетельств об охотниках за головами в этих краях, поэтому понимал, что Беркли не шутит. В 1957 году, когда теперешний индонезийский Ириан-Джая был голландской колонией, одно из племен Берега Казуарин напало на людей из другого племени. Те плыли в лодках и были смыты в море огромной волной. Несчастным удалось вплавь добраться до берега, но им предстояло несколько суток идти по вражеской территории, чтобы попасть домой. Их быстро обнаружили и всех перебили. Многих съели, а в качестве трофеев охотники за головами унесли 78 голов. Голландский чиновник направился в деревню, где жило воинственное племя, и приказал возвратить головы жертв. Воины доставили на борт судна огромный мешок и бросили его к ногам голландца. Из мешка, точно кокосовые орехи, выкатилось тридцать отрубленных голов. Чиновник пригрозил сжечь их мужской дом, если они не принесут остальные головы. И когда те отказались, он приказал обстрелять мужской дом зажигательными снарядами. Но он не загорелея. Тогда на берег была высажена вооруженная группа, которая сумела поджечь этот дом. Только таким путем ему удалось получить остальные головы. Именно здесь, чуть севернее, на территории асматов, исчез Майкл Кларк Рокфеллер. Но об этом я расскажу позднее.

Вечером я сижу на палубе и смотрю на берег. Идет дождь, неторопливый поток из глубины незнакомого острова выносит мангровые корни. Запах моря смешивается со зловонием от гниющих растений, которое тянется с суши. Внезапно из тумана возникают фигуры. Словно темные статуи, стоят они в длинном выдолбленном стволе дерева и едва заметны. Впрочем, быть может, они и не гребут, а предоставляют течению заботиться о лодке. В молчании, почти не двигаясь, они неумолимо приближаются к судну, словно призраки из глубины каменного века, из той жизни, о которой вместе со смертью уходят воспоминания, к стране, где непрерывно идет дождь и реки несут свои воды в море, а солнце встает после кромешной ночной тьмы, чтобы осветить листву, ярко зеленеющую в теплоте тропического утра. «Вчера» здесь никогда не существовало, «завтра» никогда не наступит. Есть только «сегодня».

* * *

Это моя первая встреча с жителями Берега Казуарин, и я пребываю в нерешительности, не зная, как быть. В лодке, насколько я успел заметить, девять человек, в руках у каждого помимо весла лук и связка стрел. На палубе, кроме меня, никого нет: команда играет в кости в каюте на носу шхуны, Кенаи в трюме помогает Беркли кормить змей. Возможно, люди в лодке меня и не заметили, а может, они думают, что на судне вообще никого нет, и потому так осторожно приближаются, чтобы захватить его, стащить все, что найдут на борту, и скрыться так же незаметно, как появились. В голове у меня мелькает множество всяких «возможно». Но в конце концов я решаюсь подняться и посмотреть, что произойдет.

Ничего, однако, не происходит. Пирога вплотную приблизилась к шхуне, поручни которой так нависли над водой, что мне видны головы и плечи гребцов. Стоит сделать два-три шага вперед, и я смогу дотронуться до них. Чтобы окончательно убедиться в реальности происходящего, а не отнести все это на счет рома, которым меня угостил Беркли, бросаю в темноту по-английски:

— Что вам здесь нужно?

Но люди в лодке, видимо, по-прежнему меня не замечают, так как взоры их устремлены в небо.

Только теперь до моего слуха доносится какой-то странный щелкающий звук. Он становится все громче и поначалу напоминает стук копыт скачущей вдалеке лошади, но вот это уже не одна, а несколько лошадей. Их топот слышится все ближе, ближе. И тут до меня доходит, что звуки эти мне знакомы по ковбойским фильмам из моего далекого детства. Более того, я обнаруживаю их источник: это люди — вначале один, а вслед за ним остальные — щелкают языком. Позднее я узнаю, что таким способом жители Берега Казуарин уведомляют о своем присутствии.

Как только Альфред Миллз, Кенаи и остальные члены команды услышали эти звуки, они без промедления пригласили пришельцев на палубу шхуны. В лодке островитяне оставили оружие и молодого гребца, почти мальчика. В его обязанности входило присматривать за тем, чтобы лодка не стукнулась о борт шхуны. Один из наших матросов, которого все почему-то называют Велосипедистом и который затем будет сопровождать нас по рекам, немного знает малайский и понимает, о чем говорят островитяне. По его словам, им нужна соль. Обещают за нее сообщить что-то важное.

На «Сонгтоне» соль хранится в небольших холщевых мешках, примерно по полкилограмма в каждом. Капитан Миллз велит принести один мешочек, сочтя, что этого довольно. Не тут-то было. Один из гребцов, надо полагать вожак, качает головой и поднимает правую руку, вытянув все пять пальцев.

— Пять мешков соли! Эти канаки [5] совсем рехнулись! — негодует Миллз. — Послушай, Велосипедист, попытайся разузнать, что они хотели нам рассказать. Верно, про Ванусса. Попробуй вытянуть из них хоть что-нибудь.

Матрос, к которому он обращается, — коротышка с желтоватой кожей. Несведущему человеку может показаться, что он болен желтухой, но все гораздо проще: он родом с островов Кей в море Банда, для уроженцев тамошних мест желтый цвет кожи — обычный. Сейчас щеки Велосипедиста покраснели от возбуждения и лицо окрасилось в цвета испанского флага.

— Если ты полагаешь, что у охотника за головами можно что-то выведать, попытайся сделать это сам! — кричит он.

Человеку несведущему такая внезапная вспышка ярости могла бы показаться по меньшей мере странной, но дело в том, что охотники на крокодилов, обитающих в реках Берега Казуарин, знают, что представитель племени воинов не терпит отказа. Если он не может тут же убить того, кто ему отказал, то непременно затаит обиду в сердце и не преминет воспользоваться первым же удобным случаем, чтобы рассчитаться с обидчиком. И если он знает имя обидчика, то убийство последнего считается добрым деянием, ибо тем самым он преподносит подарок новорожденному младенцу своего племени. Швейцарский антрополог Пауль Вирц, один из самых мужественных ученых мира, в своей книге об охотниках за головами на этом побережье пишет, что охотники за головами появляются на вражеской территории и совершают ритуал: натирают тело мелом, который приносят из дому, и на рассвете направляются к деревне с криками: «Выходите из своих хижин! Мы пришли за вашими головами! Выходите и сразитесь с нами».

Но прежде чем убить своих врагов и отрубить им головы, они узнают их имена: голова ценится вдвое дороже, если известно, кому она принадлежит. Имя убитого приносят в дар новорожденному мальчику в своем селении. «Скажи мне твое имя, и я тебя не трону!» — кричат нападающие мужчинам, укрывшимся в хижинах. Но это лишь военная хитрость — стоит им узнать имя, и они убивают человека, чтобы овладеть его головой. По пути домой воины держат перед собой в лодке трофеи и бессчетное число раз повторяют имена убитых [6].

Велосипедист сообщил прибывшим свое прозвище. Имя же он не решается раскрыть даже нам с Беркли. Ему и так становится не по себе при мысли, что в одном из селений может появиться ребенок, которого звали бы Велосипедист, ибо он имел неосторожность обидеть одного из представителей живущего там племени. И хотя у прибывших к нам воинов нет при себе соко — острых бамбуковых ножей, Велосипедист не хочет подвергать себя риску. В итоге казуаринец получает желанные пять мешочков соли без всякой компенсации.

Я же счел, что он вполне заслужил свою добычу, сказав, что чуть выше по реке Бетс встретил Ванусса. Там ожидают нас со своим грузом охотники за крокодилами. Если пустить нашу посудину полным ходом, то за сутки можно туда добраться. Беркли тоже доволен. Когда шхуна будет полностью загружена пук-пуками, она пойдет в Дару, в Папуа, где выгрузит крокодилов. Оттуда Беркли вылетит в Кэрнс. Меня же снова возьмут на борт после того, как я проведу три недели с Вануссом на охоте за пук-пуками; до этого крокодилов будут доставлять прямо в Сингапур.

Глава вторая

Вверх по реке Бетс. — Ванусс, охотник за крокодилами. — Бесконечный дождь. — Болотная лихорадка. Тучи москитов. — Ловля крокодилов в темноте. — Мафия охотников за крокодилами. — Посещение асматов

1

На заре Ванусс готовится покинуть лагерь. Я всеми силами стараюсь оттянуть минуту, когда придется выбраться из гамака, ибо именно в этот скоротечный промежуток времени между ночью и днем лучше всего думается. Верхушки деревьев уже посветлели, но здесь, у серовато-черной земли, еще господствуют ночные тени. На фоне зелени горы свертков, ящиков и орудий лова постепенно приобретают более четкие очертания. Одни носильщики и гребцы еще спят, другие проснулись. До меня доносится их бормотание. Кто-то прочищает горло. Несмотря на дождь, дневной свет становится ярче, и вот уже отчетливо видны стволы деревьев, увитые лианами.

Большой деревянной ложкой Ванусс бьет по чугунной крышке.

— С первыми лучами солнца мы должны сидеть в лодке! — кричит он. — На завтрак остановимся, когда станет теплее.

Река Бетс метрах в пятидесяти от лагеря. Неделю назад, когда мы покинули шхуну «Сонгтон», она была широкой и полноводной. Теперь берега ее сузились, в воде все чаще попадались деревья и островки травы. Мы поднялись вверх по течению, где, казалось, река с трудом пробивает себе дорогу сквозь нависшие деревья. Над нашими головами плотный зеленый ковер, но временами солнце, набирая силу, пронзает его своими острыми лучами. Со сводов этого своеобразного туннеля свисают кусты и лианы. На первый взгляд раздвинуть их нетрудно — стоит подняться, схватить одну из ветвей и потянуть. Но я уже научился воздерживаться от подобных глупостей. Многие растения сгнили. Дотронься до них — и на тебя обрушится каскад лиан, колючих веток, мокрых листьев, полных всевозможных жуков величиной с яйцо, ящериц всех цветов и размеров, древесных клопов, которые накрепко присасываются к телу, а иногда и змей. Последние извиваются на дне лодки, пока кто-нибудь из охотников не прикончит их веслом или палкой.

Чтобы путешествовать в этих местах и остаться в живых, лучше всего по возможности избегать тесных контактов с природой. Только тот, кто полностью осознает, что находится во враждебном мире, которого ему не одолеть, может рассчитывать на возвращение без особого для себя ущерба. Ну а тот, кто тщится обуздать природу или поиграть в Тарзана, хватая свисающие лианы, будет очень скоро наказан.

Вот какие мысли одолевают меня, пока наш лагерь пробуждается ото сна. Но наконец и я вываливаюсь из гамака (самый противный момент!), разбитый, не стряхнувший с себя усталости минувшего дня, который провел скорчившись в пироге. Мое тело совсем окостенело, и виной тому не только усталость, но и дождь. С трудом натягиваю на себя рубашку и шорты. Они насквозь мокрые, хоть выжимай. А тут еще дает о себе знать голод, и умыться нельзя. Ванусс ревет прямо над ухом:

—Ну-ка все, поторапливайтесь! Туваи, прикрой свертки брезентом! Через пять минут отплываем!

Только теперь он делает вид, что заметил меня. Надо полагать, я выгляжу так, словно не меньше двух недель пролежал в гашеной извести, потому что левым уголком рта Ванусс изображает подобие улыбки.

— Ты ведь сам этого хотел, — говорит он, подходя ко мне и доставая из-за пазухи небольшую бутылку.

Оглядевшись вокруг и, убедившись что никто не видит, чем он занимается, Ванусс протягивает мне бутылку. Я с благодарностью отпиваю пару глотков обжигающего горло виски, после чего он прячет ее на прежнее место. Никто не должен видеть, что у него с собой спиртное.

— Ну, вот ты и позавтракал, — ухмыляется он.

Несколько капель виски немного взбодрили меня. Еще не очнувшись хорошенько ото сна и тревожных мыслей, я направляюсь к берегу, где в молочном тумане как бы парят лодки. Где-то над головой кричат белые какаду и огненно-красные, похожие на ястребов спицы, а над рекой и джунглями стоит зловонный запах ила и гниющих растений. Я делаю шаг в сторону, чтобы справить нужду, но один из островитян хватает меня за руку и качает головой.

— Нет, таубада [7], нет, — говорит он решительно.

Подошедший Ванусс поясняет:

— Здесь вокруг сплошная тина. Стоит сделать шаг — утонешь. Это как зыбучий песок. Надо отойти глубже в лес.

Ткнув меня в живот колышком от крепления палатки, он громко хохочет:

— Только смотри, чтобы там тебя не схватили охотники за головами!

Я не разделяю его веселости и, признаться, начинаю раскаиваться в том, что отправился в этот край нескончаемых болот с бандой охотников за крокодилами. Отныне Ванусс — мой господин и повелитель, я полностью завишу от его настроения. Правда, убить меня он вряд ли сможет: в Порт-Морсби или на острове Четверга кто-нибудь из его людей непременно проболтается об убийстве белого человека, да и власти быстро обнаружат, с кем я отправился в страну болот. Но ему ничего не стоит испортить мне жизнь здесь. Откажет, например, в помощи, если я заболею. Вдруг начнется приступ из-за камня в почке и потребуется немедленная операция? Или вновь меня свалит малярия? С этими невеселыми мыслями, вооруженный рулоном туалетной бумаги в одной руке и мачете в другой, я пробираюсь в глубь девственного леса.

И все-таки жизнь прекрасна, думаю я несколькими минутами позже, когда вновь оказываюсь на берегу и занимаю свое место в лодке. Да и Ванусс отличный парень, такой обходительный и простой. Мы путешествуем по земле асматов, охотников за головами, и за минувшую неделю Ванусс не раз предостерегал меня от опасностей и оказывал всяческую помощь. Он нелегально охотится за крокодилами. Ну и что? Разве есть легальные охотники на этих рептилий? Чем больше я размышляю, тем веселее становится у меня на душе. Наше путешествие представляется теперь в розовом свете. Я даже верю, что мне удастся сделать хорошие снимки, хотя аппаратура подмокла, а пленки отсырели.

Но вот заработал мотор, и мы отправляемся в путь вверх по реке. По-прежнему льет дождь. Час за часом крупные капли падают с темно-зеленой крыши отвесно и с такой неумолимой регулярностью, что вновь охватывает уныние. Я страдаю от «току» — так местные жители называют хандру, которая преследует белых путешественников в джунглях страны болот. Насколько мне известно, эта болезнь не описана в медицине, однако несомненно, что она во многом способствовала восприятию островитянами белых людей. Страдающему «току», полагали они, достаточно всего нескольких капель виски или какого-нибудь другого крепкого напитка, чтобы ему море стало по колено.

— Веселые таубады опаснее грустных, — утверждает Ванусс. — Им кажется, будто они могут перевернуть мир. Когда я служил в полиции в Дару, у нас был патрульный офицер, который всегда страдал болотной болезнью (ее здесь также называют «току»), стоило нам покинуть полицейский участок и отправиться в патрульный объезд. Нам приходилось бывать среди самых отвратительных канаков, какие только имеются. Они поедали друг друга по любому поводу и без зазрения совести убили бы и сожрали нас, «правительственных» людей, если бы только могли. И знаешь, что обычно говорил этот полоумный киап [8]? «Вы наши братья. Отложим в сторону оружие, пойдем к вам в деревню, поднимемся в мужской дом и усядемся среди вождей. И они поймут, что мы желаем им добра». Я, конечно, был против, но что мне оставалось делать? Ведь он был моим начальником. Все ему сходило с рук до тех пор, пока однажды он не начал взбираться по лесенке в «хаус тамбаран» [9]. Тут появился канак с натянутым луком в руках. Он был плохим стрелком и успел лишь поразить киапа в руку, прежде чем я выстрелил в него из револьвера. Это был личный пистолет патрульного офицера, я вытащил его утром у него из ранца и спрятал за пазухой. Если бы и я был безоружным, нас бы прикончили. Но через несколько часов болотная лихорадка — возможно, из-за полученной раны — повлияла на киапа в противоположном направлении. Теперь он рвался застрелить всех, а мужской дом сжечь. Я уж и не знал, как отговорить его.

— Но тебе все же удалось это сделать? — спросил я. — Каким образом?

— Я достал бутылку виски и предложил ему глоток. Он кинул на меня злобный взгляд: «Разве ты не знаешь, что местной полиции запрещено брать с собой спиртное в патрульные поездки?» — «Конечно, знаю», — ответил я. «Почему же у тебя при себе фляжка?». И я ответил: «Чтобы ты мог пропустить иногда глоток, киап». Дело кончилось тем, что он приложился к бутылке, и я больше не слышал разговоров о том, чтобы спалить мужской дом.

Стоит мне подавить хандру, как я с особой силой отдаю себе отчет, с каким редкостным человеком свела меня судьба. Быть может, это объясняется его происхождением — Ванусс приходится дальним родственником жене германского кайзера Вильгельма, императрице Августе, и связан с королевскими домами Скандинавии (о чем я расскажу позднее), но, по-моему, такое впечатление о Вануссе прежде всего объясняется его великолепным знанием людей. На Западе, где значительную власть над людьми приобретают компьютеры, знание людей — качество, которое все больше отступает на задний план. Нам некогда познать друг друга, и свои впечатления мы нередко черпаем из вторых рук, через телевидение. Но в Новой Гвинее, одном из немногих уголков земли, от знания местных обычаев зависит порой, останешься ты в живых или погибнешь! Как узнать намерения человека, стоящего передо мной с копьем или луком? Натянет ли он лук, кинет ли в меня копье, если повернусь к нему спиной? Не сумей я установить с ним контакт, не ходить мне по его земле. Вот почему так важно понять мотивы, по которым он, возможно, не допустит меня в свою деревню, или же условия, на которых он, напротив, разрешит проезд через его территорию.

Не менее важно для Ванусса и других путешественников этих мест изучить белых людей, с которыми им приходится сталкиваться. Киап, пусть даже он отличный служака в своем полицейском участке, может нанести непоправимый вред во время патрульных поездок, если он страдает болотной лихорадкой. Но, зная его характер и привычки, можно найти к нему верный подход, и это во многом облегчит будничную жизнь.

Свое знание людей Ванусс приобрел не из учебника психологии, он выработал необходимый опыт в процессе богатой событиями службы в полиции папуасов, а в последние годы — в качестве охотника на крокодилов. Быть может, его опыт объяснялся тем, что он любит людей, а в Новой Гвинее люди очень радуются встречам с другими людьми, хотя порой они и убивают их. Как ни парадоксально, убийства совершаются то тут, то там по ритуальным или иным мотивам. Случалось, что с пленником обходились как с почетным гостем, пока древний обычай не повелевал его убить, сварить в земляной печи и съесть. Самое удивительное — и тому немало примеров, — что пленник воспринимал ситуацию с полнейшим спокойствием: он знал свою участь. Она неотвратима, к тому же к смерти местные жители относятся весьма прозаически. Можно видеть прокопченные трупы воинов вдоль стен. Конечно, они мертвы, но их мана [10] продолжает жить. Свободно живет лишь тот, кто может умереть.

Возможно, именно вера в то, что все мы связаны друг с другом нерасторжимыми узами, придает особый смысл путешествию к различным племенам Новой Гвинеи. Враги мы или друзья, мы связаны друг с другом, более того, зависим друг от друга. Я завишу от Ванусса, оба мы зависим от наших носильщиков и помощников — стоит им удрать, и мы погибнем от голода. А все вместе мы зависим от воинов племени асматов, на чьей земле находимся.

К вечеру мы приближаемся к месту охоты. Перед заходом солнца эти болотистые места во власти москитов. И хотя их нашествия не так уж неожиданны — они повторяются из вечера в вечер, — всякий раз при виде этой «пятой колонны» я испытываю шоковое состояние. Еще днем ты — человек, властелин животного мира. Но вот из болот и мангровых зарослей появляется многомиллионный рой кровососущих тварей и накидывается на все живое. Они носятся взад и вперед темными облаками и как по сигналу устремляются к своей жертве, стоит им ее обнаружить, — к теплокровному существу, в крови которого откладывают яйца.

Сравнивать новогвинейских москитов с европейскими комарами бессмысленно. Если комаров можно уподобить тихоходным жужжащим машинам, старомодным гидропланам, то их папуасских родичей — реактивным истребителям. Причем атакуют они не по одиночке, а роем. Вначале жертва не чувствует укуса или зуда, но уже через несколько минут укушенное место, например нос или губы, настолько опухает, что порой нос сливается с губой или губа с носом. Даже местные жители с их загрубелой кожей вынуждены считаться с москитами как с превосходящей силой. На берегах реки Сепик вся жизнь замирает после захода солнца. Мужчины, женщины, дети и собаки забираются в тростниковые хижины-футляры, где в убийственной жаре коротают ночь до тех пор, пока дневной свет не прогонит москитов в болота, дав людям небольшую передышку.

Здесь, на реках южного побережья, москиты выбирают время для атак. Если с моря дует бриз, то, каким бы слабым ни был ветерок, насекомые чувствуют его и пребывают в покое. Мы же прячемся за тончайшей сеткой в ожидании этого легкого дуновения. Моряки, плавающие в Торресовом проливе, называют «поцелуем бога» ветер, позволяющий им работать ночью под открытым небом. Только он спасает их лица от укусов крохотных хищников.

Для Ванусса и его помощников-папуасов дуновение ночного бриза означает, что можно начинать работу. Если повезет, за одну ночь они набьют в мешки столько крокодильчиков, что смогут повернуть свои лодки к берегу и ждать прибытия «Сонгтона». По пук-пукам они стреляют только в целях самообороны и ловят пук-пук-пиканинни, которым всего два месяца от роду. «Пиканинни» на местном наречии означает «дитя». Добычу в некоем подобии садка отправляют на крокодилью ферму в Порт-Морсби или в Сингапур. Там их выпускают в бассейны, где они растут до тех пор, пока можно будет снять с них кожу. Из крокодиловой кожи делают сумки, чемоданы, обувь и т.п. Значительная часть великолепных крокодиловых кож поступает из устьев рек залива Папуа, Торресова пролива и Арафурского моря.

Отлов молоди лишен драматизма, но опасен. Ванусс и один из его помощников, Джек с Кейп-Йорка, крадучись пробираются в темноте к берегу, вооруженные палкой, мешком и карманным фонарем. Откровенно говоря, у меня нет ни малейшего желания следовать за ними, но как иначе описать путь, который проходит крокодиловая кожа от поимки животного до того момента, пока его кожа не превращается в дамскую сумочку, если самому не проследить за этим? Дождь кончился. Луна прикрыта тяжелыми облаками, и это хорошо: в полнолуние ловить пук-пуков невозможно. С непривычки я пробираюсь на ощупь, и мои неуклюжие ноги вызывают вполне понятное раздражение Ванусса: он убежден, что я перебужу всех животных на милю вокруг.

Наконец мы достигаем берега. Еще несколько часов назад я видел здесь множество крокодилов, которые нежились на солнышке на песчаных отмелях в лагуне. Сейчас кромешная тьма. Мы осторожно входим в илистую воду.

— Почему пук-пуки не живут среди мангров? — спрашиваю я.

— Они и там живут, — шепчет Ванусс. — Только помолчи, не то спугнешь добычу!

Мы стоим в грязи. Время кажется мне вечностью. Я не смею сделать ни шага в сторону, опасаясь провалиться в бездонную трясину. Внезапно слышится всплеск. Ванусс тотчас зажигает карманный фонарь и направляет луч туда, откуда донесся звук. В нескольких метрах от нас видна широко разинутая пасть огромного крокодила. Я с трудом сдерживаю крик, но Джек без промедления ударяет по воде палкой, и чудовищная рептилия, шлепнув по воде хвостом, скрывается.

— Если бы крокодил был голоден, он кинулся бы на нас?

— Да, только сделал бы это чуть раньше, — отвечает Ванусс.

Он гасит фонарь, и мы снова оказываемся во власти тьмы. Густой, как выложенная на тарелку овсяная каша, ил мне по колено. Время от времени я чувствую, как он слегка колышется. Что, если это крокодил в глубине? Я боюсь тронуться с места и молю лишь о том, чтобы крокодил (если это он) не принял мои ноги за корни мангров и не пожелал познакомиться с ними поближе.

Яркий луч фонаря, направленный к берегу, ослепил крокодильчика длиной не более 30 сантиметров . Ванусс бросается туда, держа в одной руке фонарь, а другой хватая детеныша. Подошедший Джек затягивает петлю вокруг пасти. Крепко связанное животное запихивают в мешок.

— Ослепленный детеныш пук-пука не в состоянии шевелиться, — поясняет Ванусс. — Но более взрослый крокодил может с такой силой хлопнуть хвостом по воде, что фонарь будет весь в грязи и станет темно. Тогда крокодил, если только мы не ударим по воде палкой, тут же устремится в атаку.

— А не лучше ли охотиться вооруженным?

Ванусс так не считает. Охотники на крокодилов носят при себе оружие только для защиты от канаков.

Но ночью ни один канак не осмелится выйти из деревни. Стрелять же во взрослого пук-пука, чтобы убить его с расстояния в несколько метров, бессмысленно. Можно произвести по нему шесть-семь выстрелов, но лишь в редких случаях пуля пробьет кожу и умертвит животное. Вот почему удар палкой по воде и поднятые брызги — более надежное средство защиты.

Отлов крокодилят длится всю ночь. На рассвете в садке, который движется на буксире за лодкой, двадцать два детеныша.

Вануссу лет тридцать. Он пропитан запахом крокодилов, как, впрочем, и все вокруг: лодки, палатка, даже кастрюли. Мне доводилось слышать, что запах крокодилов напоминает зловоние протухшей рыбы, но, по-моему, это не совсем так. Он сладковат, но не удушлив, в нем есть что-то от запаха ила и гниющих растений, и, как ни странно, он напоминает дым костра. Отделаться от него непросто, он словно впитывается в вашу кожу и одежду. И, как мне кажется, вызывает у человека комплекс неполноценности. По крайней мере я испытал это на себе: люди отходили в сторону, потому что от меня несло крокодилом. Так поступали те, кто знал происхождение этого запаха, полагая, что я член «мафии пук-пуков». Другие же объясняли его моей неопрятностью.

Никакой романтики в понятии «мафия пук-пуков» нет. Каждый, кто так или иначе связан с крокодилами — независимо от того, ловит он их, переправляет или сдирает с них шкуру, — считается членом банды браконьеров, промышляющих в Индонезии, Новой Гвинее, Малайзии и в других местах, где ловят этих животных. И хотя я очень поверхностно знаком с их ловцами, смею все же утверждать, что им далеко до тех преступлений, которыми славятся мафии в Италии или в США. Разумеется, нельзя отрицать, что в известной степени они поставили себя вне закона и в буржуазном обществе им места нет. Так, Велосипедист бежал с островов Кей, стал ловцом жемчуга на островах Ару, где убил человека. Когда голландские владения перешли к индонезийцам, на Новую Гвинею и Кейп-Йорк устремился поток беженцев, и среди них был Велосипедист. Теперь он живет здесь и сводит концы с концами, переводя с малайского и занимаясь доставкой крокодилов. В Джеке течет кровь австралийских аборигенов. В свое время он был принят в педагогическое училище, находящееся недалеко от Сиднея, но там, по его словам, ему не давали житья другие учащиеся, особенно дети итальянских и греческих иммигрантов, и все потому, что мать его аборигенка. Он избил двух соучеников, и из училища его выгнали. Так он стал охотником за крокодилами. Ванусс работал в полиции в Дару, когда Папуа было австралийской колонией, но что-то там произошло, о чем он не пожелал мне рассказать, и он также стал охотником на пук-пуков. Заручившись связями в индонезийском поселке Мерауке [11], он имеет возможность плавать по рекам и ловить крокодилов. Но где его настоящий дом, он и сам толком не знает.

* * *

Наступил день, когда наши запасы провианта подошли к концу. Ванусс предложил купить саго в поселке, который, по его расчетам, должен находиться выше по реке. И в самом деле, в полдень мы подплываем к берегу, где над десятком небольших хижин возвышается «йеу» — мужской дом асматов. На заболоченном берегу валяются деревья, и, чтобы добраться до хижин, пришлось выйти из лодки и балансировать на грязных, скользких стволах. Теперь главное — установить контакт с местным мужским населением и определить, как оно настроено к нам. Беда в том, что оно вряд ли понимает по-индонезийски, а человека, понимающего асматов, среди нас нет.

Мне настрого приказывают спрятать фотоаппараты. Ванусс добывает свой хлеб насущный именно в этих местах, и для него особенно важно поддерживать дружеские отношения с местным населением. Одно то, что он привез с собой белого человека, настораживает местных жителей. Если же этот белый станет направлять на них какие-то диковинные предметы, это может обернуться для Ванусса не только потерей выгодных районов промысла, но и опасностью для всех нас. На всякий случай Велосипедист и Джек из Кейп-Йорка держат заряженные ружья под брезентом. Едва асматы с длинными деревянными копьями в руках вышли на берег, мои спутники достали большие камни и, подняв их над головой, принялись бить ими друг о друга.

На земле асматов нет камней, поэтому трудно найти лучший товар для торговли. Всякий раз, когда «Сонгтон» проходит мимо каменистых берегов, команду посылают за камнями для балласта. Вместо того чтобы загружать камнями трюм, куда Ванусс и другие охотники на крокодилов помещают в садках свою добычу, их переносят в лодку и затем доставляют по рекам жителям болотистых мест. Таким путем Ванусс переправил в деревни не одну тонну камней. Местные жители делают из них орудия — навершия дубинок или наконечники копий. Мелкие камешки служат разменной монетой, в других местах Новой Гвинеи деньгами служат ракушки. Камни символизируют также положение в общине. У датчан есть такое выражение: «каменно богат». Асматы вполне могли бы его понять, поскольку на их земле тот, у кого больше камней, считается человеком зажиточным и пользуется уважением. Что же касается женщин, то они не могут владеть камнями. Впрочем, здесь они вообще ничем не могут владеть.

Слово «асмат» означает «настоящий человек». Асматы считают себя единственными настоящими людьми на земле. Это не мешает местному вождю после церемонии в йеу разрешить пришельцам ступить на его землю, чтобы начать торговлю с жителями.

— Ненавижу это представление, — говорит Ванусс. — Чувствуешь себя униженным. Но для меня оно необходимо, чтобы раздобыть провизию.

— Что ты считаешь унизительным?

— А вот эту самую йеу! Подожди, сейчас сам увидишь!

Вскоре я имею возможность наблюдать всю церемонию. Два воина-асмата кладут копья на землю, подходят к лодке, где разместились Ванусс, Велосипедист и я, и помогают нам перебраться на берег. Переправа проходит в полном молчании — ни приветственного жеста, ни дружеского слова. Вид у асматов такой, словно они собрались на похороны. Обеспокоенный, я обращаюсь к Вануссу за разъяснением.

— Видишь ли, пока они не могут с нами говорить, — отвечает он. — Мы для них всего лишь вещи. Чтобы стать настоящими людьми или чем-то похожим на людей, необходимо пройти через йеу. Если бы они сейчас спросили, как тебя зовут, и ты ответил бы, это означало бы, что тебе вынесен смертный приговор. Они весьма вежливы, потому молчат.

Тем временем на берегу появились женщины и дети, и мы впервые услышали местную речь. Высокий широкоплечий мужчина выкрикивает какие-то приказания женщинам, и те выстраиваются цепочкой от берега до мужского дома. В носу у него продета палочка, а на лбу — повязка из луба. Больше на нем ничего нет. Мужчина опять выкрикивает что-то вроде «йоу-йоу», и женщины, повинуясь команде, расставляют ноги, выпячивают живот и откидывают плечи.

— Вот, пожалуйста, нас приглашают, — говорит Ванусс.

— Куда?

— В йеу! Тебе придется проползти между ног всех женщин до самого мужского дома. Только тогда тебя в какой-то степени признают эти люди. Во всяком случае, ты перестанешь быть просто вещью и приблизишься к настоящему человеку, хотя, разумеется, не достигнешь высокого статуса самих асматов.

Тон, которым Ванусс произносит эти слова, бесстрастный, но на его губах я улавливаю едва заметную усмешку.

— И что же, мне придется начинать первому?

— Да, и как можно энергичнее, потому что ты — белый человек. Бледнолицые в этих местах особой репутацией не пользуются.

Поддерживаемый двумя воинами, я схожу на берег. Идти приходится по жидкой грязи — не суша, а сплошное месиво из глины и грязи. Женщины здесь такие низкорослые, а я такой высокий, что не остается ничего иного, как распластаться на животе и по-пластунски месить грязь, чтобы пролезать между ногами. Я ползу словно по живому коридору из полусотни раскачивающихся ног. Повернуть голову и взглянуть наверх я не решаюсь. Процедура утомительная и непривычная для меня, но я в отличие от Ванусса не нахожу ее такой уж неприятной. Напротив, позу женщин я воспринимаю как знак дружелюбия. И хотя, бесспорно, асматами во многом движет чисто торговый интерес, все же, по-моему, жители деревни искренне хотят установить с нами контакт и этой традиционной церемонией выказывают нам свое доверие. Жаль только, что нельзя попросить Ванусса сфотографировать неповторимую картину того, как воины-асматьг принимают меня в свою среду.

Подняться в мужской дом — задача не из легких. Туда ведет так называемая лестница — бревно с несколькими зарубками. Но меня мигом окружают воины и, подтолкнув сзади, буквально впихивают в узкое отверстие — вход в йеу. Вскоре там же оказываются Ванусс и его помощники. И тут асматы хором начинают говорить. Кажется, будто слова исходят из глубины живота. И хотя мы не понимаем ни одного из них и не можем им ответить, они продолжают говорить.

— Так всегда, — замечает Ванусс. — Теперь, по их убеждению, мы наполовину асматы и должны их понимать.

Я осматриваюсь. Мужской дом — довольно большая хижина, метров тридцать в длину. Полом служат тонкие бамбуковые палки. В разных местах хижины установлено шесть опор, украшенных довольно изящной резьбой, — это юресу. Тут собираются духи предков, и мужчины могут с ними побеседовать. По-моему, Ванусс произвел на воинов благоприятное впечатление, положив три камня перед одной из опор. Мужчины и подростки (женщинам доступ в мужской дом категорически запрещен) спят на голом, без всяких подстилок, полу. На их телах множество ран, но от чего они — от лежания на остром бамбуке или от соприкосновения с очагом, сказать трудно. В каждой хижине имеется очаг — йовсе, грубая чаша из затвердевшей глины, в которой поддерживается огонь. По ночам здесь бывает холодно, и мужчины придвигаются к очагу так близко, что угли нередко попадают им на тело. Глиняной посуды асматы не знают, пищу жарят прямо на углях.

В мужском доме мы сидим не менее часа. Я о многом хотел бы расспросить мужчин, но с нами нет переводчика. К тому же я боюсь неловким словом или жестом напортить Вануссу и тем самым лишить его возможности вернуться в эти края. Он уже успел обменять камни на такое количество саго и бананов, что теперь провизии хватит на неделю.

— Самое трудное впереди, — говорит Ванусс, глядя, как из лодок носят камни. — Самое трудное — уйти из деревни.

— По-твоему, они не захотят нас отпустить?

— Сам увидишь.

Когда, закончив обмен, мы собираемся прощаться, один из мужчин, очевидно вождь, загораживает нам выход. На лице его не видно улыбки, но нет и недовольства или гнева. Кто знает, может, он из вежливости не хочет, чтобы мы уезжали. И тут я вижу, как Ванусс обеими руками обхватывает вождя за талию и прижимается к нему животом. Вождь молча трется животом о Ванусса. Наступает мой черед.

— Сними рубашку и подари ему, — шепчет Ванусс. — У асматов не принято прощаться с прикрытым животом.

Предложение Ванусса не привело меня в восторг, но за три десятка лет путешествий среди народов, живущих в примитивных условиях, я усвоил главное: либо ты следуешь местным обычаям, либо должен бежать из страны. Получив в подарок дорогую рубашку сингапурского производства, вождь никакой радости на лице не выражает, но по тому, как задрожали мышцы его живота, я делаю вывод, что он доволен. Он с такой силой трется о мой живот, что я вынужден откинуться и едва не падаю на острый бамбук.

— Прижмись к нему! — кричит Ванусс. — Покажи, что ты воспитанный человек! Ты вернешься к себе в Европу, а мне до конца дней придется покупать здесь саго. Так что постарайся помочь мне.

Чем же я хуже этого вождя? Во всяком случае, живот у меня побольше, чем у него. Но когда вождь оставил меня в покое, его сменили другие воины.

Час спустя я наконец достиг лодки — в буквальном смысле слова протер животом путь к ней из мужского дома. Но еще много дней у меня болели все мышцы.

[1] Куру — одно из известных в настоящее время так называемых прионных заболеваний, родственное бешенству коров. В 1990-х гг. наметился значительный прогресс в расшифровке механизмов таких патологий. Подробнее см. в файле !Appendix.doc. (Прим. выполнившего OCR).

[2] Этот раздел, а также раздел «Охота на тайпанов» были включены в книгу А. Фальк-Рённе «Слева по борту — рай» (М., 1982). (Здесь и далее, если не указано другое, примеч. ред.)

[3] Тайпан — самая опасная змея из австралийских змей. Водится на северо-востоке Австралии и на Новой Гвинее. Размеры до 3–3,5 м, а ядовитые зубы имеют в длину более сантиметра. По количеству и силе яда тайпан превосходит всех змей Австралии; укушенная им лошадь погибает через несколько минут. Очень агрессивен. (Прим. выполнившего OCR.)

[4] Пиджин-инглиш, или ток-писин — один из официальных языков Папуа-Новой Гвинеи; возник в конце XIX в. в результате контакта папуасов и меланезийцев с европейскими колонизаторами; См. также: Дьячков М.В., Леонтьев А.Н., Торсуева Е.И. Язык ток-писин (неомеланезийский). М., 1981.

[5] Канаки — собирательное название для аборигенов Южных морей.

[6] Wirz P. Die Marind-Anim von Hollandisch-Sud-Neu-Quinea. Hamburg, 1922–1925. Bd. II. Т .  З . С . 57.

[7] Таубада — уважительное обращение к мужчине на языке моту.

[8] Киап — на языке ток-писин — представитель колониальной администрации, полицейский.

[9] Хаус тамбаран — общинный мужской дом.

[10] Мана — в представлении аборигенов островов Тихого океана — абстрактная магическая жизненная сила, заключенная как в людях, так и в предметах.

[11] Мерауке — административный центр в южной части индонезийской Новой Гвинеи, Ириан-Джая.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу

© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования