В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Баиов А.К.Вклад России в победу союзников
Автор предлагаемой книги - А. К. Байов, 1871 - 1935 гг., ординарный профессор Российской военной академии, в течение многих лет занимал кафедру русского военного искусства в Академии генерального штаба. Продолжая работу известных военных ученых, профессора Масловского и профессора Мышлаевского, генерал Байов создал курс истории русского военного искусства, как самостоятельный отдел военной науки.

Поисковая система

Поисковая система библиотеки может давать сбои если в строке поиска указать часто употребляемое слово.
Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторБезлепкин Н.И.
НазваниеФилософия языка в России: К истории русской лингвофилософии
Год издания2002
РазделКниги
Рейтинг0.53 из 10.00
Zip архивскачать (1 188 Кб)
  Поиск по произведению

Софиология и онтологическая гносеология философии имени

Софиология неразрывно связана с философией всеединства и есть неотъемлемый компонент в философии имени. Именно в философских трудах П. А. Флоренского и С. Н. Булгакова она при­обретает черты зрелой концепции. Позиции этих религиозных мыслителей в некоторых пунктах имеют расхождение, но с точки зрения философского понимания софиологии как обобщенной модели онтологии они достаточно схожи и однородны.

В отечественных историко-философских исследованиях послед­него десятилетия софиологическая тема и вклад Булгакова и Фло­ренского в ее разработку все более привлекает внимание филосо­фов. Интерес этот обусловлен тем особым местом, которое зани­мает учение о Софии в понимании глубинных основании русской религиозно-философской мысли начала XX века. Софиология, с философской точки зрения, есть онтологический постулат, кото­рым утверждается определенный род и способ причастности мира Богу. Как онтологическая модель, софиология была призвана под [220] черкнуть, с одной стороны, существенное различие между Богом и миром, с другой - указать на божественное творение челове­ческого мира. София представляет собой некое «третье бытие» (« metaxu »). В работе «Свет невечерний» Булгаков следующим обра­зом определяет, что такое София: «Поставляя рядом с Собой мир вне-Божественный, Божество тем самым полагает между Собою и миром некую грань, и эта грань, которая по самому понятию свое­му находится между Богом и миром, Творцом и тварью, сама не есть ни то ни другое, а нечто совершенно особое, одновременно со­единяющее и разъединяющее то и другое (некое „ metaxu " в смысле Платона)» [1]. То же утверждает в отношении Софии и Флоренский в своем сочинении «Столп и утверждение истины»: «Это Великое, Царственное и Женственное Существо, которое, не будучи ни Богом, ни вечным Сыном Божиим, ни ангелом, ни святым чело­веком, принимает почитание и от завершителя Ветхого Завета и от родоначальницы Нового» [2]. Таким образом, София сущест­вует, не будучи ни Богом, ни тварью.

Это срединное положение Софии позволяет ей быть не только онтологическим коррелятом человеческого мира. Поскольку Бог, Абсолютное познаваемо настолько, насколько он открывается в ко­нечном, тварном бытии, то София есть в то же время «горний мир умопостигаемых, вечных идей» [3], или «организм идей, в котором содержатся идейные семена всех вещей. В ней корень их бытия, а без них и вне их не существует ничего» [4]. Софиология в данном случае предстает как метафизическое учение о причастности мира Богу (его онтологическая составляющая) и способах богопознания (гносеологическая составляющая). Современный православный бо­гослов А. Геронимус в этой связи отмечает характерную черту тео­рии познания русской религиозной философии, заключающуюся в том, что «богопознание бытийно (экзистенциально) и относится к онтологии. Оно есть процесс и состояние самой Реальности, а не процесс и результат рефлексии. Богопознание есть соедине­ние с Богом. Оно есть процесс и результат свободного со-бытия с Богом» [5]. Обе составляющие софиологии, будучи единым целым, указывают на онтологический характер гносеологии русских рели­гиозных мыслителей. Поэтому одна из задач софиологии — пока­зать, как на основе человеческой мудрости, использовании силы разума и религиозного опыта возможно подойти к познанию Пре­мудрости Божией, которая есть воплощенное Слово (Логос). [227]

Учение о Софии, связав в единое Бога, мир и человека, предста­ет в трудах Булгакова и Флоренского как положительное всеединст­во, где воедино связаны разум, красота, хозяйство и культура чело­вечества. Человек при этом является носителем Софии, поскольку, как отмечал еще Ф. А. Голубинский, в каждом из нас присутствуют высшие идеи: в уме идея истины, в чувствах идея красоты, в воле идея добра [6]. Через человека проявляется творческая активность Софии в мире. «Природа, - писал Булгаков, — человекообразна, она познает и находит себя в человеке, человек же находит себя в Софии и через нее воспринимает и отражает в природу умные лучи божественного Логоса, через него и в нем природа стано­вится софийна» [7].

Через овладение словом бытие человека становится софийным, организованным по Законам Божиим. «В порядке софийном всякий человек есть воплощенное слово, осуществленное имя, ибо сам Господь есть воплощенное Слово и Имя... Человеческое именование и имявоплощение существует по образу и подобию божественного воплощения и именования» [8]. Таким образом, софиология стала той основой, на которой Флоренским и Булгаковым был установлен онтологический статус имени и посредством которой разворачи­вается гносеологическая составляющая философии языка.

Органическая слитность онтологической и гносеологической сторон в философии имени способствовала превращению безли­кого и неопределенного мира в мир, освещаемый разумом, доступ­ный для понимания. Мир ожил в имени, приобрел потенциальную и активно проявляющуюся способность к познанию. Имя стало точ­кой соединения Бога и Природы, человека и мира, местом, где яви­лась София, которую, вслед за Флоренским и Булгаковым, Лосев рассматривал как «вообще всякую осмысленную деятельность», как отождествление «выражаемой предметности и выражающего осмысления» [9]. Мир, став софийным в своем основании, сделал воз­можным и появление софийного человека, что было, по убеждению Булгакова, одним из выражений «антропософской его сущности» [10].

Благодаря своей причастности Софии, человек охватывает весь мир. В его мышлении находят воплощение объективные идеи, его познавательная деятельность становится бытийственно достоверна. Носителем софийной мудрости, по Булгакову, является «целокупное человечество». В своей познавательной деятельности человек выявляет полноту Божественной премудрости, скрытую за несовершен [228] ством мира и в этом процессе сам духовно преображается, прира­щивая собой великое целое соборного человечества.

София как сочетание различных направлений познавательной деятельности, как соединение мистической мудрости, понятийно и логически оформленного знания о мире Божием и мире тварном, открывается человеку в имени. Представление об имени как отправ­ном пункте познания Флоренский связывает с именованием, по­скольку снять имя — значит, перейти к такому опыту, который хотя и воспринимаем, но уже не сказуем человеком, а потому и не имеет никакого смысла. Только в имени, пишет он, состоит «фокус нашей мысли... и только в фокусе возможно истинное познание» [11].

Установление отношений между именем и вещью представля­ется наиболее важным моментом, раскрывающим принципиальное отличие понимания познания в русской и западноевропейской фи­лософии. Как подчеркивает А. Ф. Замалеев, в отличие от западноев­ропейской традиции, которая замыкала познание в пределах ума, т. е. брала его не в аспекте существования, а исключительно логики, рациональности, в русской философии исходили из того, что бытийственность и составляет познание как его осознание. Вследствие этого, «русская философия предпочитала иметь дело с самим быти­ем или, по крайней мере, с тем, что входит в познание как непо­средственное бытие» [12]. В философии языка Флоренского, Булга­кова и Лосева имя, слово предстают как непосредственное бытие, а следовательно, они и являются основой познания.

Онтологическое направление в философии языка являет собой пример последовательного и всесторонне обоснованного изложе­ния теории познания в традициях отечественного философствова­ния. Ее основоположники не приемлют как кантовскую гносеоло­гию, так и ее неокантианский вариант. Булгаков в своей работе «Философия имени» раскрывает несостоятельность кантианской трактовки взаимосвязи субъекта и объекта в познавательном про­цессе. Он пишет, что Кант не заметил, что, вопреки его системе, в именовании преодолевается мнимая пропасть между ноуменом и феноменом, разрубается гордиев узел кантианства, основанный на попытке «сделать ноумен глухим и слепым, а феномен пустым, мертвым и призрачным» [13].

В свою очередь Лосев в своих трудах полемизирует с неокан­тианством и другими направлениями по поводу неприятия ими интеллектуальной интуиции, благодаря которой становится доступ [229] ным самопроявление сущности. Русские философы считали абсолютно ущербными для познания сущности позитивистские попыт­ки преодолеть власть языка путем его анализа. Флоренский в ответ на это заявлял, что аналитически разобранные имя, слово утрачи­вают свою сущность и остается в конечном счете лишь нагроможде­ние психологических и иных черт. Познавать - значит словесно выражать, такова была позиция русских философов, которую они последовательно воплотили в философии имени.

Познание в философии имени понимается как процесс самовы­явления сущности, который имеет вселенские масштабы, в нем тесно переплетены вопросы человеческого познания и познания Первосущности. Весь мир представлен здесь как познающий, софийный. Такое сущностное понимание познания детерминирует и его цели. В соответствии с тезисом о том, что «всякое познание есть именование, а... идея, срастаясь с субъектом... дает имя» [14], в онтологическом направлении определяется, что целями познания является не открытие неких отвлеченных законов, которые управ­ляют разными сферами реальности, а представление ее в виде имен, символов, из которых складывается вся картина мира.

Флоренский, склонный через призму антиномий исследовать работу мысли, отмечал противоречивость символа, посредством которого «мы соприкасаемся с тем, что было отрезано до тех пор от нашего сознания» [15]. Через символ человек, с одной стороны, воспринимает познаваемое, с другой — себя проявляет в процессе именования. «Наименование, согласно пониманию, закрепленному в самом языке, есть не что иное, как буквально... познание — дея­тельность или действие, посредством которого познаем» [16].

Для Флоренского Логос символа как выражение текучего и ста­новящегося эйдоса был привлекателен в качестве способа решения широкого круга познавательных задач в различных сферах духа. Ученый считал, например, что структура естественного языка под­сказывает и дает ключи к пониманию всей картины физического описания мира. «Если исходить из отдельных слов, построящих речь... то физика есть образы и символы, система образов и симво­лов, система систем систем и т. д. и т. д., т. е. в предельном счете — слова и сочетания слов» [17]. Понимание Флоренским физических моделей как символов, представлялось ему исходной моделью для научного описания сложных процессов. Описание, считал он, «может быть воплощено и в абстрактные символы математики и [230] в конкретные образы механики... Как буквы и их сочетания в ана­лизе суть мысленные подстановки вместо явлений, но отнюдь не их метафизические сущности, так и в механических моделях опять-таки должно видеть не более как символы, в некотором отношении лишь, но вовсе не всеми своими сторонами, могущие заменить соответствующие явления. Иначе говоря, ни математические символы, ни механические модели не устраняют реальности самовыявления, но стоят наряду с нею, при ней и ради нее. Объяснение хочет снять самое явление, растворить его реальность в тех силах и сущностях, которые оно подставляет вместо объясняемого. Описание же симво­лами нашего духа, каковы бы они не были, желает углубить наше внимание и послужить осознанию предлежащей нам реальности» [18].

Помимо анализа физики как символического описания, Фло­ренский и на другие науки распространяет вывод о том, что «физи­ка есть язык» [19]. Так он рассматривает лингвистические теории как символические. Все отличие между ролью символов в этих науках заключается в том, что в лингвистике она описательная, а в физике объясняющая.

В философии имени не отрицается специфичность использо­вания символов в познании, которая связывается с их пониманием в русской философии. Здесь символ выступает в роли способа, каким является истина, которая не доказуема, но показуема. Сим­вол как соединение ноумена с феноменом позволяет в чувственном образе выразить сущность.

Центральное место в философии языка именования как стерж­ня онтологического бытия имени обусловливает его важную роль в процессе познания. Бытийность именования заложена, как отме­чал Булгаков, в изначальной «мыслимости бытия и выразимости мысли в слове. Слово, выражая мысль в ее форме и содержании как мысль бытия и о бытии, тем самым изобличается как сущность быть» [20]. Именование составляет сущность познания, которая рас­крывается в многообразии форм ее воплощения. В «Философии имени» Лосев разворачивает логично выстроенную иерархию видов и форм познания, где имени предшествует число, эйдос, символ и миф, которые, условно говоря, тоже имена, но имена не полно­стью раскрытые, определенные этапы на пути все более полного разворачивания сущности. «Имя, — пишет Лосев, — и есть расцвет­шее и созревшее Сущее. Диалектически вывести имя и значит вывести всю сущность со всеми ее подчиненными моментами» [21]. [231]

Прежде чем имя достигнет полного своего развития, сущность являет себя в многоступенчатой лестнице познания. Лосев показы­вает, что познает растение, причем его способ познания - раздра­жение, суть которого в бессознательном ощущении внешней реаль­ности, более высоким видом познания обладает животное. В своих ощущениях оно познает себя и другого, хотя и не догадывается о факте этого знания. Лишь человеку свойственно самосознание, т. е. знание себя как себя и другого как другого. На этой ступени познания «сущность имени, соотносясь с самой собой и существуя сама для себя, конечно, прежде всего познает себя» [22].

Для человеческой ступени познания также характерна своя иерархия познания, которая связана с раздражением, ощущением, восприятием, представлением, мышлением и гиперноэтическим мышлением как различными формами слияния с сущностью. Но даже на высшей ступени — гиперноэтической — не происходит полного слияния субъекта с объектом. Субъект, находясь на этой ступени в экстазе и пребывая «в Боге», остается тем не менее само­стоятельной личностью. Полное слияние с Первосущностью пред­полагается лишь в языческих религиях, в христианстве же субъект может лишь отождествиться с нею лишь энергийно, как доказы­вали имяславцы.

В философии имени познание мыслится как энергийный, дру­гими словами, деятельный процесс. «Энергия есть смысловое дейст­вие, воздействие, активность» [23]. Диалектический процесс эманации энергии сущности сопровождает весь ход познавательного про­цесса и достигает полного расцвета в имени. Флоренский иллюстрирует процесс наполнения имени смыслообразующими форма­ми на примере формирования личности. Он показывает, что в этом процессе участвует значительная группа факторов: раса, народ­ность, родовая наследственность, воспитание, общественное поло­жение, характер занятий, влияние окружающих, географические условия, состояние здоровья, жизненный режим и т. д. - все это является в личности той или иной стороной и познается как неко­торое единство посредством имени.

Однако имена не существуют сами по себе и, чтобы они превра­тились в орудия познания, необходимы, по Флоренскому, большая духовная концентрация и соответствующий навык. «Во всех обла­стях знания к универсалиям и в особенности к категориям... требу­ется привыкнуть, лишь активным вниманием и надлежащим упраж [232] нением они могут быть усвоены настолько, чтобы сделаться из об­ременяющего нас умственного груза, в лучшем случае — костылей, действительно полезными орудиями знания» [24].

Имена в онтологическом направлении философии языка являют собой познавательное орудие высшего порядка и при умелом и со­знательном владении ими они вполне могут стать «продолжением на­шего организма и новым органоном», расширяющим область нашего воздействия на действительность. В качестве наиболее гибкого и аде­кватного сложности бытия метода, рекомендуемого философами, при оперировании с именами и сферой смысла выступает диалек­тика. Ее значение как незаменимого метода познания в философии имени видится в том, что она: во-первых, раскрывает энергетическую основу словообразования как непрерывное ее модифицирование; во-вторых, обнаруживает основные элементы слова; в-третьих, сосре­доточивает внимание на сущности слова; в-четвертых, связывает воедино смысловой связью элементы слова; в-пятых, разрешает про­блему «субъективности» и «объективности» в познании; в-шестых, выясняет социальную природу слова, то, «как возможно осмысленное общение с вещью, людьми...» [25]; в-седьмых, выступает методологи­ческой основой познания посредством слова в частных науках.

Познание, таким образом, предстает в философии имени не как незамысловатое «разгадывание» символов или припоминание имен в духе платоновского анамнезиса, а как оперирование именами на основе диалектического метода. Лосев, разворачивая исходные те­зисы философии имени, значительное внимание уделяет диалекти­ческой стороне и ее познавательным возможностям в философии имени. Вне контекста диалектики имя превращается в тот символ, который не связан никоим образом с реальностью и допускает лишь истолкование по типу средневековых мистерий.

В понимании роли диалектики Лосев близок к тем идеям, которые были сформулированы Флоренским относительно ее роли в познании: «Диалектика есть касание действительности. Не о сим­волах действительности, им созданных, повествует философ, но самые символы в их рождении от действительности показывает. ...Диалектика есть непрерывный опыт над действительностью, чтобы углубиться в последовательные слои ее реальности» [26]. Пре­одолевая субъективность, омертвевшие отложения духа, человек диалектически исследует не сами символы, как таковые, «а лишь символы над самой действительностью» [27]. [233]

В именах и словах, символах воплощены «ключи к силам при­роды», считает Булгаков, что дает возможность их применения в ка­честве орудий познания [28]. В работе «Вещь и имя» Лосев детали­зирует представления об орудийной функции имени в познании и общении. Поскольку «только в имени своем действительность открывает себя всякому разумному оку» [29], то процесс добывания знаний состоит в именовании, посредством которого имя обретает активность и продуцирует себя в этом аспекте знания. Орудийная функция имени проявляется в том, что оно орудие существенного. Как воплощение сущности вещи или явления оно содержит в себе ряд определенных признаков, составляющих суть данного объекта, его конституирующий смысл. В этом плане имя имеет вполне объективную природу и независимость от других вещей, оно суще­ствует само по себе.

Чтобы имя вещи «заговорило» о Сущем, нужно слово о вещи произнести. Но слово есть продукт сознания, которое порождает свои «кристаллы смысла» о вещи. Имя, будучи само носителем смы­слов, способно вызывать у познающего субъекта достаточно широ­кий спектр смысловых ассоциаций — от абсолютно алогических через логические до надлогических в зависимости от сферы позна­ваемого бытия. И в этом отношении имя является орудием смыс­лового познания, а не предметно-материального. Классическая культура греков, особенно философская, в этом отношении дает великолепные примеры владения словом не только как целостно-мыслительной сущностью, но и словом дифференцирующим, выде­ляющим, разделяющим, т. е. Логосом.

Энергийное соприкосновение смыслов, порождаемое именем ве­щи и сознанием, приводит к возникновению у познающего субъекта нового личностно-индивидуального представления о вещи, свиде­тельствующего о личностно-индивидуальном характере применения имени в качестве орудия познания. Слово, возникшее в сознании, не тождественно имени, поскольку сопряжено с творческим характером именования. Булгаков подчеркивал, что «именование есть не только голос вещей и самого мира, но и наш творческий акт, наш ответ на вопрос мыслящей себя мысли» [30]. Рожденные в недрах сознания лич­ности, смыслы имеют свои критерии и способы познания вещи.

Главным критерием познания вещи для познающего субъекта выступает знание имени вещи. «Имя вещи есть такое орудие обще­ния с вещью, - подчеркивает Лосев, - которое приводит к пони [234] манию вещи» [31]. Достигается оно через соотнесение вещи с тем или другим ее окружением, ее инобытием. Полученное в процессе различения вещи и ее окружения знание в разнообразных его фор­мах, не только интеллектуальных, становится достоянием субъекта. В конечном счете, анализ орудийной функции имени с неизбежно­стью приводит к выводу, сформулированному Флоренским: «В язы­ке, как таковом, заложено объяснение бытия» [32]. Вольно или не­вольно, но в силу своей природы язык и, прежде всего, имя откры­вают путь к познанию тайн бытия. Знание плотно и многослойно присутствует в каждом имени, слове. Оно заложено на разных уров­нях: от звукоподражания и этимологии до системного и самого богатого, находящегося в значении слова.

Трактовка языка как орудия познания в философии имени принципиально отлична от инструменталистского истолкования соотношения языка и мысли, где сам язык рассматривается как механизм. Флоренский дает глубокую и остроумную критику языкового инструментализма. Ее объектом стал проект «философского языка» малоизвестного исследователя начала XX века — Я. Линцбаха, который считал своей задачей усовершенствование языка вслед­ствие собственной неудовлетворенности познавательными возмож­ностями существующего естественного языка. Значение критики мало кому известного проекта Линцбаха не сводится к частному явлению, но связывается Флоренским с тем отношением к языку, которое было заложено еще во французском Просвещении.

Мысль о прогрессе, движимом посредством рациональных про­ектов, которая была присуща Просвещению XVIII века, в полной мере воплотилась в разнообразных инструменталистских подходах к языку в различных сферах духовной жизни — в науке, искусстве, литературе, поэзии. Подменив идею организма представлением о языке как механизме, мыслители XVIII века стремились все переде­лать. Нечто подобное наблюдалось и в начале XX века. Линцбах, пишет Флоренский, «характерный образчик французской мысли, и притом не современной, а мысли XVIII века» [33]. Отсюда та неудовлетворенность языком, который Линцбах «просто не любит, своей связи с ним не ощущает, живет в нем не как в своем теле, а как в наемном номере гостиницы, и потому, естественно, оза­бочен наиболее рациональной обмеблировкой этого номера» [34]. Инструменталисту чужда мысль об органическом в языке, который он, как и все вокруг, видит в качестве механизма, а скверный кус [235] тарный механизм предполагает заменить более совершенным, со­зданным по зрелому и выверенному проекту.

Флоренский убежден, что административно язык не может слу­чайно и произвольно устанавливать соответствия и взаимоотра­жения природы, поскольку этому предшествует длительный путь по­стижения тайн природы и бытия, а «их надо именно открыть, а не произвольно сочинить» [35]. Просвещенческое направление мысли в этом плане глубоко чуждо философу, он видит в нем стремление «вырезать рождающие недра нашего духа и заменить их меха­низмом» [36]. Использование языка как орудия познания возможно лишь тогда, когда мы признаем «его объективным, данным нам, как бы наложенным на нас условием нашей жизни», когда «наша мысль опирается не на уединенный разум... но на Разум Соборный, на вселенский Логос» [37].

В соответствии с традициями русской философии в филосо­фии имени последовательно проводится внутренняя связь познания и бытия, где субъект и объект представляют неразрывное целое, сращены друг с другом, а само познание носит соборный характер, поскольку в нем участвует не отдельный человек, а всегда множест­во людей, объединенных духовной общностью. Онтологизация имени с неизбежностью обусловливала и онтологизацию процесса познания, когда познание уже рассматривается как событие внутри самого бытия, его неотъемлемая часть. Неразрывная связь бытия и познания, взаимопроникающий их характер обусловил тем самым, с одной стороны, бытийственный характер познания, его нацелен­ность на определенные способы организации жизни, с другой - способствовал спиритуализации бытия. При такой спиритуализации бытия само познание, разнообразие его форм и ступеней, по мнению философов, стали пониматься как внешнее выражение качеств духовного бытия. Акт познания стал актом «возвышения» бытия, «нарастанием света и смысла» в бытии или, напротив, выра­жением некоей «ущербности» бытия, когда речь шла об «отвле­ченном» знании. Гносеологическая проблема трансформировалась в иную — проблему достойного образа жизни. Вопрос о позна­нии как познании предметном стал играть второстепенную роль. На первый план выдвигался другой вопрос — о том, как жить и, в конце концов, как жить по Божий [38].

В этой связи обращает на себя внимание трактовка П. А. Фло­ренским понятия истины. На основании лингвистического анализа [236] он указывает, что русское слово «истина» близка глаголу «есть». «Так что „истина", — отмечает философ в своей диссертации «Столп и утверждение истины», — согласно русскому о ней разумению, закрепила в себе понятие абсолютной реальности: Истина — „сущее", подлинно-существующее... т. е. владеющее существенным условием жизни и существования» [39]. Такое религиозно-этическое понимание истины в корне отличало ее от рационалистического истолкования, поскольку здесь «истина не есть какое-то соответствие чего-то с чем-то, как думает рационализм, превращающий при этом и субъект, и объект познания в двух меонов. Истина онтологична. Познание истины мыслимо только как осознание своего бытия в Истине» [40].

Соглашаясь с П. А. Флоренским, А. Ф. Лосев подчеркивает, что онтологическое понимание истины и определяет своеобразную и самобытную характеристику русской философии. Наряду с этим, он также выделяет и такую черту, связанную с пониманием истины, как всеединство, которое только и может претендовать на подлин­ную и полную истину. «Истинный объект познания — это обладаю­щее бытием Всеединство» [41]. Идея всеединства, согласно которой все формы и проявления человеческого бытия, включая и позна­вательную деятельность, образуют органическое целое, имеющее своим конечным основанием абсолютную, божественную инстан­цию, в философии имени воплощается в Софии (Логосе).

Логос выступает в качестве метода, благодаря которому осу­ществляется объективация разума. Сотворенный им мир обретает смысл в слове, которое есть самовоплощение единого и целостного бытия. Путь к постижению всеединства, истины лежит через имя, через язык, носителем которых является София. Идея Софии, закре­пившаяся в русской религиозной философии в сложное истори­ческое время на фоне социальных катаклизмов, разрушающихся стереотипов постижения мира, выполняла функцию связующего на­чала, не только воплощающего в себе единство и цельность мира, но и выражала социально актуальную потребность во всечеловече­ском единстве, необходимом в земной жизни. В софийности мира, в языке люди обретают формы своего внутреннего опыта, которые становятся основой практического бытийствования. Степени позна­ния, постижения смысла, которые представлены в философии име­ни — от числа до мифа, указывают на уровень овладения человеком именем как воплотившейся сущностью бытия. Вопрос о познании [237] в философии имени это не столько вопрос знаний, сколько вопрос аксиологический о том, как жить достойно. Философия имени вы­двинула и обосновала необходимость единства слова и дела, к кото­рой призывал К. С. Аксаков, как истинно выражающего миропони­мание русского народа.

Философия имени П. А. Флоренского, С. Н. Булгакова, А. Ф. Ло­сева является продолжением и развитием традиций отечественной лингвофилософии. Целью их философских размышлений было до­казательство того, что язык представляет собой разумное вопло­щение реальности, выражение общего и существенного в ней, что слово есть сущность этого явленного бытия. Обратившись к изу­чению природы языка и его свойств, они стремились к выделению языка в особую реальность не для того, чтобы удобнее было пре­парировать его по частям, а для того, чтобы в языковых формах, значениях, имени раскрыть богатство и разнообразие объективного мира. Не случайно, что первейшими условиями всякого учения об имени философы объявляют: во-первых, «абсолютный апофатизм сущности», поскольку «самое само вещи не уничтожимо никаким именованием» [42], она существует сама по себе, нетронутая и неопо­знанная; во-вторых, принципиальное наличие инобытия, различ­ных пластов объективного мира, позволяющих явиться сущности. Слово, язык возникают как явление сущности в инобытии мира в процессе ее именования, выражения.

Философия имени продемонстрировала возможность и необхо­димость единства субъекта и объекта, ноумена и феномена, созна­ния и бытия. Язык предстал тем видом бытия, для которого ока­зался внутренне органичным синтез онтологизма и персонализма. Имя в рассуждениях философов предстает как особое место встре­чи «смысла» человеческой мысли и имманентного «смысла» пред­метного бытия. Все в мире, включая и природу, обладает смыслом и потому философия природы и философия духа синтезируются в философии имени как учении о самообнаружении смысла. Вслед за Флоренским Лосев и Булгаков утверждают энергийный смысл имени. Подчеркивая, что имя - это особое слово, они указали на его одушевленность, тесную связь с личностью. Имя не некий суб­станциальный объект, а мыслящая личность, которая активно выра­жает себя, именует сознательно и намеренно вещи и явления.

Русские философы, исследуя имя, не ограничивались самодоста­точностью анализа его природы и пытались выработать ясное пред [238] ставление о тех главных орудиях познания, какими являются имя и слово, «чтобы в дальнейшем ясны были пути и методы собствен­ного научно-эмпирического анализа, будь то языкознание, психоло­гия или какая-нибудь иная эмпирико-индуктивная дисциплина» [43].

Дальнейшее развитие философии языка было преимущественно связано с усилением интереса к вопросам функциональной грам­матики. Этот процесс происходит на фоне перехода русской фило­софии в начале XX века к новому качеству, характеризуемому отходом от онтологизма и гносеологизма, которое осуществля­лось в нескольких направлениях. Первое - феноменологические поиски (Г. Г. Шпет, А. Ф. Лосев), подготовленные неокантианством и русской религиозно-философской мыслью в русле философии имени; второе - антропологические исследования Н. А. Бердяева и третье - сциентистское (А. А. Богданов) [44]. Отказ от метафи­зического анализа проблем языка обусловил изменение предмета философии языка в сторону изучения функций языка. Это нашло свое отражение в развитии учений о языке в советский и постсовет­ский периоды истории. [239]

Заключение

Результаты исследования истории становления и развития фи­лософии языка в России свидетельствуют о существовании в обще­ственном сознании давней и прочной традиции, связанной с инте­ресом к языковым проблемам, к тому особому положению, какое занимает язык в духовной жизни общества. Истоки этой традиции коренятся в глубоком убеждении людей, что в начале всех дел стоит Слово. Язык в жизни людей предстает как такой способ бытия и специфическая среда, вне и без участия которой ничто не может произойти. Что бы мы ни делали, о чем бы ни думали, к чему бы ни стремились — мы никогда не прекращаем жить с «языком» и «в языке». Его укорененность в непосредственном бытии, цен­ностный смысл, широкие познавательные возможности — все это способствовало превращению языка в важную форму выражения миропонимания и существования народного духа, в объект науч­ного исследования.

Исключительная роль и многоплановость языка как феномена духовной жизни людей задолго до появления лингвистики способ­ствовала превращению его в объект изучения и осмысления. Чело­век во все времена стремился понять природу слова в своей жизне­деятельности, чтобы научиться максимально полно использовать его возможности. По мере исторического развития люди все более открывали для себя его неразрывную связь с мышлением, стреми­лись через язык уяснить сложные механизмы умственной деятель­ности. Поэтому вполне правомерен вывод, что возникновение фи­лософии языка связано не с появлением лингвистической науки, а с обнаружением человеком внимания к понятию языка, с пробуж­дением интереса к его возможностям.

Становление и развитие отечественной философии языка в общих чертах повторяет стремление людей к овладению тайнами происхождения человеческого слова, к раскрытию всего спектра его возможностей. Этот процесс актуализировался по мере роста потребности в формировании общенационального языка и сопутст­вующей работы по созданию русской грамматики. Опыт ее постро­ения показал несостоятельность рационалистически ориентирован­ных грамматик, методов и способов построения теории русского языка на основе несвойственных его природе инородных и логизи [240] рованных схем. Философское осмысление истории русского языка, как и решение вопроса о его соотношении с мышлением, позво­лило в рамках отечественной культурной традиции вплотную по­дойти к созданию самобытной грамматической системы. Опора на те или иные философские основания в разработке грамматиче­ских учений в значительной мере определяла особенности и харак­тер их построения.

Наиболее оригинальное и самобытное решение проблем языка в соответствии с традициями отечественного философствования мы обнаруживаем в трех основных направлениях XIX — начала XX века — формалистическом, психологическом и онтологическом. Логика их развития была обусловлена особенностями социального и духовного развития России в тот или иной период истории, опре­делялась спецификой протекания философского процесса. Истори­ко-философский анализ развития русского языка подтверждает, что решение важных для становления и развития отечественного язы­кознания проблем непосредственно связано с философским реше­нием и обоснованием вопроса о соотношении «мышление — язык». Сама лингвистическая наука, даже при достаточно развитой внут­ренней рефлексии, не обладает необходимым теоретическим инструментарием для разрешения проблемы происхождения и сущ­ности языка, выяснения его роли в обществе и научном познании.

Изучение истории философии языка в России показывает, что формалистическое, психологическое и онтологическое направления как различные ментальные пространства для философствования су­ществовали не сами по себе. Они соединены между собой невиди­мой сущностной связью, отражающей своеобразное понимание оте­чественной мыслью природы и свойств языка в те или иные периоды истории. Поэтому в своих работах представители этих направлений дают не только высокую оценку ранее достигнутого, но нередко обра­щаются к темам, поставленным и решаемым предшественниками, находя в их выводах и положениях идеи, созвучные собственным.

Для формалистического, психологического и онтологического направлений характерно то, что каждое из них обращается к той стороне языка, которая наиболее актуальна и наиболее востребова­на духовными процессами, происходящими в обществе. Формали­стическое направление, получившее свое обоснование и развитие в трудах А. С. Хомякова, И. В. Киреевского, К. С. Аксакова, Н. П. Не­красова, Ф. Ф. Фортунатова и А. А. Шахматова, отлично тем, что [241] в нем впервые нашли широкое применение философские подходы к языку, позволившие раскрыть ту роль, которая принадлежит ему в формировании мироотношения людей, национального самосозна­ния. Они предприняли попытку выявить значение языка как важ­ного универсального средства коллективной деятельности людей.

В своем развитии формалистическое направление прошло ряд этапов, начиная от идеологического обоснования славянофилами роли языковых форм как средства выражения национальной уни­кальности и способа пробуждения самосознания общества до науч­ного выявления Ф. Ф. Фортунатовым и А. А. Шахматовым роли языка в формировании лингвокультуры общества. Основываясь на принципе взаимосвязи истории языка с историей народа, русские языковеды решили ряд вопросов, которые предопределили направ­ление развития отечественной грамматики.

В то же время процесс становления русской философии языка, имеющей своей субстанцией родной язык, оказал существенное влияние на формирование категориально-понятийного строя отече­ственной философии, на ее складывание как самобытной формы национального любомудрия. Антропологическая природа языка, соборный и этический дух языковых значений, передающих нрав­ственное переживание человеком своего бытия в общинной среде, негативное отношение к схоластическому логизированию — все эти свойства русского языка формировали образ и дискурс отечест­венной философии.

Труды А. А. Потебни и его последователей в психологическом направлении творчески обогатили традиции философского осмыс­ления языка на народной и исторической почве. Не отрицая той важной роли, которую выполняют формы языка в его развитии, А. А. Потебня основное внимание сосредоточил на значении слова. Он приходит к важным выводам о неразделимости мышления и языка и о той особой роли, которую имеет языковое значение в процессе исторического развития народа. Внутренняя форма слова как выражение ближайшего его значения в философии языка По­тебни выступает в качестве мыслеобразующего принципа познава­тельной деятельности человека, его творчества. Отдавая приоритет индивидуальной психологии в объяснении природы слова, пред­ставители позитивистского направления в философии языка спо­собствовали выявлению важных аспектов психологии творчества. На основе потебнианства возник целый ряд перспективных направ [242] лений в исследованиях языка, связанных с этнолингвистикой, сема­сиологией, лингвокультурологией и др., получившими широкое рас­пространение в современной науке.

Онтологическое направление в философии языка, связанное с именами крупнейших русских философов П. А. Флоренского, С. Н. Булгакова и А. Ф. Лосева, представляет собой развитие тради­ций русской религиозно-философской мысли. Будучи профессио­нальными философами, Флоренский, Булгаков и Лосев выработали философию имени, которая соединила в себе достижения европей­ской и отечественной лингвофилософии и выразила их профессио­нальным языком философов. По прошествии времени значение фи­лософии имени не только не уменьшилось, но приумножилось, став достоянием не только отечественной философии, но и европейской мысли, еще одним доказательством в пользу новаторского и само­бытного характера русской философии.

Среди проблем, имеющих принципиальное значение для разви­тия философии языка в России и получивших глубокое и развер­нутое философское обоснование в трудах Флоренского, Булгакова и Лосева, выделяется обоснование онтологической природы слова. Его значение состоит в том, что под учение о языке был подведен прочный метафизический фундамент, а философия языка стала не­отъемлемой составной частью русской философской традиции. Язык, в интерпретации русских философов, превратился в ту реаль­ность, благодаря которой человеку стала доступна сущность в раз­нообразных формах ее проявления. Имя стало тем инструментом, с помощью которого появилась возможность мысленного опериро­вания с сущностями вещей и явлений. В философии имени значи­тельно расширило свои рамки понятие истины, которое, помимо гносеологического содержания, приобрело еще и аксиологический смысл, указывающий на способы достойного бытия.

Развитие философии языка в России, как свидетельствует ее история, осуществляется на основе аккумулирования и осмысле­ния знаний, полученных из различных областей духовной жизни общества. Это способствует превращению лингвофилософии в меж­дисциплинарную науку, играющую важную роль в разрешении на­копившихся к началу XXI века гуманитарных проблем. Их много­аспектный и многоуровневый характер предполагает применение синтетических по существу средств, к которым, в частности, отно­сится и система лингвофилософского знания. [243]

К числу наиболее сложных и требующих своего разрешения современных проблем относится распад духовной культуры на авто­номные сферы, подчас не связанные друг с другом: науку — с ее исти­ной, искусство — с его красотой, мораль — с ее добротой, педаго­гику — с ее гуманизмом и т. д. Идея взаимосвязи языка и культуры — один из методологических принципов, образующих основу фило­софии языка, является тем средством, которое позволит осуществить синтез всех составляющих духовной жизни общества. Непреходя­щее значение в этом отношении имеет опыт применения славяно­филами и другими представителями формалистического направле­ния отечественной лингвофилософии универсальных свойств языка в формировании национального самосознания, а также философско-культурологические обобщения, сделанные А. А. Потебней и его учениками по вопросу обоснования генетических связей, существую­щих между языком и культурой общества.

Не менее значима роль философско-лингвистической методоло­гии и при решении проблем понимания, в организации социаль­ных коммуникаций, где не обойтись без учета традиций, сложив­шихся в лингвистической культуре общества. Всемерное развитие и укрепление традиций русской лингвистической культуры отвечает нынешнему состоянию общества, где остро ощущается потребность в обновлении принципов социального управления, в достижении общественного согласия. Обращение к истории отечественной фи­лософии языка позволяет приобщиться к богатому опыту, накоп­ленному гуманитарной мыслью России по достижению согласия и взаимопонимания в обществе.

Осознание того факта, что язык является уникальным и прове­ренным историей средством укрепления духовных основ жизни на­рода, способствовало возрастанию общественного интереса к проб­лемам речевой культуры, русской орфоэпии, к лингвистической культуре народа. Не случайно, что и проект нового свода орфогра­фических правил, готовящийся сейчас Институтом русского языка имени В. В. Виноградова и Российской академией наук, вызвал по­вышенный интерес у общественности. Таким образом, проблемы сохранения и чистоты русского языка, роли культуры слова в про­цессах коммуникаций требуют обращения к основополагающим идеям философии языка и к ее истории. [245]

[1]Булгаков С. Н. Свет невечерний. Созерцания и умозрения. М., 1994. С. 186.

[2]Флоренский П. А. Столп и утверждение истины. ( I ). M ., 1990. Т. 1. С. 390.

[3]Булгаков С. Н. Свет невечерний. С. 189.

[4] Там же. С. 194

[5] Цит. по: Шаповалова В. И. Наука о языке... С. 357.

[6] См.: Голубинский Ф. А. Лекции философии. Вып. 1. С. 6.

[7]Булгаков С. Н. Философия хозяйства // Соч.: В 2 т. М., 1993. Т. 1. С. 158.

[8]Булгаков С. Н. Философия имени. С. 270, 269.

[9]Лосев А. Ф. Термин «София» // Мысль и жизнь. Уфа, 1993- С. 7.

[10]Булгаков С. Н. Философия имени. С. 256.

[11] Флоренский П. А. Имена. С. 72.

[12]Замалеев А. Ф. О русской философии. СПб., 1998. С. 11.

[13]Булгаков С. Н. Философия имени. С. 105-106.

[14] Там же. С. 234.

[15]Флоренский П. А. У водоразделов мысли // Флоренский П. А. Соч. Т. И. С. 344.

[16] Там же. С. 308.

[17] Цит. по: Иванов Вяч. Вс. П. А. Флоренский и проблема языка // Механиз­мы культуры. М., 1990. С. 220.

[18 Там же. С. 222.

[19]Флоренский П. А. У водоразделов мысли. С. 123.

[20]Булгаков С. Н. Философия имени. С. 190.

[21]Лосев А. Ф. Философия имени // Лосев А. Ф. Бытие — имя — космос. С. 745.

[22] Там же. С. 691.

[23] Там же. С. 762.

[24]Флоренский П. А. Имена. С. 83-84.

[25]Лосев А. Ф. Философия имени // Лосев А. Ф. Бытие — имя - космос. С. 761.

[26]Флоренский П. А. Мысль и язык // Флоренский П. А. Соч. Т. II . С. 131.

[27] Там же.

[28] См.: Булгаков С. Н. Философия имени. С. 226.

[29]Лосев А. Ф. Вещь и имя // Лосев А. Ф. Бытие - имя - космос. С. 809-

[30]Булгаков С. Н. Философия имени. С. 206.

[31]Лосев А. Ф. Вещь и имя // Лосев А. Ф. Бытие - имя - космос. С. 822.

[32]Флоренский П. А. Мысль и язык. С. 150.

[33] Там же. С. 188.

[34] Там же.

[35] Там же. С. 195.

[36] Там же. С. 186.

[37] Там же. С. 163.

[38] см.: Ермичев АА. Основные мотивы русской философии конца XIX -начала XX в. // Русская философия: конец XIX - начало XX века: Антология. СПб., 1993. С. 12.

[39]Флоренский П. А. Столп и утверждение истины // Соч. Т. I . Ч. I . M ., 1990. С. 15, 17.

[40]Лосев А. Ф. Страсть к диалектике. М., 1990. С. 76.

[41] Там же. С. 93

[42] Лосев А Ф. Вещь и имя // Лосев А. Ф. Бытие - имя - космос. С. 875.

[43]Лосев А. Ф. Философия имени // Лосев А. Ф. Бытие - имя - космос. С. 629.

[44] См.: Ермичев А. А. Русская философия как целое. СПб., 1998. С. 44.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования