В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Ирхин В.Ю., Кацнельсон М.И.Критерии истинности в научном исследовании
На чем основаны претензии науки на истинность ее утверждений? Удобно начать рассмотрение этого вопроса с расхожего мнения, что "наука основана на эксперименте". Это мнение действительно отражает одну из сторон науки (но только одну!), однако нуждается в расшифровке и подробных комментариях.

Полезный совет

Поиск в библиотеке можно осуществлять по слову (словосочетанию), имеющемуся в названии, тексте работы; по автору или по полному названию произведения.

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторБезлепкин Н.И.
НазваниеФилософия языка в России: К истории русской лингвофилософии
Год издания2002
РазделКниги
Рейтинг0.53 из 10.00
Zip архивскачать (1 188 Кб)
  Поиск по произведению

Язык в контексте развития русской религиозной метафизики

Первый этап развития русской религиозной философии свя­зан с тем влиянием, которое оказали на ее развитие славянофилы. Наряду с историософскими проблемами теоретики славянофильст­ва занимались философскими вопросами цельности человеческого знания, всеединства и соборности, имевшими определяющее зна­чение для развития духовно-академической философии. Поскольку язык рассматривался ими как наиболее адекватная форма выраже­ния самосознания народа и средство уникализации его духовного опыта, то философские проблемы тогда не получили своего выра­жения в строгой категориальной форме. В сознании представите­лей религиозной философии, по наблюдению Н. П. Гилярова-Пла [180] тонова, религия, язык и народ выступали как «совершенно одно и то же» [1]. Соответственно, формальное восприятие языка давало повод рассматривать его лишь как наиболее приемлемое средство познания души народа, его склада ума и его умственной истории. Размышления о языке всецело определялось уточнением и уясне­нием терминов, на основе которых должна была строиться религиозно-философская мысль.

В понимании природы и назначения языка, как и вообще сущ­ности философии и ее предмета, славянофилов и представителей духовно-академической школы, многое объединяло. Прежде всего это относилось к идее о необходимости выработки своей нацио­нально-самобытной философии. В. Н. Карпов в работе «Фило­софский рационализм новейшего времени» писал о тех факторах, которые, по его мнению, обусловливают ее появление. «В области философии, - считал он, - судьба взглядов много зависит от господствующего духа времени и страны, от потребностей и направле­ния жизни, а особенно от религиозных убеждений» [2]. Главную при­чину отсутствия собственной национальной традиции философст­вования он связывает с попытками заложить в ее основу принципы европейской философии. Между тем как в сочинениях европейских мыслителей «рассеяно много прекрасных мыслей, если рассмат­ривать их отдельно; но нет ни одного сколько-нибудь удовлетво­рительного взгляда, нет ни одной идеи, которую можно было бы с пользой перенести на почву науки русской или которая могла бы сродниться со складом ума истинно русского» [3]. В силу данного обстоятельства представители духовно-академической философии одной из важных задач считали критику европейской философии и формирование самобытной русской философии.

В русле критики рационалистической философии и создания основ отечественной философии сформировалась философская мысль Н. П. Гилярова-Платонова, который был близко знаком с А. С. Хомяковым и К. С. Аксаковым. Попав на лекцию Гилярова-Платонова в Московской духовной академии, они поразились сходству направления, которое звучало с кафедры, и тому, что высказывалось самими славянофилами [4]. Как и Хомяков, Гиляров-Платонов был хорошо знаком с философией Гегеля. За критический разбор геге­левской философии Гиляров был удостоен премии митрополита Пла­тона — получил право прибавить к своей фамилии «Платонов», что означало исключительное отличие в духовно-академической среде. [181]

В своих работах «Онтология Гегеля» и «Рационалистическое движение философии новых времен» Гиляров-Платонов , подобно Хомякову, приходит к признанию полной несостоятельности систе­мы немецкого философа в силу того, что «в сущности она есть освящение всякого насилия теории над жизнью, фаталистически-бездушный оптимизм по отношению к каждому ничтожному факту, соединенный с полнейшим нравственным безразличием» [5]. Полагая, что философия должна быть самосознанием общества, он исповедовал идею о ее связи с духовно-нравственными пробле­мами бытия человека.

Единство направления связывало Гилярова-Платонова со славя­нофилами и во взглядах на язык как на средство воплощения само­сознания народа. Ему была близка и понятна философия языка К. С. Аксакова, и многое он почерпнул из опыта его философско-лингвистических размышлений над природой русского языка. Гиля­ров-Платонов, как и Аксаков, доказывал необходимость освобож­дения русского языка от пут иностранных систем. Он писал, что «забавно признание Буслаева... что де до меня грамматики писались на ложном основании, сперва по приему Готшеда, а потом Аделунга. Он не досказал: а я буду следовать Гримму. Увы, благодаря этому ложному приему, вот уже полстолетия русский язык пребы­вает в хаотическом состоянии и законы его невыяснены» [6]. Законы развития языка, источник его развития заключены, по мнению мыс­лителя, в нем самом. Русский язык «явление единственное в своем роде: из всех цивилизованных он есть единственный не деланный, не искусственный, естественный» [7]. На примере исследования рус­ского глагола он доказывает естественный характер происхождения русского языка. «Гений языка», считал Гиляров-Платонов, кроется не в авторитете писателей, а в живом употреблении языка народом.

Усматривая источник развития языка в естественном его разви­тии, он решительно возражал против появления слов, которым при­сваивается общее значение и с их помощью охватывается совокуп­ность разных необъясненных фактов. Он критиковал, в частности, К. С. Аксакова за использование понятия «магнетизм», как за тот прием применения слов, когда ни факты, ни понимание их от этого ничего не выигрывают. Гиляров-Платонов пишет Аксакову: «Даете общее понятие, но понятие это непонятно по тому самому, что нечем его поверить на действительности; оно не указывает в мире известный и ощутимый каждому предмет, с которым бы я мог сли [182] чить наше общее понятие, чтобы уразуметь мир, неизвестный для меня, к объяснению которого вы придумываете понятие» [8]. Форма­листическое направление, которое было близко и Гилярову-Плато-нову и проявлялось в его философско-лингвистических взглядах, принуждало его к отысканию соответствия между словами и реаль­ными объектами окружающего мира.

Учение о языке Гилярова-Платонова во многом опирается на осмысление им оснований духовной жизни российского общества, тех процессов, что в нем происходят. Озабоченность тем, что нигде «так ни силен ежеминутный, бессознательный раздор сознания, эта неопределенность понятий, вышедших из рационализма», как в нашем обществе, подвигает его к разработке основополагаю­щих вопросов философии языка, которые он изложил в работах «Рационалистическое движение философии новых времен» (1846) и «Экскурсии в русскую грамматику» (1883). Несмотря на то что вторая работа вышла через тридцать семь лет после первой и про­изошла известная эволюция взглядов на языковые проблемы, их объединяет стремление религиозного философа с позиций объек­тивного идеализма обосновать онтологические основания языка.

В критике онтологии Гегеля Гиляров-Платонов оспаривает утверждение немецкого философа о том, что язык наш выражает только общее даже и тогда, когда говорит о чем-то отдельном. Логи­ческие построения Гегеля в таком случае, считает философ, при­водят к выводу, что «и самые вещи истинно существуют только в общем, т. е. в понятии, так как язык принадлежит мысли и, сле­довательно, влияние может производить также только на мысль, а не на самую вещь» [9]. Русский философ считает, что определение, будто «язык есть орудие сообщения мыслей», принадлежит к числу самых ошибочных выражений. Его собственное понимание сущно­сти языка во многом сходно со славянофильским и заключается в том, что язык «есть воплощение целого, всеобще-тождественного миросозерцания» [10], и одновременно выражение сознания и духов­ного опыта человека. Не мысль и сознание подчиняют себе язык, а язык подчиняет себе их. Язык, в понимании Гилярова-Платонова, представляет собой саморазвивающуюся среду, живущую по своим собственным законам на протяжении тысяч лет и обнимающую собой миллиарды живых существ, живших и живущих.

В отличие от гегелевской абсолютной идеи, которая сама собою начинается, сама себя развивает и сама себя и собою же заканчи [183] вает, язык в философии русского мыслителя имеет свои осно­вания в духовном опыте людей, в умственной истории народа. Онтологической формой бытия языка, по Гилярову-Платонову, является этимология.

Обращение к этимологии как бытийственной форме языка впервые было предпринято Хомяковым, но эту ее роль подробно проанализировал Гиляров-Платонов в работе «Экскурсии в русскую грамматику». Основание для утверждения этимологии в этой роли он видел в том, что этимология соединяет в себе как современные формы языка, так и прошлый духовный опыт народа. С одной стороны, этимология передает живой состав языка, его цельность, где грамматическая форма соединяется со значением по законам, присущим данному языку. Сам язык образует тот закон, которому следует речь человека, состоящая из системы звуков и соединенных с ними представлений. Чтобы овладеть законами языка, необхо­димо «держаться» этимологии, которая «...и есть именно соблюдение родства в языке, признание за отдельными речениями их при­надлежности к своему семейству, признание за словом вообще не одной обязанности служить мне, отдельному лицу, орудием выраже­ния моей личной мысли, но и права его требовать от меня подчи­нения себе, как члену большой разумной семьи, и подчинения уста­вам и преданиям семьи» [11].

Посредством использования этимологии человек может быть понятен другим, поскольку «язык есть среда, через которую сообща­ется мысль одного с мыслью другого, есть посредник, а никак не орудие» [12]. Поскольку, с точки зрения современного языкознания, этимология воссоздает генезис и бытование морфологической, а не лексической единицы, то получается, что этимология указывает не столько на то, что значит слово, сколько на то, как слово возникло.

Это обстоятельство интуитивно понимал и Гиляров-Платонов, так как в своих работах он последовательно проводит мысль о том, что смысл воспринятого и услышанного, процесс понимания носит сугубо индивидуальный характер. «Слово, — пишет он, — обращен­ное к другому лицу, только возбуждает чужую мысль, а не то, что передает мою; она и не может по существу быть передана; она оста­ется во мне, и я не имею силы ее выложить» [13]. Чтобы мысль выска­занная стала достоянием другого человека, необходимо чтобы он умственно и духовно пережил то же, что и субъект мысли. Передать с наибольшей полнотой смысл сказанного позволяет этимология. [184] Чем яснее сознается человеком этимология в ее современном объеме и историческом развитии, тем прозрачнее и чужая и собст­венная мысль, считал философ, «тем более мы сродняемся с язы­ком, овладеваем им, сами принадлежа ему, тем более хозяева в своей речи и — даже в своих мыслях...» [14].

С другой стороны, как считал Гиляров-Платонов, для «умствен­ного обладания языком» не менее значимы не только современные формы бытия слов, но и их история. По глубокому убеждению философа, вопрос об изучении истории языка есть вопрос нравст­венный. В истории содержится «запас понятий и представлений, надуманных и прожитых человечеством» [15]. Без истории нет про­гресса в развитии языка. Невнимание к исторической этимологии противоестественно и безнравственно и влечет за собой «неизбежное сокращение умственного кругозора, неизбежную тесноту мысли» [16]. Философ сравнивает людей, ищущих слова для выраже­ния своих мыслей в других языках, с «добровольными калеками», отнимающими у себя способность к движению, с людьми, утратив­шими фамильные предания и отрекшимися от умственной истории предков. Итогом безнравственного отношения к языку является, считает Гиляров-Платонов, «умственное самоумерщвление».

В чутком и бережном отношении к исторической этимоло­гии мыслитель видел не только основу развития языка, но и разви­тие сознания людей, просвещения в целом. Язык через этимологию определяет сознание как индивидуума, так и всего народа - «боль­шой разумной семьи». На этом основании философ утверждает, что человек принадлежит языку в большей степени, чем язык ему.

Язык как форма бытия наделяется в философии Гилярова-Платонова сознанием, которое, как он подчеркивает, «принадлежит не современному народу, говорящему известным языком, а самому языку; оно добыто совокупным трудом поколений» [17]. Благодаря этому, люди пользуются языком как своего рода сеткой, сквозь которую они воспринимают мир вещественный и нравственный. Совершенный язык - совершенное восприятие, бедней язык - гру­бое и неполное видение мира.

Идею языкового сознания философ противопоставляет рацио­налистическим представлениям о понятиях и категориях, неизвест­но откуда выведенных. Он пытался доказать, что в результате длительного процесса в языке были выработаны слова и граммати­ческие формы, необходимые для «классификации видимых и ощу [185] щаемых явлений, а затем явлений мыслимых, а затем и отношение мысли самой по себе, или категорий, — понятия о бытии, необхо­димости, возможности, существенности, случайности и так далее» . Язык предстает как та онтологическая основа, из которой выво­дится вся система категорий, необходимых человеку для восприя­тия мира и ориентации в нем.

Представление о языковом сознании Гиляров-Платонов сопро­вождает рассуждениями о формах его проявления, к которым он относит совесть (или нравственное сознание), самосознание и тво­рящую этимологию. Нравственное сознание языка, как и самосо­знание, связано с обращением языка к собственному содержанию, когда «сознание, в нем лежащее, обращается кроме того на самого себя, само себя сознает, судит, осуждает и стыдит» [18]. Он приводит множество примеров, указывающих на то, как русский язык воспри­нимает и перерабатывает в своем ключе заимствованные из других языков понятия. Он обращает внимание на то, что язык в этом слу­чае действует как живой организм, воспринимающий влияние извне в соответствии со своими законами и системным характером, обусловленным длительной исторической эволюцией. «Язык, -пишет философ, — не терпит присутствия неорганических веществ в себе; он их извергает, как всякий здоровый организм, или же переваривает; но в таком случае или усвояет совершенно новое зна­чение... или же дает новое оглашение, и притом вводя искусственно в родство с остальным составом языка» [19].

В едином процессе с нравственным осмыслением содержания заимствованных слов и понятий, критическим их восприятием через самосознание осуществляется и творчество в языке, или тво­рящая этимология. Подлинное языковое творчество философ свя­зывает с народом, отмечая, что «образованные классы утратили не только творчество в языке, но утрачивают самый его смысл, забыва­ют его формы, самые красивые, кургузят его, вводят слова, не гово­ря уже иностранные, но новые русские (например, мокроступы вместо калош), от которых положительно способны раздражаться нервы» [20]. В духе славянофилов Гиляров-Платонов связывает фор­мирование подлинно русского языка с народом. Его философия языка — это, прежде всего, самосознание языка о своей природе, содержании и своем назначении как формы бытия духа народа.

Помимо влияния философии славянофилов, взгляды русских религиозных мыслителей на язык формировались под воздейст [186] вием платонизма и святоотеческой традиции. В слове они видели не образы внешних вещей, а выражение «общего чувства души, порождение нашего сердечного настроения» [21]. Начала слов, считал видный представитель религиозно-философской мысли П.Д. Юркевич , связаны не только с мышлением, с идеей, но со всей душой как системой психических процессов и теми глубинами, которые стоят позади души. Сам язык обращает наше внимание на «задушевную сторону», составляющую индивидуально-своеобразную и обособ­ленную душевную жизнь. Отсюда вытекало подчеркнутое стремле­ние русских религиозных мыслителей разграничить мысль и слово. В. Д. Кудрявцев-Платонов писал о том, что «часто, вместе с Пла­тоном, называли мышление беззвучным, внутренним разговором души самой с собой и отсюда заключали, что мысль и слово — одно и то же, что без слов (или, вообще, без чувственных знаков поня­тия) невозможно никакое мышление. Но это мнение... неверно. Чистое размышление, собственно абстрактное мышление идет тай­но и быстро позади интуитивных воззрений, оно только сопровож­дается словами, но не тождественно с ними» [22]. Внутренняя логика русской религиозно-философской мысли настойчиво требовала выхода за рамки платоновского идеализма в силу его логицизма и определения более широких оснований для своего развития. Все очевидней становилась ограниченность онтологии Платона для решения метафизических проблем бытия Божиего, а следова­тельно, и для понимания природы слова и его значения для приобщения человека к тайнам православной веры, овладения им способ­ности любви к мудрости.

На развитие и углубление проблематики изучения языка в рам­ках духовно-академической философии существенное влияние ока­зали труды Ф. А. Голубинского и его ученика и преемника В. Д. Куд­рявцева-Платонова. С именем Голубинского связано зарождение оригинального направления духовной мысли — «богословско-философского» [23], во многом определившего все последующее разви­тие духовно-академической философии. В то же время Голубин-ский заложил основы онтологической школы в русском богосло­вии, которые затем были развиты В. Д. Кудрявцевым-Платоновым, А. И. Введенским и, наконец, П. А. Флоренским. Его познания в об­ласти отечественной и европейской философии были весьма глубо­ки и обширны, а систематизация русской теоретической фило­софии снискала ему широкую известность. В статье, посвященной [187] философской деятельности Ф. А. Голубинского, А. И. Введенский на исторических фактах показывает, что о русском философе и его идеях был осведомлен Ф. В. Шеллинг (1775—1854) [24].

Основу религиозной философии Голубинского составляли уче­ние «о Бесконечном», которое есть начало всякого индивидуального акта познания, и учение «о самодостоверности мышления». Послед­нее было связано с утверждением исходного принципа человече­ского мышления — закона противоречия. Признание этого закона в качестве формального принципа рассуждений указывало на то, что «два противоречащие начала действия в одном действии мышления совмещены быть не могут» [25]. К самодостоверности начала противо­речия и обосновываемого с его помощью закона достаточного ос­нования Голубинский обращается при изложении не только учения о категориях, но и опирается на него в развертывании идеи «Беско­нечного». Сама идея «Бесконечного» имплицитно присутствует в че­ловеческой душе, и во все времена человек стремился приблизиться к ней. Через ум, скрытый в глубине сознания духовный орган, чело­век стремится приблизиться к Существу Бесконечному, постигнуть его. Присутствие ума наделяет человека способностью к возвыше­нию и просветлению. Ум обогащает рассудочные способности чело­века, что проявляется в его вере. Совершенный ум в метафизике Голубинского выступает внутренним зрением души и средством самосознающего «Я». Метафизика, по определению религиозного мыслителя, выступает как «система познаний, которые умствующий разум через разрешение идеи Бесконечного и через применение к ней наблюдений опыта внешнего и внутреннего необходимо собирает о Существе Бесконечном и Его свойствах, равно как и о том, какое сходство или сообразность с Ним существенно принад­лежит существам конечным, как материальным, так и духовным» [26].

Исследование проблемы сходства конечного, (т. е. человека) и Бесконечного (Бога) приводит Голубинского к важному выводу, сыгравшему свою роль в развитии религиозно-философской мысли в России. Признавая невозможность переноса на человека божест­венных характеристик, ибо некоторые из них недоступны даже пра­ведникам в силу их абсолютности и непостижимости, мыслитель говорит о богоподобии лишь при опоре на Премудрость Божию (Софию). В современных историко-философских исследованиях справедливо отмечается, что у Голубинского еще нет развитого «софиологического» учения; более того, его взгляд несколько иной, [188] чем у софиологов конца XIX — начала XX века. Но сама мысль философа о включении в метафизику идеи Софии была подхва­чена и проинтерпретирована В. С. Соловьевым в контексте «фило­софии всеединства» [27].

Помимо учения о Софии, для развития русской религиозной философии существенное значение имела вся метафизика Голубин­ского в целом, в которой он выделял четыре взаимосвязанные части: онтологию, состоящую из учения о коренных и всеобщих свойствах бытия конечного и учение о Бесконечном; богословие; умственную психологию и космологию. Определение метафизики как теоретической философии и детальная проработка ее частей значительно обогатило проблематику русского духовного ренес­санса, позволило преодолеть те ограничения, которые существо­вали в изучении языка.

В.Д. Кудрявцев-Платонов, возглавивший после смерти Голубин­ского кафедру философии Московской духовной академии, основ­ные усилия сосредоточил на развитии богословско-философского течения в направлении построения философской системы право­славия по законам рациональности, при этом он опирался на идею Голубинского о двух целях философии. Одна из них заключалась в том, чтобы возбудить в человеке жажду искания «единой Премуд­рости Божией» (Софии) и человеку предназначенной, которая есть воплощенное Слово (Логос); другая в том, чтобы возбудить в чело­веке любовь к мудрости, которая должна приготовлять его к «позна­нию Премудрости Божией». Мистицизм как элемент философских систем Юркевича и Голубинского Кудрявцев-Платонов заменяет ра­циональным обоснованием истинности православного вероучения, указанием на возможность и необходимость рационального бого-познания. Философская система Кудрявцева-Платонова, отмечается в справочнике «Философы России XIX — XX столетий (биографии, идеи, труды)», «одна из самых глубоко продуманных и строго закон­ченных систем в русской философии» и что «в XIX веке в один ряд с Кудрявцевым по силе умозрения может быть поставлен лишь Владимир Соловьев» [28].

Философские сочинения В. Д. Кудрявцева-Платонова: «Введение в философию», «Метафизический анализ эмпирического позна­ния», «Пространство и время», «Метафизический анализ рациональ­ного познания», «Метафизический анализ идеального познания», «О единстве рода человеческого», труды по философии религии, [189] «Энциклопедический словарь, составленный русскими учеными и литераторами» и др. — образуют фундаментальную теоретическую основу русского религиозно-философского возрождения. Создан­ная им система «трансцендентного монизма» есть не что иное, как обоснование необходимости логически стройной системы рели­гиозной философии. Большая популярность в России, включая и духовно-академическую среду, идей рационализма Канта и Гегеля, позитивизма Конта и Спенсера с настоятельной необходимостью выдвигала перед православием задачу его рационального обоснова­ния, доказательства его непротиворечивости науке. Для этого необ­ходимо было сломать предубеждение самого православия против выделения религиозной философии и ее опоры лишь на свято­отеческое учение. Эта задача была успешно решена В. Д. Кудрявцевым-Платоновым. В своей речи в Московской духовной академии 1 октября 1874 года, посвященной критическому разбору учения О. Конта, философ говорил о том, что высшая и самостоятельная цель философии состоит в установлении «здравого, согласного с началами религии, философского миросозерцания, потребность которого естественно-законно вытекает из самого строя разумной природы человека» [29]. Отсюда логичен вывод философа о том, что необходимо не просто отрицать теологию и философию как при­митивные религиозные и метафизические формы знания и отда­вать предпочтение только позитивному знанию, а гармонически развивать все три параллельно идущие направления знания для до­стижения полной истины.

Философские идеи В. Д. Кудрявцева-Платонова нашли воплоще­ние в его учении о языке, которое выступает своеобразным ключом к пониманию всего творчества русского религиозного мыслителя. В своих работах он выстраивает логически строгое и концептуаль­но оформленное философское учение о языке. Его воззрения на слово непосредственно связаны с рациональным обоснованием православия. Мыслитель выдвигает оригинальное понимание зна­чения слова, которое существенно отличалось от устоявшихся в христианстве традиционных теорий происхождения идеи о Боге — традиционализма и мистицизма в связи с вопросом о происхож­дении языка.

В процессе богопознания философ определяет место слову в соответствии с достижениями современной ему лингвистической науки. Будучи хорошо знаком со многими трудами отечественных [190] и европейских языковедов, Кудрявцев-Платонов формулирует чет­кие и определенные философско-лингвистические взгляды на ко­ренные проблемы философии языка. При этом следует отметить и известную эволюцию его взглядов. В своей магистерской диссер­тации «О единстве рода человеческого» (1852) Кудрявцеву-Плато­нову еще близки позиции славянофилов. Он полагает, что язык составляет «священное и постоянное достояние народа» [30]. Опреде­ление сущности языка здесь носит вполне формалистический характер и заключается «в коренных звуках и основных грамма­тических формах» [31]. Позднее, в работах «Метафизический анализ рационального познания» и «Метафизический анализ идеального познания» (1889) он развивает стройное и цельное учение о языке в соответствии с теорией трансцендентного монизма.

Раскрывая его суть в работе «Метафизический анализ идеаль­ного познания», Кудрявцев-Платонов отмечает, что традиционализм есть в сущности эмпирическая теория, построенная на том, что каждый человек получает понятие о Боге не иначе как через пере­дачу ему этого понятия с помощью слов. Так, первый человек полу­чил понятие Бога посредством слова или речи к нему самого Бога, а затем первоначально данное в слове или вместе со словом откро­вение передавалось от поколения к поколению путем того же слова и внешнего научения. «Мысль, идея, понятие, не могут быть воспри­няты умом иначе как в слове и посредством слова; мысль без слова, как показывает опыт, невозможна. Отсюда, не только понятие о Боге, но и самое слово, в котором заключено оно, происхождения божественного. Язык дан человеку Богом путем откровения, а вмес­те с ним не только религиозные, но и другие высшие теоретические и нравственные понятия» [32]. Из традиционализма, считает философ, совершенно однозначно вытекает вывод о непосредственной связи происхождения идеи о Боге с вопросом о происхождении языка. Бог как первый учитель людей сообщил им путем откровения не только содержание религии, но и дал язык вместе с понятиями, им обозначаемыми.

Кудрявцев-Платонов полагает, что теория традиционализма основана на совершенно произвольном предположении, что поня­тие тождественно со словом, его выражающим, и что понятия не могут в нас возникать иначе как с усвоением слов. Критикуя подоб­ный взгляд на природу языка, мыслитель подчеркивает, что слово и научение посредством слов действительно являются могуществен [191] ным средством для развития мыслительной деятельности человека, но такое значение оно может иметь только при условии самостоя­тельной деятельности нашего разума и его способности образо­вывать различные представления и понятия. «Слово, - указывает философ, - может иметь значение только как внешнее обозначе­ние образовавшегося уже понятия. ...Слова - это более или менее произвольные, условные знаки понятий (что доказывается различ­ным обозначением одного и того же понятия у различных наро­дов)» [33]. Для понимания слов необходима некоторая предшест­вующая деятельность мышления, известный опыт духовной работы, что делает возможным процесс понимания. Значение слова, считает Кудрявцев-Платонов, можно понять только тогда, когда уже извест­но, что оно обозначает. Иначе говоря, «представление, понятие о предмете должно предшествовать слову» [34].

Применение данных рассуждений о взаимосвязи слова и зна­чения к теории традиционализма о происхождении идеи о Боге позволило философу доказать ее несостоятельность. Слово «Бог», сообщенное как первобытному человеку, так и последующим поко­лениям людей, не имело бы смысла, было бы пустым звуком, подобно иностранному слову, если бы люди не знали соответствую­щего ему объекта каким-либо другим путем или предварительно не имели бы идеи о Боге. «Слова сами по себе не могут вызвать в нас идей; но как скоро в нас есть эти идеи, то, в силу присущей человеку способности мышления и дара слова, он необходимо облечет их в чувственные схемы, - слова, как значки, нужные не только для дальнейшего развития мышления, но и для сообщения наших мыслей другим. Таким образом, слово есть естественный продукт нашего разума и для объяснения происхождения языка нет никакой нужды прибегать к особому внешнему откровению» [35]. Внешнему откровению в слове, исповедуемому христианским тра­диционализмом, Кудрявцев-Платонов противопоставляет внутрен­нее воздействие Божества на человеческий дух. Самая возможность понимания сообщаемого посредством слова предполагает наличие в уме человека идеи о Боге.

Философ симпатизирует критике немецким философом-идеа­листом Ф. Г. Якоби (1743-1819) кантовского рационализма, по­строенного на том, что только то истинно, что существует для разу­ма, существование чего может быть доказано логически. Он считал, что заслуга Якоби в том, что он раскрыл и философски обосновал [192] положение о самостоятельном и независимом от рассудка источ­нике нашей идеи о Боге. В то же время Кудрявцев-Платонов не соглашается с отрицанием им прав рассудка в деле познания сверх­чувственного, с тем, что Якоби отводит разуму в познании жалкую роль. Русский мыслитель отмечает, что «против такого воззрения говорит уже самый факт существования различных понятий о Боге и мире сверхчувственном. История и опыт показывают нам, что все наши познания о сверхчувственном и идеальном мы имеем не в форме каких-либо созерцаний или экстатических видений, но в форме представлений (в большей части религий) и понятий, в которых замечаются ясные следы самодеятельного участия нашей познавательной силы. Несмотря на неудовлетворительность боль­шей части этих понятий и вследствие этого их изменчивость, чело­веческий разум всегда видел в них не пустую игру субъективных воззрений, но нечто в высшей степени ценное для себя, в чем выражается, если и не полное, адекватное постижение абсолютной истины, то, по крайней мере, постепенное приближение к ней» [36].

Богопознание, по мысли Кудрявцева-Платонова, должно стро­иться не только на чувстве, как считают мистики, которое само по себе представляет субъективное состояние души и не может произ­вести никаких определенных теоретических понятий, но и на мышлении посредством разума. Понятие веры как страдательное вос­приятие божественного сердцем, восприятие, сопровождаемое ощу­щением счастья, блаженства, развитое в философии Юркевича, философ дополняет верой рационально осмысленной, выражаю­щей активное участие человека в образовании идеи о Боге своей познавательной силой. Это был достаточно серьезный шаг, пред­принятый Кудрявцевым-Платоновым в направлении обоснования гармонии православия и науки. Решение такой задачи было по плечу мыслителям только его масштаба.

В этой связи обращает на себя внимание попытка некото­рых современных исследователей трактовать «богопознавательный оптимизм» Кудрявцева-Платонова в духе учения отцов Восточной православной церкви - Василия Великого (330-379) и Иоанна Дамаскина (675-750). Так, С.В. Пишун в своей монографии «Православная персоналогия и духовно-академическая философия XX века», опубликованной в 1996 году, в частности, пишет, что «положительное решение вопроса о возможности богопознания имеет то значение, что оно подтверждает существование по воз [193] можности приближающегося к истине Слова человеческого о Боге. Данное Слово наше о Нем обогащает наш внутренний опыт, уско­ряет движение нашего духа по пути совершенствования; не только через дело, но и через Слово мы приближаемся к Богу. Таким обра­зом, Слово о Боге, получаемое нами с помощью разума и мисти­ческого опыта, способно сделать нас другими людьми» [37]. Совер­шенно очевидно, что мы имеем дело с искаженной трактовкой учения русского религиозного мыслителя и игнорированием его учения о языке.

Между тем уяснение сути учения о языке Кудрявцева-Платонова позволяет не только адекватно воспринимать его философию, но и более верно оценить его место в развитии духовно-академической школы. Философ нанес решительный удар по традиционалистским представлениям о роли слова в христианстве. Опираясь на детально разработанное им учение о языке, о соотношении мысли и слова, Кудрявцев-Платонов, по сути, отвергает передачу откровения через слово Божие. Он исповедует деятельное участие человека в по­знании идеи Бога. «Мысленную контрабанду» чуждых православию идей в сознание верующих он связывает с пассивностью человека. Кудрявцев-Платонов отмечает, что «мы видим многочисленные при­меры, что люди, ссылаясь на свое внутреннее чувство, на озарение свыше, вполне добросовестно и искренне считали откровением Божества такие мысли и понятия, которые носили на себе следы вовсе не божественного происхождения» [38]. «Богопознавательный оптимизм» русского философа основан не на следовании свято­отеческой традиции, как полагают некоторые современные иссле­дователи, а на ее обогащении рациональным, духовно-деятельным компонентом.

Как и при создании самой теории трансцендентного монизма, при выработке собственного учения о языке Кудрявцев-Платонов стремится снять те противоречия, которые затрудняют истинное понимание предмета исследования. В области языка таковым высту­пало противоречие между номинализмом и реализмом. Мыслителя не удовлетворяют решения проблемы языка, предлагаемые в рам­ках этих концепций. Номинализм определяет все общие, родовые понятия как имена, то есть как чисто субъективные произведения нашей мысли, которым ничего в действительности не соответст­вует. По мнению номиналистов, реальное бытие принадлежит толь­ко индивидуумам и конкретным предметам. Напротив, реалисты [194] утверждали, что существует только общее и что поэтому в понятиях выражается истинная сущность вещей, сама вещь.

Споры эти, при всей их схоластичности, для христианства имели принципиальное значение, на что обращает внимание Куд­рявцев-Платонов, поскольку они задевали учение о Святой Троице. «Последовательно проведенный реализм должен был прийти к от­рицанию Троичности Лиц в Божестве, потому что для реалиста, признающего истинно Сущим только общее, а не конкретное, мог существовать только Бог вообще, а не конкретные лица. Номина­листов, напротив, подозревали в признании трех божеств вместо одного, так как они признавали истинно Сущим только единичное и конкретное» [39]. Спор этот, как показали дальнейшие события, с новой силой разгорелся между имяславцами и имяборцами в на­чале XX века. Сознавая в полной мере «взрывоопасный» характер данной проблемы, мыслитель обращается к выяснению главной проблемы языка — соотношению мысли и слова.

Сущность и содержание учения о трансцендентном монизме обусловили первенствующую роль идеи Абсолютного бытия в раз­решении вопроса о соотношении мысли и слова. Указывая на реальность существования чистой мысли, которая чувственно не воспринимаема и не представима, Кудрявцев-Платонов обосновы­вает независимость развития мышления. «Мысль, — пишет он, — зародилась и, может быть, развилась в нас прежде имеющих обо­значить ее слов и независимо от них» [40]. Слова, сопутствующие мысли, суть не более как внешние, чувственные знаки, не имеющие с ними существенной, внутренней связи и не тождественные им. «Отношение мысли к слову можно сравнить с отношением души к телу; они органически связаны, но в то же время существенно различны. Видеть, потому и представить, можно только тело; душа не представима чувственно; тем не менее, это нисколько не гово­рит против ее самостоятельного существования» [41]. Отсюда выте­кало твердое убеждение философа, что смешивать понятия со сло­вами — заблуждение.

Для обыденного сознания характер данного заблуждения не столь очевиден. Поэтому для восстановления истинного понимания природы языка Кудрявцев-Платонов исходит из того обстоятельст­ва, что мысль и слово взаимосвязаны, но различны по своей сути. «Слово не одно и то же, что понятие, — пишет философ, — не одно и то же, что представление или образы фантазии; мышление по [195] средством понятий не есть, ни внутренний разговор души, ни смена представлений, но отличный от того и другого психический акт» [42]. То, что мышление сопровождается словами, еще не говорит про­тив самостоятельности мышления. Например, в загробной жизни, считает мыслитель, душа продолжает существовать, но без слов.

На разных ступенях развития человеческого мышления слова как внешние знаки выполняют различные функции: на ранних ста­диях слово выступает как образ, представление, на высших - как наименование, слово. По мере развития мышления происходит раз­витие и слова, которое с течением времени становится неопреде­леннее, образ, им представляемый, тускнеет, и оно все более пре­вращается в символ или знак, «более пригодный для отвлеченного понятия, чем ясно конкретное какое-либо представление» [43]. Сво­бода в употреблении этих знаков при сохранении обозначаемого понятия служит, по мнению Кудрявцева-Платонова, ясным призна­ком самостоятельности мышления.

Главный недостаток теорий, объясняющих развитие мышления и образование понятий из чувственных воззрений и представлений, начиная от попытки французского философа-материалиста эпохи Просвещения Ламетри с помощью своей фикции «человек-машина» объяснить происхождение всех наших познаний чисто механиче­ским путем и кончая более утонченными и сложными теориями Гербарта и его последователей, объясняющих образование понятий путем притяжения и сплавления однородных представлений и вос­приятий по психологическим законам, по мнению Кудрявцева-Платонова, заключается в том, что они, «будучи последовательно прове­дены, неминуемо приведут к уничтожению не только достоверно­сти, но и самой возможности нашего познания» [44]. Человек обладает способностью к познанию, к развитию своего мышления благодаря силе разума, свободно образующего понятия по имманентным ему законам, а также воздействию на него Абсолютного бытия. Другими словами, онтологические основания познания составляют активно действующий посредством понятий разум человека и объектив­ный его коррелят вне нас - бытие конкретное и бытие Абсолют­ное, которые связаны между собой как частное и общее.

Подобное метафизическое объяснение процесса познания устраняет, по мысли философа, «крайности как идеалистического реализма, утверждающего истину только общего, с уничтожени­ем бытия конкретного, так и сенсуалистического номинализма, [196] утверждающего только бытие конкретное, с уничтожением истины общего» [45]. Уяснение религиозным мыслителем способа, каким связаны между собой слово и понятие, во многом и определило характер его критики учений традиционализма и мистицизма, его неприятие утверждений о передаче Божественного откровения посредством слова или экстатического озарения.

Философия «трансцендентного монизма» стала теоретической основой духовного ренессанса русской религиозной мысли. В исто­рико-философской литературе не без оснований указывается на то влияние, которое оказал В. Д. Кудрявцев-Платонов на В. С. Со­ловьева. По свидетельству современников, В. С. Соловьев «стано­вился на ноги не без помощи Виктора Дмитриевича: он слушал его лекции в Московской академии. Как знать, не будь Кудрявцева, Соловьев, может быть, и не устоял бы против бешеного натиска позитивизма» [46].

О несомненном влиянии Кудрявцева-Платонова на Соловьева указывает и известная параллель в творчестве этих выдающихся религиозных мыслителей. Так, работа В. С. Соловьева «Теоретиче­ская философия» и в структурном и в содержательном плане очень близка исследованию Кудрявцева-Платонова, посвященному мета­физическому анализу эмпирического, рационального и идеального познания. Соловьев находит приемлемой и продуктивной концеп­цию метафизических оснований построения системы цельного зна­ния, предложенную православным мыслителем.

Убеждение в необходимости создания собственной религиозно-философской системы появилось у В. С. Соловьева вследствие осознания глубокой пропасти, существующей между философией, богословскими учениями и наукой. Несмотря на неявные попытки первых представителей русской религиозно-философской мысли В. Н. Карпова, Ф. А. Голубинского, П. Д. Юркевича модернизировать православие путем синтеза философии и богословия, обращения в своих исследованиях к данным науки, а также на решительный шаг, предпринятый В. Д. Кудрявцевым-Платоновым в направлении рационализации православия и преодоления разрыва между бого­словием и наукой, в целом православие оставалось незыблемым. Как писал Соловьев, для теологии было характерно, во-первых, исключение свободного отношения разума к религиозному содер­жанию, свободного усвоения и развития разумом этого содержания, и, во-вторых, она не осуществляла своего содержания в эмпири [197] ческом материале знания, то есть в науке. «В этой величественной системе религиозных истин недостает свободного развития челове­ческого разума и богатого знания материальной природы, а между тем и то и другое необходимо» [47].

Идея целостного миросозерцания, целью которого является искание «единой бесконечной Премудрости Божией», ведущая свое начало от славянофилов и получившая развитие в духовно-академи­ческой среде, была воспринята Соловьевым как та необходимая линия развития религиозно-философской мысли, которая позволит выйти теологии из кризиса. Возможность реализации этой идеи Соловьев связывал с формированием учения о цельном знании — «свободной теософии» как синтеза теологии, философии и науки. «Свободная теософия, — писал философ, — есть органический синтез теологии, философии и опытной науки, и только такой синтез может заключать в себе цельную истину знания: вне его и наука, и философия, и теология суть только отдельные части или стороны, оторванные органы знания, и не могут быть, таким образом, ни в какой степени адекватны цельной истине» [48]. Цельное знание формируется на основе знания о реальном мире, получаемом наукой, философия дает знание об идеальном мире, теология — об Абсолюте (Боге). Синтез этого знания воссоздает картину «всеедин­ства», универсальную теорию и принципы единства мира, представ­ляющую собой метафизическую систему в традиционном смысле.

Метафизика всеединства, составляющая ядро философской си­стемы В.С. Соловьева, стала завершающим синтезом, вобравшим в себя ведущие направления отечественной религиозной мысли. По всеохватности замысла и уровню понимания она отвечала всем канонам профессионального философствования. Исходные положе­ния «философии всеединства» были сформулированы Соловьевым в докторской диссертации «Критика отвлеченных начал», которую он защитил в 1880 году. Констатируя греховность мира, «распадение его на враждующие начала», философ усматривает причину «отпадения мира от Бога» в первородном грехе. Эгоистическое само­утверждение и отчуждение суть главные признаки греховности мира и человека. Вместе с тем каждое из начал, поставленных во враждебное отношение друг к другу, содержит в себе элемент Боже­ственного целого, крупицу Абсолюта. Трагедией предшествующих философских учений, считал философ, стала их плененность отно­сительным и конкретным, то, что мыслитель определяет как гипо [198] стазирование предикатов вместо обращения к сущности. Нетрудно угадать здесь указание на позитивизм и, в частности, на выдви­нутую А.А. Потебней идею перехода от субстанционального виде­ния мира к деятельному (энергийному).

По мнению Соловьева, сохранение органической целостности бытия требует критики постулатов рационализма и позитивизма с позиций «свободной теософии», соединяющей в себе эмпиризм, рационализм и мистику, покоящихся на фундаменте веры. Однако эта критика не означает отказа от универсального инструментария познания, который содержится в позитивных науках. Преодоление гипостазированного рационализма должно производиться, считал философ, рациональными же средствами, но с позиций методоло­гии более высокого порядка, куда рационализм входит как неко­торое частное определение. Метафизика всеединства означает пре­одоление вселенской разорванности и разобщенности: единение Бога и человечества, материальных и духовных начал, рациональ­ного, эмпирического и интуитивно-мистического знания, нравственности, науки, религии, эстетики. Ибо все особенности и разделе­ния суть видоизменения одной всеобщей сущности. Сущее - есть «абсолютное первоначало», которое «имеет в себе положительную силу бытия», [49] есть Бог, олицетворение мирового Логоса.

Божественное целое, по Соловьеву, это не только эфемерный мир чистых духов, умов и душ, но и материально-вещественная природа. Абсолютно Сущее материализуется в Софии, которая рас­крывает изначально присущее ей многообразие. При этом происходит ее одухотворение Логосом, обожествление и затем возврат в единое целое с Абсолютом. Тогда материальный элемент мира уравновешивается элементом духовным, преодолевается разрыв между главными сферами человеческого духа и бытием. Философия всеединства, таким образом, воплощала в себе христианский идеал цельности жизни и цельного познания в ситуации реальной разобщенности разных сфер жизни и бытия человека.

В контексте философии всеединства Соловьев наметил и на­правления философского анализа языка. Во второй части своей «Теоретической философии» в качестве непреложного фактора, подтверждающего достоверность человеческого разума, он рассмат­ривает язык. Он подчеркивает, что «решительно все, о чем только мы можем говорить, обладает достоверностью» [50]. Язык призван засвидетельствовать непосредственную, самоочевидную достовер [199] ность данных сознания независимо от метафизической природы представляемых им объектов и субъектов. Слово, в понимании Соловьева, есть достоверное знание о переживаемых человеком психических состояниях и их логическом значении. Существенным моментом воплощения знания является не только его достовер­ность, но всеобщность значения, т. е. возможность его приложения как к данному психическому факту, так и ко всем другим фактам подобного рода. Возможность распространения значения на другие подобные факты достигается за счет способности логического мышления выходить за пределы психических состояний, в сферу трансцендентного.

Язык при этом указывает не только на достоверность получен­ных знаний, но и является онтологической основой логического мышления, поскольку оно, как считает Соловьев, «не может начи­наться вполне с себя самого без всякой другой точки отправле­ния» [51]. Слово является необходимой материальной основой мыс­лительной деятельности человека, способом выражения ее резуль­татов. В то же время, считает философ, «слово создает своему содержанию новое единство, не бывшее в наличности непосредст­венного сознания» [52], упраздняет отдельность ощущений и оставляет общее и постоянное в обозначаемом. Слово придает мышлению форму всеобщности, что означает свободу от эмпирических усло­вий субъективного психического процесса. «Слово есть собственная стихия логического мышления, которое без слов так же невоз­можно, как воздух без кислорода и вода без водорода» [53]. Все это в конечном счете позволяет мыслить не только о предмете, но и о самом мышлении, что снимает все возражения, выдвигаемые против существования гносеологии.

В понимании природы слова, помимо философских интуиции и блестящего логического анализа, Соловьев демонстрирует основа­тельные знания в области владения достижениями современного ему языкознания, хотя его подход и основан на синхроническом изучении языка. Основные положения, раскрывающие понимание Соловьевым природы слова, заключаются в следующем: «1) слово существует как психический факт; 2) всякому слову сверх фактиче­ского присутствия его в наличном сознании присуще универсаль­ное значение; 3) слово получает свой психический материал по­средством памяти, т. е. посредством особого психического факта, состоящего в реакции чего-то сверхвременного против непрерыв [200] ной смены наличных состояний сознания; 4) предполагая факт памяти, слово само предполагается мышлением, которое без слов не может быть соединением определенных и всеобщих элементов, т. е. не может иметь логического значения; 5) ...слово, поднимаясь... над сосуществованием дробных явлений, собирает разрозненное в такое единство, которое всегда шире всякой данной наличности и всегда открыто для новой» [54].

В своем учении о языке В. С. Соловьев склонялся к антипсихо­логизму и стремился преодолеть гносеологический субъективизм, придать познанию максимально объективное содержание. Философ убежден, что познание осуществляется в слове и через слово, в ко­тором мышление получает свое бытие. Мысль неразрывно связана со словом, опирается на язык, который благодаря указанию на до­стоверность обозначаемого им, способствует наделению истины метафизической сущностью, а не только гносеологической. Онтологизация процесса познания в русской религиозной философии была обусловлена самобытным пониманием природы слова. Сле­дует отметить, что в контексте философии всеединства язык пре­вращается в средство реализации синтеза философии, теологии и науки. Его способность выражать не только результаты работы разума человека, но и его переживания и другие психические со­стояния, делает его универсальным средством выражения цельного знания о мире и Боге.

Учение о языке В.С. Соловьева возникло на основе творческого синтеза философом всего предшествующего развития религиозно-философской мысли в России, создания цельной и стройной систе­мы философии всеединства. В контексте значительного обогаще­ния и дополнения русской религиозной философии новыми метафизическими проблемами и темами Соловьев своим творчеством знаменовал начало духовного ренессанса, который нашел свое вы­ражение в возникновении качественно нового направления в фило­софии языка — онтологического. Возникнув в недрах русской рели­гиозной философии, в трудах В. С. Соловьева онтологические моти­вы получили свое плодотворное воплощение при решении вопроса о сущности Бога, о месте Софии в тринитарном догмате, будучи выражением богоискательских тенденций, которые существовали в общественном сознании российского общества.

Наряду с учением Соловьева важное влияние на развитие онто­логии языка оказал «афонский спор» начала XX столетия. В его воз [201] никновении ведущая роль принадлежала схимонаху Илариону, автору знаменитого богословско-философского трактата «На горах Кавказа», изданного в 1907 году. Эта книга написана в традиции русской аскетической письменности, у истоков которой были сочи­нения Нила Сорского. К ней принадлежит и духовный писатель XVIII века Тихон Задонский, в XIX веке она нашла продолжение в писаниях оптинских старцев - Макария и Амвросия. Начало этой русской традиции восходит к византийской духовной сло­весности — к трудам отцов церкви и аскетическим монашеским писаниям. Главная черта такого рода сочинений — передача собст­венного духовного опыта монахами-аскетами. Книга Илариона и представляла собой изложение собственного духовного опыта от­шельника, описание созерцательных переживаний при молитве, для которой было характерно многократное упоминание имени Христа.

Русская и вообще восточная монашеская традиция ориентирует человека, посвятившего себя Богу, на многократное призывание имени Христа, то есть как бы на своеобразную внутреннюю бесе­ду с Богом посредством «умно-сердечной молитвы» — исихии, что предполагает его соприсутствие. Наблюдая за собой во время мо­литвы, подмечая свои состояния и переживания, монахи-писатели обобщали свой опыт «умного делания» молитвы, осмысляли его в рамках христианской догматики, закрепляли в памяти молитвен­ные приемы. Несмотря на консерватизм церковной жизни, каждая эпоха вносила в этот опыт нечто новое.

Высокие состояния духа во время молитвы побудили Илариона к богословско-философским выводам, главным из которых был вывод, что «в имени Божием присутствует Сам Бог — всем Своим существом и всеми Своими бесконечными свойствами» [55]. Сходный опыт вочеловечивания имени в молитве Иларион находил в сочи­нениях очень авторитетного в то время православного писателя, уже при жизни почитаемого за святого - священника Иоанна Кронштадтского. Хотя книга Илариона не имела никакого догма­тического характера и являлась лишь попыткой зафиксировать мистический опыт автора, она тем не менее стала ареной ожесто­ченных дискуссий.

По своему отношению к книге русские монахи на Афоне разде­лились на два лагеря - имяславческий и имяборческий. Те из них, кто разделял позиции автора и взял на вооружение главную идею книги — почитание Имени Божия, доведя эту идею до предельно [202] острой ее формулировки — «Имя Божие есть Сам Бог», называли себя «имяславцами». Они полагали себя строго следующими право­славному преданию. Те же, кто отрицал божественное достоинство имени, принимал лишь ограниченное его почитание, определялись как «имяборцы»,. Постепенно спор, начавшийся на Афоне, втянул в свою орбиту широкую церковную общественность, включая и православных иерархов. Имяборчество было поддержано во влия­тельных церковных кругах и стало, правда с оговорками, официаль­ной позицией Синода. В Синодальном послании от 18 мая 1913 го­да говорилось: «Имя Божие есть только имя, а не сам Бог... Его свой­ство: название предмета, а не сам предмет...» [56] Имяславческое движение было объявлено ересью, что послужило причиной на­сильственного выселения с Афона нескольких сот монахов, которые были расселены по разным монастырям России.

Вопрос об имени Божием, о словесном выражении Божества, как показал «афонский спор», имел не меньшее догматическое значение, чем прежде стоявший перед церковью вопрос об отно­шении к иконам. Известный богослов и философ русского зарубежья В.Н. Лосский (1903—1958) в этой связи писал: «Как тогда православная формулировка истины об иконах стала „торжест­вом православия", так и теперь православное учение об именах... должно привести к новому торжеству православия...» [57] Отноше­ние к имени Божиему являлось для русского православия важ­ным этапом осознания своих традиций, восстановления свято­отеческого «умного делания» молитвы. Для молящегося, считали имяславцы, необходимо иметь осознание того, что призывание имени Божиего ставит человека в присутствие Самого Бога, а без этого осознания произнесение молитвы превращается в мертвый набор звуков.

Помимо догматической стороны, вопрос об имени отражал своеобразие духовно-идеологической обстановки в России на рубе­же веков, которое определялось борьбой двух течений в общест­венном сознании — рационалистического, замешанного на идеях позитивизма и протестантских учений, и метафизического, тесно связанного с русской религиозной мыслью и святоотеческими тра­дициями Восточной церкви. Питательной почвой роста рациона­листических настроений в обществе были успехи естественных наук, а также усиливающееся влияние социалистических идей. Воз­рождение русской религиозно-философской мысли, в свою оче [203] редь, способствовало росту интереса к метафизическим и экзи­стенциальным проблемам бытия человека в мире.

Выбор между тем или другим течением имел для России судьбо­носное значение. Оппонирующие стороны понимали зависимость дальнейшего развития православия от характера его осуществления. Иларион в письме к одному из своих издателей "прямо указывал на то, что «афонский спор» стал верным предзнаменованием бли­зости времен пришествия Антихриста. А один из его последова­тельных сторонников отец Антоний (Булатович) в том же духе от­мечал, что «...отступление от истинных догматов навлекло на страну и на народ великий гнев Божий и тяжкие кары...» [58].

Книга схимонаха Илариона, выдвинув в качестве первостепен­ной проблему имени, как никакая другая позволила предельно четко обнажить мировоззренческие позиции двух течений в обще­ственном сознании, показать различия в способах ее разрешения. Рационалистически ориентированные имяборцы, подобно митро­политу Сергию, прибегали в своей аргументации к простому спо­собу — бросали на пол и топтали ногами разорванную бумажку с именем Бог, доказывая этим, что имя Божие никакого сущностного отношения к самому Богу не имеет.

Имяславцы, не приемля рационалистических доказательств, утверждали, что «в духовном мире все и понимается, и видится, и чувствуется духовно. Разум здесь имеет свойство не созидающее, а разрушающее, потому что препятствует своими плотскими поня­тиями непосредственной чистоте духовного созерцания» [59]. Иларион философско-богословское обоснование позиции имяславия строит на основе придания имени онтологического статуса. Имя, считает он, выражает сущность предмета, и оно не может быть отнято у него, «с отнятием имени, предмет теряет свое значение» [60]. Имя, как и сущность, вечно, будучи вечно своим бытием. Оторвать имя от сущности невозможно, поскольку, присвоив предмету другое имя, мы изменяем понятие о нем. «Имя лежит в самой сущности предмета и сливается воедино с ним» [61].

Из неразрывной связи имени и сущности и выводится главный постулат имяславцев о том, что в имени Божием присутствует сам Бог всем своим существом и всеми своими бесконечными свойства­ми. Данное положение было впоследствии детализировано в трудах видных богословов и философов. Основной смысл этой конкретизации заключался в мысли о том, как писал С. Н. Булгаков, что [204] «Имя Божие» есть не только слово, Божественное слово, во всей глубине и неисчерпаемости его значения, но и Божественная сила и сущность. «Имя Божие есть Бог» в смысле богоприсутствия, энер­гии Божией [62]. Отмечаемый рядом богословов и философов признак энергийности имени, имеющий своими истоками учение средне­векового византийского богослова Гр. Паламы (1296-1359), сви­детельствовал в пользу приверженности имяславцев святоотеческой традиции и метафизической проблематике, активно вторгавшейся в предметное поле русской философии.

В рассуждениях Илариона неразрывность имени и сущности в свою очередь обусловливает тождество слова и мысли. Обращая внимание на эту сторону вопроса, старец на примере «умной молитвы» предостерегает от возникающей при этом опасности по­тери единства самосознания, необходимого для единения с Богом. При совершении «умной молитвы», пишет он, «мысль двоится, обращаясь то к имени Его, вдали стоящему, то к нему Самому? [63]. Средством, способным удержать ум от «парения», является достижение тождества слова и мысли. Заключая имя в мысль, необхо­димо, считает Иларион, чтобы сама мысль была об имени, «чтобы ум, держась в словах молитвы, был совершенно голым, чуж­дым всякого образа и мысли...» [64]. Лишь в этом случае «умная молитва» становится необходимым этапом на пути единения чело­века с Богом.

Онтологическое восприятие имени выступает у имяславцев той почвой, на которой, по их представлениям, осуществляется встреча божественного и человеческого. Отправляясь от учения одного из отцов Восточной церкви - Святого Дамаскина, согласно которому человек «един с Богом», Иларион показывает, что это единение осу­ществляется в слове. Причастность человека Божескому почитанию возможна благодаря имени, неразрывно связанному с Богом [65].

Сформулированные Иларионом положения, обосновывающие онтологическую природу имени, стали не только выражением идео­логии имяславия, но и логичным продолжением традиций фило­софствования, сформировавшихся в рамках духовно-академической школы. Не случайно, что в своей книге автор не однажды ссылает­ся на труды Ф. А. Голубинского, усилиями которого в Московской духовной академии сложилась школа русской религиозно-философ­ской мысли, воплотившаяся затем в трудах В. П. Кудрявцева-Плато­нова, П. А. Флоренского. [205]

[1]Гиляров-Платонов Н. П. Сб. соч. Т. 1. М., 1899. С. 213.

[2]Карпов В. Н. Философский рационализм новейшего времени // Христи­анское чтение. I860. Ч. 1. С. 295-296.

[3]Карпов В. Н. Философский лексикон. Соч. Т. 2. Киев, 1861 // Странник. 1861. Т. 1. Февраль. С. 34.

[4] См.: Шаховской Н. В. Н. П. Гиляров-Платонов и А. С. Хомяков // Русское обозрение. М., 1895. Ноябрь. С. 14.

[5]Гиляров-Платонов Н. П. Рационалистическое движение философии новых времен // Гиляров-Платонов Н. П. Сб. соч. Т. 1. С. 362.

[6] Цит. по: Шаховской Н. В. Н. П. Гиляров-Платонов и К. С. Аксаков. Т. 36. Декабрь. С. 516.

[7] Там же. С. 515.

[8] Там же. С. 520.

[9]Гиляров-Платонов Н. П. Онтология Гегеля // Гиляров-Платонов Н. П. Сб. соч. Т. 1. С. 438.

[10]Гиляров-Платонов Н. П. Рационалистическое движение философии... С. 307.

[11]Гиляров-Платонов Н. П. Экскурсии в русскую грамматику. М., 1904. С. 23-

[12] Там же. С. 24.

[13] Там же.

[14] Там же. С. 27.

[15] Там же. С. 34.

[16] Там же. С. 33

[17] Там же. С. 42.

[18 Там же. С. 41.

[19] Там же. С. 43.

[20] Там же. С. 52.

[21] Там же. С. 55.

[22]Юркевич П. Д. Сердце и его значение в духовной жизни человека, по учению слова Божия // Юркевич П. Д. Философские произведения. М., 1990. С. 81.

[23]Кудрявцев-Платонов В. Д. Метафизический анализ рационального позна­ния // Кудрявцев-Платонов В. Д. Соч. Т. 1. Вып. 3- Сергиев-Посад. 1894. С. 19-

[24] См.: Пишун С. В. Православная персоналогия и духовно-академическая философия XIX века. М., 1996. С. 216.

[25] См.: Введенский А. Протоиерей Федор Александрович Голубинский как профессор философии // Богословский вестник. Декабрь. 1897. С. 484.

[26] Там же. С. 498.

[27]Голубинский Ф. А. Лекции философии. Вып. 1. М., 1884. С. 75.

[28] См.: Пишун С. В. Православная персоналогия... С. 213.

[29] Философы России XIX - XX столетий (биографии, идеи, труды). М., 1993. С. 98.

[30]Кудрявцев-Платонов В. Д. Критический разбор учения О. Конта. М., 1874. С. 1.

[31]Кудрявцев-Платонов В. Д. О единстве рода человеческого // Кудрявцев-Платонов В. Д. Соч. Т. 3- Вып. 2. С. 125.

[32] Там же.

[33]Кудрявцев-Платонов В. Д. Метафизический анализ идеального позна­ния // Кудрявцев-Платонов В. Д. Соч. Т. 1. Вып. 3- С. 298.

[34] Там же. С. 304.

[35] Там же.

[36] Там же. С. 305.

[37] Там же. С. 313.

[38]Пишун С. В. Православная персоналогия... С. 230.

[39]Кудрявцев-Платонов В. Д. Метафизический анализ идеального позна­ния. С. 321.

[40]Кудрявцев-Платонов В. Д. О единстве рода человеческого. С. 7-8.

[41] Там же. С. 19.

[42] Там же. С. 22.

[43] Там же. С. 20.

[44] Там же. С. 21.

[45] Там же. С. 23.

[46] Там же. С. 39.

[47] Цит. по кн.: Пишун С. В. Православная персоналогия... С. 418.

[48]Соловьев В. С. Критика отвлеченных начал // Соловьев В. С. Собр. соч.: В Ют. СПб., 1911. Т. 2. С. 349.

[49]Соловьев В. С. Философские начала цельного знания // Там же. Т. 1. С. 290.

[50] Там же. С. 333, 334.

[51]Соловьев В. С. Достоверность разума // Соловьев В. С. Соч.: В 2 т. М., 1990. Т. 1. С. 798.

[52] Там же. С. 807.

[53] Там же. С. 810.

[54] Там же.

[55] Там же. С. 811-812.

[56]Схимонах Иларион. На горах Кавказа. 4-е. изд. СПб., 1998. С. 57.

[57] Цит. по: Гоготишвили Л. А. Религиозно-философский статус языка. Послесловие // Лосев А. Ф. Бытие - имя — космос. М., 1993. С. 909

[58] Цит. по: Данилушкин М. Б. Краткий очерк о жизни старца Илариона и об истории имяславия в России. Послесловие // Схимонах Иларион. На горах Кавказа. С. 929

[59] Там же. С. 919.

[60]Схимонах Иларион. На горах Кавказа. С. 27.

[61] Там же. С. 889.

[62] Там же.

[63]Булгаков С. К Философия имени. СПб., 1998. С. 342.

[64]Схимонах Иларион. На горах Кавказа. С. 892.

[65] Там же. С. 144.

[66] См.: Там же. С. 888.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования