В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Сперанский М.Введение к уложению государственных законов
"Введение к уложению государственных законов" – высшее достижение реформаторского периода (первого десятилетия) правления Александра I.

Жалобы и предложения

Напишите нам свои впечатления о библиотеке Университета и свои предложения по ее улучшению [email protected].
Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторБезлепкин Н.И.
НазваниеФилософия языка в России: К истории русской лингвофилософии
Год издания2002
РазделКниги
Рейтинг0.53 из 10.00
Zip архивскачать (1 188 Кб)
  Поиск по произведению

Проблема языкового субъекта в лингвофилософии Д. Н. Овсянико- Куликовского

Русский позитивизм, критически восприняв и переработав контовскую философию, во второй половине XIX века получил широ­кое признание, с одной стороны, как теоретическая основа общест­венно-политических движений радикального и либерального толка, с другой — как метод научных исследований. В России, если быть точным, был скорее известен не сам французский мыслитель с его системой положительного знания, а ее преломление на русской почве, что было связано с особенностями развития отечественной науки и протекания социальных процессов в стране. Как писал Д. Н. Овсянико-Куликовский в статье «Русская интеллигенция. (Кри­зис идеологии)», для конца XIX века была характерна «эра гос­подства позитивной философии... в которой многое осталось бы непонятным, например, Дарвину или Дж. С. Миллю и заставило бы Огюста Конта перевернуться в гробу...» [1]. Это наблюдение уче­ного, имевшего непосредственное отношение к русскому позити­визму, является красноречивым свидетельством самобытности и «национального» колорита позитивизма в России. Заострив внима­ние на психологии, как той науке, без которой невозможно научное решение проблем взаимоотношений человека и общества, на про­блеме метода, имеющего эмпирическую направленность, на роли субъекта в истории, русский позитивизм тем самым определил те узловые точки, на которых необходимо было сосредоточить умственные усилия ученых и мыслителей, внимание исследовате­лей в конце XIX века.

Философия языка А. А. Потебни как нельзя лучше подтверждает, что посылки решения проблемы взаимоотношений человека и об­щества вытекают из психологического подхода к осмыслению проблем языка и мышления в свете накопленного отечественной и европейской наукой знания, имеющегося эмпирического инстру­ментария, из ориентации на индивидуальную речь-мысль. Опыт лингвистических исследований всецело обусловил те философские выводы, к которым пришел ученый, а именно - об эволюции мысли человека от восприятия мира (через призму категории суб­станции) к его осмыслению (через форму деятельности). Этот вывод стал отправной точкой философско-лингвистического уче [161] ния Д.Н. Овсянико-Куликовского, который идее учителя придал за­конченную логическую форму.

Как А.А. Потебня, так и его ученик и последователь, придавали выводу о смене субстанциального взгляда на мир деятельным осо­бый смысл, который увязывали со сменой научной парадигмы, подготовленной философскими исканиями русских позитивистов и получившей, в частности, свое воплощение в психологическом направлении в русском языкознании. Один из авторов, откликнув­шийся рефератом на работу Овсянико-Куликовского «Из синтакси­ческих наблюдений. К вопросу о классификации бессубъектных предложений», писал, что «современное состояние языка, харак­теризующееся субстанциальностью существительного-подлежащего и сосредоточением предикативности в глаголе, образует психологи­ческое основание нашего современного теоретического мышления, отмеченного в одно и то же время характером метафизичности и научности. Новая метафизика, стремясь прозреть сущность вещей, скрытую за явлениями, представляет собой как бы сосредоточение умственных усилий в области субстанциальности, подготовленной развитием языка. Научные направления нашего времени, не проти­вореча в принципе субстанциальности вещей, образуют только дру­гой полюс тех же умственных процессов, сосредоточиваясь в сфере признаков, процессов, энергии („явлений"). Метафизика мыслит в направлении, исходная точка которого в языке есть существи­тельное-подлежащее; ученый не-метафизик мыслит в направлении, исходная точка которого в мышлении грамматическом есть глагол-сказуемое. В самой положительной науке эти две грамматические категории лежат в основе понятий причины и следствия, материи и силы. Развитие понятия силы за счет понятия материи, наблю­даемое в современном научном мышлении, имеет свои психологи­ческие устои в эволюции новых языков в направлении все большей глагольности предложений» [2].

Как видно из приведенных рассуждений неизвестного автора, смена научной парадигмы была подготовлена новыми научными открытиями, в том числе и в области языкознания, связанными прежде всего с именем А.А. Потебни. Его идеи в работах Овсянико-Куликовского подверглись основательной позитивистской шлифов­ке, направленной на устранение некоторых «двусмысленностей», не позволяющих полностью причислить потебнианское учение о языке к разряду позитивистских. [162]

Мировоззрение Д.Н. Овсянико-Куликовского, бывшего в конце XIX - начале XX века не только лингвистом, но и весьма извест­ным литературоведом, психологом, историком культуры, складыва­лось как позитивистское в несколько этапов: в период его учебы в Петербургском университете (1871-1873), в ходе пятилетнего пребывания за границей, а также в процессе научных занятий, которые были посвящены мифологии, по материалам которой он подготовил магистерскую и докторскую диссертации. Общение с радикальной молодежью, увлеченное штудирование трудов О. Конта (сначала по статьям Д.И. Писарева, В.В. Лесевича, Н.К. Михайлов­ского, а затем по первоисточникам), Г. Спенсера, встречи с вид­ными русскими позитивистами, и прежде всего с П.Л. Лавровым, соединенные с научными исследованиями в области сравнительно­го языкознания, где особенно сильно было влияние психологизма и позитивистской методологии, не могли не оказать своего влияния на молодого ученого. Известно об интересе Лаврова к роли языка в процессах творчества и познания, который нашел отражение в его «Трех беседах о современном значении философии».

Размышления П.Л. Лаврова были близки и понятны Овсянико-Куликовскому. В результате, как вспоминал сам ученый, он стал «горячим приверженцем позитивной философии» и непримиримым противником всякой «метафизики». Он непоколебимо уверовал в позитивистскую социологию, которая, как ему казалось, «откроет законы социальной жизни и прогресса и тем самым даст человеку возможность преодолеть все отрицательные стороны, все бедствия и недуги цивилизации» [3].

Находясь за границей, ученый познакомился с вышедшей в 1880 году книгой Г. Пауля «Принципы истории языка», которая ока­зала существенное влияние на формирование его научного миро­воззрения и прежде всего своей идеей выведения всех фактов языка из индивидуальной психологии. Пауль доказывал, что в духовной жизни народа нет ни одного факта, который нельзя было бы вывес­ти из индивидуального сознания.

Условия научной среды и своеобразие исторической обста­новки в пореформенной России, когда шло формирование взгля­дов Овсянико-Куликовского как ученого, обусловили его симпа­тии к психологической трактовке лингвистических проблем. Еще до встречи с А.А. Потебней ученый говорил о «натуральном психо­логизме» своего мышления. Факты и явления, которые ему приходи [163] лось изучать, например жизнь раскольников и сектантов, более всего интересовали его с психологической стороны. Кроме того, помимо Пауля Овсянико-Куликовский штудировал труды и других западных психологов и позитивистов. Усвоив под влиянием осново­положников эволюционной школы в истории культуры Г. Спенсера и Э. Тэйлора эволюционную точку зрения, он целиком перенес ее в языкознание и психологию творчества. Таким образом, процесс научного становления Овсянико-Куликовского проходил под влия­нием позитивизма, что позволяет понять суть его расхождений с Потебней, который никогда всецело не придерживался пози­тивистских установок. Особенно зримо эти расхождения прояви­лись в решении вопроса о соотношении грамматического и логи­ческого мышления.

До встречи с Потебней научные занятия Овсянико-Куликовского носили бессистемный и разрозненный характер. Новый этап в его жизни связан с переездом в 1888 году в Харьков и знакомством с А.А. Потебней, что способствовало его самоопределению как уче­ного. В Харьковском университете Овсянико-Куликовский препода­вал грамматику индоевропейских языков и санскрит. В то же время молодой ученый посещал лекции Потебни, чтобы, как он сам гово­рил, «доучиться». Учение состояло не только в пополнении знаний, но прежде всего в определении собственной исследовательской программы. Потебня привлекал Овсянико-Куликовского строгостью метода, твердой опорой на факты, которые собирались, система­тизировались и выстраивались с учетом их изменения и развития. Под влиянием работ Потебни он выработал в себе устойчивое стремление подходить ко всякому явлению языка и литературы с позиций психологизма.

Научная деятельность Овсянико-Куликовского была всецело подчинена позитивистским установкам. Он придерживается контовского принципа убывающей общности и возрастающей сложности как наиболее рационального и удобного для потребностей мысли критерия в деле упорядочения и классификации всех явлений кос­моса [4]. Характерный для позитивистов интерес к естественно-науч­ному знанию был присущ и Овсянико-Куликовскому, которого привлекали в естественных науках ясность и точность методов исследования, результативность, чего не доставало исследованиям, связанным с изучением духовной деятельности человека. Успехи естественных наук натолкнули его на мысль о возможности, и даже [164] необходимости, воспользоваться в лингвистических исследованиях присущими данным наукам методами научного познания.

Своей целью ученый считал не постижение истины, а выявле­ние методов исследования, установление новых понятий, пригод­ных для процесса познания, выработку новых способов и приемов мышления. «Истины нет, - считал он, - а есть лишь стремление к познанию, соответствующему данному уровню познавательных сил. Категорию „истины" пора заменить категорией „метода", про­цесса познавания» [5]. Гносеологический оттенок философии языка Потебни оказал влияние и на философско-лингвистические взгляды Овсянико-Куликовского, для которого «положительная наука... есть процесс познания явлений (а не сущности вещей), „ограниченный" пределами познаваемого» [6]. Как и Потебня, ученый тяготеет к кантовской гносеологии, ограничивающей познание миром явлений и законов ими управляющих.

Философские основания своего учения о языке Д.Н. Овсянико-Куликовский с наибольшей ясностью и полнотой изложил в «Очер­ках науки о языке». Свой выбор в пользу той или иной философ­ской позиции ученый определяет путем сопоставления монизма и дуализма. Принятое в философском дуализме выделение материи и духа как несводимых друг к другу субстанций не удовлетворяет его тем, что это представление, унаследованное от мифологиче­ского мышления, идет на убыль и «на наших глазах, — пишет Овся­нико-Куликовский, — происходит разложение понятия материи на понятие силы, а духа - на психические акты или процессы. Современный мыслитель-естествоиспытатель отлично знает, что он имеет дело с силами, а материя есть только отвлечение от ощу­щений, вызываемых в нас действием этих сил» [7]. Подобно тому как материальная субстанция становится фикцией, превращается в фикцию и субстанция духа, которая открывается субъекту как ощущения, чувства, мысль, волевой акт, то есть как психика, рас­сматриваемая как процесс, как деятельность.

Ученому импонирует монизм с его идеей единства всего Суще­го, с которым он связывает будущее науки. Однако на фоне про­гресса отвлеченного мышления и успехов положительных наук сама «идея субстанции есть именно только идея, форма его собственной мысли и, как и все отвлечения, существует исключительно в уме человеческом, а не вне его» [8]. Всякая попытка перенести формы мысли в объективный мир будет способствовать ее превра [165] щению в субстанцию, т.е. в фикцию. Овсянико-Куликовский иллю­стрирует данное положение ссылкой на категории пространства и времени. Он пишет: «Некогда они понимались как материальные субстанции, объективно существующие вне нас, — как материаль­ные вместилища вещей. Теперь они мыслятся в этом виде разве только на почве обыденного, наивного мышления, да и там — в качестве фикции. Для развитой науки они — формы, в кото­рые отливаются впечатления, они принадлежат субъективной сфере, являясь продуктами психической, умственной деятельности субъекта» [9]. Поэтому, считает он, приемлема только критическая философия, ведущая начало от Канта.

Отправным требованием философской позиции Овсянико-Куликовского является «критическое исследование познавательных процессов мысли», для чего «мыслитель критической школы дол­жен быть эволюционист» [10]. А в качестве объекта исследования эво­люции познавательных процессов выступают: 1) история языков и 2) история науки, философии и искусства, которые наиболее выразительно демонстрируют «не только изощрение и обогащение мысли, но и изменение ее основных форм, в особенности тех, кото­рые служат орудиями апперцепции» [11].

Следование требованиям критической философии прослежи­вается в развиваемой Овсянико-Куликовским лингвистической кон­цепции. Он полагает, в частности, что грамматическая форма должна «отвечать действительности». Под этой «действительностью» ученый понимает значение слова, содержащего совокупность признаков, т.е. целый предмет, который может либо сознаваться, либо не сознаваться [12]. В то же время он выделяет особый род существи­тельных, которые называет фиктивными в силу того, что «в языке известные признают вещей представляются так, как будто они сами суть особые вещи» [13]. Признавая, что достигнуть соответствия грам­матической формы и значения невозможно, Овсянико-Куликовский в духе кантовского априоризма утверждает, что поскольку «вещей в себе» мы знать не можем, то можно называть существительными такие, которые в значении фиксируют лишь наблюдаемые призна­ки и свойства вещей. В результате объективное содержание значе­ний ученый сводит к тем или иным отдельным признакам явлений, что было характерно для мифологического сознания, когда, напри­мер, болезнь воспринималась людьми как особое существо, вселяю­щееся в человека. [166]

Кантовский априоризм и позитивистские принципы пронизы­вают все содержание философско-лингвистического учения Овсянико-Куликовского, где центральное место отводится языковому субъекту, представляющему собой не некую субстанцию, а активно­го деятельного индивидуума, своей энергией обусловливающего функционирование языка. Представление о личности как синтезе психических процессов индивида, внутренний мир которой зам­кнут на самой себе и лишен социальной детерминированности, выраженное ученым во «Введении в ненаписанную книгу по психо­логии творчества», позволяет понять механизм языковой деятель­ности субъекта. Она строится на основе синтеза всех элементов и процессов психики, где рождение мысли осуществляется посред­ством извлечения из подсознания и сознания слов.

Будучи противником субстанциального подхода, ученый в язы­ковом субъекте видит не субстанцию, а «неустанное» активное на­чало. То же деятельное начало усматривает он и в объекте-языке, забывшем о своем происхождении. Языковой субъект, деятельность которого строится на основе психологического закона экономии психической энергии, направлена на объект-язык с целью эффек­тивного его использования в творчестве и познании. В то же время апперципирующая деятельность языкового субъекта придает языку все новые формы выражения. Процесс придания все более новых форм объективному бытию языка осуществляется не на основе физиолого-психологической процессов, а посредством индиви­дуальной психической деятельности языкового субъекта. На этом основании его критики определяли философию языка ученого как один из видов «волюнтаристической психологии», которая возво­дит все духовные явления к творческому источнику, обретающе­муся в личности [14].

Подчеркивая психическую природу языка, ученый определяет его сущность как «сложный процесс апперцепции представлений, понятий и других умственных актов грамматическими категория­ми» [15]. Подобное психолого-лингвистическое определение сущно­сти языка логично вытекало из особенностей понимания взаимо­связи языка и мышления, сложившегося в рамках психологического направления. Философское осмысление психологического меха­низма взаимодействия мысли и слова открыло путь к выявлению новых аспектов в функционировании языка в творческих и позна­вательных процессах. [167]

Наличие языкового субъекта Овсянико-Куликовский называет важнейшей предпосылкой осуществления слова. По его мнению, языковой субъект есть: «1) живой человеческий организм с его фи­зиологическими условиями членораздельной речи и соответствен­ными данными нервной системы и мозга; 2) человеческая психика с характерным для нее развитием умственной сферы, к которой и принадлежит язык» [16]. Поскольку слово как сложный психический процесс осуществляется на основе процессов ассоциации и аппер­цепции, то основное внимание ученый сосредоточил на исследо­вании тех внутренних законов, которые управляют речью-мыслью языкового субъекта.

Основными формами проявления индивидуальных законов язы­ковой деятельности субъекта, по Овсянико-Куликовскому, выступа­ют, с одной стороны, подсознание и апперцепция, с другой - предицирование. Подсознание представляет собой область «бессозна­тельного, где совершаются многочисленные акты мысли и где сохраняются психические ассоциации, в том числе и те, которые образуют язык» [17]. Область бессознательного образуют артикуляционно-звуковые ассоциации, накопленные в опыте языкового субъек­та, и грамматические формы, всегда готовые к употреблению. Апперцепция представляет собой именно тот акт, благодаря кото­рому различаются и классифицируются представления, понятия, образы с помощью грамматических категорий — имени сущест­вительного, прилагательного и т. д. Их переход в сферу сознания осуществляется по законам памяти или, иначе говоря, по законам сохранения приобретенных ассоциаций.

«Предицирование» определяется им как умственный процесс, «характеризующийся так или иначе невольным обращением к „Я" субъекта, представляющий собой как бы усилие мысли, род как бы открытия...» [18]. В грамматическом смысле «предицирование» есть не что иное, как сказуемость, т. е. сосредоточение внимания в мыс­ленном акте на признаке, действии, т. е. на сказуемом. Предици­рование, по мысли ученого, выходит за пределы грамматического мышления и в своем высшем развитии достигает предицирования научно-философского и предицирования художественного. Дру­гими словами, предицирование, в понимании Овсянико-Куликовского, — это активная деятельность в научно-философской и худо­жественной сферах, где с максимальной полнотой раскрывается языковой субъект. [168]

Бессознательное, осуществляющееся в процессах апперцепции, и сознательное, суть которого в процессах предицирования, сущест­вуют не сами по себе, а находятся во взаимодействии. Между созна­нием и подсознанием (бессознательным) существует теснейшая взаимосвязь, непрерывное взаимодействие. Этот процесс взаимо­действия выражается в психологической передаче имеющихся ассо­циаций из звуков, артикуляции, представлений и понятий. «Психо­логический характер этой переработки достаточно ясен, - указы­вает Овсянико-Куликовский, - он сводится к подведению более частного... под более общее» [19]. Весь этот сложный психический процесс объемлет слово, неразрывно связанное с мыслью, с психи­кой индивида. Далее ученый переходит к установлению существую­щих обширных связей языка не только с мышлением, но и с други­ми психическими явлениями, как, например, с чувствами, волей, вниманием. Как соединение сознательного и бессознательного, актов апперцепции и предицирования, языковой субъект есть, в частности, «гомолог воли», воплощение волевых актов.

Проблема взаимосвязи сознательного и бессознательного в язы­ковом субъекте позволяет прояснить ряд важных проблем, среди которых наиболее важным представляется вопрос о происхождении языка. Овсянико-Куликовский придерживается в данном вопросе потебнианской позиции, согласно которой язык есть самопорож­дение духа, а факты языка, следовательно, есть отвердевший инди­видуальный дух. Вместе с тем, вводя понятие бессознательного, ученый уточняет сферы ответственности психики за те или иные составные элементы языка. Бессознательная сфера отвечает за опе­рирование грамматическими формами слов. Находясь за порогом сознания, грамматические формы не отвлекают внимания, мыслят­ся автоматически субъектом, не растрачивая его умственные силы. «Все, начиная с языка, бессознательные, автоматические процессы мысли (а имя им - легион) по праву рассматриваются как про­цессы, сберегающие, накопляющие умственную силу, которая этим путем освобождается для новой, дальнейшей, высшей деятель­ности» [20]. В сфере бессознательного также сохраняется огромный запас образов, представлений, идей, знаний всякого рода, которые усвоены с детства и образуют память человека.

В светлой точке, наиболее освещаемой сознанием, субъект дер­жит значения слов. Процессы, совершающиеся в светлой точке сознания, отличаются, по мнению ученого, «напряжением работы, [169] сосредоточенностью мысли» [21]. Вся эта умственная работа направ­лена на усовершенствование значений слов, т.е. на развитие ста­рых понятий и на создание новых. Таким образом, основное вни­мание философско-лингвистической концепции Овсянико-Куликовского, как и у Потебни, сосредоточено на семасиологии, которая и образует научно-философскую и художественную деятельность языкового субъекта.

Размышления Овсянико-Куликовского над формами проявления индивидуальных законов, направляющих научно-философскую и художественную деятельность субъекта, привели к необходимости выделения «систематизированного инвентаря» умственной работы субъекта. В качестве такого инвентаря, посредством которого реали­зуется активность субъекта, у Овсянико-Куликовского выступают апперцепция, понимаемая в гербартовском духе, и предицирование.

В своей совокупности апперцепция как инструмент бессозна­тельного и предикация, характеризующая сознательную работу мысли, образуют тот психологический механизм, посредством ко­торого осуществляется интеллектуальная деятельность языкового субъекта. Ее подчиненность субъективному опыту индивида говорит о том, что все семасиологические изменения имеют своим источни­ком психологические причины, следовательно, значения слов по своему содержанию так же мало соответствуют внешнему миру, как и языковые знаки, условность которых общеизвестна. Ссылка Овсянико-Куликовского на индивидуальный опыт, только на ощу­щения говорящего, свидетельствуют о его субъективизме. Это об­стоятельство объясняет сравнительно редкое обращение ученого в своих исследованиях по русскому языку к его истории как объек­тивной основе для его изучения.

Проблема соотношения объективного и субъективного в фило­софско-лингвистической концепции Овсянико-Куликовского цели­ком и полностью решается на позитивистской основе. Различая, с одной стороны, предметы, вещи и существа, а с другой — свойст­ва, качества этих предметов, ученый приписывает им субъективное содержание. Хотя предметы в действительности являются источни­ками человеческих ощущений и впечатлений, «но таково... свойство нашего мышления, — пишет ученый, — что мы неудержимо стре­мимся представить себе вещи таковыми, какими они нам кажутся; а кажутся они нам такими или иными — в силу известного устрой­ства наших органов чувств и нашей нервно-мозговой системы, [170] с одной стороны, и в силу веками сложившихся форм и привычек мысли — с другой» [22]. Впечатления субъекта и накопленные в опыте формы мысли помогают нам, считает он, различать вещи, ориентироваться в окружающей среде, изучать ее. Это, заключает ученый, начало и источник всякого знания.

Способность приписывать вещам свойства, соответствующие полученным или имеющимся впечатлениям, есть, по представле­нию Овсянико-Куликовского, способность объективировать эти впечатления — превращать их в нечто внешнее, вне субъекта нахо­дящееся [23]. Однако выделяемые признаки, свойства предметов есть не что иное, как результат психической деятельности индивидуума. Познание в таком случае относительно, а его целью является не достижение объективной истины, а создание более совершенных языковых форм для дифференциации собственных впечатлений.

Понятие объективного и субъективного в подобной трактовке лежит и в основе психологии творчества, активно разрабатывае­мой Овсянико-Куликовском. Субъективное в его теории психологии творчества предстает как выстроенное тем или иным автором на основе внутреннего личного опыта, а объективное рассматривается как почерпнутое из чужого опыта в силу недостатка собственных впечатлений и переживаний. Слово, в его понимании творче­ского процесса, является инструментом создания «объективного» мира, инструментом творчества. Язык есть непрерывное твор­чество, актом которого ученый считает всякое произнесение слова, поскольку оно сопровождается появлением новой мысли. Жизнь языка в то же время не сводится только к возникновению новых значений, она ассоциируется Овсянико-Куликовским с процессом творения все новых и новых слов, ибо слово есть деятельность. Начало же языка связывается с потребностью передачи индиви­дуального опыта, психического содержания языкового субъекта. Творчество сводится, таким образом, к выяснению только того, что принадлежит индивидуальному миру творца. Очевидно, что в данном случае игнорируется проблема типического в искусстве, а социально-культурная обусловленность творчества сводится лишь к внутреннему миру автора.

Индивидуально-психологическая трактовка природы языка, в свою очередь, повлияла на решение ученым вопроса о связи языка с народом. Хотя Овсянико-Куликовский и считает язык объединяю­щим фактором народной жизни, но само понимание им нацио [171] нальной общности распадается на ряд кругов, вставленных один в другой. Снаружи народность — как самая широкая общность людей, внутри нее располагаются другие общности: классовая, про­фессиональная, местно-территориальная и т. д. Все они определяют психологический состав личности, и в то же время главной единицей этих общностей выступает индивид со своим особым фи­зиологическим строем, темпераментом, умственным складом, нрав­ственностью, волевым упорядочением, личными особенностями характера, вкусов, стремлений. Поэтому, по убеждению ученого, «историческое развитие и усовершенствование национальных форм есть процесс развития и усовершенствования личностей...» [24]. Язык являлся органом коллективного мышления лишь в период донациональный, считает ученый. С образованием национальности «язык, ее главный орган и представитель, становится интимным достояни­ем личности; — и с этого момента и начинается та индивидуализа­ция речи, которая потом пойдет все увеличиваясь и которою неиз­менно характеризуется речь человеческая на высших ступенях раз­вития и в ее нормальном функционировании» [25]. Национальность вместе с языком в процессе культурного развития превращается в ту или иную психологическую форму личности, которая придает ей положительное содержание.

Одним из наиболее существенных вопросов, который Овсянико-Куликовским разрабатывал в своем философско-лингвистическом учении, является проблема соотношения языкового и логиче­ского в мышлении субъекта. Ученый не довольствуется тем пред­ставлением, которое было унаследовано от Канта, — о разведении слова и понятия. И хотя Потебня нанес решительный удар по логи­цизму в грамматике, Овсянико-Куликовский счел необходимым вер­нуться к проблеме об отношении грамматических форм мысли к логическим, между которыми он ясно осознавал глубокую и суще­ственную взаимосвязь. «Процессы и формы логической мысли, с одной стороны, и грамматической — с другой, — это явления, при всем их различии, родственные, и едва ли можно сомневаться в том, что между ними есть генетическая связь» [26]. Не противопо­ставляя грамматические формы логическим, Овсянико-Куликовский доказывает, что логические понятия субстанции, атрибута, дейст­вия, состояния и др., развиваются при соответствующих граммати­ческих категориях. Грамматика дает бытие логике. «Логика зарожда­ется в недрах грамматического мышления и долго остается тесно [172] связанной с ним. На известной высоте развития она в большей или меньшей мере освобождается от ферулы грамматических кате­горий и организуется над языком как высшая инстанция мысли, которая, однако, не управляет им, а только царствует. Между логи­кой и языком устанавливается известный modus vivendi » [27].

Обращение ученого к проблеме соотношения логики и языка рассматривается историками науки как отход в сторону от идеи А.А. Потебни [28]. Думается, что это действительно так, несмотря на то, что Овсянико-Куликовский своей задачей считал обоснование взаимосвязи языка и мысли на основе психологического подхода, неразрывности слова и понятия. Решение этой задачи он увязывал с исследованиями в области психологии творчества, что позволило бы, по его мнению, пролить свет на участие языка в творческих процессах умственной деятельности индивидуума.

Потебня неоднократно указывал на то, что грамматика ничуть не ближе логике, чем любая другая из наук. Это было выражением его законного протеста против смешения грамматики с логикой, против ее выведения из логики. Целью научной деятельности выда­ющего языковеда было установить: «Как и куда развитие языка ведет мысль человеческую?» Эту же цель преследует и Овсянико-Ку­ликовский, который на основе потебнианского тезиса о росте «гла­гольности» строит доказательство того факта, что развитие челове­ческой мысли идет в направлении «большей отвлеченности, сознательности и рациональности» [29].

Признавая важнейшим для познания принцип взаимодейст­вия наук, ученый не ограничивается психологическими данными в доказательстве генезиса мысли и обращается к учению русского физиолога И.М. Сеченова о рефлекторной природе поведения че­ловека, полагая наиболее продуктивным взаимодействие лингви­стики с психологией и физиологией. Для филологии как науки, изучающей национальное самосознание, важную роль имеет еще и социология. Тем самым Овсянико-Куликовский в соответствии с классификацией наук, выстроенной русскими позитивистами, осуществляет изучение соотношения логики и языка.

В решении проблемы соотношения логики и языка ученый со­средоточил внимание на положении о том, что «логическое мышле­ние зарождается в недрах грамматического и постепенно растет и крепнет по мере развития этого последнего в направлении все усиливающейся отвлеченности связки и возрастающей глагольности [173] сказуемого» [30]. Язык, развиваясь, как бы выделяет из себя отвлечен­ную мысль. Это освобождение логического мышления от граммати­ческих уз, по мнению ученого, совершалось постепенно в течение многовековой эволюции языка и мысли. Он выделяет три формы развития языка и мысли: психологическая, словесная и логическая. Психологическая форма (или психологическое суждение в терми­нологии ученого) на основе учения Сеченова предстает как этап предметного мышления, предшествующего языку. Мысль до языка, считает Овсянико-Куликовский, слагается из элементов совершен­но конкретных, ее содержание наполнено конкретными образами и представлениями. Но эта «предметная мысль», при всей своей элементарности, представляет собой психический процесс, а не физиологический.

Словесная форма (словесное предложение), в отличие от пси­хологической, представляет собой более сложное явление, где скла­дываются грамматические формы (существительное, прилагатель­ное, глагол со всеми формальными их определениями — родом, числом, временем, падежом, лицом и т. д.), посредством которых языковой субъект приобретает способность квалифицировать явле­ния как субстанции, атрибуты, действия и т. д. Словесная форма также отличается изменчивостью, постоянным развитием, что на большом материале лингвистических исследований было доказано Потебней. Помимо способности квалифицировать явления и раз­виваться, словесная форма обладает способностью распадаться на более конкретные представления и понятия, что находит свое выра­жение в появлении второстепенных частей и членов предложе­ния. Объединяет же мысль «предметную» и мысль грамматическую, по мнению Овсянико-Куликовского, то, что они коренятся и развер­тываются преимущественно в бессознательной сфере, подчиняясь психологическим законам ума, которые иррациональны не менее законов чувств [31].

Логическая форма мысли, возвышаясь над языком, суммирует предшествующие результаты развития в свете сознания и подчиня­ется уже не психологическим, а логическим законам ума, которые по существу рациональны. Овсянико-Куликовский сравнивает пере­ход от словесной формы мысли к логической с переходом от представлений, расположенных на одной линии, «без перспективы», где оттенки мысли не находят выражения в слове, к цельной, с четко различимыми деталями в перспективе, мысли [32]. [174]

Опираясь на идеи Потебни, ученый в своих работах «Очерки науки о языке», «Синтаксис русского языка» и др. показывает про­цесс преобразования грамматической мысли в логическую: «Ото­всюду, изо всех областей речи... подымаются, выражаясь фигураль­но, как бы испарения логической мысли, образующей особый класс умственных процессов, уже в известной мере освободившихся от гнета словесных форм. Они только пользуются словом, как при­вычным орудием, для своей фиксации в логически мыслящем уме и для передачи другому уму» [33]. Зарождаясь в слове, понятия свое дальнейшее развитие и образование получают также в слове, в его грамматической форме. Отсюда не случаен вывод, что история образования грамматических форм является в то же время исто­рией миросозерцания человека.

Понятия логического мышления для Овсянико-Куликовского — те же значения, только усовершенствованные. Появление логиче­ского мышления он представляет как процесс овладения значе­ниями слов, которые затем расширяются, углубляются, совершенст­вуются и окончательно занимают свое место в сознании человека. Грамматическая форма слов, их оболочка все больше оттесняется в сферу бессознательного. В этом отношении грамматическая форма выступает в роли орудия мысли, знака, посредством кото­рого языковой субъект без затрат энергии оперирует понятиями.

Цель, которую ставил перед собой Овсянико-Куликовский, — доказать развитие логических форм мысли из грамматических, не была, однако, в полной мере достигнута. Уже в первых рецензиях, появившихся на его «Синтаксис русского языка», отмечается смеше­ние автором логики с грамматикой. Причина смешения виделась в подведении грамматических форм под разновидности психологи­ческой деятельности языкового субъекта. «Автор забывает, — писал в своей рецензии известный русский лингвист Д.Н. Кудрявский, — что формы мысли могут быть и логико-психологическими, а пото­му грамматическую форму без оговорок нельзя назвать «формою мысли»: это ведет к смешению понятий» [34]. Переход Овсянико-Ку­ликовского на позиции логико-психологические не только отделял его от Потебни, но и мало что давал для познания языка.

Стремление Овсянико-Куликовского представить языковой субъ­ект в качестве исходного пункта и энергетического начала бытия духовных явлений - науки, искусства, этики - в конечном счете приводит его к провозглашению субстанции в лице индивидуума. [175]

Возникающее при этом явное противоречие между социальным характером духовных форм культуры и субъективно-индивидуали­стическим объяснением их природы не может снять и язык, кото­рый рассматривался в русском позитивизме как «орудие обобщест­вления индивидуальной науки» [35]. Как продукт творчества индиви­дуума наука посредством языка должна из сферы индивидуальной перейти в сферу социальную. Но дело в том, что и сам язык объяв­ляется Овсянико-Куликовским творением индивидуума, результатом его апперципирующей и предицирующей деятельности. Значит, язык не может быть средством обобществления тех или иных продук­тов духовного мира, он сам нуждается в обобществлении, поскольку сам должен стать понятным для всех, прежде чем сможет выполнять свое социальное предназначение. Ведь он живет и развивается, как утверждал ученый, на основе индивидуальных законов.

Исследуя особенности развития философии языка в контексте русского позитивизма, следует отметить, что общая тенденция раз­вития наук способствовала и развитию языкознания в России, его выделению в самостоятельную научную дисциплину. В философско-лингвистических концепциях А.А. Потебни, А.А. Шахматова, И.А. Бодуэна де Куртенэ, Д.Н. Овсянико-Куликовского было все­сторонне обосновано выделение языка в особый объект науки, который развивается по своим законам, отличным от законов логи­ческого мышления.

По мнению русских ученых, в классификации наук языкознание занимает место между психологией и социологией, что обусловило выделение психологической науки в качестве основы для изучения языка, придало философии языка психологическую направлен­ность. Представители психологического направления в философии языка, приняв за исходные утверждения славянофилов о природе языка как самопорождения духа, использовали достижения науки о душе для выявления роли слова в познавательной и творческой деятельности человека. В языке им виделись прежде всего орудие и орган мысли, раскрывающий механизм мыслительной деятель­ности, концентрации внимания на значении слова и его внут­ренней форме. Применение психологического подхода позволило глубже понять взаимосвязь языка и мышления, полнее выявить роль слова в научно-философской и художественной деятельности.

Ориентация в изучении языка на индивидуальную психологию, подчеркнутый гносеологизм философско-лингвистических концеп [176] ций Потебни и Овсянико-Куликовского существенно сужали пред­метную область философии языка, развиваемой в рамках психо­логического направления, которая была сведена к семасиологии. Вне поля зрения оказались важные вопросы онтологии языка, его социальные функции, что свидетельствовало об элиминирова­нии метафизической проблематики из философии языка. Психо­логия как бы подменяла собой философию, превращалась в доми­нирующий принцип описания и объяснения языковых процес­сов и фактов.

Одновременно результаты лингвистических исследований при­обретали статус философских обобщений. Потебнианская идея об эволюции языковых форм от именных к глагольным была ин­терпретирована как основание для смены научной парадигмы, вследствие чего одна парадигма, основанная на субстанциальном взгляде на мир, должна быть заменена другой — деятельностной, построенной на восприятии мира через силу, энергию. В современ­ном языкознании положение об усилении глагольности в языке не получило своего распространения, но его философский смысл нашел отражение в концепциях философии имени. Деятельностный подход к языку вместе с тем имел то неоспоримое достоин­ство, что он составил методологическую и теоретическую основу для развития психологии творчества как научного направления. Творчество, интерпретированное в духе русского позитивизма как процесс образования новых форм, неразрывно связано с языковой деятельностью субъекта. Через изучение языковых форм, вопло­щающих психические переживания личности, стал более доступен внутренний мир творца.

Однако стало очевидно и то, что языковой субъективизм пол­ностью исчерпал возможности развития философии языка в рамках психологического направления, которое в дальнейшем вылилось в формы семасиологии и психолингвистики. Безграничное расши­рение в русском позитивизме границ психологии было равносиль­но возведению ее в ранг единственно научной философии, что было негативно воспринято представителями духовно-академиче­ской философии. [177]

Философия русского духовного ренессанса и онтологическая теория языка

Рубеж XIX и XX веков стал одним из самых значительных этапов в истории русской духовной культуры. Небывалый взлет творческой активности в самых разнообразных сферах духовной жизни общества определил содержание того периода, который в отечественной истории получил названия «русского духовного ренессанса», «серебряного века» русской культуры. Его уникальность заключалась в том, что он существенно обогатил духовную жизнь новыми идеями, формами и подходами, синтезом различных видов и жанров искусства. Общей духовной основой этих новаций была русская религиозная философия, которая также переживала период возрождения и являлась стержнем изменений, происходящих во всех сферах культуры, ее живой, активно действующей силой.

Исключение позитивизмом проблем метафизики из сферы интересов образованной части общества вело к оскудению духов­ности русского общества, встречало все более активный отпор со стороны представителей религиозно-философской мысли. В этот период растет осознание неспособности утилитарно-позитивист­ской философии дать ответы на глубинные вопросы бытия чело­века, появляются многочисленные философские общества и изда­ния, которые своей задачей ставят возрождение традиций отечест­венного философствования. В религиозной философии виделся единственный путь к твердому и светлому пониманию жизни, с ней [178] связывали надежды на разрешение коренных метафизических проблем бытия.

Вместе с тем еще Н.А. Бердяев отмечал, что возрождение рус­ской религиозно-философской мысли невозможно понять без изу­чения предыдущих этапов ее развития. Традиции русской религиоз­ной философии идут от славянофилов и В.С. Соловьева (1853-1900). Их влияние сказалось на творчестве русских религиозных мыслителей начала века - Н.А. Бердяева, С.Н. Булгакова, П.А. Фло­ренского, С.Л. Франка, В.В. Розанова, В.Ф. Эрна, Л.И. Шестова, Н.О. Лосского, А.Ф. Лосева и др.

Представители русской религиозно-философской мысли основ­ной смысл своей деятельности видели в разработке форм и средств выражения православного миросозерцания, осмыслении его глу­бинных оснований. В центре внимания по-прежнему находились фундаментальные проблемы: о Боге как Сущем, о связи Бога и мира, Бога и человека. Наряду с ними общество обратилось к но­вым темам: о соборности, софиологии, онтологических основаниях духовных явлений, о всеединстве и др., которые хотя и не получили одобрения со стороны официальной церкви, но существенно обога­тили православное мировоззрение русского человека представле­ниями о его месте в мире и отношениях с Богом. Философская про­блематика русской религиозной мысли носила четко выраженный онтологический характер и свидетельствовала о глубоких метафизических основаниях русской философии.

В развитии русской религиозной философии, включая период возрождения, традиционно выделяют три этапа [36]. Первый этап охва­тывает 30-е и 40-е годы, а также середину XIX века, когда в трудах, прежде всего славянофилов, были заложены основы религиозной философии. На этот период времени приходится и активная твор­ческая деятельность таких крупных представителей духовно-акаде­мической философии, как профессор Киевской духовной академии С.С. Гогоцкий (1813—1889), профессор Московской духовной ака­демии Ф.А. Голубинский (1798-1854), профессор Санкт-Петербург­ской духовной академии В.Н. Карпов [37] (1798—1867), профессор Киевской духовной академии, а затем профессор Санкт-Петербург­ского университета П.Д. Юркевич (1827-1874). В середине века ярко проявляется философский дар Н.П. Гилярова-Платонова (1824—1887), преподававшего в Московской духовной академии. Творчество этих религиозных мыслителей не только повлияло на [179] развитие философского процесса в России в этот период, но и со­ставило необходимые теоретические предпосылки русского духов­ного ренессанса последней четверти XIX века.

В центре второго этапа - В.С. Соловьев, а также не менее зна­чимая для развития русской религиозной философии личность профессора Московской духовной академии В.Д. Кудрявцева-Пла­тонова (1828-1891).

Третий этап, начавшийся в конце XIX века и включающий в себя первые десятилетия XX века, характеризуется иным соотно­шением между философией и православием, когда связь фило­софской мысли с религиозной основой принимает более строгий, рефлектированный характер. От построений, заимствующих лишь отдельные, часто разрозненные, элементы религиозного содержа­ния, русские философы постепенно приходят к тому, что в корпусе философских воззрений должен присутствовать феномен право­славия в его цельности. В этом отношении философия имени П.А. Флоренского, С.Н. Булгакова, А.Ф. Лосева представляла собой одну из наиболее значительных попыток создания религиозно-философской системы, вбирающей в себя феномен православия в целом в его наиболее адекватной форме. Выбор языка для позна­ния сущности Бога определялся, по выражению видного византий­ского богослова IV века Гр. Нисского, тем, что «его Слово — вещест­венное покрывало: открои его — и узришь Господа» [38].

[1]Овсянико-Куликовский Д. Н. Русская интеллигенция // Овсянико-Кули­ковский Д. Н. Собр. соч. Т. 6. СПб., 1914. С. 244.

[2] Педагогический сборник. 1901. Дек. С. 539

[3]Овсянико-Куликовский Д. Н. Воспоминания. Пг., 1923. С. 23.

[4] См.: Овсянико-Куликовский Д. Н. Очерки науки о языке // Русская мысль. 1896. Дек С. 3.

[5] Там же. С. 28.

[6]Овсянико-Куликовский Д. Н. Идея бесконечного в положительной науке и в реальном искусстве // Овсянико-Куликовский Д. Н. Литературно-крити­ческие работы: В 2 т. М., 1989. Т. 1. С. 146.

[7]Овсянико-Куликовский Д. Н. Очерки науки о языке. С. 5

[8] Там же. С. 4.

[9] Там же. С. 5.

[10] Там же.

[11] Там же.

[12] См.: Овсянико-Куликовский Д. Н. Синтаксис русского языка. СПб., 1902. С. 40.

[13] Там же. С. 41.

[14] См.: Райнов Т. «Психология творчества» Д. Н. Овсянико-Куликовского // Вопросы теории психологии творчества. Харьков, 1914. Т. V . С. XIV .

[15]Овсянико-Куликовский Д. Н, Введение в ненаписанную книгу по психо­логии умственного творчества (научно-философского и художественного) // Овсянико-Куликовский Д. Н. Литературно-критические работы. Т. 1. С. 36.

[16]Овсянико-Куликовский Д. Н. О значении научного языкознания для пси­хологии мысли // Овсянико-Куликовский Д. Н. Литературно-критические ра­боты. Т. 1. С. 68.

[17] Там же.

[18] Там же. С. 79.

[19] Там же. С. 69.

[20]Овсянико-Куликовский Д. Н. Введение в ненаписанную книгу... С. 112.

[21]Овсянико-Куликовский Д. Н. Синтаксис русского языка. С. 5.

[22] Там же. С. 36.

[23] См.: там же. С. 37.

[24]Овсянико-Куликовский Д. Н. Введение в ненаписанную книгу... С. 53.

[25]Овсянико-Куликовский Д. Н. Лингвистическая теория происхождения и эволюции поэзии // Вопросы теории и психологии творчества. Харьков, 1907. Т. 1. С. 226.

[26]Овсянико-Куликовский Д. Н. Синтаксис русского языка. С. XII .

[27] Там же. С. XIV - XV .

[28] См.: Виноградов В. В. История русских лингвистических учений. С. 104.

[29]Овсянико-Куликовский Д. Н. Очерки науки о языке. С. 16.

[30] Там же. С. 27.

[31] См.: там же. С. 16.

[32] См.: там же. С. 24-25.

[33] Там же. С. 27.

[34]Кудрявский Д. Д. Н. Овсянико-Куликовский. Синтаксис русского языка. СПб. (1902 ?) // Известия ОРЯС АН. Т. VII . Кн. 4. СПб., 1902. С. 409.

[35]Райнов Т. «Психология творчества» Д. Н. Овсянико-Куликовского. С. XV .

[36] См.: Полторацкий Н. П. Русская религиозная философия // Вопросы философии. 1992. № 2. С. 123.

[37] В современных исследованиях по философии языка В.Н. Карпов рассматривается как один из первых русских философов, создавших собственную логико-философскую концепцию языка. Подробнее см.: Сте­панов Ю. С. Язык и метод. К современной философии языка. М., 1998. С. 613-619.

[38] Цит. по: Историческое обозрение Нового Завета // Христианское чте­ние. 1860. Ч. 1. С. 253.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования